Аннотация: Германия 30 - 40х. Концентрационный лагерь. Может быть, не очень стандартная точка взгляда... [Вольная фантазия. Исторических совпадений не искать.] [2009]
Scavenge System
I
Колючий ледяной ветер вздымает с земли крупицы снега, свистит под стеной, сечёт левую щёку, заставляя лицо ещё больше обостриться и посуроветь, сделаться абсолютно жёстким и непроницаемым.
Вверху, вдаль - сплетения колючей проволоки лёгкими штрихами обозначают мой путь. Непроницаемый красный кирпич, буровато-тёмный в неверном свете редких электрических фонарей - он, наверное, мог бы простоять так до конца времён, всё столь же равнодушно отражая удары зимних вьюг и летнего зноя. Но скоро, очень скоро падёт он под ударами - кирок и молотов, а может быть - орудийных залпов, сброшенных сверху взрывчатых снарядов...
Я знаю это.
Впереди выделяется чёрный силуэт часового. Свет фонаря поигрывает и переливается на выставленном вверх, словно вызов жестокому вьюжному небу, лезвии штык-ножа, слепит правый глаз.
Я называюсь на его резкий окрик. В приветственном жесте поднимает руку, жёстко отлаивает заученную до мельчайших оттенков интонации, формулу. Одержимый робот. Но по-своему - он счастлив в своём едином, неоглядном стремлении.
Я же - знаю слишком много. Но мне всё равно. Теперь уже - всё равно.
Художник, намалевавший это небо и метущийся по земле снег, эту стену и грозную, кусками выхваченную из тьмы, трубу крематория, эту табличку "Стой! Буду стрелять!" - в чём-то он сродни этому солдату, точно так же стремится к единой освободительной цели. Обретёт ли он её?
Да - но только не здесь. Не в мире-полигоне.
Мне приходится жить лишь настоящим. Ценить каждое хрупкое, расползающееся из рук, мгновение. Не было и не будет никогда - никогда, никогда! - никакого вечного "светлого будущего". Только эти непрочные мгновения красоты.
Да, здесь.
Яркий, рубиново-кровавый прожектор войны, жгучим углем разверзшийся в груди, посреди стылого чёрно-белого мрака. Война - она пролетает ураганом, она - единственное, что может всколыхнуть ещё моё заледеневшее нутро, - слишком мимолётна, потому что слишком концентрированна. Да, она - концентрационный лагерь всех человеческих судеб, и мы - сердце её, сплетение зубчатых колёс, не дающее сбиться неумолимому механизму с отлаженного курса... Изменение не может продолжаться долго, разве что - поэтапно, война за войной, но перемежаясь уныло-разлагающимися, вялотекущими периодами мира...
Необходимыми, иначе сметено будет всё - и нужное, и ненужное. Мусор вместе с мусороуборщиками. И редко попадающимися, но довольно ценными экспонатами. "Жгите всех"? - да, этого правила ещё никто не отменял. "Бог узнает своих"... Как и не отменял реакционные, противодействующие факторы, позволяющие-таки выжить - или переродиться - этим самым "своим"...
...Спотыкаюсь о валяющийся на дороге белый, закоченевший труп. Костлявый, бритый наголо труп с неестественно вывернутой шеей. Смеюсь, наступаю ему на череп тяжёлой подошвой ботинка. Жалобный хруст. Холод превращает лицо в застывшую оскаленную маску.
- Солдат! - Голос охрип на ветру, скребёт по горлу.
- Убрать!
- Jawohl, Frau Kommandantin! - Одинокий, чуть испуганный выкрик. Старается не смотреть в глаза. Знает, ЧТО может испепелить его - ОТТУДА...
Я довольна.
- Будут строго наказаны... - невнятно, напоследок бросаю через плечо. Неважно. Это - неважно...
Женщине всегда легче. Она жестока и терпелива. В ней нет места для раскаяния.
Но есть и трудность. Она охватывает своим сознанием сразу всю картину, целиком, хотя и упуская время от времени какие-то детали, подробности. Порой это невыносимо. Но бывает и очень полезно. В частности, поэтому её так нелегко шокировать новыми знаниями. Внутренне, по-настоящему, я имею в виду.
В миг, когда я познала пустоту, я окончательно разучилась удивляться. Всё стало неважным и равноценным.
Именно поэтому я смогла выкристаллизовать из ровного Ничто столь тонкие паутинки красоты - обострённой, ноющим переплетением стальных нитей режущей грудь. Я смогла создать свой болевой предел вместо опостылевшего стандартно-человеческого. Это оказалось легко. Именно потому, что создавать было нечего, не из чего...
Да, да, и не вместо чего.
Болевой предел приходится иногда преодолевать, чтобы поставить новый. Это - невыносимо и неизбежно. Но стоит того.
Если бы я рассказала всё, что знаю, меня бы, наверное, расстреляли. Но я молчу. Я камень, я робот. Я умею отделить функции от переживаний. Они, конечно, связаны, но находятся в совершенно разных плоскостях. И незачем тем, с кем я работаю, видеть одну из них. Разве что порциями, узкими лучами, насколько они вообще могут воспринять и не поперхнуться.
Большой, тяжёлый письменный стол практически пуст. На нём находится лишь изъязвлённый обрубок предплечья в банке с притёртой стеклянной крышкой, скромный засушенный букетик полевых цветов с как бы случайно угодившей меж двух стеблей мёртвой бабочкой, и чёрно-белая фотография в рамке. На фотографии изображён кусок каменного моста, труба стока в глинистом обрыве, и чуть выше - какое-то угрюмое, прямоугольное заводское строение. Тёмные грозовые тучи нависли надо всем, придавая картине невыразимый оттенок предчувствия вожделенной всеми фибрами души, катастрофы. Неповторимое место, неповторимое время...
И ещё телефон - чёрный, блестящий телефон, как две капли воды похожий на тысячи других, таких же телефонов.
- Слушаю! Да. Когда? Хорошо. - Отрывисто лаю в трубку. Голос безэмоционален. Всё по инструкции...
Я знаю, что мы ни при каких условиях не сможем выиграть эту войну.
Мировой системе не нужна счастливая нация, господствующая над миром. Ей нужна динамика, истребления, переформировки. Только тогда она сможет - полноценно - жить.
Не выиграем мы и следующую, хотя та волна будет на порядки более крупной.
И даже если какая-то группа человекоподобных существ, пусть даже самая лучшая и развитая (с чьей-то точки зрения), в конце концов сметёт остальных и воцарится на земле, то это - ненадолго.
На один-два века - самое большее. До той поры, пока общей системе нужны их действия. Пока они не остановятся.
А затем - вновь и вновь - сокрушающая прежние устои, война...
Порывы ветра доносят запах палёного белка. Этот запах стал уже рутиной, въелся в поры, в мозг - но именно сегодня он ощущается наиболее отчётливо, настойчиво заставляя вспомнить о себе. Если бы я могла, я без раздумий променяла бы его на удушающий, но такой родной, запах хлора. "Надо будет зайти в газовые камеры"... - мелькает отстранённая мысль.
Я прикрываю глаза - и меня тут же уносит в гремящую вокруг какофонию звуков, превращая мечущийся хаос в стройную симфонию. Мысленно дёргаю ту или иную струну, прислушиваюсь с удовольствием, с разрывающим грудь наслаждением, к получающемуся результату...
- ...придёт ещё три эшелона! - голос над правым ухом резко вырывает меня из обволакивающего потока.
- Хорошо, - звук собственного голоса невольно заставляет вздрогнуть, окончательно развеивает очарование музыки.
Скрип рельс на повороте. Прожектор ушёл вбок, открыв предо мною неестественно объёмную чёрную бездну. Пустые глазницы окон. Слепит, жжёт сетчатку фонарь над третьим корпусом...
Один за другим, откидываются одиноким солдатом запоры на дощатых дверях товарных вагонов, перемежающийся свет бликами играет на каске. Двери отодвигаются, выплёвывая по команде сероватые, обречённые потоки людей...
Гонят, гонят их куда-то чёрные фигуры, жёсткие, подтянутые, торжествующие и безжалостные...
Чистка. Разумеется. Очистка одной расы от другой? От больных, смешанных и вырождающихся элементов? Что ж, никоим образом не против. Однако со своей стороны имею предложение.
Очистка человека от человечества...
Всему своё время и место, конечно. И те явления, что непосредственно происходят здесь и сейчас, в отрыве от каких-либо идей и окружающей реальности, как чистый творческий акт - ничуть не хуже...
Идеи вообще часто не стоят результата. Но и не оправдываются им. И не надо.
Их функция - движущая сила.
Оскаливаюсь в улыбке, с верхней позиции озирая поток. Зубы сразу ноюще сводит холод. Пытается бить по щеке, но утыкается в поднятый воротник плаща.
Я никогда не называю людей по именам. Очень часто я даже не запоминаю имён, если этого не требует острая служебная необходимость.
Частое употребление имён (и названий) приводит к выстраиванию застывших образов-фантомов, за плоскими, раз сформировавшимися масками которых уже нельзя разглядеть истинного лица. Никакой огненной текучести подлинной личности или явления, постоянно меняющихся внутри себя. Никакой возможности заглянуть в бездны, если они действительно скрываются за данной выделенной единицей, через фантом достигнуто быть не может, ибо он, костенея и перепродаваясь, отгораживает объект от субъекта и подменяет его, исключая тем самым всякие перетекания энергии меж ними. Что уж говорить о восприятии красоты, целиком зависящем от резонанса энергопотоков объекта с твоими собственными.
Чем более безлико обозначение личности, тем лучше. Например, номер не так привязывается к образу личности, сводя называние к немой картотеке и оставляя больше пространства для непосредственного восприятия.
Способность фантомизировать, бессознательная и неизбежная, присуща каждому существу, обитающему в человеческом теле и воспитанному человеком. У животных, существ, с моей личной точки зрения гораздо более развитых, чем современный среднестатистический общечеловечек, она практически отсутствует. Недаром ещё в Библии сказано: "человек первым дал имена всем вещам и обрёл над ними власть"... и потерял непосредственную связь через предметы и себя самого с Богом, Бездной.
Владеть ускользающими потоками? Нет, господа, лишь их изображениями.
...Мы сидели впятером, в узкой дружественной компании. На потолке уютно горел светильник в красном абажуре, поэтому всё в комнате казалось тёплым, приглушённым и кровавым. На круглом столе, покрытом белой скатертью, стояли бутылка коньяка, тарелочка с нарезанным лимоном, рюмки и чайные чашки. Ощетинилась окурками большая хрустальная пепельница. Лично я никогда не курила и не испытывала в этом необходимости, но в своей жизни нанюхалась такого, что табачный дым меня нисколько не смущал.
- М-да, признаться, очень интересная теория, - утопая в густых клубах его, протянул человек лет сорока, чуть полноватый, но с исключительно приятным лицом и пронзительным взглядом. Наш лагерный врач, очень незаурядная личность, прирождённый экспериментатор. Присутствуя при его опытах с живым человеческим материалом, я редко могла сдержать волнительную и радостную дрожь - это я-то, давно окаменевший кусок льда, жестокий и бездушный механизм. - Теперь понятно, почему фрау комманданте избегает обращаться ко мне по имени.
- Это точно, - подтвердил он и затушил окурок о край пепельницы.
Его жена, очень привлекательная и нежная блондинка лет тридцати, обладающая прекрасными манерами и живым умом, не сильно, впрочем, превышающим обычный, приемлемый доминирующе-мужской частью населения планеты, лимит "женского ума", поглядела на меня большими и томными, полными братской привязанности, глазами. Да, взгляд этот был в значительной степени продиктован затуманивающими сознание парами алкоголя, однако не исключено, что именно под их воздействием открылись внутри неё ничем больше не сдерживаемые родники, забили ключи, потопляя мозг в восхитительном и гибельном потоке. Может быть, и она, как тонкий эстет, соблазнилась моей несколько суровой и резкой, словно бы повторяющей профиль орла на моём плече, но при этом ужасающе обострённой красотой - затянулась в тот огромный чёрный водоворот, что стоит за моим чистым, неназываемым образом...
Гораздо более стойкая, но тоже уже слегка отравленная, я почувствовала, как в ответ на её взгляд разгорается хищный огонь со дна моих глаз.
- О, когда я смотрю в эту бездну, - подал голос жилистый мужчина, комендант ближайшего от нас, лагеря - я всё отчётливее понимаю, почему в ней так быстро и безвозвратно исчезают все, отважившиеся слишком приблизиться к ней...
Молодой, угловатый, мрачного вида человек, пришедший с ним, усмехнулся, пряча лицо в тени и сигаретном дыму.
Я прикрыла горящие глаза веками. Да, история двух моих предыдущих мужей, при чрезвычайно странных обстоятельствах покончивших жизнь самоубийством, была в наших кругах притчей во языцех. Зато теперь мне не нужен никто, я питаюсь открытым мною самой проходом в пустоту...
- Зато теперь мне не нужен никто, я питаюсь открытым мною самой проходом в пустоту, - сказала я.
- Или жизнями уничтожаемых нами недочеловеков? - улыбнулся он.
- Ну, это само собой. Для великого творческого акта необходимо великое поглощение...
- Количество компенсирует качество, - вновь усмехнулся доселе молчавший молодой человек; голос его оказался наждачно-сухим и кашляющим.
- Не совсем согласна насчёт качества.
Четыре пары глаз изумлённо обратились ко мне. Я поняла, что слегка выдалась за рамки общепринятой, господствующей идеи, но ни один мускул на лице моём не дрогнул - оно давно очерствело от огромного количества невыносимых пониманий.
- Не хотите ли вы сказать, - первым очнулся доктор, - что их жизни для вас представляют собой хоть какую-нибудь ценность?
Нет, я не хочу этого сказать. Большинство, как и большая часть всего остального человечества, - барахло, непитательные крупицы. Но бывают и такие, которые отдают много, действительно много, и вот они - достойны. Их мало, очень мало, их единицы. Я их не жалею, я их уничтожаю даже с большей охотой, чем всех остальных. Но исключительно из собственных корыстных побуждений; восприятие же предлагаемой мною смерти изнутри - их глубоко личное, интимное дело. Недаром ведь до рождения они выбрали именно такой жизненный путь вот с таким окончанием (вот ещё аргумент: если кому-то в определённый момент существования нужна действительно сильная боль, прорывающая грань, то должен быть и радикальный фактор, её обеспечивающий). Настоящая, сильная жертва, отличающаяся от охотника лишь своей функцией в общей мировой системе, должна сдаваться победившему её хищнику с достоинством и полным приятием собственной судьбы. Fatum. Об этом и говорил Христос в своём изначальном учении для Человека (жертвы), которое потом так дико извратили. Никого не винить...
Плоскости существования хищника и жертвы АБСОЛЮТНО НЕ СВЯЗАНЫ. Каждому свои удовольствия, каждому своя боль...
- О нет, вы меня не так поняли, господа. Ведь вы же не станете уничтожать достойных людей, а энергия, выделяемая при добровольном общении, на порядки меньше, чем энергия, выделяемая в процессе насильственной, мучительной смерти. В любом случае. Следовательно, в общем и целом мы можем получить от недочеловеков гораздо больше, чем от человеков.
- А-а. - Компания облегчённо оживилась.
- Глубоко извиняюсь, что обидел вас беспочвенными подозрениями, - смущённо опустил голову доктор.
- Что вы, какие пустяки. Не стоит того.
Обидеть меня сложно, если не сказать - невозможно.
- Ну, господа, за насильственную смерть? - Комендант уже разливал коньяк по рюмкам.
- За энергию, получаемую от недочеловеков, - подтвердила я.
Машина жила. Она тряслась и дрожала, с угрюмым рычанием и жадным чавканьем пожирающего добычу, зверя обрабатывая материал.
Она вводила под кожу фиксированного зажимами человека особый состав. Толстая двадцатисантиметровая игла, исторгающая его, медленно ходила взад-вперёд, вздувая синеватым водянистым бугром бледный, неподвижный участок тела. Рот человека был туго завязан, поэтому мерные звуки захлёбывающейся в собственном довольстве и ворчащей подозрительности, машины нарушало лишь приглушённое, полное страдания, мычание.
Растворённый жир через гибкий гофрированный шланг откачивался насосом.
Обслуживающий персонал - два отстранённых, погруженных в себя человека, каким-то неуловимым, равнодушным холодом во взгляде напоминающих рептилий - приостанавливали процесс, переворачивали тело, заменяя иссякший, высосанный участок тела новым, ещё нетронутым. Щелчок - и вновь включался грубый, вибрирующий, словно старый рефрижератор, механизм...
Вырезать сало для производства мыла и свечей у трупов, конечно, гораздо легче. Но этому препятствуют два обстоятельства:
a) Жертва должна как можно сильнее мучиться. Это вытекает из уже развёрнутой ранее формулы, отражающей, что при увеличении мучительности пытки количество энергии, выделяемое пациентом, возрастает в геометрической прогрессии.
b) Состояние трупа достигается, как правило, лишь после долгого времени работы, лишений и пыток. Посему в сваливаемых кучами мёртвых телах вряд ли можно найти что-либо, кроме костей и кожи.
Этих мы берём свежих и просто делаем пытку концентрированной.
Выжившие отправляются на обработку по стандартной программе.
Прикрыв глаза, наблюдаю, как въедается в исчерченный вздутыми фиолетовыми венами, бугор кожи металлический, уже покрывшийся невнятными пятнами ржавчины, разъём гофрированной кишки, отправляя в приёмник неназываемую густую массу невиданного цвета.
Испарят растворитель, промоют, пропустят через центрифугу - и продукт станет очень нежным и ослепительно-белым, словно свежевыпавший снег.
II
Тихий всплеск. Тонкая, жилистая рука с острыми пальцами выныривает из прозрачной желтоватой воды.
Взгляд скользит по краю ванны, верхнему отверстию слива, перемещается выше, на белый глянцевый кафель. Пронзительным воспоминанием вспыхивают в голове длинные, плохо освещённые, гулкие коридоры газового корпуса.
Вода уже давно остыла, став холодноватой и противной. Но меня это не волнует. Я опускаю веки, и перед глазами возникает видение, головокружительным, щекочущим ощущением отдаваясь в коже и всех внутренних органах. Словно бы пространство ванны, достаточно просторное, чтобы свободно вместить моё тело, но всё же чётко замкнутое, перелилось через край, стремительно расползлось вдаль и вширь, куда-то в темноватую бесконечность, теряя границы. Чернота над головой. Лёгкий белёсый пар, поднимающийся с прохладной поверхности. Фосфорическое свечение огромных толщ зеленоватой воды...
И внезапно обрывается что-то, и я падаю, падаю в огромную, неестественно объёмную бездну...
...судорожно вздрагиваю, разбрызгивая воду, пространство замыкается, и я вновь оказываюсь у себя в ванной. Жёлтый свет...
И тут же отчётливо понимаю, что мне больше нельзя тут находиться. Неодолимая тоска, столь часто возникающая у меня в последнее время, но от этого нисколько не притупившаяся, тянет меня, сквозь плотную черноту ночи, - туда...
Вытираюсь, порывистыми движениями облачаюсь в форму, застёгиваю плащ до самого горла. Кобура. Вроде, ничего не забыла. Пропуск...
Своим незримым присутствием прорезаю густую ночную тьму - ещё более плотная и грозная, чем она сама, словно лезвие штыка. Непроницаемая стена, увитая колючей проволокой, находится где-то в двух минутах ходьбы от моей нынешней резиденции. Но эти две минуты бархатной черноты, за мгновения до того, как взрежет сетчатку выплывший из-за поворота ослепительно-белый фонарь, погружают меня в тёплое безвременье, в предвкушении...
Сначала впереди возникает как бы слабый ореол, ещё уплотняя черноту и очерчивая размытый контур стены. Я могу протянуть руку и коснуться холодного кирпича. А вот и он - белый, резкий, мгновенно поглощающий окружающий мир, удар. От него я на миг теряю ориентацию в пространстве. Привычно всё, о, как привычно...
...Огромный, угрюмо ворчащий в своём полусонном вожделении, захлёбывающийся тысячами и тысячами перевариваемых человеческих жизней, зверь работает и ночью. Изрыгает жёлтое зарево и снопы искр ревущая труба крематория. Свободно носимый ветром по территории, запах пробуждает внутри неодолимо-пронзительную, до замыкания, любовь к этому месту, как бы являющемуся логичным продолжением и отражением меня самой. Далёкие разъярённые выкрики и грохот останавливающихся товарных вагонов. Это прибыл ещё эшелон...
Да - и вот уже бегут сквозь тьму, спотыкаясь и тускло высвечиваясь неверными колебаниями, подгоняемые дубинками непреклонных фигур в сверкающих касках, отряды человеческого материала.
Дикая усмешка на миг искажает моё каменное лицо, скрытое от посторонних глаз густыми тенями, и вновь пропадает.
Останавливается, наталкиваясь друг на друга, перерезанный моим присутствием отряд; резко выпрямившись, фигура отдаёт честь.
Я отвожу его в сторону и говорю несколько слов; он согласно кивает.
Прищурив глаза и поигрывая пистолетом, придирчиво осматриваю толпу.
- Ты. Ты. Ты. И ты... - Выбираю человек с десяток, не подчиняясь никакому особому принципу. - Выйти из строя.
Послушно, опустив головы, выходят и тихонько становятся впереди. В груди разверзается огненная пропасть; вожделенно тянется к обречённым, лижет их языками, уже предчувствуя... Они дрожат, словно осиновые листья, почуяв её жаркое дыхание.
Вспышка, грохот. Ещё... Методично, одного за другим, расстреляв выбранных жертв, смотрю с секунду на тёмный ручеёк, аккуратную дырку и неподвижное, искажённое лицо... Поворачиваюсь к командиру отряда.
- Вольно.
Он вновь отдаёт честь, оглушительно вылаивает команду, и отряд пропадает в ночи. Я переворачиваю труп носком ботинка. На губах его - затёкшая из дыры тёмная кровь и полоска снега. Огонь в груди заснул, уютно свернувшись клубком. Он сыт и доволен. Однако в любую секунду готов прервать свой тревожный сон, чтобы поглотить всё новые и новые жизни...
Огромное, затянутое лёгкой занавеской, окно за спиной абсолютно черно. Словно его залили плотным слоем вулканических чернил и мгновенно остудили их в непроницаемую, неровно скалываемую, стекловидную массу.
Угрюмый, приглушённый свет на полированную поверхность стола кидает лишь желтоватый светильник на потолке, наглухо закрытый грязным полукруглым плафоном. Тесное пространство лифта... Играет тускло-рыжими бликами в прозрачной жидкости, скользит по навек застывшим язвам, по слегка выдающимся за пределы плоти, костям... Я тоже пристально вглядываюсь в банку, пытаясь совместно с неясным, любопытным светом что-то высветить, высмотреть там. Но сидеть спокойно не могу: нервная дрожь, что погнала меня сюда среди ночи, опять возобновилась в каждой клеточке тела, мгновенно превращая меня в огромную, грозную, всеобъемлющую тень, проникающую собой в каждый уголок огороженного стеной, пространства; разрывая меня на кровоточащие ядом, куски...
Повинуясь этим неодолимым силам, в полноводном, радостном и неудержимом потоке становясь одной из них, стремительно покидаю кабинет, направляясь мимо гнилых, протёкших жилых бараков к ликвидационным корпусам.
Сегодня я, как никогда раньше, ощущаю себя готовой на всё, готовой пронзить холодным, едким лезвием сдавливающее меня пространство-время, чтобы раздирающий вопль вырвался из его, спазматически сократившейся от боли, глотки; готовой высосать затянувшую меня ночь до конца, до самоего светового предела...
Газовые камеры, как и дезинфекционные помещения, подразделяются на две зоны: мужскую и женскую.
Это сделано во избежание возможных беспорядков. Однако хорош и сам собой выкристаллизовавшийся подтекст: каждый рождается в совершенном одиночестве, каждый в одиночестве и умирает.
Хотя бы в начале и конце жизни дать пробиться из себя глубинному, настоящему.
Если оно, конечно, есть.
Левый коридор ведёт в женскую. Я вздрагиваю, коснувшись рукою ледяного, почти зеркально отсвечивающего кафеля, вспомнив видение в ванной. Равнодушный электрический свет - далеко впереди. Почему-то коридор не сделан прямым, как в мужской: он еле заметно заворачивается вбок. Странная причуда, на миг вспыхнувшая в воспалённом мозгу архитектора - она неясным образом волнует меня и в то же время гармонизирует какие-то мои внутренние, разрозненные сплетения, успокаивает толстых белых червей в жидкой тьме грудной клетки. Всё абсолютно так и должно быть - сдвинув изгиб на миллиметр вправо или влево, нарушишь, потеряешь пронзительно-ярко увиденный, но с таким трудом достигнутый в материи, баланс. Вот она - Истина...
И уже доносится оттуда, куда так стремится всё моё сущее, неуловимый, но такой родной оттенок запаха, холодновато-удушливого запаха хлора, мгновенно возвращая меня в покинутую было, совершенно обособленную плоскость существования - здесь, и только здесь, на этом плато, в этих жутких тусклых пространствах...
Радостно рвущих глаза и грудь - двух квадратных комнатах - в преддверии...
На пороге - две бесстрастные женщины в форме вытягиваются в приветствии. Застывшая, словно каменная статуя, я отвечаю им кивком. Дрожит усмешка на тонких губах, но подавляется формирующей силой, стянувшей лицо в неподвижную маску.
Они, как и те, что контролируют процесс внутри, уже давно привыкли к моим ночным посещениям. Но белая, несчастная человеческая масса смотрит на меня с недоумением, ужасом и какой-то безумной надеждой - а вдруг... Под их пергаментной кожей проступают почти оголённые кости, туго обтянуты лысые черепа, они дрожат - от холода или от?.. Позволяю зубам обнажиться в усмешке-оскале, пристально смотрю в глаза жертв - поняли ли, могут понять? Нет. Глухая стена - чёрные кругляшки, остекленевший страх, начавшийся процесс умирания. Тонкий нос, прыгающие иссохшие губы, опасливый скос вытаращенных, словно лишённых век, глаз - ждёт удара, решающего и сокрушительного. Впиваюсь ей в горло ногтями, кожа лопается и соскабливается, почти не давая крови. Взгляд загнанного зайца, - за миг до того, как коснутся его зубы хищника, его неминуемой судьбы. Энергия перетекает уже практически свободно. Острые ногти входят в иссушенную плоть, словно раскаленный нож в масло. Дрожь переходит в тряску, её прошибает холодный пот. Брезгливо отпускаю обессиленную жертву, и она мешком падает на кафельный пол, заляпывая его редкими тёмными каплями. Красивый, очень красивый насыщенный цвет, лучший после чёрного и белого... Обвожу тяжёлым горящим взором отшатнувшуюся толпу - ну, что?!
Ни одна не смотрит, ни одна - не смеет. Да, всё такое же барахло, ничего стоящего. Иногда возникает ощущение, что стоящие попадаются лишь раз в столетие. Хотя по опыту знаю, конечно, что это не так.
Вытираю пальцы белоснежным платком, оборачиваюсь к женщине в форме. Она понимает без слов, утвердительно отвечает глазами. Подгоняемый окриками и пинками, человеческий материал загоняется в камеру, и беззвучно смыкаются за ним герметичные двери с маленькими тусклыми иллюминаторами.
Я отстраняю её и сама открываю газ.
Прямой, правый коридор более короток и однозначен. Своей суровой, угловато-холодной и пронзительно-чуждой атмосферой место сие всегда неуловимо напоминало мне мужской туалет. Это затрагивало внутри какие-то глубинные, интимные струны, вызывая в груди смутные, противоречивые и извращённо-острые желания, заливая мозг невыносимой горячей волной. Вот и сейчас она, привычно возникшая где-то на уровне второго чёрного ответвления, яркой вспышкой пронзила виски, затуманивая обычное чётко-ледяное сознание, но мгновенно выкристаллизовывая новое из рассыпавшегося пламенного цветка, тем самым даже усиливая обычный непоколебимый самоконтроль.
Бежит навстречу тёмная фигура в плаще, ритмичные удары сапог о пол гулко отдаются в замкнутом пространстве. Отстранённо скольжу взглядом по краю фуражки - чёрный образ становится тонким и очень острым, пронзая плоские зеркальные отсветы на кафеле. Неестественно объёмные стены расходятся вширь, образуют свод, давят... Пробегая мимо, он отдаёт честь, и это возвращает меня в привычное пространство-время. Сознание вновь соединяется с роботом-телом, на краткие миги отстранения перешедшим на автопилот.
Тусклая люминесцентная лампа на потолке комнаты мигает и проваливается в фиолетовый, давая очень неверное, мрачное освещение. Человеческого материала на этот раз много, и он загоняется в камеру по частям.
- Восемьсот двадцать два, - говорит мне начальник мужского сектора, - и ещё будут.
Не запредельное, конечно, количество. Помнится, года два назад пришли сразу три эшелона с одними только женщинами, сопровождаемые приказом на срочное уничтожение. Ох и намучились мы с ними. Но общими усилиями разобрались...
- Ты. - Я указываю на совсем ещё мальчика, пугливо забившегося в тесные ряды обтянутых смертно-бледной кожей, костей. - Иди сюда.
Он двигается вперёд, вытянутый неодолимой силой. Он сгорел, лишь взглянув, в чёрном, живом и гибельном огне моих глаз, в один миг обратившись в пепел, - от него осталось только тщедушное белое тельце.
Присаживаюсь, чтобы оказаться с ним на одном уровне, кладу цепкие руки на тонкие, просвечивающие плечи, - обессиленный, он сгибается под их тяжестью. Сощурившись, алчно вглядываюсь в его омертвевшие глаза, выскребаю сетчатку, вычищаю душу, словно матку при аборте, но уже не нахожу там жизни. С интересом наблюдаю за тем, как жгучим спрутом разрастается внутри неодолимое, иррациональное и, пожалуй, в данной системе существования невыполнимое, желание сожрать этого мальчика целиком, мгновенно и без остатка. Дико усмехаюсь, порывистым движением перемещаю руку в область его ещё совсем детских гениталий, поглаживаю, вцепляюсь, рву на части... Да, мне, наконец, удалось пробудить в нём жизнь - он орёт, вопит самозабвенно и жутко, весь превратившись в боль. Краем глаза замечаю движение сбоку, вздёргиваю голову, вижу в безумии кинувшуюся ко мне белую фигуру. Отец?..
Но ничего определённого по этому поводу подумать не успеваю - отец уже сбит на пол метким и сильным ударом человека в форме. Вскакиваю, обожжённая разрывающей злобой, с нечеловеческим рыком заезжаю наглой жертве ногой в пах - ещё и ещё раз, со всего размаха, так, что начинают хрустеть тазовые кости, ботинок окрашивается тёмным и липким, а весь участок меж ног мужчины становится фиолетово-чёрным. Его вопль примешивается к воплям и рыданиям его сына, моё рычание переходит в свирепый вой, и какой-то частью сознания, всегда выполняющей роль отстранённо любующегося участника, я успеваю подметить всю красоту причудливо переплетённой музыкальной композиции, исполняемой этим безумным трио.
Наконец, останавливаюсь, ощутив, что моим ударам уже ничто не противостоит; выдохнув последний хриплый взрык, поворачиваюсь к начальнику сектора.
- На медленный режим.
- Есть медленный режим. - Он кивает человеку у стены, тот быстрым движением переключает какой-то рычаг. Теперь газ будет подаваться постепенно и мучительно, растягивая пытку раза в три.
Отец мальчика стонет и шевелится, словно полураздавленный червь, пачкая кровью пол. Его рвёт желчью. С удовлетворением смотрю на результат своей работы, и постепенно у меня в мозгу рождается идея.
- Этих двоих я перенаправляю на особое обращение. Приведите их в чувство и передайте в сорок третью камеру, четвёртый корпус. Скажете - лично от меня, пусть продлят, насколько возможно.
- Есть. - Начальник что-то отрывисто говорит солдату, тот вздёргивает жертв за тощие руки и уволакивает прочь по коридору.
После душной, пропитанной хлором, атмосферы газового корпуса свежий ледяной ветер, тугой волной ударивший в лицо и опаливший глаза, кажется пронзительным блаженством. Хотя к этому чувству и примешивается некоторая жалость оттого, что пришлось-таки покинуть гремящие за спиной тёплые и жуткие помещения, всякий раз кажущиеся такими до боли родными...
Как бы то ни было - делать мне там больше нечего, и хрупкой картиной, сложившейся из стремительного жизненного потока именно в этом месте, я удовлетворена. И удовлетворена тем более, что мне удалось-таки найти двух человек, обладающих внутренней силой. Они способны выдержать гораздо более сильную боль, чем могла быть им предложена здесь. И отправив их в сорок третью, я не ошиблась - именно там они в состоянии прорвать свой порог, чтобы их разнесло на мелкие вопящие клочки - и собрало воедино, полноценно прошедших путь, уже где-то там, в их мире, который меня, в общем, не касается. У меня есть свой дом, куда я вернусь после смерти.
Лучше, конечно, об этом не думать - как ни прекрасен мой лагерь, моя нынешняя собственная система, тоска по дому остаётся неодолимой, пронзая всё моё существо в краткие мгновения воспоминаний...
Незачем портить эту волшебную ночь. Да воспоминания и сами, вспыхнув на миг, вновь провалились в небытие, сменившись решительностью и радостной уверенностью. Я знаю, куда я направлюсь дальше.
Первый корпус - удушающий огненный ад.
Несмотря на усиленную вентиляцию и наглухо закрытые печи, дышать там абсолютно невозможно. Настолько густа чёрная вонь, так похожая на вонь палёных волос. Персонал работает исключительно в респираторах - и я, также получив на входе респиратор, вскальзываю в клубящееся еле заметными дымовыми извивами, пространство, привычно ощущаю опьяняющий запах мёртвой резины и полутёмный, яростный жар длинного, узкого помещения... Сурово гремит огромная дверь-заслонка, гудящие жёлтые всполохи прорезают колышущийся мрак, в котором, почти невидимое глазу, угрожающе затаилось что-то невероятно железное и громоздкое. Пронзительные крики, отрывистое рявканье, мечущиеся блики на голых, истекающих страхом, телах...
- Вперёд, сукины дети!!! - надрывая связки, орёт на перепуганный материал мужчина с большим, лоснящимся и красным от жара и напряжения, лицом. Голос сквозь толстую резину звучит воюще, искажённо и глухо, но своей цели достигает - обезумевшие люди, повинуясь безжалостно бьющей по остаткам сознания, проникшей во все поры чужой воле, послушно загоняются прямо в огненную пасть. Обслуживающий персонал хватает наиболее упрямых и яростно забрасывает их в печь. Годами отработанный ритуал - всё это у них получается настолько органично и ловко, что уже через несколько минут вся группа оказывается внутри, и с грохочущим лязгом захлопывается за ней толстая, громоздкая заслонка.
Гремящий запор, огромный косой крест во всю длину невероятной двери...
Я подхожу ближе, уже за полметра ощущая, насколько горяча железная стенка - заметив меня, персонал вытягивается в стандартном приветствии. Подхожу к светящемуся иллюминатору; осторожно, чтобы не обжечься, заглядываю внутрь сквозь термостойкое стекло. В первые несколько секунд, кроме мечущихся языков пламени, привыкшие к темноте глаза мои не различают ничего; но вот уже проступают сквозь жгучий жёлтый свет тёмные пятна, и наконец - грандиозная картина вырисовывается предо мною во всём своём великолепии.
Сколько раз я уже видела это - и каждый раз, вновь и вновь, действо сие необъяснимым образом волнует меня, заставляет едкую, холодную кровь быстрее бежать по напрягшимся в предвкушении экстаза, жилам...
Я и огонь. Единое существо, единая всепожирающая сила. Вот мечется в яростных языках лицо, искажённое беспредельным ужасом и агонией. Мечется, мечется, прыгает, словно мячик в волнах... вздувается лопающимися пузырями, истекающими тотчас высыхающей жидкостью, темнеет - сплошная боль в сожжённых, подёрнувшихся белёсой плёнкой, невидящих глазах. Вот, прямо на глазах - слезает кожа с необычайно чётко видимого плеча - человек забился в угол, корчится в безумии у раскалённой стенки, до хруста свернулся в клубок. Вот выгнулись, бьются, раздирая себя и друг друга - исторгнутая кровь мгновенно превращается в уголь, развороченные раны становятся ожогами, беспредельно глубокими чёрными дырами, и дыры эти затягивают, восхитительно волнуют мозг, омываемый всё убыстряющимися потоками, и разрывает грудь, и смешиваются потоки с невыразимым запахом равнодушной резины, и...
Течёт к исходу великая ночь. Третий и четвертый корпуса остались позади, и слабо сереющая полоска неба на востоке заставляет меня, сухую, пустую и удовлетворённую, искать прибежища от неумолимо надвигающегося дня.
И прибежищем сим вдруг оказывается неизвестный уголок до боли изученного, как мне казалось, лагеря - какой-то промежуточный сарай на задворках жилых бараков. Обширное пространство тускло освещено одинокой лампочкой под грубо сбитыми балками, в дальнем конце криво натянута сетка "рабица", отгораживая небольшой участок. Пара-тройка лысоватых людей в полосатой одежде под неусыпным надзором сволакивает валяющиеся по помещению, костлявые трупы к выходу.
- Оставьте меня одну, - говорю я надзирателю, - никого не впускать в помещение, пока я не выйду.
Полосатые люди тотчас исчезают, опасливо оглядываясь и неловко уворачиваясь от ударов; захлопывается перекошенная дощатая дверь, оставляя меня наедине с самой собой. Да, с самой собой - и с обнажёнными белыми телами, вывернуто раскинувшимися на грязном, кое-где посыпанном остатками сена, полу.
- Ну что ж, - шепчу я, проводя пальцем по острой, туго обтянутой скуле перекошенного лица, - что ж...
Лицо смотрит на меня безразличным взглядом полуоткрытых впадин. Глубокие тени. Искажение.
Я улыбаюсь.
Сегодняшняя ночь, наверное, на несколько дней лишила меня возможности испытывать жаркие, заливающие мозг ощущения - кипящие чувства на пределе. Она высушила и вытянула меня, ответив мне полной взаимностью. Но я ещё могу испытывать нежность - холодную, словно жуткая, белёсая полоса рассвета, безжалостно загнавшего меня сюда...
- Что ж... - тихое дыхание моё становится прерывистым, я чуть касаюсь своей бровью его брови, прижимаюсь щекой к его щеке - скуловая кость упирается в кость, впалость нависает над впалостью. От него пахнет смертью и разложением. Может быть, он был болен. Но сейчас это - неважно...
- Неважно... - возбуждённо шепчу я, впиваясь ногтями меж чётко проступающих рёбер. Железные пальцы пронзают плоть, скользят в холодной липкости. Мне достаточно энергетического контакта, достаточно прикосновений. Змеиные, плавно-стремительные движения. Гладкая чёрная кожа плаща трётся о легко соскабливаемую, уже слегка пятнистую, кожу трупа.
В полубессознании прикрываю глаза, погружая острый язык в свеженанесённые раны. Вязкий вкус крови. Гремящая чернота в мозгу - невыносимо тягучий сироп. Меня заваливает куда-то набок. Пронзаю внутренним взглядом ожидающее меня, но не нахожу там опасности. И тогда, доверчиво отдавшись обволакивающей сознание тьме, я расслабляюсь - и меня тотчас уносит в тёплый покой, жидкое небытие...
III
Невыносимо белый свет заливает левую щёку, бьёт по закрытым векам, цинично возвещая о приходе утра.
- О, ч-чёрт... - морщусь я, пытаясь пошевелить рукой. Рука перекинута через что-то живое и тёплое.
Сознание, наконец, поднимается на поверхность, покидая тягучую чернильную бездну; но даже такая простая вещь, как открывание глаз, представляется мне сейчас действием немыслимым и крайне нежеланным. Стоит разомкнуть хоть щёлочку, как ослепительно-белая пытка окончательно вступит в свои права, безжалостно выволакивая за горло из тёплой черноты...
Вроде бы, до этого я находилась в сарае - лежала на грязном полу, распластавшись поверх тощего мужского трупа и пачкая лицо в его густой, тёмной полузастывшей крови. Но нет - нет, это было две недели назад...
Помню, меня тогда срочно вызвали - и я, даже не вытерев лица, с дикими глазами и ещё наполовину не осознающая вспышками мечущейся, чёрно-белой реальности, бегом помчалась в штаб. Впрочем, человек попался понимающий - небольшой смех над моими ночными похождениями только разрядил обстановку. Очередная благодарность от верхних фигур нашей скромной ликвидационной системы - за отличную работу, творческий подход и предельную безжалостность. А теперь...
...Тело под моей рукой шевельнулось, и я с отвращением поняла, что всё-таки придётся вставать. С неимоверным трудом разлепила веки - сквозь приоткрытые щели на меня навалились изученные до мельчайших подробностей шторы моей спальни, но даже они показались какими-то незнакомыми, воспринимаясь словно бы под другим углом. Тело шевельнулось вторично, непроизвольно и мягко сбрасывая мою руку - и меня разом охватило радостное спокойствие, начисто изгнав утреннее омерзение к окружающему миру и настороженную полуосознанность неясного происходящего, лишь только я вспомнила, что было вчера.
Скользящие тени. Полумрак. Руки, переплетённые в едином движении...
Я-таки затащила её к себе.
Её лицо, светящееся и безмятежное, покоится на подушке в ореоле светлых волос. Длинные веки подрагивают в еле заметном усилии просыпания.
...Жгучая страсть... тела, переплетённые до хруста, неодолимое желание поглотить друг друга без остатка... Я и не подозревала, что внутри неё скрывается настолько много. Жаль, не до конца очищенно и проявленно сознание...
Улыбаюсь довольно, любуясь жестокими звериными укусами на её плечах и груди. Идеальная белизна нежной кожи приятно контрастирует с сине-багровыми, кое-где в запёкшихся потёках крови, следами зубов. Скашиваю взгляд на своё тело. Оно обработано не хуже.
Её приоткрывшиеся дымчатые глаза подёргиваются лёгким налётом насмешки, встретившись с моей непроницаемой сталью. Слова необязательны - несравнимо более глубокое общение происходит на уровне эмоций. С мужчинами слова всё же нужны - наверное, потому, что мужчины более чужды моей половой природе. Или более грубы, не ощущают тонких вариаций колебания чувства. Вдобавок интерпретируя ощущаемое по-своему.
Их я могу лишь вытягивать, опустошать, даря им незабываемое ощущение полубезответной, мучительной и всепоглощающей любви донора. (Да, той самой, что описана различными поэтами как "гибельная любовь" - пожалуй, в слишком уж пышных и цветистых эпитетах. Впрочем, эту эмоциональность как раз понять можно: чувство и в самом деле очень сильное и захватывающее, вытесняющее все остальные ценности даже не на второй, а чуть ли не на десятый план). С наиболее внутренне слабыми, разумеется, доходя до причинения объекту жестокой боли и даже, в отдельных конкретных случаях, до физической ликвидации. Здесь же контакт взаимен. Ну, или почти взаимен...
...Подавив мгновенно вспыхнувшее желание впиться клыками в рану на её левой груди, чтобы расковырять плоть ещё сильнее, выворачивая наружу бледные шарики подкожной жировой ткани, я одним кошачьим движением оказываюсь на ногах и, не одеваясь, на цыпочках подхожу к огромному, во всю стену, окну. Холодное, ослепительно-синее небо, видное почти до самого горизонта с той небольшой возвышенности, на которой расположилась моя резиденция, наполняет меня каким-то особенным, разрывающим восторгом. Жестокое белое солнце заволакивается снизу густым, чёрным в бурых проблесках, дымом. Это работает, ни на миг не прерывая процесса, моё любимое дитя - крематорий...
Я настежь распахиваю окно - в комнату тотчас врывается тугой вихрь ледяного воздуха, обдав меня серебристой снежной пылью. Полной грудью вдыхаю свежий, несущий неизбывный оттенок запаха горелой плоти, поток, совершенно не обращая внимания на колючие мурашки, мгновенно покрывшие обнажённую кожу. Отсюда, если чуть прикрыть глаза, сквозь сверкающую ослепительность позднего зимнего утра различим угол стены и высокие столбы с выключенными прожекторами. Смутными обрывками, забиваемые свистом носящегося по равнине ветра, до слуха долетают резкие мегафонные выкрики...
Ощущаю спиной слабое тепло, тонкие пальцы ложатся на резко очерченные впадины ключиц, перемещаются, еле прикасаясь, по острым, чуть более широким, чем обычно характерно для моего пола, плечам... Я изгибаюсь и отклоняюсь назад, давая возможность собственному, может быть даже слишком подчёркнуто-женскому и хлёсткому, телу всей поверхностью соприкоснуться с её.
Передразнила своего мужа, скрывая намёк. Только здесь, скорее, лёгкая ирония по поводу некоторых особенностей нашего вчерашнего сексуального контакта. Абсолютного перетекания, например - и, как следствие, почти божественной власти друг над другом...
- Зачем? - ухмыляюсь я, изворачиваясь и вцепляясь в неё обеими руками.
- Может быть, это действительно настолько трудно поддаётся пониманию, но я, в некотором роде, замёрзла, - её руки перемещаются ниже.
Игра доходит до такой грани абсурда, что мы обе одновременно начинаем смеяться, и довольно долго не можем - а вернее, просто не хотим - остановиться.
- Ладно, у меня ещё в лагере дела, - отсмеявшись, одним сильным и не терпящим возражений движением я высвобождаюсь из её объятий. - Куда я его засунула... ах, да, вот он. И вот так всегда - наутро вечно ничего не найдёшь...
- У тебя же ничего срочного, - морщится она, садясь обратно на кровать. - Можно пойти и попозже...
- Ты же знаешь, - жёсткая и горькая усмешка прорезает моё лицо, пока руки привычными, отточенными движениями автомата натягивают одежду, - работа, работа прежде всего. Это место - как моё второе тело. Я не могу без него долго.
- Второе тело... - её глаза становятся огромными и задумчивыми, устремляясь куда-то в неведомые дали. - А это правду говорят... что ты прямо там, с грязными трупами?..
- Тебе бы тоже понравилось, - хмыкаю я, опоясываясь поверх плаща кобурой и разглаживая на жёстком одеянии последние мельчайшие складки. - Так, ничего не забыла... захочешь кофе - скажешь там, на кухне, чтобы приготовили. Будут наглеть - разрешается пристрелить, винтовка под кроватью. Ну всё, увидимся...
Со своей стороны, я никогда не видела главной проблемы только и именно в еврейской расе. Да - возможно, многие из её элементов, являясь чужими в нашей стране и, к тому же, в силу своей природы отличаясь особенной хитрожопостью, действительно очень многое подгребли под себя, не заботясь о состоянии нации в целом и потому являясь на ней не задумывающимися над чужими вопросами, паразитами. Однако неверно будет приписывать сему слепому паразитарному организму глобальное мышление, сознательное и злостное стремление захватить власть над человечеством.
Нет, и ещё раз нет. Расползающимся "красным" движением из-за кулис неизменно руководят особи НАШЕГО вида. Такие же, как и я, такие же, как и наш вождь, как и вообще все великие вожди и "тёмные" художники.
Издревле наш вид правил системой под названием "человечество". В качестве хищников мы всегда регулировали и приводили систему в порядок, не давали этой чудовищной всеядной амёбе расползтись за свои пределы и, в конечном итоге, прикончить саму себя. Разумеется, приходя на эту землю, мы забываем практически всё, и посему даже в действующем состоянии нам присуща та или иная узость, ограниченность взгляда, соответствующая заданию, которое нам предстоит здесь выполнить. Ярче выражена она у мужчин, хотя это даёт и преимущество - своеобразные шоры, не дающие свернуть с пути действия. Плюс - большая лёгкость при работе с конкретикой.
Под регулирующим, нечеловеческим классом (в древние времена этот слой был чётко очерчен "по крови" и звался "аристократией", но потом, вследствие очень узких родственных браков, тела постепенно выродились, стали непригодными для того, чтобы мы в них воплощались. К этому вопросу я ещё вернусь в рассуждениях о расовой чистоте и её автоматической регулировке) как раз и находится вышеупомянутая хитрожопая прослойка. Состоящая, конечно, не только из евреев (да и сама еврейская раса состоит не только из подобных существ; попадаются и очень достойные). Бизнесмены, бюрократы, различные мелкие управляющие, неизменно нуждающиеся в давлении сверху (как и в тех, на кого можно надавить самим) - слой, не слишком приглядный, но совершенно необходимый для того, чтобы непосредственно управлять рабочей массой. Ибо последняя слишком велика и слишком отдалена от верховных управляющих единиц, не терпящих никакого давления сверху. А каждой подобной системе просто необходимо пирамидальное строение, иначе развалится всё.
Функция рабочей массы совершенно очевидно вытекает из её названия. Это тупые, безликие и доверчивые существа, пригодные лишь для механического труда. Словно бараны, идут они в любую сторону, куда их направят, и вследствие своей ограниченности приветствуют и понимают лишь однозначные цели, обозначенные предельно радикальным образом. Сознание такой твари расширить нельзя, не прикончив саму особь (так же, как средневековые священники не могли "изгнать дьявола" из особи нашего вида, её не убив). Их толпа, впрочем, может содержать в себе драгоценные вкрапления гениальных личностей. Но сии личности работают лишь внешне, внутренне к массе не относясь.
Это либо наши, не поднявшиеся на вершину управления, но тем не менее, по определению внутренне свободные - либо те самые человеки (иногда называемые "сверхчеловеками", тогда как к нам чаще применяется эпитет "нелюди", а церковь вообще окрестила "демонами" - кстати, в первоначальном, этимологическом варианте это слово означало "знающий"), к которым изначально обращалась христианская религия и подобные ей. Тоже развитые, но абсолютно мирные существа, затесавшиеся в огромное скопище безволосых обезьян. Такие по функции своей не претендуют на власть и управлять не умеют, хотя тоже художники; самое оптимальное для них существование - свой уютный домик где-нибудь в деревне или вообще вдали от каких бы то ни было сообществ, автономный участок земли для пропитания, семья, дети и т.п. Духовное развитие без помех. Только вот не всегда получается.
Поэтому я бы всё-таки пересмотрела для себя главенствующую теорию, приведя её к более глобальному виду. Если хочешь оставить только развитые элементы, если хочешь очистки и перестройки системы, одного уничтожения евреев явно недостаточно. Чтобы ликвидировать неприглядность системы, все те несовершенства, которые были изначально прописаны в этой самой главенствующей теории, нужно будет истребить ВЕСЬ "хитрожопый" слой. По всей земле. (На заметку: "красные" руководители именно через него, что закономерно, надавливают на рабочие массы, посему и создаётся впечатление сознательно-автономного паразитирующего организма). Да, в том числе и большую часть евреев, которые по своей природе (и по причине своего "бездомного" существования, значительно помогающего развитию вышеупомянутых скользких свойств вследствие естественного отбора и постоянного напряжения) вообще сильнее к этому тяготеют. Но тогда придётся смириться и с тем, что исчезнет вся рабочая масса, которая просто не сможет существовать без давления сверху. Как бы верховные вожди ни пытались взять руководство массой непосредственно на себя, всегда либо найдутся те, кто извернётся, приспособится и незаметно вклинится между (это ещё хорошо, потому что вновь произойдёт стабилизация системы), либо масса просто расползётся из рук - и тогда обязательно найдётся какой-нибудь ожидающий своего шанса "регулятор", наш, который тотчас просунется в образовавшуюся брешь и устроит революцию. Своего рода, предохранительный клапан. Даже если ОЧЕНЬ сильный вождь сведёт среднюю прослойку к минимуму, и своим, соответственно, радикальным правлением зажмёт народ в ежовых рукавицах, после его смерти (которую, если рассматривать "мирный" вариант, почти наверняка устроит какая-нибудь оставшаяся хитрожопая сволочь), как обратная реакция, настанет полнейший хаос. Который низкоразвитым будет только на руку. Так что...
Да. Действительно, для того, чтобы сразу, кардинально и на порядки, поднять уровень сознания человечества, оптимальным вариантом было бы истребить оба этих низших слоя. Но тогда нашим, для обеспечения более-менее соответствующего существования, понадобилась бы замена рабочего слоя. Машины. Причём, машины, работающие на очень приличном уровне. Сегодняшняя стадия развития механизации не может обеспечить этого в полной мере. Да что там - даже в частичной.
И - разумеется - нужен живой человеческий материал с замороженным сознанием. В качестве пищи и экспериментальных объектов. Этого требует уже наша внутренняя природа.
Век спустя - может быть. Но - не сейчас. Здесь и сейчас - лишь планомерная ступенька развития, период становления единого земного правительства. (Сократились расстояния - быстроходный транспорт делает своё дело, время отдельных царей прошло; в будущем разделение государств сможет существовать, как максимум, только в виде иллюзии). Становление идеи для её развития-переформировки-применения в будущем. И - обеспечивающая необходимую динамику, война...
Динамику, если угодно, в том числе и для удовлетворения потребностей таких существ, как я.
"Человекам" машины не нужны. Они могут жить, что называется, "в гармонии с природой". Но, лишившись нас, они снова начнут неконтролируемо размножаться и, рано или поздно, плодить слабые элементы. Максимум, что им (в своё время) позволит общая мировая система - это сильно сократить наше количество. Когда такое большое количество и в таком виде станет просто ненужным. (Кроме того, хищник, питающийся полуразжёванным мясом и ведущий мирный образ жизни, т.к. воевать будет уже просто не с кем, здесь в конце-концов тоже деградирует. Нам не нужна победа, нам нужен процесс - мы воюем ради войны, тогда как человеки - ради мира). И цикл начнётся по-новой...
Ибо здесь - не безупречное райское место. Здесь - полигон. Жестокий мир, в который каждый приходит, чтобы получить определённый набор ощущений. Игра. С этой точки зрения все цели сами собой становятся псевдо-целями. Однако их не может не быть вообще, иначе пропадёт сила, движущая этот мир вперёд.
Итак, пройдя цикл рассуждений, я вновь вернулась к исходной точке. Эта война, с этой мотивацией ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС - необходима. Её мы не выиграем, потому что ТАК НАДО для планомерного развития. Поэтому я, как свободный художник, тихонько сижу в своём лагере, исполняя свою функцию, получая свои удовольствие и боль. Сижу. И не рыпаюсь.
- Но этого ты всё равно не поймёшь. И никому не расскажешь.
Тощий, черноволосый парень недоумённо косит на меня загнанным взглядом огромных карих глаз. Бетонные стены глухого подвала скупо освещаются жёлтой лампочкой под потолком. Я резко перестаю расхаживать по помещению, и, приблизившись к объекту, пристально смотрю ему в лицо.
Он сломлен, сбит с толку моей неожиданно длинной тирадой - сии тезисы, не надеясь ни на чьё понимание, я лишь ещё раз привнесла во внешний мир, перезакрепляя внутри самой себя. Ибо весь мир - моя иллюзия. Весь мир - я. Описав цикл через внешнее, установка станет прочнее во внутреннем, даст пространство для дальнейшего движения, ведущего, в конечном итоге, к действительно достойному и прекрасному акту моей смерти-освобождения. Она не приходит просто так, в любой момент - к ней, как и к действию, нужно подготовиться.
Теперь же я довольно скалюсь в лицо своей очередной жертве, вытянутой из замкнутого пространства лагеря в уютный покой подвального помещения моего собственного дома, и вижу смерть на расстоянии толщины волоса.
О, я слишком часто с ней сталкиваюсь, чтобы до сих пор питать относительно неё какие-то иллюзии. Столько смертей, чужих и своих, сорвали покровы со старательно создаваемой "жуткой" тайны, открыли истинное лицо ужасающего, неодолимо-притягательного, и - очень органичного, растворения. Более нет ничего страшного, есть лишь болезненное. Или приятное. Для меня.
Я точно знаю, куда и в каком состоянии попадёт каждое умерщвляемое существо.
Этот пока что не исчезнет полностью. Он пойдёт на переработку и перерождение...
Он забудет всё, что я ему сказала, он не поймёт этого никогда, ибо такова его природа. Он и не хочет ничего понимать, и даже сейчас, в стопроцентно безнадёжной ситуации, до последней секунды пытается извернуться, спастись - хотя бы внутренне. Но отпечаток, в измерении существования, подвластном времени, которое он вряд ли сможет покинуть без полной потери себя, таки-останется...
- Даже и не думай, - усмехаюсь я, - я не позволю тебе уйти раньше, чем нужно.
Обхожу по периметру, чуть касаясь подушечками пальцев рельефно-острого, просвечивающего до последней косточки, плеча. Он мелко дрожит. Приближаю сзади свои губы к его уху - слегка выступающий подбородок щекочут короткие, тёмные волосы, едва начинающие отрастать после обязательной лагерной стрижки.
- Ты мне противен, - говорю. - В теперешнем, нетронутом виде. Ты слишком слаб, чтобы я могла что-то от тебя получить мирным путём. У нас слишком большая разница в силе.
Сухая кожа на выпирающих головках костей. Судорожно вздымающиеся клавиши рёбер. Я ощущаю себя бульдозером, сгребающим перемолотые, инертные трупы в огромную кучу. Никому не нужный, отработанный органический материал. Сжечь.
Острые, крепкие ногти, так часто выполняющие роль стилетов, уже вонзаются в подреберье, утопая в тёплой склизкости; лишь в нескольких сантиметрах, высвечиваясь ярчайшими белыми лучами моей торжествующей, хищной агрессии, ощущаются беззащитные комочки внутренних органов, спазматически сжавшиеся в ожидании неизвестного. В ожидании того момента, как ледяные пальцы, преодолев, наконец, последнюю преграду, вопьются, сожмут и вырвут наружу... Да, он - дерьмо, мусор, но вывернувшись наизнанку, он способен подарить мне истинную, запредельную красоту, пронзительными электровспышками резонирующую в обезумевших нервах - моих и его... Он пытается вырваться, но он - измождён, он не приспособлен к битве, он понятия не имеет, что такое внутренняя война. Моё же тело за многие годы духовной закалки приобрело гибкость, мощь и хроническую готовность сжавшейся стальной пружины - теперь мне не составляет особого труда скрутить не только это хилое создание, но и вполне нормального, приличной силы, мужчину. Да, когда-то и я была слаба, случалось, что и меня били и унижали, но пройдя сквозь бесконечную вереницу малых смертей, я обрела железную твёрдость.
Не утеряв текучести - текучести едкой жидкости, засасывающей дыры...
(Ха, давайте, упрекните меня, что я слишком много занимаюсь самолюбованием. Господа, это не вредно, даже наоборот - если не захватило власть над тобой и не мешает тебе ИДТИ. Уравновешиваясь здоровой долей самоиронии. Что справедливо и для всего остального).
Я бью его - острые костяшки с хрустом врезаются в оголённую скулу, среди мучнистой бледности и лиловатых пятен проявляется чёткий отпечаток металлического кольца - и он мешком костей падает на пол, отлетев на несколько шагов. Нос ботинка глухо ударяется в горло, одним ударом размалывает лицо - снова слышится хруст, более громкий, кровоточит перебитый тонкий нос и с пугающей медленностью проступают под кожей обширные фиолетовые пятна.
Удар на полградуса левее - и зубы вдавливаются внутрь.
- Так-то лучше, - бормочу я сквозь застывший, нестираемый оскал.