Стерхов Андрей: другие произведения.

Атака Неудачника

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]

   Андрей Стерхов
  
  
   БЫТЬ ДРАКОНОМ_КНИГА ВТОРАЯ
  
  
   АТАКА НЕУДАЧНИКА
  
  
   Глава 1
  
   Никогда не забуду, как начиналась та мрачная история.
   Стоял сентябрь, шел нудный моросящий дождь, я сидел в офисе и, выводя мимо нот битловское "Вчера", чистил кольт. Вообще-то, острой необходимости драить пушку не было, месяца четыре как не стрелял, но, зная свою натуру-дуру, понимал: брошу наяривать ершиком по каналу ствола сорок пятого калибра, тут же полезу в заветный шкафчик. Осенняя мерзость за окном, тоска на сердце, вынужденное безделье - все это и по отдельности подвигает сделать глоток-другой, а вкупе - тем более. Вот и занимал себя, чтоб не сорваться. Так бы, пожалуй, и проковырялся до обеда, однако в двенадцать сорок восемь, оборвав мои страдания на спорной сентенции: "Любовь слишком легкая игра, чтобы играть в нее", раздался стук в дверь.
   - Заваливай, - разрешил я.
   Дверь приоткрылась, и в проеме появилась моя незаменимая помощница Лера.
   - Шеф, - доложила она торжественным голосом, - у нас посетитель.
   - Угу, - сказал я. - Вводи.
   Сказал с нарочитым спокойствием, но в душе возликовал. Было отчего. Три месяца кряду бизнес шел ни шатко, ни валко, а последние две недели и вовсе стоял полный штиль. Причем, две недели - это если считать работенку, которую в конце августа подкинул клиент с брутальной фамилией Курощупов. Положа руку на сердце, считать не стоит. На полноценное расследование то дело никак не тянуло. Так, ерунда. Никакой интриги. Все в итоге свелось к силовой акции с применением грубой боевой магии.
   Примчался В. П. Курощупов ко мне утром тридцатого августа в крайне расстроенных чувствах. Это мягко говоря. А говоря шершавым языком плаката - примчался на измене. По кабинету, помню, мечется, руками машет, выкрикивает от переизбытка эмоций что-то невразумительное и глазами вращает, а в глазах: "Все пропало, мне трындец!" Я его как мог успокоил, в кресло затолкал, стал выпытывать, в чем, собственно, проблема. Оказалось, на деньги господин ресторатор попал, на весьма и весьма серьезные деньги. На огромную кучу лавандосов. А суть в следующем. Задумав открыть очередную точку общепита (кафешантан, пиццерию или пельменную - точно не знаю, в столь интимные подробности не вдавался), взял Валерьян Петрович жирный кредит в одном известном банке и, не без "отката" поучаствовав в объявленном городскими властями тендере, выкупил дом-развалюху на углу Киевской и Дзержинского. И все бы ничего, да только когда дело дошло до ремонта, началась, как выразился сам потерпевший, мистика-шмистика. Некая загадочная сила стала крушить по ночам все то, что строители и дизайнеры успевали сделать за день. Что ни ночь, то разор. И главное - никаких следов, никаких отпечатков, ничего такого. Что, кто - не понять.
   Господин ресторатор, будучи мужчиной не робкого десятка, мужчиной, прошедшим суровое горнило девяностых, в конце концов просто настоящим мужчиной, попытался, разумеется, дать отпор махровому беспределу, который никак не вписывался в первоначальный бизнес-план. Чего только ни опробовал. И охранников лицензированных нанимал, и доблестную милицию науськивал, и братков подтягивал, и лично не погнушался постоять с берданкой в ночном дозоре. Только все мимо. Ни ему самому, ни одному из наряженных караульщиков не удалось застукать таинственного злыдня с поличным. Тут уж до господина Курощупова дошло, наконец, что дело нечисто. И хотя был он по жизни упертым безбожником, незамедлительно обратился за поддержкой в ближайший православный храм. Дело-то стоит, а проценты капают, при таких раскладах не захочешь - уверуешь.
   Долгополые бюрократию разводить не стали, в тот же день отрядили самого бывалого. Тот, как это у них принято, святой водой углы дома окропил, кадилом помахал, словеса непонятные густым баритоном пропел, печати там-сям понатыкал - сделал для восстановления благолепия все, что должен был сделать. По всем правилам сделал и с душой. Однако втуне. Ночью вновь приключился трамтарарам.
   Не получив подмоги от Отца Небесного, стал господин Курощупов подумывать о перепродаже треклятого дома к такой-то матери. Тогда-то и нарисовались доброхоты из числа посвященных, которым хватило ума направить бедолагу в специализирующееся на потусторонних замесах сыскное агентство. В агентство "Золотой дракон". То бишь ко мне. Ну, а я что? Я вписался. Да, проехал по указанному адресу, окинул Взглядом место преступления, сообразил по характерным признакам, что балует не кто иной как демон разрушения крым-рым и, вынув изо рта зубочистку, вписался.
   Вообще-то, типовые классификаторы (к примеру, "Герметический бестиарий" Эйсельмаера) относят крым-рымов к тем мрачным порождениям Запредельного, о которых простому человеку даже думать опасно, не то чтобы встречаться. Кто бы спорил. Простому человеку - да, опасно, а вот мне - не очень. Я ведь не простой человек. Во-первых, я маг, и маг, говоря без лишней скромности, не из последних. А во-вторых (и добавлю - в главных), я не человек. Я, слава Силе, дракон. Пусть и вынужденный по воле обстоятельств скрываться под блеклой личиной человека, но все же дракон. Самый настоящий. Что ни на есть. Ну а кому как не дракону-магу тягаться с лиходеем, отправленным, а в данном конкретном случае - призванным учинять безобразия? Кто, как говорится, ежели не мы? Мы. Никто другой - только мы. По заказу и за ранее согласованную сторонами плату.
   Короче говоря, содрал я с господина Курощупова за все про все полтинник, чем сразу вызвал доверие, поскольку взял на порядок больше батюшки, и, восславив Великого Неизвестного, приступил. На фук я крым-рыма взять, понятное дело, не мог (в честном бою демон-разрушитель мага моего уровня бьет по любому), оттого пошел на хитрость. И не просто на хитрость, а на хитрую хитрость. Затаился с вечера в нехорошем доме, дождался полуночного часа, а когда крым-рым во всем своем великолепном безобразии нарисовался (неслабое, признаться, зрелище), слямзил ту штуковину, которой в Пределах обладает любое, пусть даже и потусторонней выделки, существо. Имею в виду тень. Ее-то, такую незамысловатую и столь для бытования в Пределах необходимую, самым нахальным образом и умыкнул у демона-раззявы. Таким вот образом: прошептал, не мудрствуя излишне, заклинание прикрытия, подкрался на цыпочках тихонько, хвать ее, в мешок и ходу.
   Кража этой уродливой, отнюдь не легкой, здорово похожей при изъятии на пятно застывшего гудрона пакости являлась частью моего коварного плана. План был до гениальности прост, состоял всего из трех пунктов. Согласно первому мне как раз и предстояло обнести демона вот так вот грубо, согласно второму - заманить чудище в ближайшую точку схождения линий Силы, согласно третьему - устроить ослабевшему злыдню необратимый и окончательный кердык. Как задумал, так и вышло. Грозный, но по-детски наивный крым-рым сходу купился на мою уловку. Забыл, зачем был призван временным господином в Пределы, оставил доверенный пост и, желая вернуть родное, пустился в погоню. Что мне ушлому, собственно, и - да, да, да - было нужно.
   Мотал я демона по вымершим улицам что-то около часа, в результате привел кругами к дому N 17 по улице Грязнова. Тому, кто посвящен, понятно, конечно, почему именно туда. Старый, когда-то доходный, а ныне просто жилой дом стоит как раз на месте силового стыка с посюсторонней тягой.
   К слову сказать, я эту хибару о двух этажах и с легкомысленного вида балкончиком называю "Домом драконов". Неспроста. Секрет знаю. Когда с тополей, растущих у дома, опадают последние листья, среди прочих мотивов пущенного по фронтону деревянного кружева можно, если хорошо приглядеться, увидеть драконов. Головы им плотник вырезал лошадиные, уши - поросячьи, глаза - утиные. И каждому вместо жала воткнул в зубастую пасть по вьющемуся барвинку. В результате забавные вышли у шутника летающие тати. И на вид - добродушные. Я тоже на вид добродушный, на самом деле - шалишь!
   Завернув во двор, сразу метнулся к стоящему в глубине сараю, матерясь на все лады, вскарабкался по загодя приготовленной стремянке на латаную-перелатаную крышу, отдышался, отплевался, закурил и стал поджидать супостата. Скучать пришлось недолго - рассвирепевший демон приковылял в ограду минуты через полторы, я даже цигарку не успел до фильтра добить. Как я и надеялся, выкормыш Запредельного не сразу понял, что угодил в западню, а когда сообразил, было уже поздно. И до того был при всей своей мощи неповоротливым увальнем (все они, крым-рымы, жутко неуклюжи), у истонченной же границы Пределов и Запредельного пуще прежнего стал тормозить. Каждый шаг давался ему с таким трудом, будто не по лужам на асфальте шагал, а по топкой болотной жиже. Через три-четыре шага и вовсе замер, ни дать, ни взять - танк с опустевшими топливными баками. Стоит, с места сойти не может, только пятью (в шестой хам-молот) когтистыми лапами воздух вокруг себя месит, дотянуться до меня пытается. И нездешне, инфернально при этом подвизгивает. Чисто Брюнхильда в "Полете валькирий".
   Набравшись терпения, подождал я, пока высосут Пределы из лишенного теневой защиты крым-рыма часть запредельной Силы, а когда случилось, выдернул из рулона полусгнившего рубероида меч инхип, который на время выцыганил у главного опера городских молотобойцев Сереги Белова. Выдернул и лихо покрутил над головой. Потом, не удержавшись от дешевой театральщины, порубал огненным лучом фонарный свет на лоскуты, издал ратный клич драконов и прыгнул вниз.
   Кончая демона, особой радости не испытывал. Вообще никаких эмоций не испытывал. Просто делал свою работу. Выбил из его лапы страшное оружие и - бизнес, ничего личного - вогнал в атакующем прыжке меч по самую рукоять в бугристую грудину. И уже после этого сплел сообразное моменту заклинание сопротивления:
  
   Не подмять Устав хаму-молоту:
   "Жи-ши" через "и",
   Трамвай - спереди,
   Честь - смолоду.
  
   От Начал до Суда, как ни крути:
   Одной не миновать,
   Двум не бывать,
   Дважды не войти.
  
   А потом выдернул луч и добил по-простецки:
  
   Сгинь, разбуженное лихо,
   Пусть в Пределах станет тихо!
  
   Демон напоследок взвизгнул пронзительно, будто хряк при заклании, вывернулся наизнанку через свежую рану, вспыхнул ярко и в следующий миг обратился в облако трухи, которое тут же и осыпалось на асфальт черными хлопьями. На том моя часть работы была исполнена. Дальше это уже была забота местного дворника и городских молотобойцев. Дворнику предстояло размести метлой по ветру непонятную дребедень, а молотобойцам - найти трикстера. Так они, отважные бойцы городского Поста кондотьеров Предельного съезда сыновей седьмого сына, называют всякого посвященного, совершившего противоправные действия. И они его, разумеется, нашли. В два счета нашли. Хотя чего там, честно говоря, искать-то было? Пустяк. Рутина. Тупо отработали список участников злополучного тендера, вычислили самого обиженного и уже через него добрались до Трофима Ходатаева-Якунчика, чернокнижника с паршивой репутацией из Медоварихи. Добрались и приняли. Пройдоха поначалу в отказ пошел, но когда хорошенько прижали (молотобойцы в этом деле бо-ольшие доки), повинился, что так и есть - это он, подлец такой мерзопакостный, вызвал крым-рыма из Запредельного. Повелся сдуру на заманчивое число с пятью - чтоб нам так жить - нулями.
   А вот отделался Ходатаев-Якунчик, на мой взгляд, легко. Чересчур легко. Можно сказать, испугом отделался. Какая-то скидка ему там вышла по третьей оговорке Марга Ута, так что огреб всего ничего - семь лет немоты. Ерунда, а не срок. А-та-та по попе мальчику, чтобы грязный ноготь на пальчике не грыз. Хотя, с другой стороны, мне-то что? Не дело дракона посвященных судить, пусть сами друг друга судят. И ответственность за свои неумные решения и попустительскую мягкотелость пусть тоже сами несут. Но, видит Сила, наплачутся они еще с этим Ходатаевым, герб ему на щит, Якунчиком. Ей-ей, наплачутся. Ну и ладно. Для меня та история уже пылью архивной стала, тут новое дело наклевывалось.
   Импозантному мужчине, которого Лера впустила в кабинет, было на вид лет шестьдесят, может, немногим больше. Шикарный кожаный плащ, часы швейцарской сборки, портфель из крокодила и выпендрежная трость с массивным набалдашником говорили о нем как о человеке обеспеченном, а в манере держаться сквозило нечто начальственное. Я, честно говоря, и подумал сперва, что господин этот, похожий на сенбернара-медалиста, какой-нибудь начальник. Пусть средней руки, быть может, умывальников, но все-таки начальник. Вот почему сильно удивился, когда он, сняв шляпу и церемонно приложив ее к груди, отрекомендовал себя следующим образом:
   - Холобыстин Семен Аркадьевич, писатель.
   Произнес он эту фразу так, будто я должен, даже обязан был знать его имя. Мало того, еще и добавил:
   - Тот самый.
   Обнаружив, что это не произвело на меня должного впечатления, он спросил без обиняков:
   - Надеюсь, читали мой последний роман "Ржавый восход"?
   Из присущей мне деликатности я промолчал. Однако посетитель, не будучи глупцом наивным, а как раз напротив - тертым калачом, понял все и без слов. Хмыкнул изумленно и предъявил:
   - Ну а "Плоть и кровь"? "Год рыжей псины"? "Гнев отринутых богов", наконец?
   Я даже бровью не повел.
   - Что, даже и не слышали? - искренне поразился он.
   Покачав головой и внешне выказывая крайнее сожаление, я развел руками:
   - Увы, но нет.
   Покосившись на книжный шкаф, под завязку забитый пыльными томами, писатель счел нужным слегка попенять мне за дремучесть:
   - Удивительно, как это вы так. Мои книги много шуму в Городе понаделали. Можно сказать, прогремели.
   Меня его слова ничуть не тронули. Абсолютно никак они меня не задели. Подумаешь - "шуму понаделали". Нашел чем удивить. На моем веку немало разного отшумело-отгремело, всякую погремушку помнить никакой памяти не хватит, так что - извините.
   Всерьез опасаясь, что господин Холобыстин, тщеславие которого было явно ущемлено, кинется просвещать меня на предмет своего богатого творческого наследия, я решительно взял быка за рога. Указал плодовитому литератору на кресло и - время - деньги - осведомился делово:
   - Чем обязан, Семен Аркадьевич?
   Он недовольно посопел, но послушался и сел. Аккуратно пристроил к ножке кресла портфель, положил трость на колени, сверху - шляпу, рассеянно оглядел кабинет, задержав взгляд лишь на одной из многочисленных гравюр, потом придал лицу сумрачное выражение и замогильным голосом произнес:
   - Сорвана седьмая печать.
   - Что-что?! - чуть не подпрыгнул я от удивления.
   Сообразив, что малость перегнул, господин писатель поторопился успокоить:
   - Про печать - это я образно. Хотя... - он задумался, потом, будто сбрасывая ненужные сомнения, мотнул головой. - Ладно, в любом случае черная магия налицо. А посему, господин частный сыщик, мне срочно нужна ваша помощь.
   Разговор пошел предметный, настало время определиться.
   - Семен Аркадьевич, - осторожно поинтересовался я, - судя по всему, вы в курсе, за дела какого сорта берется наше агентство?
   Он закивал, что твой болванчик из Китая:
   - В курсе, в курсе. Конечно, в курсе. Давеча Михаил Петрович меня на этот счет капитально просветил. Иначе чего бы я вдруг к вам суну... хм... обратился.
   - Вы сейчас упомянули некоего Михаила Петровича, - после секундного замешательства сказал я и уточнил: - Уж не Михаила ли Петровича Лымаря вы имеете в виду?
   Господин литератор посмотрел на меня несколько удивленно, дескать, что за глупый вопрос, но затем подтвердил:
   - Его, разумеется. Кого же еще? Мы, знаете ли, с ним старинные приятели. А помимо того - соседи. Совместные чаепития, преферанс по пятницам и... - Он нарисовал рукой в воздухе причудливую фигуру. - И все такое. Он-то и посоветовал со своей напастью обратиться к вам. Сказал: "Иди, брат, к Егору Тугарину, по этим делам лучше спеца в нашем городе не сыскать".
   - Так и сказал?
   - Так и сказал. Еще и адресок продиктовал.
   Выходило, что отрекомендовал меня писателю никто иной, как Михей Процентщик, самый сильный в нашем городе маг. Самый сильный и самый жадный. Всем известно, что Силу свою этот чародей без масти ни на добрые дела не тратит, ни на лютые, только в рост ее другим магам дает под солидные проценты. Вот и сейчас в своем репертуаре: поскупился на Силу, и вместо того, чтобы самому прийти на помощь дружку закадычному, ко мне отфутболил.
   Ну что ж, подумал я, спасибо тебе, Михей-жадюга. Огромное спасибо. Я не отпихну. Всякий-каждый клиент у меня нынче на вес золота.
   А вслух - не из праздного интереса, конечно, а дабы выбрать верную линию поведения - стал выспрашивать:
   - Скажите, Семен Аркадьевич, вы и вправду верите в действенность магии?
   - Все верят, - сходу и запросто ответил писатель.
   Признаться, его скорый ответ пришелся мне по душе, хотя и был он со всех сторон ошибочным. На самом деле в существование другого пласта реальности верят далеко не все. Многие не верят. А по правде говоря, не верит большинство. Шарахаются от всякого драного черныша, боятся заглядывать в разбитые зеркала, хохочут в голос над рассыпанной солью, но все равно не верят. До тех пор не верят, пока однажды не окажутся - ой! ай! - у темной бездны на краю. Профаны.
   А другие не верят, поскольку в силу происхождения или особых жизненных обстоятельств знают. Причем знают наверняка. Это посвященные. Те из них, кто не только знает о существовании Запредельного, но в той или иной степени умеет обращаться с магической энергией, которую между собой для простоты называют Силой, - это чародеи разных генезисов, уровней и мастей: ведьмы, колдуны, ведуны, чернокнижники, обаяницы, знахари, прочая разудалая бестия-братия. А еще есть азеркины, по-русски - Иные. Для этих нелюдей, обитателей Пределов и залетных гостей из Запредельного, данная нам в ощущение и не такая уж и свободная от нашего сознания ирреальность - то же, что для рыбы вода.
   Вот таково на самом деле положение вещей, если в двух словах и в самых-самых-самых общих чертах. Но не стал я поправлять господина писателя, и уж тем более не стал пускаться в подробности. Зачем? Людям от многих знаний одни только печали светят. К тому же седьмое правило драконов запрещает подталкивать непосвященного к омуту сакральных премудростей. Я старый, солидный дракон, древние правила чту. Поэтому так.
   Определившись, что пришел ко мне клиент хоть и понятия не имеющий об истинной картине мира, но психологически более-менее подготовленный к восприятию того, что профаны называют сверхъестественным, я продолжил уже со спокойной душой:
   - Ну, раз вы верите, Семен Аркадьевич, в материальность корня квадратного из минус единицы, тогда готов вас выслушать. В чем проблема? Что стряслось?
   - Известно что, - с мрачным спокойствием сказал писатель. - Проклял нас кто-то.
   Он собирался продолжить, однако я его сразу перебил:
   - Подождите, Семен Аркадьевич. Кого это "нас"?
   - Журнал наш.
   - Журнал?
   - Ну да, журнал. Точнее, редакцию нашего журнала. Видите ли... - тут Холобыстин потянулся к портфелю, щелкнул золочеными замками и извлек на свет пухлый журнал в мышиного цвета обложке. - Видите ли, я являюсь издателем и главным редактором одного известного литературного альманаха. - Он передал журнал мне через стол. - Надеюсь, вам как интеллигентному человеку знакомо это издание?
   Насчет "интеллигентного человека" этот дядя, на поверку все-таки оказавшийся хоть и незначительного ранга, однако начальником, дико ошибался. И не человек я, и не интеллигент. Не человек - по рождению, не интеллигент - по ментальности. Уж кем-кем, а интеллигентом себя сроду не считал. Мало того, вообще не очень понимаю, что означает этот термин, изобретенный автором романа "Василий Теркин" Петром Боборыкиным. Мутный какой-то термин. Настолько он мутный, что каждый вкладывает в него (хотя, быть может, правильнее будет сказать - вынимает из него) свой собственный смысл. Сколько людей, столько и смыслов. А потом: я его как где услышу, сразу представляю Васисуалия Лоханкина, тырящего мясо из простывшей кастрюли. Тут же волна омерзения по всему драконьему нутру, и - брр - ничего с собой поделать не могу. Была бы моя на то воля, вымарал бы к чертям собачьим это корявое слово из всех словарей. На фиг не нужно. Хочешь про сослуживца Ивана Ивановича сказать, что он умница и порядочный человек, ну так и скажи, не наводя тень на плетень: "Вон идет Иван Иванович, он умница и порядочный человек". Всем сразу про Ивана Ивановича станет все предельно ясно, и никаких на его счет левых непоняток не возникнет.
   Альманах, который я, конечно же, видел впервые, назывался "Сибирские зори". Приличия ради я изобразил живой интерес, даже пролистнул несколько страниц и, не желая усугублять обиду потенциального клиента, извернулся:
   - Не сказать, что регулярно читаю, но... Как я понимаю, это свежий номер?
  -- Да-да, - похвалился господин Холобыстин, - свежий, свежеиспеченный, Заезжал по пути в типографию и вот прихватил. Сам еще пока не листал, но вы, если желаете, можете оставить себе.
   Я сделался сама благодарность:
   - Спасибо, Семен Аркадьевич. Огромное спасибо. Обязательно ознакомлюсь. С превеликим удовольствием. Потом как-нибудь.
   Таким вот беспардонным, чтоб не сказать бесстыжим враньем мне удалось слегка растопить сердце господина писателя. Он одобрительно улыбнулся и заметил благосклонно:
   - Приятно слышать подобные слова. Мало кто в наше время интересуется подлинной литературой. Это раньше "толстяки" расхватывали, как горячие пирожки, а сейчас, в эпоху чистогана...
   Он разочаровано махнул рукой и закатил глаза к потолку.
   Понятно, что уважаемый господин Холобыстин имел виду журналы советской эпохи - "Новый мир", "Октябрь", "Неву", "Наш современник", иже с ними, но мне вдруг припомнилось, как лет сто-сто пятьдесят назад я с нетерпением ждал прибытия в Город неразрезанных номеров "Трудолюбивой пчелы", "Адской почты" и "Телескопа". Вот в ту пору меня действительно здорово волновала людская натура, ее падения и взлеты. Сейчас уже нет. За век двадцатый, век, который один поэт-страдалец весьма справедливо обозвал "волкодавом", все про сынов человеческих окончательно я понял, ничего принципиально нового от них не жду, интерес мой к ним угас, глаз, излучавший любопытство, потух окончательно.
   Пристроив журнал на столе между канделябром и шпагой, я откинулся на спинку кресла, вытянул ноги меж тумб дубового стола и, по-купечески сложив руки отнюдь не на купеческом своем животе, спросил-резюмировал:
   - Итак, уважаемый Семен Аркадьевич, вы утверждаете, что на коллектив вашего замечательного журнала наложено проклятие?
   - Да, я это утверждаю, - сказал он без тени сомнения.
   - И в чем же это, позвольте узнать, проявляется?
   Он выдержал длинную, почти что мхатовскую паузу, после которой заявил:
   - В серии самоубийств, вот в чем это проявляется.
   Выдал с придыханием и уставился, пытаясь пробиться взглядом сквозь темные стекла моих очков. Хотел, видимо, оценить, как отреагирую. Я же, как это оно и подобает бывалому сыщику, воспринял его сообщение со всей серьезностью. Но - хладнокровно. Поправил привычным движением очки на переносице и ничего не сказал. Мне пока нечего было сказать, я ждал подробностей.
   Он это понял.
  
   Глава 2
  
   С полминуты, наверное, писатель раздумывал, с чего начать. Я ждал и не торопил, слушал, как долбится в стекло опупевшая в атаке муха. Наконец Семен Аркадьевич собрался с мыслями.
   - В общем, господин частный сыщик, тут такое дело, - начал он неторопливо. - Возвращаюсь давеча из Лондона, звоню в редакцию, а из трубки плач и причитания. И сквозь всхлипы страшное: "похороны". У меня волосы на голове дыбом, сразу туда - кто, как? А оно, вон оно как. Покончили с собой один за другим. Внезапно и необъяснимо. Трое. Эльвира Николаевна, завотделом поэзии. Светлой души человеком была. Потом Мариночка... Марина Мордкович, ответственный секретарь. Мы ее все Бабочкой звали, все порхала, знаете ли, порхала. Ну и наконец Костя Звягельский, наш верстальщик-компьютерщик, работяга безотказный.
   В этом месте своего рассказа писатель прервался и сокрушенно закачал головой. Я было решил, что - всё, сейчас раскиснет. Однако он и не подумал. Повздыхал-повздыхал и благополучно продолжил все в том же печально-повествовательном тоне:
   - Ну и вот что у нас получается. Эльвира Николаевна ушла от нас в ночь на двенадцатое, дряни какой-то снотворной наглоталась. Марина, та двенадцатого утром бросилась под грузовик. Ну а Костик в полдень того же дня из окна выбросился. У нас офис на третьем, вот он, стало быть, улучив минутку, и сподобился. Невысоко, вроде бы, однако - насмерть. Неудачно, знаете ли... головой... Ладно бы на газон, так нет же - прямо на бетонную дорожку.
   После этих слов писатель вновь замолк и уставился на гравюру, к которой уже проявлял интерес, выполненную по мотивам восемнадцатого аркана Таро. Аркан называется "Мистерия", гравюра тоже. И там так: ночь, луна, каменистая пустынная долина, местами клочки тумана, из ниоткуда в никуда тянется узкая, частично покрытая зыбучим песком, дорога. На горизонте зарево, и на его фоне видны две громоздкие, неведомо кем и неведомо для какой цели построенные башни. На дороге, задрав морды, сидят волк и собака. Очевидно, воют. Разумеется, на луну. А левее, в нескольких шагах от них, на обочине, пятится в мутную лужу огромный, мрачноватого вида рак. И больше ни души.
   Такая вот картинка.
   Я дал писателю в полной мере насладиться веющей от нее безысходностью, после чего сказал:
   - Искренне сочувствую вашему горю, но скажите, Семен Аркадьевич, с чего вы решили, что ваш дружный коллектив кто-то проклял?
   - Как с чего? - перевел он взгляд с гравюры на меня. - Разве это не очевидно? Разве я не прав?
   - Не знаю, не уверен. Быть может, роковое переплетение обстоятельств.
   Писатель ахнул:
   - Шутите, господин частный сыщик?!
   - Вовсе нет, Семен Аркадьевич, вовсе нет. Серьезно говорю. В наше сложное время в нашем затурканном мире случиться может всякое. Даже то, что в принципе случиться не может.
   - Ну, знаете ли! - вскинулся писатель. - Ни с того ни с сего трое сотрудников одного коллектива отписывают Леониду Андрееву, причем в один и тот же день. Вероятность такого совпадения - ноль. А то и меньше.
   Если человек, привыкший командовать, втемяшил себе что-то в голову, его не переубедишь. А если этот человек вдобавок еще и ставит себя высоко над остальными, его совсем-совсем не переубедишь. Я и не стал. Себе дороже. С грохотом выбрался из-за стола и пошел к окну разбираться с мухой, которая вконец уже достала меня своим надрывным жужжанием. А по ходу дела начал рассуждать:
   - Будь по-вашему, Семен Аркадьевич. Допустим, что самоубийства - если это, конечно, действительно самоубийства, что, между прочим, тоже еще следует доказать - произошли под воздействием проклятия, а не по причине тяжких житейских обстоятельств или обломов на любовном фронте. Тогда такой вопрос: у вас есть предположение, кто заказчик? Догадываетесь, кому дорогу перешли? Да? Нет?
   - Так сразу и не скажешь, - провожая меня взглядом, пробормотал писатель.
   Я свернул жалюзи, с третьей попытки накрыл упрямую муху ладонью, потянул фрамугу и отпустил животину на волю. Лети, раз неймется. Муха тут же рванула в моросящую гнусь. Дура неумная.
   Приведя окно в исходное состояние, я вернулся к столу и продолжил:
   - А, может, догадываетесь, за что вас заказали? Сами понимаете, Семен Аркадьевич: если знаешь за что, тогда можно вычислить и кто.
   - За что? - Холобыстин пожал плечами. - Да бог его знает, за что. Ума не приложу.
   - Может, дело в деньгах? - плюхнувшись в кресло, предположил я самое банальное. - Быть может, вы должны кому-нибудь круглую сумму? Или наоборот - вам должны? Знаете, как оно иной раз бывает: возникли небольшие разногласия, и пошло-поехало, и понеслась езда по кочкам.
   Господин Холобыстин вздрогнул, будто его кто укусил, но уже в следующий миг замахал на меня рукой:
   - Что вы, что вы, какие деньги! Какие суммы! Бюджет у нас копеечный. Еле-еле концы с концами сводим, можно сказать, нищенствуем. - Секунду-другую помолчал, затем добавил: - Но, с другой стороны, и больших долгов нет. Чего нет, того нет.
   Я посмотрел на его часы немереных каратов, перевел взгляд на дорогие заморские боты, вспомнил о недавней поездке на родину Вильяма нашего Шекспира и подумал: ага, особенно вы, господин писатель, нищенствуете, просто нищебродствуете и работаете на голом энтузиазме.
   Оставил эти мысли при себе, вслух же заметил:
   - Должна, должна быть какая-то причина. Причем причина веская. Поверьте моему богатому в этих вопросах опыту: проклинать без веской причины никто никого не станет. И я объясню, почему. Потому что это слишком затратное и вредное для здоровья колдуна занятие. Одного - трудно, двоих - очень трудно, ну а сразу троих предать проклятию - тут можно запросто надорваться. И это, Семен Аркадьевич, не фигура речи. Так что, поверьте, обязательно должно быть нечто такое, ради чего неизвестный нам товарищ серьезно потратился.
   Выслушав меня внимательно, писатель какое-то время молчал и нервно теребил шляпу. Потом вдруг оживился.
   - Знаете, господин частный сыщик, - перейдя на доверительный полушепот, подался он к столу. - Я тут подумал, и вот что вам на этот счет скажу. А ведь существуют могущественные силы, которым наш альманах, что красная тряпка для разъяренного быка. Они-то как раз и могли все это кровавое бесчинство организовать. С них станется.
   Говорил он с таким жаром, с такой внутренней убежденностью, что я невольно заинтересовался:
   - Кого это вы, Семен Аркадьевич, имеете в виду?
   - Кого? А тех, господин частный сыщик, кому подлинный талант глаза колет. Вот кого. Тех, кто из-за своих меркантильных интересов мечтает заткнуть рот бескорыстным творцам, способным тонко чувствовать трагедию нашего времени и слышать биение подлинной жизни. Тех, кто в погоне за легкими деньгами пытается...
   Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить: сейчас начнет придавать анафеме адептов массовой культуры. Слушать пустопорожнее бла-бла-бла мне не хотелось, и я прервал пафосное блеяние, задав прямой и четкий вопрос:
   - Простите, Семен Аркадьевич, что перебиваю, но вы можете назвать конкретные имена?
   Он осекся на полуслове, глянул на меня недобро и выговорил через губу:
   - Имя им легион. - После чего насупился, словно ребенок, которому не дали рассказать стишок для Деда Мороза, чем лишили новогоднего подарка, и поставил вопрос ребром: - Так вы беретесь за это дело?
   Едва сдержав улыбку (надо же, обидчивый какой), я уточнил:
   - А чего вы от меня, Семен Аркадьевич, собственно, хотите? Чтобы я нашел заказчика и наказал убийцу? Этого?
  -- Наказать - само собой, - старательно отводя взгляд, произнес он. - Но, прежде всего, я хочу, чтобы вы сняли с нас проклятие. Я очень и очень переживаю за своих сотрудников. Очень я за них... Да и за себя, не буду скрывать, тоже переживаю. Жить-то хочется, и планов громадьё.
   В эту минуту он, наверное, впервые за все время визита стал походить на человека, который на самом деле переживает крупные неприятности. Теперь его можно было и пожалеть.
   - Планы - это хорошо, - сочувственно покивал я, - планы - это здорово.
   - Конечно, здорово. А тут, признаться, даже текучкой заниматься невмоготу, поскольку терзают дурные предчувствия. Ужасное, знаете ли, состояние, все из рук валится. Поэтому такая просьба: снимите проклятие. Снимите, ради всех святых.
   - Вы думаете, мне это по силам?
   - Михаил Петрович сказал, что да.
   Я удивился, и удивился изрядно:
   - Он что, на самом деле так сказал?
   - Ну да. Так и сказал.
   - Вы его, наверное, неправильно поняли. Увы и ах, но я не могу отменить проклятие. Даже ради всех святых. Не в моих силах.
   - Почему?
   - Потому что отменить его может только тот, кто наложил. Не я это придумал, таково положение вещей.
   - Как же так, - растерялся писатель. - Но Михаил Петрович, он же... Вот только вчера же... И теперь это как же... Точно не можете?
   - Точно, - подтвердил я, выдержал садистскую паузу и сказал, будто рассуждая вслух: - Другое дело, что могу попытаться найти проклявшего вас колдуна, если таковой, конечно, существует, и... И, скажем так, убедить его, чтобы пошел на попятную.
   У писателя отлегло от сердца, он просветлел лицом.
   - А-а! Такая вот, значит, схема?
   - Да, вот такая вот.
   - Ну, хорошо, такая - так такая. Так вы беретесь?
   Я подумал немного, кивнул:
   - Да. - И показал ему три пальца: - При соблюдении с вашей стороны трех обязательных условий.
   Писатель вновь напрягся:
   - Это каких же?
   - Во-первых, - загнул я средний палец, - вы не задаете лишних вопросов, вопросы буду задавать только я. Во-вторых, - загнул я безымянный, - что бы ни случилось в процессе расследования, все детали должны остаться в тайне. И, наконец, в третьих, у нас тут не Красный Крест, я не мать Тереза, поэтому вы оплатите работу согласно прейскуранту. Вот, собственно, и все.
   И я загнул мизинец.
   Глядя на мой грозный кулак, господин Холобыстин заерзал:
   - А можно узнать расценки?
   В этом непростом месте разговора с клиентом я всегда достаю верный кольт. Не ради дешевых понтов, ради предания словам дополнительного веса. Дескать, смотрите, господин хороший, вот у меня боевое оружие, а это значит, что работа моя опасна. Опасная работа должна надлежащим образом оплачиваться. Либо так, либо никак.
   На этот раз хромированный агрегат, способный пустить под откос летящий вдаль бронепоезд, уже лежал на столе, правда, в разобранном виде. Я быстро, перекрыв все мыслимые нормативы, собрал его, передернул затвор, заслал в паз обойму, поставил на предохранитель и, аккуратно положив на стол, сообщил напряженно следящему за моими манипуляциями писателю:
   - Я беру три тысячи в час плюс пятнадцать процентов от общей суммы контракта на накладные расходы. Рабочий мой день - в среднем десять часов. По вашему делу буду работать три дня. Больше - нет смысла.
   Господин Холобыстин задумался, поскреб гладко выбритый подбородок, после чего поинтересовался:
   - А если раньше управитесь?
   - Верну деньги.
   - А как можно будет проверить?
   - Правильный вопрос, - ухмыльнулся я. - Ответ: никак. Захочу обмануть - обману. Но я не захочу. Принимаете условия?
   Писатель ответил не сразу, какое-то время молчал, мучительно перебирая варианты, но в конце концов решился:
   - Принимаю.
   Кто бы сомневался, самоуверенно подумал я. И стал ковать железо, пока горячо:
   - Тогда считайте. И как в подобных делах принято: вечером деньги - утром стулья.
   - Надо понимать, речь идет о предоплате?
   - Так точно. И лучше наличными.
   Вот уж чего я никак не ожидал, так это того, что расчет произойдет незамедлительно. Однако писатель, решив не откладывать свое спасение на неопределенное "потом", тут же засунул руку в портфель и выудил из него пухлый пакет.
   Товарищ пришел хорошо подготовленным, поразился я. Крепко, видать, припекло.
   А он, понянчив деньги на ладони, сказал:
   - Тут пяти тысяч не хватает. Можно их чуть позже занести?
   - Можно, - великодушно разрешил я, но затем поразмыслил чуток и обрисовал иной вариант возмещения недостачи: - А давайте так сделаем. Я забуду про эти пять штук, а вы за это опубликуете в очередном номере подборку стихов моего брата. Как вам такое предложение?
   - У вас есть брат поэт? - скорее удивился, чем спросил Холобыстин.
   - В некотором смысле брат, - ответил я и, поправив очки, чтобы скрыть смущение, добавил: - И в некотором - поэт.
   Писатель подумал секунду и неожиданно легко согласился на эту бартерную сделку.
   - Ну что ж, давайте так и сделаем, - сказал он и протянул мне деньги. Однако взять я их не успел. В последний момент он вдруг одернул руку, положил пакет на стол, накрыл его ладонью и с какого-то перепуга стал кочевряжиться: - Знаете, господин частный сыщик, я вам, конечно, верю, и Михаилу Петровичу тоже верю, он дал гарантии, однако, учитывая все обстоятельства... Как бы это сказать? Хм... Не хотелось бы никого обижать, но...
   - Вы сомневаетесь в моих сверхъестественных способностях? - догадался я.
   - Не то чтобы совсем, однако...
   Я не дал ему договорить. Прикрыл глаза, подобрался весь, сконцентрировался, подхватил его сознание своим и, устраивая себе (а стало быть, теперь и ему) легкий морок, произнес тихо и нараспев:
  
   Отпустим сознанье в приволье полета
   И взглянем на то, что скрывает фасад.
  
   Давай за ворота
   До поворота
   Два шага вместе
   И тут же назад.
  
   Открыв глаза, обнаружил, что сижу на циновке.
   Огляделся.
   Ветхая лачуга. Бледное пятно света на полу. Оконце без стекла. На выцветшей и мятой шторке косая тень сломанной ветки.
   Я потянулся всем телом, чуть наклонившись вправо, и оконный проем тут же превратился в такую вот картину: безжизненная узловатая ветка на переднем плане, на среднем - песчаные дюны, на дальнем - где-то в полутора ри от хижины - темная полоса, разделяющая берег и море. Небо за окном казалось мертвым, воздух - неподвижным, унылые, цвета прогорклого майонеза облака стояли на месте.
   Нет, подумал я, должно быть не так.
   Сфокусировал взгляд на ветке, затем на облаках, потом снова на ветке, вновь на облаках и снова на ветке. Картинка стала пульсировать, пространство - дышать, мир, обретя ритм, очнулся. Вздрогнула ветка, каркнула невидимая в раме окна ворона, порыв ветра принес запах мокрых рыбацких сетей.
   Вот.
   Оно.
   То, что нужно.
   Поднявшись с пола, я сунул руки в потрепанные рукава кимоно, поежился (промозгло было в хижине и по-осеннему сыро), просеменил к окну, а когда дошел до него, увидел скрюченное сухое дерево, напоминающее иероглиф "тако" - "бумажный змей".
   На кой ляд оно тут?
   Взмах ресниц, и просветы между лысыми ветвями залило темно-серым. Еще один миг, и само дерево превратилось в серое, похожее на кляксу пятно. Я улыбнулся, чихнул два раза, еще раз чихнул, затем махнул рукой и повелел:
   - Лети.
   Дерево, ставшее по моей воле бесформенным нечто, будто ждало этого приказа. Вздрогнув, сорвалось с места и начало взлетать, оставляя за собой тонкую струйку-нить выцветшей туши. Поднялось выше. И выше. И выше. Добралось до бестолково разбегающихся сразу во все стороны облаков. Поднялось еще выше. Еще. И вскоре исчезло, поглощенное невозможной высью.
   Воздушный змей, подумал я. Почти дракон.
   Опустив взгляд, глянул в упоительную даль, вздохнул восхищенно и решил немедля направиться к морю. Так захотелось. И та-а-ак захотелось. Но с прогулкой к морю, увы, ничего не вышло. Только сделал шаг к двери, пустяковое заклятие потеряло надо мной всякую власть, и я очнулся.
   Я - да, писатель - нет.
   Потехе час, решил я и, ударив рукоятью кольта по столу, отпустил сознание клиента на волю.
   - Что это было? - спросил он, обводя ошалелым взглядом кабинет. - Где я сейчас был? В Японии? Да?
   Не желая его разочаровывать, я промолчал. Хочет думать, что побывал в Японии, пусть так и думает. На самом деле, конечно, все время сидел в кресле и никуда не отлучался. Я не идиот тратить тысячи и тысячи кроулей на реальное перемещение чужого сознания. С крайней Ночи Полета прошло немного, я был при Силе, но это не повод разбазаривать ее по пустякам. Если можно кого-то в чем-то уверить дешевым мороком, надо этим пользоваться. Как говорят в рекламе стирального порошка, зачем платить больше, если разницы нет.
   Прошла минута и еще одна, прежде чем клиент наконец успокоился. Правда, после этого он впал в несколько меланхоличное состояние. Но тут уж ничего не поделаешь, с замороченными иногда так случается. Зато дальше пошло как по маслу. Поверив, что я действительно умею нечто такое, что обычному человеку неподвластно, господин писатель вручил мне деньги. И, между прочим, правильно сделал. Не нужно бояться отдавать свои деньги тому, кому собрался доверить собственную жизнь.
   Закинув плотно набитый купюрами пакет в стол (не пересчитывая и выказывая тем самым клиенту свое полное по отношению к нему доверие), я задал еще несколько уточняющих вопросов, записал нужные имена, координаты и номера телефонов. Напоследок мы с господином писателем договорились встретиться в пять часов вечера в помещении редакции. Вообще-то, я хотел сразу осмотреться на месте, но, к большому моему сожалению, он раньше пяти не мог.
   - Я на вас надеюсь, - сказал он, поднимаясь из кресла. - Вы уж постарайтесь.
   Обойдя стол, я вытащил из кармана и протянул новоиспеченному клиенту не требующий авторизации перстень-оберег самого общего действия:
   - Наденьте, пожалуйста, Семен Аркадьевич, вот это колечко и ни при каких обстоятельствах его не снимайте. До поры до времени оно будет вас охранять. А что касается меня, будьте уверены, сделаю все, что в моих силах.
   Приняв кольцо, господин Холобыстин счел нужным поблагодарить меня. Чуть поклонился и сказал:
   - Спасибо, господин частный сыщик.
  -- Пока еще не за что, - отмахнулся я.
  -- Взялись за дело, уже хорошо.
  -- Как не взяться? Именно такими делами, позвольте напомнить, я на хлеб и зарабатываю.
  -- Понимаю. И все же.
   С этими словами он осторожно-осторожно, явно волнуясь, натянул кольцо на безымянный палец. Кольцо село как влитое. Еще бы оно волшебное не село. Волшебное, оно любому впору.
   Разобравшись с охранительным подарком, господин Холобыстин приложил к груди свою пижонскую шляпу и отвесил еще один полупоклон. Я же, стряхнув с его плеча несуществующую дождевую каплю, сказал на прощание:
  -- Такая просьба у меня к вам, уважаемый Семен Аркадьевич. Все-таки попытайтесь вспомнить, кому насолили. Не умозрительные поползновения клевретов массовой культуры имею в виду, а конкретных из плоти и крови недругов. Если вспомните, сразу звоните. День, ночь - все равно.
   Он пробурчал:
   - Да, хорошо.
   На том и расстались.
   Я проводил его до двери, подождал, пока оставит офис, и попросил Леру:
   - Зайди ко мне.
   - Ага, шеф, - кивнула она, на секунду подняв взгляд от клавиатуры. - Только вот добью до точки.
   И снова - щелк, щелк, щелк.
   Для меня не было секретом, чем она занимается. Знамо дело, рождает очередную курсовую работу по какому-нибудь там судопроизводству или гражданскому праву. Моя верная помощница, помимо того, что умница, спортсменка, просто красавица и великий специалист по склеиванию рваных купюр скотчем, еще и заочница юрфака. Я не против, я за, и поощряю это дело, как могу. И уж тем более не наезжаю по поводу того, что она закрывает "хвосты" в служебное время.
   - Как тебе клиент? - спросил я, когда Лера наконец появилась в кабинете (прошло всего ничего - семь минут).
   - Солидный чел, - оценила она. - Только с парфюмом у него явно перебор.
   - Чтоб знала: берем в работу.
  -- Дела пошли в гору?
  -- Побежали.
  -- Это хорошо, - искренне обрадовалась Лера. - Это просто замечательно. А что у него, шеф? Жена изменяет или любовница? Или чего похуже?
   - Возникли неурядицы с партнером по бизнесу, - соврал я на голубом глазу. - Наша задача: обнулить накал и не допустить смертоубийства.
   - А он кто по жизни? Банкир? Да?
   - Банкир? Почему банкир? Нет, не банкир он, издатель. Журнал издает.
  -- Вот как?! - на лице девушки появилась мечтательная улыбка. - Журнал - это сильно. Журнал - это круто. А вам, шеф, с этим делом сложно будет?
   Я повертел в руке невидимое яблоко:
   - Да так.
   Моя славная помощница никакая не посвященная, поэтому постоянно дурю ей голову и использую втемную. Вот станет она, синеокая моя краля, постарше, затащу в койку (все идет к тому), сделаю ведьмой, тогда глаза ей на все и раскрою, тогда и выложу всю подноготную. Если до того времени, конечно, не умыкнет ее какой-нибудь залетный рыцарь в сияющих доспехах. По мне, так лучше пусть умыкнет. Честно говоря, не хочу девчонке жизнь ломать. Хотя, разумеется, облизываюсь. А кто бы на моем месте не облизывался? У нее ведь и там, и там, и там все по высшему разряду. Джулия Робертс отдыхает, Дженнифер Лопес нервничает.
   Прежде чем поставить задачу, я перегнулся через стол и протянул Лере альманах, оставленный Холобыстиным.
   - Что это? - машинально приняв журнал, справилась она.
   - Это тот самый журнал, который издает наш клиент.
   - Ой, а я подумала, он "глянец" издает.
  -- Зря.
  -- Что "зря"?
  -- Зря подумала.
   - Точно, шеф, - слету согласилась Лера, - офисным креветкам думать вредно. А блондинке так еще и не к лицу. - И наиграно хохотнув, вслух прочитала название журнала: - "Сибирские зори".
   - Слушай задачу, - переходя на деловой тон, начал я. - Пошарь в Сети, узнай про это духоподъемное издание все, что можно узнать. Угу?
   - Хорошо, шеф. Это все?
   - Нет, не все.
   Я вытащил пакет Холобыстина, вынул все деньги, половину скинул назад в ящик, вторую вернул в пакет и сказал Лере, которая все это время не спускала с меня глаз:
   - Оплати счета, разберись с расходными материалами, что останется - твое.
   - Шеф, можно я новый чайник в офис куплю?
   - Валяй, - разрешил я и набавил еще две штуки.
   Забирая пакет со стола, Лера случайно столкнула лежащий на краю фолиант - старинную книгу в потертом кожаном переплете.
   - Давай круши, давай ломай, - проворчал я в шутку. - Оно же не свое, оно же колхозное.
   - Послушайте, шеф, - сказала Лера, поднимая тяжеленный том с ковра, - давно хотела спросить, а что это у вас за книга такая странная?
   Призвав на помощь все свои актерские способности, я скорчил гримасу удивления:
   - Почему "странная"? Нормальная. Просто очень древняя. Вообще-то это трактат о сущности Дао. Как "Дао дэ цзин", только более, на мой взгляд, продвинутый
   - Но тут же вообще ничего не написано? - здесь же все листы чистые. Пожеванные, но чистые. - Лера положила книгу на стол и пролистнула тонкие, почти прозрачные, листы бамбуковой бумаги. - Пусто, как в новой записной книжке. Старой, но новой. В смысле еще не начатой. Что это за фигня такая? А, шеф? Что за глюк? Молоком, что ли, написано? Да? Или чернилами невидимыми?
   - Не стрекочи, - поморщился я. - Говорю же, эта книга о Дао. Если и возможно написать книгу об истинном Дао, то она должна быть именно такой. Ведь Дао, которое можно выразить словами, не есть истинное Дао.
   - Вот как! Честно? Итц кул. Пожалуй, тогда и я, конченая блондинка, смогла бы написать подобную книгу. Запросто. За один вечер, и не напрягаясь.
   - Вот это навряд ли, - засомневался я. - Думаю, по молодости лет ты не нашла бы нужных слов.
   Лера удивилась:
   - Какие слова? О чем вы, шеф? Смотрите, тут же ни одного слова вообще нет. Ни словечка. Ни буковки.
   - Почему же нет? Слова как раз есть, просто они... Просто они не написаны. Понимаешь, Лера, тут фишка вот в чем. Чтобы таким вот образом не написать ни единого слова, надо для начала познать. И только тогда, познав и сознательно отказавшись от слов, можно сочинить великую книгу.
   - Не поняла. В чем разница? Ну, познал ты слова, не познал, результат-то один и тот же: пустые желтые листы.
   - Э-э, не скажи, - покачал я головой. - И то, и то - да, пустота, но это разная пустота. Ты говоришь об уцзи, о беспредельности...
   Лера округлила глаза:
   - Я говорю?!
   - Ну, имеешь в виду. Подразумеваешь. Так вот. Беспредельность-уцзи, тождественная санскритской пустоте-шуньяте, - это, спору нет, солидный итог творческого акта. Но чтобы сочинить великую книгу, требуется осуществить внутренний переход от уцзи к другой пустоте, к пустоте с большой буквы, к Тайцзи, к Великому Пределу. Лишь достигнув Великого Предела, пустота обретает содержание, то есть интенцию к действию. Понимаешь, о чем я?
   - Смутно, - призналась Лера.
   - Как бы тебе тогда... - Я поскреб затылок. - Вот представь, что ты целишься в птицу из незаряженного ружья.
   - В какую птицу?
   - Неважно. Ну, в чайку, например.
   - В чайку не хочу.
   - Хорошо, не в чайку - в баклана. Баклан пойдет?
   - Пойдет.
   - Ну вот, значит, целишься ты в баклана из незаряженного ружья, естественно, не стреляешь, поскольку нечем, и баклан улетает. Представила?
   - Ага.
   - А теперь представь, что твое ружье заряжено. Ты снова целишься в баклана, не стреляешь, и он благополучно улетает по своим делам. Чувствуешь разницу? Чувствуешь: когда ты не выстрелила из заряженного ружья, и в тебе самой, и в основах мироздания произошли некие едва заметные, едва уловимые, но все же изменения? Чувствуешь?
   Лера честно задумалась и честно ответила:
  -- Вообще-то, да. Чувствую что-то такое, шеф. Вот тут...
   И она положила ладонь на живот.
   - Ну, и прекрасно, - похвалил я. - Эта вот разница и есть...
   - Великая пустота?
   Я усмехнулся:
   - Нет, что ты. Это только холодок от ее невидимой тени, которая коснулась своим краешком твоего... - я посмотрел на плоский живот Леры. - Твоего юного сердца.
   - Ясненько, - кивнула девушка и отвела глаза.
   - Не ври, - сказал я. - Ничего тебе, подруга, не ясно. - Подбодрил улыбкой и поинтересовался: - Скажи, ты слышала такое выражение - "читать между строк"?
   - Слышала, конечно. А что?
   - Ничего. Просто советую понимать буквально. Потому как именно там, в пустоте междустрочий, и надо искать истину. А в слова вникать смысла нет. Глупо это - вникать в слова, раз мысль в процессе высказывания успевает выродиться в ложь. Ты со мной согласна?
   Моя помощница в ответ лишь пожала плечами, тогда я показал на книгу и подвел черту под темой:
   - Если научишься читать между строк, сумеешь когда-нибудь прочитать и этот трактат.
   После этих моих слов Лера некоторое время молча смотрела в окно, а потом в ней проснулся будущий юрист.
   - Шеф, - сказала она, - но ведь высказанная мысль о том, что высказанная мысль есть ложь, тоже ложь. Ведь так?
   - Разумеется, - согласился я.
   - Тогда по формальной логике получается, что высказанная мысль все же может быть истинной?
   - Получается.
   - Ну и?
   - И тут мы, детка, начинаем блуждать в Лабиринте Без Входа И Выхода, - признал я и поднял руки - дескать, всё, сдаюсь.
   - Что это еще за лабиринт такой?
   - О! Это, Лера, замечательный лабиринт. В него нельзя попасть, но если вдруг случайно попадешь, никогда не выйдешь. А если по какому-нибудь недоразумению выйдешь, обнаружишь, что вышел вовсе не ты.
   - Да ну вас, шеф! - возмутилась вконец заблудившаяся Лера. - Вы казуист и путаник.
   Я хохотнул:
   - Тем, собственно, и интересен.
   На самом деле книга, которая так заинтересовала мою помощницу и от которой я так старательно пытался ее отвадить пустопорожней болтовней, не что иное, как старый-престарый драконий гримуар. Достался он мне в наследство от достопочтенного Вахма-Пишрра-Экъхольга, предыдущего хранителя Вещи Без Названия. Много чего в этой книге содержится интересного по вопросам практической магии, но прочесть ее может только обладатель Взгляда, то есть маг выше среднего ранга. Вот станет Лера ведьмой, достигнет возраста бабы-яги, нахватается всякого разного, тогда и прочтет, если захочет. И вообще, много чего она сможет сделать, став опытной ведьмой. И избу на скаку остановить сможет, и в горящего коня войти. Только все же, все же, все же, упаси ее, Сила, стать ведьмой. Нет, лучше так: дай мне, Сила, силы не сделать ее ведьмой. Да, так, пожалуй, будет лучше. И для нее, и для меня.
  
   Глава 3
  
   Обедать я в тот день направился туда, куда всегда хожу - в кабак, принадлежащий старому чародею неясной масти Руслану"Жонглеру" Непейвода. Это заведение так и называется - "У Жонглера". Просто и без затей. Расположено оно в одном из тихих двориков по улице Чехова. В этом месте настолько удачно переплетаются линии Силы, что здесь никто не может использовать магические чары во вред другому. Да и просто так, безо всяких чар, заехать кому-нибудь по сусалам ни у кого еще ни разу не вышло. Неудивительно, что миротворческий подвальчик в фаворе у Иных разного рода-племени и посвященных всяческих цветов.
   Порою здесь за соседними столиками, а то и вовсе за одним, можно увидеть вампира-отморозка и матерого истребителя вампиров, пожирателя теней и дюжего из Дюжины, оборотня, объявленного в розыск, и молотобойца-опера. Где-нибудь в другом месте эти непримиримые антагонисты друг другу глотки бы перегрызли, а в кабаке Жонглера - ничего, выпивают, закусывают, оттягиваются по полной и мило друг другу улыбаются. Хотя, быть может, и не улыбаются, а скалят зубы. В смысле - щерят пасти. Поди там разбери. Но тем не менее.
   Когда я зашел, в зале было немноголюдно, а если учитывать, что имеющих душу среди посетителей оказалось всего трое, можно сказать, людей было раз два и обчелся, остальные - нелюди.
   Людей я увидел сразу. За столиком напротив лестницы в компании двух неизвестных мне рыжих ведьм тратил законный отгул Борис Улома Харитонов. Этот молотобоец, с которым я давно на короткой ноге не рядовой боец, даром что с виду простец. Он ни много, ни мало правая рука Сереги Белова. Элита местного Поста. Резерв главкома. Смертельное оружие. Э сетера. Э сетера.
   Справедливости ради надо сказать, что это он сугубо в боевой работе смертельное оружие, в быту же и общении - милейший человек. И еще широкой натуры человек. А про то, что надежный, как опора железнодорожного моста, и говорить не стоит.
   Не стоит, но все-таки скажу.
   Выезжали позапрошлой зимой Капканы Фуртадо ставить на Вепря Оттуда, я, от радения себя не помня, в охотничью яму провалился, ногу сломал, да еще и бок порвал будь здоров, так вот Боря четыре километра меня до вездехода на себе тащил. Утопая по пояс в снегу, между прочим, тащил. Пять ему за это от золотого дракона. Пять и уважуха.
   Что касается присутствующих в зале нелюдей, их тоже в тот час было трое.
   Возле стойки перешептывались о чем-то своем кромешном два вампира, с одним из которых, скользким типом из стаи Дикого Урмана, я был шапочно знаком. Столкнулись как-то раз на опасном повороте судеб мы с этим парнем по имени Адлер. Столкнулись, обнюхали друг друга и разбежались в разные стороны. Он мне без надобности оказался, я ему - не по клыкам.
   Другого кровососа, лысого толстяка с рыхлым мучнистым лицом, я видел впервые. И особого желания узнать, кто он такой, признаться, не испытывал.
   Помимо вампиров был в зале еще один посетитель, лишенный души, - угрюмого вида бабр-оборотень по прозвищу Битый. Сидел в дальнем углу за истуканом для расплаты с заведением Силой и как обычно топил в вине свои радости-печали, а точнее - поскольку лишены бездушные и того и другого - их слабые тени. В последнее время, как ни зайду, бородатый уже сидит. Ухожу, он все еще сидит. Заняться парню явно нечем. Вообще-то, по жизни он вроде как кладоискатель, только давно уже ничего не ищет. Ходят слухи, нашел лет пятнадцать назад в ночь на Ивана Купала нечто такое, что позволяет ему беспробудно квасить всю оставшуюся жизнь. Лет эдак еще сто, а мало - двести.
   Иной раз смотрю на Битого, и думаю: блин, мне бы так. Поднять бы на раз миллионов тридцать все равно каких денег и навсегда отойти от дел. И ничего опаснее просроченного кефира никогда больше не видеть. И ничего страшнее песен группы "Руки вверх" никогда больше не слышать. Жить, не тужить, охранять без напряга Вещь Без Названия и тихо умереть от скуки. Подумаю так, а потом соображаю: э-э нет, не бывать такому. Ибо золотой дракон я, а это значит, в заднице - пропеллер, в сердце - горячее стремление всегда и во всем утверждать справедливость. До последнего дня не успокоюсь. И нефиг себе врать. Аминь.
   Лихо сбежав по убийственно крутым ступенькам, я махнул Борису и, получив в ответ пламенный салют в виде уставных трезубых вил, двинул - по прямой, как проходной шар в лузу - к отполированной локтями и мордами барной стойке.
   Едва завидев меня, местный подавальщик Кеша Крепыш подсуетился, бросил протирать бокалы и, глупых вопросов не задавая, мигом соорудил две порции "Окровавленной Машки": три части русской водки, одна - фирменная смесь помидорного сока, сливового соуса плюм и соуса чили. Первую порцию я закинул, не отходя от бара, вторую прихватил с собой и, кинув улыбчивому Крепышу: "Как всегда", пошел на излюбленное место - за столик у стены, где висит картина в массивной золоченой раме. На этом полотне, принадлежащем неумелой кисти хозяина заведения, потешного вида бабуин швыряет в воздух стеклянные шары. Завсегдатаи шутят: "Автопортрет". Смех смехом, но некоторое сходство между стариной Непейвода и наряженной в шутовской костюм обезьяной действительно наблюдается. Что есть, то есть. Не отнимешь.
   Не успел я толком расположиться, к столику с неподражаемой грацией двуполостного асфальтоукладчика подрулил уже выпивший, а потому любящий весь мир и всех его непутевых обитателей молотобоец.
   Надо сказать, молотобойцы в боевые отряды своих Постов набирают ребят не ниже метра девяносто, и чтобы кулак весил не меньше астраханского арбуза, и чтобы сажень в плечах была обязательно косой. Заместитель Белова не исключение, скорее образец. Когда опустил руку мне на плечо, показалось, что уронили рельс.
   Потискав меня по-свойски, Боря, который в тот день по какому-то странному велению загадочной русской души был облачен в безупречно сидящий на нем военно-морском китель, взял мой бокал, осторожно, будто уксусную эссенцию, понюхал содержимое, одобрительно крякнул, поставил на стол и, смущенно посопев, предложил:
  -- Егор, братишка, тут такое дело... Айда за наш столик.
   Демонстративно глянув на часы, я пощелкал пальцем по стеклу и стал отнекиваться:
   - Спасибо, конечно, Боря, за приглашение, но, вообще-то, собрался в темпе отобедать и сразу отвалить. Не обижайся - дела. Сам понимаешь, волка ноги кормят.
   - Егор, - стал канючить молотобоец, - сделай одолжение. Девчонки просят.
   - Девчонки? - Я покосился на его рыжих девиц. - И чего это из-под меня ведьмы хотят?
   - Да ничего не хотят. Ляпнул сдуру, что ты дракон, вот им и приспичило познакомиться. Егор, три минуты. А?
  -- Знаешь, Боря, как это называется? "По городу слона водили" - вот как это называется.
   Боря скорчил умоляющую рожу.
  -- Ну, Егор, ну, уважь. Я уже пообещал, сказал, что мы с тобой закадыки. Не приведу - решат, трепло. Чего тебе стоит? А?
   Больше нужного разыгрывать из себя Джульетту я не стал. В конце концов, реально был его должником. Он уже про это и помнить забыл (широкой же души человек), зато я прекрасно помнил. Долги - хочешь ты, не хочешь - надо отдавать. А потом, когда это сыщику моего профиля мешали новые знакомства в среде посвященных? Никогда не мешали. Порою такие концы срастаются, что сроду бы не подумал.
  -- Только три минуты, - сказал я, прекрасно понимая, что тремя не обойдется. В один прием хлопнул коктейль и, уже выбираясь из-за стола, добавил: - А еще с тебя коньяк.
  -- Не вопрос, - расплылся в улыбке Боря.
   Пока шли к столику, он меня предупредил:
  -- Моя рыжая.
  -- Они обе рыжие, - напомнил я.
  -- Которая совсем рыжая.
  -- Это как?
  -- Сними очки.
  -- Сам знаешь, что случится, когда сниму.
   - Музей восковых фигур, - кивнул Боря. Два шага после этого раздумывал, на третий определился: - Короче, братишка, моя та, что с короткой стрижкой. Фирштейн?
  -- Не парься, - успокоил я его. - Не претендую ни на одну.
   На что Боря мудро заметил:
  -- Еще не вечер.
   Поскольку мы уже подошли, произнес он эти слова заговорщицким шепотом. И уже в полный голос представил меня подругам:
   - Егор Тугарин, дракон.
   Потом показал на одну:
  -- Ирма.
   И на другую:
   - Варвара.
   Шаркнув ножкой и сообщив дамам, что мне ужас как приятно с ними познакомиться, я предусмотрительно сел напротив той, которую представили Варварой. Именно у этой красотки, лет двадцати на вид, каштановые волосы были собраны в длинный хвост. А Боря сел напротив своей пассии Ирмы. Эта стриженая девица, внешне чем-то похожая на героиню фильма "Греческая смоковница", казалось на пять-шесть лет старше своей подруги. Но это лишь так казалось, на самом деле была моложе минимум лет на восемьдесят. Я это сразу понял. По глазам понял. У Варвары они много чего повидали и, когда-то голубые, стали свинцовыми от накопленной стервозности. Опытной ведьме молодухой прикинуться - раз плюнуть, только вот глаза колдовству неподвластны. Зеркало души, однако. Звучит банально, но от того не менее верно. Вот у Ирмы, у той, глаза светились, поскольку душа еще не покрылась коркой. И искренне восхищаться барышня пока не разучилась.
   - Вы, Егор, и вправду дракон? - спросила она, обмирая от восторга.
   - Есть такое дело.
  -- Поверить не могу!
   Я слова не сказал, все сделал молча. Быстро выхватил из ножен висящий на боку у молотобойца кортик (почему-то, кстати, вовсе не морской, а егерский), завернул рукав свитера, сжал несколько раз ладонь в кулак и рубанул по набухшей вене.
   Когда первые капли тягучей черной крови упали на подставленную салфетку, спросил:
   - Теперь веришь?
   - Верю-верю-верю, - испуганно захлопала ресницами Ирма. - Да я и без этого верила. Просто... Просто... Просто в голове не укладывается.
   - Ничего, уложится, - пообещал Боря и, уверенным движением опытного бражника свернув пробку на бутылке с кедровкой, добавил: - Все со временем, сестренка, уложится. Я прав, Варвара?
   - Со временем - обязательно, - ответила та и протянула мне носовой платок. - Держи, дракон. - После чего, не отрывая взгляда от почерневшей салфетки, спросила: - Слушай, а какой ты масти?
  -- Разбираешься? - поинтересовался я, плотно зажав рану, кровь в которой уже, впрочем, начала свертываться.
   Варвара кивнула:
   - Немного.
   Я предусмотрительно спрятал в карман окровавленную салфетку и только после этого ответил:
   - Золотой я.
   - Золотой - это круто, - тоном знатока произнесла Варвара. - Маг, Поэт и Воин - это очень-очень круто. А у нас в Ебурге трутся два серебряных. Был еще и медный, в районе Синих Камней жил, но один питерский Охотник из клана Брро его еще при Хрущеве завалил.
   - Бывает, - протянул я, а сам подумал, вот почему ее не знаю - потому что приезжая. Как, собственно, и я.
   - Ты сам-то из каких краев будешь? - будто прочитав, а может, и действительно прочитав мои мысли, спросила Варвара.
   - А с чего ты взяла, что не местный?
   - Да так, угадала. Поди, в пещерах Зилантовой горы твоя мамка яйцо отложила?
   - Чуть-чуть ты, Варвара, промазала. Не в пещерах Зилан-Тау, Змеиной горы, а у подножий Сары-Тау, Желтой горы.
   - Значит, не казанский, а саратовский?
   - Получается, - кивнул я. - Только когда я родился, города Саратова еще не было. Давно это было, и с тех пор многое изменилось.
   - И родная гора твоя называется нынче Соколовой, - в подтверждение моих слов заметила Варвара.
   - Вижу, места знакомы?
   - А как же. Там же и Лысая рядом.
   - Вот как. Интересно. Случаются, значит, веселые ночи на Лысой горе?
   - Ну да. Не регулярно, но иногда на шабаш выбираюсь.
   - Завидую.
   Ведьма прищурилась:
   - Что, тянет на родину-то?
   - Редко, - ответил я предельно честно, после чего признался: - Но сильно.
   - А сюда, в Сибирь, какая напасть тебя закинула?
   Этот вопрос был вторжением в запретную зону, и я ответил уклончиво:
   - Судьба.
   Было видно, что ведьму мой ответ устроил не совсем, точнее - совсем не устроил, но, слава Силе, к тому времени Боря уже наполнил разбросанные по столу рюмки. Само собой разумеется, со свойственной ему щедростью, что означает - всклень.
   - Что отмечаем? - спросил я, принимая стопку.
   Молотобоец подмигнул мне и показал на Ирму:
   - Вот у этой чудесной, я бы даже сказал, прелестной девушки сегодня Тринадцатый день.
   Это означало только то, что означало: двенадцать дней назад барышня по имени Ирма (которую до этого, бьюсь об заклад, звали как-то иначе) прошла обряд первой ступени посвящения и по прошествии отмеренного срока не отказалась от решения стать ведьмой. Проще говоря, прошла точку возврата. После заката еще могла опрокинуть память, с рассветом лишилась такой возможности. Причем, лишилась навсегда.
   Что можно на этот счет сказать? Только сакраментальное: каждый в своем праве. Или ничего.
   - Поздравляю, - кинул я новоявленной ведьме и не столько из интереса, сколько для поддержания светской беседы обратился к старой: - А ты, Варвара, надо понимать, ее наставница?
   Та замотала головой:
   - Нет-нет, я лишь родственница. Дальняя. Прилетала на Ночь Инициации, да вот задержалась. Город ваш - омут.
   - Это точно, - согласился я с такой лестной оценкой. - У нас, что не топь, то трясина. - После чего обратился к Боре: - Дай угадаю. Был на Инициации наблюдателем от Поста? Так?
   Молотобоец, сумевший накануне совместить полезное с приятным - и порядок на празднике Темных отследить, и виновницу торжества закадрить -ничего не сказал, лишь лукаво улыбнулся.
   - А наставницей у меня согласилась быть Ирида Витальевна Немоляева, - запоздало пояснила неофитка. - Знаете такую?
   Я кивнул:
  -- Разумеется.
  -- И что на ее счет скажете?
  -- Скажу, что повезло тебе, Ирма. Слободская маковница - тетка толковая. Хорошему не научит, но и на плохое не подобьет.
  -- А почему это вы ее, Егор, маковницей называете?
  -- На то есть своя причина. Лет сто тому назад занималась отхожим промыслом, пекла медовые лепешки с маком и торговала ими в районе рабочей слободы. Оттого и прозвище такое.
   Ирма хотела еще что-то спросить, но Боря ее перебил:
   - Братишки-сестренки, хорош трепаться, продукт выдыхается. Давай, Змей Тугарин, скажи слово. Пожелай нашей новенькой чего-нибудь такого эдакого.
   - Запросто, - легко согласился я. - Вставать не буду, но скажу от души.
   - Давай, давай, - подбодрил меня молотобоец и сделал знак, чтобы все умолкли.
   Дождавшись полной тишины за столом, я стал выдавать тост на-гора:
   - Наша жизнь, Ирма, устроена таким образом, что у каждого из нас обязательно есть два неприятеля. Первый теснит нас сзади, второй преграждает путь. Хотим мы того или не хотим, но нам приходится бороться и с тем, и с этим. И вот что интересно: первый наш неприятель поддерживает нас в борьбе со вторым, поскольку хочет протолкнуть вперед, а второй, отталкивая нас, помогает бороться с первым.
   - И вечный бой, покой нам только снится, - улучив момент, ввернул Боря свое хмельное слово.
   Я согласился:
  -- Точно, Боря, вечный. - Выдержал паузу и, обведя взглядом присутствующих, поднял рюмку над головой. - Так вот, Ирма. Желаю тебе, чтобы однажды ночью, такой ночью, темнее которой никогда до этого не было и никогда после этого не будет, ты сумела сойти с линии этого вечного боя и, став судиею над своими союзниками-неприятелями, обрела душевный покой. Пью за это.
   И потянулся к ней рюмкой.
   Ирма охотно со мной чокнулась и пролепетала смущенно:
   - Спасибо, Егор.
   Когда все выпили до дна за небывалую ночь, молотобоец похлопал меня по плечу:
   - Хорошо, братишка, сказал.
   - Правда, хорошо, - простодушно поддакнула Ирма, - только я не поняла, что это за противники такие и союзники? Кого вы, Егор, имели в виду?
   - По условиям жизни в этой задаче два неизвестных, - жуя соленый груздь, процитировал я Земфиру Рамазанову.
   Ирма непонимающе пожала плечами, и тогда Варвара, глядя на меня с легкой укоризной, дескать, чего, дракон, туману-то зазря наводишь, пояснила родственнице:
   - Первый наш противник, Ирма, - это добро, а второй - зло. Или наоборот. Так, дракон?
   Я кивнул.
  -- Совершенно верно. - Подумал секунду и добавил: - Или наоборот.
   А тем временем Боря разлил по новой и - антракт между первой и второй - вражьи происки - предложил вновь выпить. Не просто так, разумеется, а за то, чтобы Ирма благополучно прошла порог аредовых годов. Хотя до этого было еще о-го-го сколько, все согласились. И не замедлили.
   Третий тост, как это и положено, подняли за наставницу, за Ириду Немоляеву. С появлением преемницы распахнулись для старой ведьмы врата загробной страны, теперь, если устанет, сможет упокоиться. Грех за это не выпить.
   После третьей рюмки действо за столом на какое-то время приобрело сумбурный характер, Боря зачастил, и в течение каких-то двадцати минут мы выпили: за долгий путь из вымершего леса, за мир, за дружбу, за любви глоток, за безусловный двигатель прогресса - свердловский рок. А затем ведьмы ненадолго отлучились в дамскую комнату. Сказали, чтоб подтянуть чулочки, но я так думаю - припудрить носики спорами сатанинского гриба.
   Когда вернулись и расселись, я, методично кромсая на куски поданную Крепышом отбивную, обратился к Ирме:
   - Скажи, а тебе не страшно?
   Та посмотрела на меня с недоумением:
   - Нет. А чего мне бояться?
   Ну да, подумал я, конечно. Совсем нечего. Ведь жизнь прекрасна, полна веселых тайн и беззаботных приключений. И никаких тебе дневных опасностей, и никаких тебе ночных кошмаров.
   Подцепив вилкой кусок мяса, я рассмотрел его зажаренные бока и пояснил, что имею в виду:
  -- Не боишься, что изловят и на костре сожгут?
  -- Кто?
  -- Люди.
   - Шутите?
  -- Отнюдь.
   Она отмахнулась:
   - Да ну вас, Егор! Сейчас же не Средние века.
   - Как сказать, как сказать, - произнес я с предельной серьезностью. - Давно живу, много чего видел, не могу не заметить: любой век на поверку оказывается средним. А времена - смутными.
   - Но сейчас ведь не сжигают, - сказала Ирма предательски дрогнувшим голосом. - Ведь да? - и посмотрела на Варвару.
   Та отвела глаза.
   - Что ли сжигают? - заволновалась Ирма.
   - А ты про то у Бори спроси, - посоветовал я. - Пусть для примера расскажет про недавний случай в Квазулу-Наталь.
   Выдал и закинул кусок в рот. И чуть не поперхнулся, потому что молотобоец, сделав "страшные" гллаза, ударил меня кулаком в бок. Хотел незаметно, но Ирма заметила.
   - Боря, про что это говорит дракон?
   - Не знаю, детка.
   - Ну, Боря-я-я! - потребовала девица тоном избалованной принцессы и даже ножкой топнула.
   - Ну, Егор, ну, удружил, - проворчал молотобоец. - Лучше бы я тебя, зверюгу бессердечного, и не приглашал вовсе.
   - Угу, семь раз теперь подумаешь, прежде чем пригласить в следующий раз, - заметил я, проглотив прожеванное. - Знай наперед: мы, драконы, существа коварные, и у нас всегда в запасе есть парочка подлых вопросов.
   А юная ведьма ждала. Сложила губы бантиком, нахмурила бровки и уставилась на молотобойца. Боре ничего не оставалось, как поведать эту грустную историю.
   - Квазулу-Наталь, детка, - глядя куда-то вверх и в сторону, начал он, - это такая провинция в Южно-Африканской республике. На последней читке приказов нам в части касающейся довели, что месяц назад случилась там нехорошая бяка. Бяка такая: старшеклассники одной из тамошних школ заподозрили двух пожилых теток в колдовстве, изловили, отдубасили и придали их очистительному огню. Проще говоря, сожгли. Не к столу будет сказано.
   - Как сожгли! - ахнула Ирма.
   - Ну, как сожгли, - пожал плечами Боря. - Ну, так сожгли. Навалились, связали, отвели на футбольное поле, плеснули из канистры и... И того самого. Одна на месте скончалась, другая в больнице.
  -- Ужас! - воскликнула Ирма и закрыла ладошкой рот.
  -- Не ходите, дети, в Африку гулять, - пробормотал я назидательно. - В Африке гориллы, в Африке акулы, в Африке... Короче говоря, царит в черной Африке черный беспредел.
   - А они на самом деле ведьмами были? - поинтересовалась Варвара. При этом голос ее дал "петуха". Она смутилась, прокашлялась в кулак и потянулась к пачке сигарет.
   - Одна - точно, - ответил Боря. - И самосуд, надо сказать, детишки учинили не без причины. Натворила тетка дел. Ох, и натворила. Лютых духов вызывала и на пацанов науськивала, мстила таким образом за опозоренную внучку. Тамошний Пост это дело прошляпил, вот и вышло все, как оно вышло. Ну а вторая тетка вроде как не при делах была, просто попала под раздачу.
   На некоторое время за столом воцарилась тишина. Нарушила ее расстроенная Ирма.
  -- Но у нас же, - промямлила она, - не Африка. Ведь да?
  -- Это точно, - поддержал я бедняжку на словах. - Страна у нас, слава Силе, менее ритмичная.
   А про себя подумал: и страна у нас менее ритмичная, и молотобойцы у нас не такие расхлябанные. Случись с тобой, детка, нечто подобное, сжечь бы не позволили, сами бы жало вырвали через одно место. Причем без наркоза. Тот же Боря Улома и вырвал бы. Даром что всю сегодняшнюю ночь будете друг друга вылизывать.
   Молотобоец будто догадался, о чем я думаю, и шмякнул по столу кулаком.
   - Давайте не будем о грустном, давайте лучше хряпнем.
   И потянулся к новой бутылке.
   После выпитой рюмки ведьмам заметно полегчало, а после еще двух напряг за столом и вовсе рассосался. Вскоре изрядно опьяневшей Ирме стало настолько хорошо, что она даже спросила у меня о том, о чем бы на трезвую голову ни в жизнь бы не спросила:
   - Егор, а это правда, что с драконом ночь провести, все равно как с тремя мужиками?
   Смутившись, я лишь поправил очки, а Боря хохотнул:
   - Слышала звон, да не знает, откуда он.
   - Их трое, - показывая на меня дымящей сигаретой, пояснила Варвара.
  -- В каком смысле трое? - непонимающе мотнула челкой Ирма.
   И пришлось Варваре кое-что ей растолковать.
   - Дракон - тварь огромная, - сказала она. - Он не может превратиться в одного человека, он превращается в трех. Поэтому у Егора есть два... ну типа брата-близнеца, что ли. Так, дракон?
   - Не брата, а нагона, - поправил я и в тот же миг почувствовал, что Варвара, скинув туфельку с левой ноги, осторожно коснулась моей правой.
   Когда женская лодыжка трется голодной кошкой о твою штанину, надо что-то решать, и решать безотлагательно. Вообще-то, я ничего не имел против того, чтобы продолжить знакомство со свердловской ведьмой на заднем сиденье своего болида. Признаться, падок я на хорошеньких ведьм, особенно рыжих. Падок-то падок, но не было у меня в тот день времени на куртуазное веселье, ни часа, ни полчасика. Дело самоубийц звало в дорогу. Бросив взгляд на часы, я напомнил себе, что в ответе за тех, за кого в ответе, и решил: покуда окончательно не засосало, покуда тина еще по грудь, надо сваливать с этого развеселого фестиваля. После чего задумался над тем, как это сделать поизящнее.
   Сходу ничего путного на ум не приходило, и я уже было собрался, наплевав на этикет, уйти по-английски: через коновязь и кухню. Но тут, слава Силе, мне на помощь пришел Адлер. Подкрался неслышно (вот в чем вампиры великие мастера, так именно в этом) и прошептал прямо в ухо:
   - Есть разговор, дракон.
   От неожиданности я вздрогнул, оглянулся и покрутил пальцем у виска:
   - Дурак, что ли. Так, между прочим, и заикой сделать можно.
   Не сводя с меня мутных, как у дохлой рыбы, глаз, вампир повторил:
  -- Есть разговор.
  -- Что за разговор?
   Вампир скосился на молотобойца.
   - Не здесь.
   - Тогда жди под обезьяной.
   Адлер тут же отвалил, а я развел руками, призывая всех присутствующих, войти в мое положение.
   - Извините, дамы-господа, но дела. - Слегка поморщился, когда Варвара обиженно пнула меня ногой в колено, и, поднявшись из-за стола, сказал: - Приятно было познакомиться.
  -- Может, загнуть пиявку? - предложил молотобоец, целясь в спину вампира из указательного пальца.
  -- Обязательно, Боря, - кивнул я. - Но не здесь и не сейчас.
  -- А на посошок?
   - Нет, Боря, я пас.
   - Ну, как знаешь.
   Совсем запьяневшая Ирма подергала меня за рукав:
   - Егор, Егор, а вы, Егор, покатаете меня, когда... Ну тогда... Когда у вас... крылья будут.
   - Покатаю, Ирма, обязательно покатаю, - отбрехался я. - Только купи себе для начала парашют.
   Девочка задумалась.
   Покуда я так раскланивался, Варвара не будь дурой потянулась к перепачканному черной кровью платку. Ишь, ты, размечталась, подумал я и обронил на платок корпускул Силы. Лоскут батиста, равно надежда рыжей проныры обрести чуток власти над золотым драконом вспыхнул малиновым пламенем и сгорел в доли секунды. Скатерть при этом не пострадала.
   - Ну и ловок же ты, дракон, - усмехнулась Варвара, одернув руку.
   Я сдержано улыбнулся:
   - Потому до сих пор и не чучело.
   - Мы еще увидимся? - спросила она, и при этом в ее серых глазах промелькнула усмешка. Создавалось впечатление, что она бросает мне некий вызов.
   Принимая его, я ответил уклончиво:
   - Почему бы, собственно, и нет.
   Положил на стол визитку, сделал ручкой и направился к своему столику. И пока шел, чувствовал жжение в том месте, откуда у драконов растут крылья, а у бывалых сыскарей расходятся ремни портупеи.
   Присев напротив вампира, я сначала закурил, и только потом, стараясь не глядеть в сторону Варвары, сказал:
   - Выкладывай, чего хотел. Только живо, времени нет.
  -- Мы тут с корешем поиздержались малёха, - нервно постукивая обгрызенными ногтями по белой скатерти, просипел Адлер, - пора расплатиться, а титей-митей...
   Сообразив, к чему он клонит, я огорчил его:
   - Чувачок, ты, похоже, обратился не по адресу.
   - Сам на двойном подсосе? - удивился вампир.
  -- Напротив, на двойном форсаже. Но дело не в этом.
  -- А в чем?
  -- Откровенно?
  -- Ну.
  -- Не нравитесь вы мне, - признался я. - А тем, кто мне не нравится, я не занимаю. Такое уж у меня правило. Извини, если обидел.
   - Плевать, - одарил меня гнусной полуулыбкой вампир. - Только это... Я занимать и не собирался. Слышал, ты с кольтом ходишь?
   - Допустим. Что с того?
   Адлер не ответил, но натянул перчатки из грубой кожи (натурально - вратарские краги) и вынул из внутреннего кармана ветровки футляр, похожий на те, в которых дарят обручальные кольца.
   - И что это? - поинтересовался я, когда вампир поставил обшитую алым бархатом коробочку в центр стола.
   Вновь не проронив ни слова, Адлер откинул крышку и аккуратно вытащил из паза патрон сорок пятого калибра с серебряной пулей.
   - Откуда маслина? - опешил я.
  -- Заговоренная, - ответил он на вопрос, который я не задавал.
  -- Спрашиваю, откуда?
   Вампир и глазом не повел.
   Варианты, конечно, могли быть разные, но самый из них очевидный: ухайдакали и обчистили истребителя-одиночку. По себе знаю, любая Охота - штука обоюдоострая, так что могло случиться. Вполне. Сильно заморачиваться на этот счет я не стал (окрещу мародером - ответит: боевой трофей) и попросил назвать цену.
   - Пять штук, - выпалил вампир. - Или по курсу - восемьдесят кроулей.
   - Однако, - удивленно хмыкнул я, но торговаться не стал.
  -- Тут вот еще что, - сказал Адлер, скомкав протянутую купюру. - У моего кореша еще есть. Две заводские упаковки. Интересует?
   Я уточнил:
  -- Тоже заговоренные?
  -- Нет, чистые.
  -- И у какого это такого кореша?
   Адлер показал на трущегося возле стойки дружка:
   - Вот у него, у Гурона.
  -- Его Гуроном погоняют? - удивился я. - Почему так затейливо?
   Никак этот парень с грубым шрамом на выбритом черепе не походил на индейца. Ни на гурона, ни на могиканина, ни на чероки, ни тем более на ирокеза.
  -- Так это, - стягивая с рук перчатки, криво усмехнулся Адлер. - Пользует кровь только первой группы, потому и Гурон.
   Я пожал плечами:
  -- Не вижу связи.
   - У всех индейцев первая группа, - пояснил вампир. - Поголовно.
   - Да неужели?
  -- Точно. И у эскимосов еще. Ну, так что, дракон, берешь товар?
   - Денег хотите или Силы? - спросил я.
  -- Тут это... - вампир замялся. - Нам бы твои Зерна Света. Одна банка против одной упаковки. А за две - две.
   - Про Зерна забудь, - осадил я его.
   - Чего так?
   - Говорю же: не нравитесь вы мне.
   - Ладно, забей. Тогда вот. - Он вытащил из кармана и протянул мне кастет. - Ты это... Закатай в него две тысячи кроулей.
   Я повертел пустой артефакт в руках. Ничего особенного в нем не было, обычная кустарная поделка с одним широким отверстием для пальцев и грубо приваренными к боевой части роликами от подшипника. Правда, на одной стороне кто-то шибко умный нанес несколько древних рун. Но настолько коряво нанес, что толком и не понять, какие. Одну только и разобрал, ту, что обозначает "семя".
  -- А влезет две тысячи? - засомневался я.
  -- Раньше влезало, - уверил вампир.
  -- Слово какое?
  -- Набир.
  -- Как своим сделать?
  -- Просто на руку надеть.
  -- Хорошо, допустим. Товар у вас с собой?
   - Нашел дураков.
   - Тогда где и когда?
   - Лодочную станцию за Ухашовским мостом знаешь?
   - Само собой.
  -- Вот там. Сегодня. В полночь.
   Я проворчал для порядка:
  -- Чего так поздно-то?
  -- Детское время, - хищно улыбнулся Адлер в ответ.
   Больше ничего не сказал, спрятал клыки, поднялся и двинул к стойке.
   Пока он шел, я смотрел на него и думал, до чего же омерзительны бывают иные существа. И дело даже не в том, что вампир. Что с того, что вампир? Ну да, у всех рожденных по воле слепого случая на границе Пределов и Запредельного душа отделена от тела, и оттого всякая мораль чужда им, но ведь некоторые из них умудряются жить, соблюдая приличия. Взять, к примеру, приятеля моего, Афанасия Воронцова. Тоже ведь вампир, а на поверку - человечнее иного человека. Отнимет другой раз у бедолаги какого-нибудь чуток Силы через кровушку, но не убивает. Нет. Мало того, еще и облегчение донору устраивает, принимая на себя часть его мирских страданий. Все потому что понятия блюдет, и инстинкты свои держит в узде. А дикие не держат. Дикие им потакают. И откликается им на такое ауканье всеобщим презрением. Впрочем, им общественное порицание до одного места. Дикие ведь.
   О Воронцове я вспомнил очень кстати, имелся у меня к нему один животрепещущий вопрос. Не как к вампиру, разумеется, а как к следователю по особо важным делам городской прокуратуры. И я тут же, пока из головы не вылетело, набрал его рабочий номер. Получилось удачно.
  -- Воронцов на проводе, - сразу отозвался вампир.
  -- Привет, майор.
  -- Тугарин?
  -- В точку.
   - Как сам?
  -- Да ничего так. Ты?
   Он вздохнул.
  -- Лучше и не спрашивай. В запарке. Переводят в Следственный комитет, ношусь как бобик, дела подбиваю.
  -- Сочувствую.
  -- Терпеть ненавижу все эти реорганизации. Веришь, Егор, штук двадцать их на моей памяти было, и ни одна толку не дала. - Воронцов еще раз горько вздохнул, помолчал секунду и спросил: - Чего звонишь? Думаю, не о житье-бытье расспросить?
   - Угадал, майор. Тема есть.
   - Объявляй. Только в темпе.
   Сказал он это таким тоном, что я поторопился:
  -- Двенадцатого на Озерной дорожно-транспортное приключилось, грузовик женщину сбил. Хочу перетереть с водилой. Пробьешь, майор? С меня коньяк.
  -- Зерна, Егор, Зерна.
  -- Можно и Зерна. Сегодня сделаешь?
  -- Постараюсь. Это все?
  -- Все.
  -- Целую.
   И бросил трубку.
   Действительно в запарке, подумал я. И следом: суета сует - отличная обманка для выжирающей нутро пустоты. Правда, временная и не очень надежная. Но тут ничего не поделать, коль судьба такая. Тут хоть как-то.
   Когда поднимался по ступеням на выход, оглянулся на Варвару. Она этого ждала, и, послав воздушный поцелуй, опалила мне челку. Стерва рыжая. Будь мы в другом месте, чего похуже бы учудила. Точно-точно. Да и то, что сделала, было не слишком приятно. Но я не обиделся. Дракон на женщину? Никогда. Пропел под нос: "Тебя я лаской огневою и обожгу, и утомлю", прижал кулак к уху - звони, и, пропустив в дверях чьего-то горбатого хомма, вышел вон.
  
   Глава 4
  
   На встречу с господином Холобыстиным я опоздал на три минуты. Не в моих правилах опаздывать, но, видит Сила, произошло это не по моей вине. Человеческая алчность вцепилась в меня по дороге своими мохнатыми ручищами. Еле отцепился, пришлось даже чуток потратиться. А случилась такая вот катавасия. Еду себе, никого не трогаю, размышляю о взятом в производство деле. Говоря конкретнее, примеряю все известные мне способы наложения смертельного проклятия к повальному мору, приключившемуся в редакции "Сибирских зорь". Ведь тут как - раз не знаешь, кто и за что, разберись, каким образом, глядишь, клубок и распутается.
   Вообще-то, мне как практикующему магу известны три способа энвольтования на смерть. И первый из них заключается в следующем. Колдун входит в прямой контакт с объектом воздействия, заводит близкое знакомство, подсовывает список проклятия, наделяет необходимой порцией Силы и всякими разными методами (включая использование дури, гипноза и морока), принуждает человечка к тому, чтобы сам на себя беду накликал. Процедура безотказная, стопроцентная, но ее применение в данном конкретном случае казалось мне маловероятным. Хороша, даже очень хороша, когда объект один. Но если кандидатов в самоубийцы несколько, то чересчур много возни. А если учесть, что все объекты знакомы между собой, то и вовсе такая процедура никуда не годится, поскольку утечки информации при таких делах избежать практически невозможно, а раз так, то запалиться - как не фиг делать.
   Второй способ восходит к практикам колдунов-вуду. Используя его, маг-киллер прежде всего устанавливает ментальную связь с намеченной жертвой, для чего похищает какую-нибудь принадлежащую ей вещицу, например, носовой платок, перчатку или заколку, затем лепит из воска фигурку, называемую вольтом, и цепляет к ней украденный предмет. Установив подобным образом надежную и постоянную связь, колдун совершает над фигуркой черный ритуал, при этом всю силу своей ненависти направляет на жертву. Способ тоже верный, однако и тут я сомневался. У одного носильную вещь стырить - еще куда ни шло, но у двух, трех, пятерых - целое дело. Причем, дело рискованное, поскольку способность к колдовству - это одно, а способность к банальному воровству - совсем другое. Один косяк, и весь план к черту.
   Отвергая первый и второй способы, я ставил на тот, который в наших палестинах называют "деревенским". При этом способе колдун уничтожает своего врага с помощью подброшенного предмета - так называемой гоги. Делается так. Сперва-сначала "гогу женят с магогой", то есть пристраивают вблизи от жертвы какое-нибудь заговоренное непотребство - к примеру, дохлую жабу под ворота зарывают, кривой гвоздь в дверь вбивают или втыкают в подушку ржавую иглу. Ну, или еще что-нибудь куда-нибудь. После этого с помощью особых ритуалов устанавливают связь между жертвой и подброшенной вещью. Если все вышло как надо (а выходит в девяти случаях из десяти), подброшенная вещь употребляется в качестве опорной точки для приложения злой воли. Дальше - понятно.
   На месте колдуна, подвязавшегося извести на корню целый коллектив, я бы лично применил именно этот способ. Заявился бы в офис типа по делам, ля-ля фа-фа, фиговину какую-нибудь мутную на многоуважаемый шкаф между делом забросил, раскланялся, а на другой день - тих-тиби-дох, активировал смертельные эманации. Чего тут мудреного? Ничего. Если, конечно, при Силе.
   Ну и вот, размышляю я, значит, о всяком таком, а сам тем временем уже качу по улице Лермонтова: под колесами лужи в разводах, над крышей небо в солдатских портянках, по обе стороны ржавые тополя. Одна радость - в салоне звучит регги группы "Ай-Да":
  
   Не пугайся, если я молчу
   И не вижу ничего вокруг,
   Если мне не хватает воздуха даже здесь.
   Ты ни о чем не спрашивай меня,
   Ведь я знаю, что есть
   Где-то там, похожий на сон,
   Город Золотого Дракона.
  
   Под такую вот замечательную телегу думы свои думая, выстукиваю ритм пальцами по баранке, невольно подвываю певцу и поглядываю на свои "командирские", успеваю, нет к назначенному сроку? Вроде как успеваю, но закавыка: впереди еле тащится зеленая "калдина". От самого Свердловского рынка тащится, не только меня, весь трафик тормозит. Оно понятно, что тише едешь, дальше будешь, но какой русский дракон не любит быстрой езды? И вот. Терплю до одного перекрестка, до второго, третьего, после пятого срываюсь, начинаю сигналить - давай, мол, паря, прибавь, чего ползешь черепахой. Тот ни в какую. Даже медленнее покатил, будто назло. Плююсь от досады и решаю перестроиться в соседний ряд. Там поток плотный, но что делать. Мигаю чин-чинарем, ловлю в зеркале просвет, ухожу влево. В ту же самую секунду "калдина" вдруг тоже вылетает из ряда и с какого-то перепугу подрезает меня. Я притормаживаю, пытаюсь увернуться, получается, но тут - бенц! Удар. Хорошо, пристегнут был, никак не пострадал, только голова как маятник - туда-сюда. Блякую, оборачиваюсь, так и есть - бенц. Мерседес-бенц. Телепался за мной этот четырехсотый всю дорогу и вот поцеловал. В засос.
   Делать нечего, останавливаюсь, верчу башкой. "Калдины" уже и след простыл, а водитель "мерина" машет, мол, давай на обочину, там разберемся. Думаю, и правда, чего людям мешать. Отъехал, прижался к бордюру, жду. Вскоре и обидчик мой подкатил, не обманул, аккуратно пристроился метрах в трех сзади.
   Первым делом, конечно, оценили масштаб трагедии: у меня - трещина на пластмассе бампера, у него - левая фара в хлам. Ну и царапины. По мне, так сущая ерунда. Наплевать и растереть. Однако, к вящему моему удивлению, незадачливый водитель четырехсотого, этот чахоточного вида малый с близко расположенными, но глубоко посаженными глазками, начал кудахтать. Е-мое, да во-блин. Во-блин, да е-мое. Вроде как натурально расстроился. Я вытащил сигареты, закурил, сделал несколько серьезных затяжек и говорю ему:
   - Не стони, браток, у меня претензий к тебе нет.
   Доходяга аж задохнулся от возмущения:
   - Офигеть, претензий у него нет! - И сразу стал грубить: - Совсем что ли обнаглел, дядя?
   - А что такое? - интересуюсь.
   - Да ничего. Водить не можешь, шофера найми.
   - Остынь, чувак, я же показал тебе, что перестраиваюсь. Какого на двойной пошел?
   - Да ни фига ты, дядя, не показывал. Расслабься и чехли четыреста енотов.
   - За что это?
   - За навесное.
   Во, думаю, наглец. Затягиваюсь, чтобы сразу не послать куда подальше, выдыхаю, говорю:
   - Не-а, так не пойдет.
   - А как пойдет? - спрашивает.
   Тут я предлагаю разумное, доброе, вечное:
   - Раз такие предъявы пошли, вызываем комиссаров. Или инспекторов. А лучше - цыгаль-цыгаль, ай, люли, - тех и этих. Пусть они наши непонятки разруливают.
   И лезу в карман за телефоном.
   Парень оборачивается к своей машине и орет истошно:
   - Тукша! Слышь, Тукша! Дядя гаишников подтягивает!
   В ту же секунду из "мерина" выползает пассажир - кинг-конг с головой цыпленка. Поднимает воротник хрустящей кожанки, засовывает ручищи в карманы, передергивает плечами и - еду-еду не свищу, как наеду, не спущу - с ленцой вельможной подкатывает к нам.
   Действие второе, усмехаюсь я про себя, те же и Последний Довод Короля.
   - Менты, дядя, не прокатят, - произносит Тукша скучным голосом заученный текст. И объясняет: - С места съехали. Так что сами тереть будем.
   И тут у меня уже никаких сомнений не остается, что попал в банальную подставу на лоха. Ого, думаю, явился случай, привел с собой истину, и породили они откровение. Трясу - не столько от возмущения, сколько от удивления - быстро намокшими под дождем патлами и говорю:
   - Зря вы так, чуваки.
   - Как "так"? - вяло, без огонька в голосе, интересуется Тукша.
   - Вот так нагло.
   - Мы нагло? Это мы нагло? - выкрикивает темпераментный доходяга, идет в блатную присядку и тыкает пальцем в разбитую фару. - Разуй глаза, дядя. Посмотри, что учудил.
   Верил, что можно быть святее папы римского, но чтобы нахальнее водителя командирского уазика - нет. Тут поверил. Досчитал до пяти и говорю с предельной невозмутимостью:
   - Парни, ваш эстрадный номер, конечно, достоин включения в праздничный концерт ко Дню работника сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности, но со мной он не прокатит.
   - Почему это? - с вызовом спрашивает доходяга, сам того не понимая, что выдает себя с головой.
   Я добиваю сигарету до фильтра, роняю бычок в лужу и объясняю:
   - Потому что не терпила я, а - на минуточку - дракон.
   - Ну а я тогда барон, - говорит грамотный Тукша и начинает разворачиваться в боевой порядок.
   Меня от этой суеты уходящей натуры начинает разбирать смех, еле сдерживаюсь.
   - Ты чего, дядя, лыбишься? - из-за широкой спины подельника спрашивает доходяга.
   - Видели бы вы себя со стороны, - говорю. - Клоуны. А, поди, мыслите себя злодеями? Да? Не-а, ни фига не злодеи. Истинный злодей посягает на душу, а вы - на бабло. Стыдно, мальчики.
   Доходяга пританцовывает на месте, нервничает. Тукша же непробиваем. Не меняя апатичного выражения лица, тянет ко мне ручищи, пытается схватить за грудки. Я не даюсь, делаю шаг назад, за неимением возможности сконцентрироваться разряжаю кольцо на правом безымянном и, памятуя, что привычные методы убеждения слабо действуют на реальных пацанов, вызываю из Запредельного Строгих Мурашей:
  
   Незримый страж, Врата открой,
   Впусти сюда кромешный рой.
  
   Вас заклинаю, Мураши:
   Рви, режь, кромсай, кусай, кроши.
  
   После чего, весьма сожалея, что не стоит тут еще и зеленая "калдина", указываю на четырехсотый.
   - Крыша поехала с перепуга? - интересуется доходяга.
   А Тукша все наступает.
   Я молчу, пячусь и гляжу за их спины. Там уже пир горой: мириады мелких крылатых тварей облепили со всех сторон обреченного "мерина" и ну его точить.
   В две секунды схомячили.
   Когда жуткая туча, исполнив мое заклинание, покинула Пределы, на том месте, где только что стояла бравая немецкая машина, осталась позорная кучка металлической трухи. Но и она в следующий миг исчезла - сдуло порывом ветра.
   - Вот и всё, - итожу я.
   Но парни-то ничего не видели, не понимают, о чем это я.
   - Что значит "всё"? - чуть ли не визжит доходяга.
   А флегматичный Тукша вновь ко мне ручонки тянет.
   - Нет тела, нет дела, - говорю я и переиначиваю: - Нет машины, нет аварии.
   - Какую-то хренотень, дядя, несешь, - заявляет доходяга.
   Я киваю:
   - Согласен. Мало того, считаю, что всякое слово - хренотень. Потому и выступаю против тезиса, который закрепляет за словом привилегированный доступ к онтологической сути в силу того, что оно, слово, является де неотъемлемой ее частью.
   Доходяга крутит пальцем у виска, а у Тукши наконец получается схватить меня за плащ. Правда, ненадолго. В следующую секунду я освобождаюсь нырком под руку, захожу громиле за спину и, уверенно прихватив за шкирку, разворачиваю на сто восемьдесят. После чего приставляю кольт к его виску.
   - Абзац бибике, - говорит Тукша, увидев, что "мерседес" пропал. Почему-то к перспективе получить пулю в мозг он остался равнодушным. Может, что не так с мозгом?
   Тем временем потрясенный моей сноровкой доходяга тоже оборачивается, обнаруживает наличие отсутствия и громко икает от удивления. Потом еще раз икает. И начинает икать беспрестанно.
   Странная какая-то реакция организма у паренька, думаю я и отпускаю Тукшу на волю. А потом, уже затолкав пистолет в кобуру, говорю:
   - Урок окончен, все свободны. - И без капли издевки спрашиваю: - Может, вас, пацаны, куда подвезти?
   Ответа так и не получил, а через несколько секунд, оставив сладкую парочку мерзнуть на инфернальном сквозняке, уже гнал во всю. Нужно было гнать - опаздывал из-за этих придурков. Но как ни гнал, все-таки на три минуты опоздал.
   Самое смешное, что Холобыстин на встречу не явился.
   Мало того, когда я взбежал на третий этаж корпуса "Б" Института термодинамики, оказалось, что дверь в помещение, арендуемое редакцией "Сибирских зорь", закрыта. Я подумал, что закрыта изнутри, и постучал, настойчиво так постучал, однако никто не подошел. Тогда я решил немедленно позвонить господину редактору и высказать ему в свободном стиле все, что о нем думаю. Но не успел вытащить трубку, как услышал:
   - Егор Тугарин?
   Спрашивала женщина, чей неясный силуэт вырисовывался на фоне окна в конце сумрачного коридора.
   - Да, - ответил я и, не дождавшись продолжения, задал встречный вопрос: - Не подскажите, где Семен Аркадьевич?
   - Он не придет, - сказала незнакомка и стала приближаться.
   Одета она была без изысков, просто, но длинный, грубой вязки свитер и тертые джинсы смотрелись на ней так, как на иной куколке платье для коктейлей ни смотрится. А ее красота меня просто оглушила. Была она неправильной, нездешней, далекой от глянцевых шаблонов. Ее не портили ни жесткие складки у рта, ни следы бессонницы вокруг глаз, ни старый шрам на подбородке. Наоборот, эти маленькие изъяны придавали незнакомке шарма и дорисовывали образ "женщины с прошлым".
   Слава Силе, подумалось мне, что я не человек. А то пошел бы и застрелился от осознания, что эта брюнетка не моя и никогда моей не будет.
   Ей было между тридцатью и сорока. Самый правильный возраст. И пахло от нее правильно: полынью, чабрецом, мадерой, печеным клубнем и разгоряченной женской кровью. Этот крутой замес в мгновенье ока унес меня туда, где отчетливо слышались посвист дикого ветра, треск ночного костра и тихая вольная песня. Дышать - не надышаться, слушать - не наслушаться. И плакать от счастья. В голос плакать. Навзрыд.
   На даче ночевала, догадался я. И не одна.
   С большим, очень большим трудом - "мы с тобой никогда не расстанемся, мы с тобой на даче останемся" - стряхнул я наваждение и, облизав пересохшие от волнения губы, выдавил из себя:
   - Мы с ним договаривались. С Семеном Аркадьевичем.
   Незнакомка подняла на меня глаза.
   - Вместо себя он меня прислал. Сказал, приедет сыщик, жди.
   Я молчал, ждал объяснений. И еще тонул. В глазах ее огромных небесно-голубых тонул.
   - Он трус, - сказала она с пугающей откровенностью и повторила: - Он трус.
   Будто приговор вынесла. Жестокий, окончательный и не подлежащий обжалованию.
   - А вы... - начал было я.
   Она показала ключ.
   - А я не боюсь.
   - Я хотел спросить, кто вы.
   - Инесса Верхозина, - представилась она.
   Освежив в голове список, который давеча предоставил мне господин Холобыстин, я определился: "Верхозина Инесса Романовна, зав. отделом прозы".
   Тем временем она уверенным движением вогнала ключ в замок. Провернула, толкнула тугую дверь плечом и, когда петли пропели "O sole mio", пригласила:
   - Входите.
   Я остановился на пороге и первым делом проверил наличие гиблых эманаций.
   Ничего такого не почувствовал.
   Вошел и осмотрелся.
   Увиденное поразило меня. Еще бы. Разбитые столы, за которыми сменилось не одно поколение эмэнэсов, расшатанные стулья от разных гарнитуров, два перекошенных, заваленных серо-буро-малиновыми папками шкафа, сваленные в угол кульманы-инвалиды, а еще допотопного вида персональные электронно-вычислительные машины фирмы IBM, дешевые корзины для бумажного мусора, лампы дневного света с пожелтевшими, местами треснутыми плафонами и чахлый столетник в жестяной банке из-под томатной пасты на подоконнике. Вся эта убогая обстановка как-то не очень сочеталась с представительным образом господина Холобыстина. Тут поневоле удивишься.
   Бедность - не порок, подумалось мне, но тут не бедность, а нищета. Причем, нищета вопиющая.
   Неторопливо, словно кот, впервые попавший в незнакомое помещение, я прошагал через всю комнату и остановился возле окна. Глянул сквозь заляпанное стекло вниз, во двор, и какое-то время наблюдал, как работяги сгружают с машины огромную катушку с силовым кабелем, потом обернулся к госпоже Верхозиной.
   Сообразив, что испытываю страшную неловкость, она помогла мне. Обняла себя за плечи, будто озябла, и сказала:
   - Не понимаю, зачем наш старый сатир все это затеял, тем не менее, готова ответить на ваши вопросы.
   Она сумела вложить интонацией в эту фразу столько всякого, что стало понятно: у них с господином Холобыстиным давняя и весьма сложная история отношений. Возможно, любовь-морковь, докатившаяся до взаимной ненависти, до "убил бы - так люблю", до "зацеловал бы до смерти". А быть может, многолетняя вражда, вызванная перманентной борьбой за трон. Или серьезные творческие разногласия. Или еще что-нибудь. Вариантов тут множество, люди на этот счет большие выдумщики.
   Кажется, женщина на нерве, подумал я. Пока не передумала, надо начинать.
   И собравшись с духом, спросил для затравки:
   - Вы, Инесса Романовна, сказали, что Семен Аркадьевич боится. А чего он, по-вашему, боится?
   Она пожала плечами.
   - Чудит, как никогда не чудил. Несет жалкую чушь о каком-то проклятии.
   - А вы, надо полагать, ни в какие проклятия не верите?
   - Ай, бросьте, я взрослый и здоровый на голову человек.
   - Но...
   Она не дала мне досказать.
   - Одна переборщила с пилюлями, другая в опасном месте дорогу перебегала. Страшно, горько, больно, несправедливо, наконец, только при чем тут мистика? Судьба. Помните, какими словами Пушкин заканчивает поэму "Цыганы"?
   Я помнил, но ответить не успел, она сама процитировала:
   - И от судеб защиты нет.
   На самом деле у Пушкина так: "И всюду страсти роковые и от судеб защиты нет", но я не стал спорить. Ума хватило. Вместо этого спросил:
   - А третий?
   - Третий? - не поняла Инесса.
   - Дизайнер ваш, компьютерщик, Константин Звягельский. Что вы про него скажете? Случайно из окна выпал?
  -- Костик - нет, - с горечью сказала она. - Костик - на моих глазах. Бедный, бедный мальчик. Не представляю, что на него такое нашло? Стоял у окна, курил и вдруг...
   Сочувственно покивав, я спросил:
   - Он знал в тот момент, что Фролова и Мордкович погибли?
   Она задумалась, потом мотнула головой.
   - Нет, не знал.
   - Точно?
   - Точно. Об Эльвире мы только к вечеру узнали, а про Бабочку... в смысле, про Марину так и вообще на следующий день. Ничего он не знал. Не мог знать. А вы это к чему?
   - Самоубийство, - пояснил я, - весьма заразительная штука.
   - Возможно, - помолчав, сказала она. - Но тут, как видите, не тот случай. Да и насчет самоубийств... Не верю я, что наши барышни намеренно покончили с собой. Не было у них на то причин. Уж поверьте.
   У меня имелось, что на это ответить, и я ответил:
   - Быть может, и не было у них причин, чтобы уйти, только иногда люди не находят причин, чтобы остаться. И потом, согласитесь, Инесса Романовна, чужая душа - потемки.
   Посмотрев на меня выразительно, она парировала:
   - А своя?
   Этой женщине палец в рот класть нельзя, с восхищением подумал я. Пиранья.
   Поправил очки и сменил тему:
   - Кто кроме вас двоих был тогда в комнате?
   - Никого не было, - недолго думая, ответила она. - Антонина Михайловна, бухгалтер, с утра уехала в банк, и с концами. У Свиридовой, у Ноны Ивановны, она у нас зам. главного, в тот день внучка родилась, так что тоже отсутствовала.
   - А Валентина Муразова где была?
   - Ого, - хмыкнула госпожа Верхозина, - смотрю, подготовились.
   - Есть такое дело, - не стал я умалять свои профессиональные достоинства.
   - Ну-ну. А насчет Муразовой все просто. Валя у нас в офисе почти не бывает, на дому работает. Мы отсылаем ей тексты для корректуры "емельками", ну и она, разумеется, отвечает нам таким же образом.
   Я кивнул:
   - С этим все понятно. - Помолчал, погонял для солидности туда-сюда морщины на лбу и задал новый вопрос: - Инесса Романовна, а вы не помните, о чем вы тогда с ним говорили?
   - С кем? - уточнила она. - С Костей Звягельским?
   - Ну да. Помните?
   - Прекрасно помню, как не помнить. Ни о чем мы с ним не разговаривали, некогда было, каждый своим делом занимался. Я редактировала очередной графоманский бред, бессмысленный и беспощадный, а Костя обновлял главную страницу сайта. Все было как всегда, и ничто трагедии не предвещало. Но в какой-то момент мальчик оторвался от ноутбука, подошел к окну, какое-то время стоял там, глядя во двор. Закурил. Потом вдруг распахнул окно, запрыгнул на подоконник, произнес сущую ерунду и в следующую секунду прыгнул. Знаете, "солдатиком" так. Я даже ахнуть не успела. Ну а дальше... Дальше - страшно, вспоминать не хочу. Уж простите.
   - А что именно он произнес, перед тем как прыгнуть? - выдержав из деликатности небольшую паузу, спросил я.
   - Это так важно?
   - Очень.
   - Не поверите, но он трижды нараспев произнес слово "запотело". Знаете в такой манере, в какой плохие актерки произносят фразу "В Москву, в Москву, в Москву".
   - Это он про оконное стекло?
   Она пожала плечами:
   - Не знаю, возможно... Еще вопросы есть?
   - Пока нет. Разрешите, я тут немного осмотрюсь. Пять минут, не больше.
   - Да ради бога.
   Под скептическим взором (хорошо хоть не под презрительное прысканье) госпожи Верхозиной я обшарил ящики столов, раскидал кульманы, поковырялся - вот работка-то! - в мусорных корзинах, заглянул в, на и за шкафы, вырвал из банки цветок, высыпал на газету землю, но ничего, что могло бы хоть как-то походить на разряженную колдовскую гогу, не обнаружил. Либо уже вынесли, либо не было ее тут никогда.
   - Все? - спросила моя строгая собеседница, когда поняла, что об этом можно спросить.
   - Все, - отряхивая руки, ответил я.
   - Я свободна?
   - Конечно, только...
   - Что?
   Я вытащил записную книжку, следом ручку и, щелкнув пипкой, спросил:
   - Можно узнать номер вашего телефона?
   - Зачем? - нахмурилась госпожа Верхозина.
   - Ничего личного, - поторопился уверить я. - Но вдруг надумаю что-нибудь уточнить по делу.
   Она посмотрела на меня так, как воспитательницы смотрят на распоясавшегося ребенка, однако номер назвала.
   Я помотал головой:
   - Нет, нет, ваш домашний, стараниями господина Холобыстина, мне известен, меня интересует мобильный.
   - Мобильного пока нет, - сказала она. - Старый недавно утянули, новым обзавестись не успела.
   - Утянули? - зацепился я за столь важную информацию. И выпалил вопросы один за другим: - Где? Кто? Когда?
   - Это-то зачем? - поморщилась госпожа Верхозина.
  -- Не настаиваю, но... Инесса Романовна, это может оказаться важным. Весьма и очень.
   Сопроводив свои слова вздохом недовольства, она сдалась:
   - Ну, хорошо-хорошо. Расскажу, так и быть. Впрочем, рассказывать особо нечего, случай банальный. Приблизительно неделю назад забрел к нам коммивояжер, из тех, которые по бабским конторам шарахаются со всякой дрянью. Знаете, наверное?
   Я кивнул, дескать, знаю, конечно.
   - Этот, - не сбавляя темпа, продолжила госпожа Верхозина, - притащил зонты. Мало того, что сработанные кое-как, так еще и расцветок ужасных. Гадость. Тошнотворная гадость. Облить керосином и подпалить. Правда, Антонина Михайловна... - Тут госпожа Верхозина окинула меня быстрым взглядом и осеклась: - Ладно, это неважно. Важно другое. Когда этот проныра, так ничего и не продав, удалился восвояси, я обнаружила, что куда-то запропастился мобильный телефон. Костик сразу сообразил, куда именно, и тут же позвонил охране. Парни вроде как догнали воришку, однако упустили. Вертким оказался наш коммивояжер. Выскользнул, говорят, из рук, прыгнул в маршрутку, и всё - пишите письма мелким почерком. - После этих слов рассказчица с фаталистической, присущей сильным натурам решительностью махнула рукой. - Да черт с ним, с этим телефоном. По правде сказать, допотопным был. Давно собиралась новый купить, да все руки не доходили. Теперь вот дойдут.
   - А как он выглядел? - стал я ковать железо, пока горячо.
   - Телефон?
   - Нет, коммивояжер.
   - Никак. Не запомнила. Что-то невзрачное и суетливое.
   Что чайной розе какая-то там убогая тля, задумался я. Ответил: ничего. И, чувствуя, что ее терпение на исходе, поторопился спросить:
   - А больше ни у кого ничего в те дни не пропадало?
   - Не знаю, не слышала, - ответила она.
   Я стянул с мизинца перстень с топазом и протянул ей.
   - Возьмите.
   - Зачем?
   - Надо. Оберег.
   - Ай, бросьте.
   Оттолкнув мою руку так резко, будто я дохлую крысу протянул, госпожа Верхозина тут же развернулась и вышла в коридор. Мне ничего не оставалось, как вернуть кольцо на палец (не мог же я его всучить силой) и выйти следом.
   Секунду-другую еще теплилась надежда, что, увязавшись, сумею задать по пути два-три уточняющих вопроса, но, заперев дверь, упрямица попрощалась со мной таким тоном, что стало понятно: в моих рыцарских услугах тут не нуждаются. К тому же пошла почему-то не к лестнице, а в другую сторону, в сумрак коридора.
   Провожая ее взглядом, я тихо сказал сам себе:
   - Как это ни обидно, Хонгль, но, похоже, она считает тебя шарлатаном. И ты для нее, как тот вороватый коммивояжер, суть что-то невзрачное и суетливое. А помимо того еще и настырное.
   Было ли мне на самом деле обидно? Не так чтобы очень. С самого рождения вбивали мне в голову назидание Великого Неизвестного: "Дракон есть существо, брошенное в мир, где его никто не ждет, где он никому не нужен, и где ему абсолютно не на что рассчитывать". Вбивали-вбивали и вбили. Теперь готов ко всякому. В том числе и к тому, что в ту пору, когда служил я помощником следственного пристава Сыскного управления при губернском обер-полицеймейстере, называли неглижированием, а в нынешнее время, если я правильно понимаю свою продвинутую помощницу Леру, называют емким словом "игнор".
   Когда стук каблучков - да, уверяет разум, а сердце не верит - окончательно затих, я осадил себя мысленно: "Остынь, дракон, эта принцесса не из нашей сказки", вдохнул-выдохнул и отправился пытать охрану, чинить дознание.
  
   Глава 5
  
   То ли Красный Воробей, покровитель частных детективов, снизошел в тот час к моим проблемам, то ли звезды встали как надо, то ли выручил глупый случай, но один из героев погони дежурил в текущей смене. Некто Павел Рягузов по прозвищу Паша Занято. Доложил мне о том не в меру разговорчивый мужичок, гордо назвавший себя старшим смены. Мало того, что доложил, так еще и, поведясь на мое обещание выкатить ящик пива, отправил напарника подменить Пашу в будке у шлагбаума. Ну, а сам тем временем поведал мне, как родному, почему, собственно, Пашу Занято зовут Пашей Занято.
   Дело, рассказывал мужичок, было так. Как-то раз (не при царе Горохе, уже при Путине) повелели верхние люди провести на базе института научную конференцию. Желание приехать высказали и японцы, и французы, и немцы, и финны, и всякие прочие поляки-венгры-чехи числом немереным. Здешнее начальство, дабы не ударить лицом в грязь перед заморскими мозголомами, решилось на косметический ремонт основного корпуса. Косметический ремонт в прогнившем здании - дело, конечно, подлое. Это, почитай, все равно, что макияж на лице старой проститутки: внешне - блеск, внутри - сифилис. Но куда деваться? Надо.
   Надо-то надо, однако, как это у русских людей водится, к реализации приступили с огромным запозданием. Пока раскачались, пока то, пока се, пока смету утвердили, пока деньги выбили, в результате начали в последний момент, не то за семь, не то за пять дней до открытия конференции. Срок с учетом объемов убийственный, нереальный срок. Однако нанятые в спешке таджики, пусть и за счет качества, но, слава Аллаху, все-таки справились. Не хуже сказочного Вани-дурака, который, как известно, за ночь мост хрустальный для царя-батюшки выстроил. И все бы здорово, да вот беда: забирая поутру дня Икс нехитрый свой скарб, разбили братья-мусульмане в мужском туалете административного этажа один из унитазов. Разбили вдребезги. Насмерть. Выяснялось это дело слишком поздно, за пятнадцать минут до времени Че поставить новый фаянс не было уже никакой физической возможности. Разумеется: крик, вой, стон, сердечный приступ у зама по международным связям. И вот тогда-то Иван Иванович, зам по хозяйственной части, принял волевое и единственно верное на тот момент решение. Приказал спрятать в осиротевший кабинке одного из охранников, чтобы тот орал "Занято!", когда какой-нибудь возжелавший облегчиться немец, француз или, упаси господь, поляк подергает за ручку. Выпало идти как раз Паше Рягузову. Получив от судьбы короткую спичку, выпендриваться боец не стал, взял под козырек и справился с почетной обязанностью лучше некуда. Ни на секунду не покинул поста, отбился от настырных посягательств. И за то, что не выдал буржуинам главную нашу военную тайну, премия ему вышла от начальства в размере недельного оклада, а от друзей-сослуживцев - почетное прозвище.
   Выслушав эту тянущую на героический эпос историю, я в свой черед рассказал об одном знакомом охраннике, которому случилось как-то раз сторожить экспонаты конкурса икебаны. Там такое дело вышло. Обходя в ночь перед открытием выставочный зал, повалил парнишка с постамента один из горшков. Ненароком, конечно, повалил, задел локтем спросонья. Сам горшок, к счастью, не разбился, но букет из него вылетел и рассыпался по полу на составные части. Парнишка, который, разумеется, ни черта не понимал в мудреном искусстве составления букетов, собрал все эти ветки-елки-палки и, руководствуясь собственными нехитрыми представлениями о гармонии (а точнее говоря, их отсутствием), затолкал назад в горшок. Поутру никому ничего не сказал, сдал смену и затаился. Каково же было его удивление, когда через некоторое время узнал, что наспех составленная им композиция получила не только главный приз жюри, но и приз зрительских симпатий. Такое вот чудо вышло на голом месте. И смех, как говорится, и грех.
   В ответ на эту мою нехитрую байку, из которой, между прочим, можно сделать глубокий вывод, что творческий принцип: "Как бог на душу положит" - фиг какими заумными правилами и нормами перебьешь, старший смены начал рассказывать жуткую историю об одном озабоченном охраннике, умудрившемся заниматься сексом с девушками из Буркина-Фасо по телефону, установленному в кабинете директора института. Но каким образом наглеца вычислили, за какое место на крюк подвесили, какие счета кому пришлось оплачивать, услышать я не успел. В дежурке появился Паша Занято.
   Он оказался простоватым типом с заспанным лицом и красными, как у кролика, глазами. На лихого удальца никак не походил. Это на первый взгляд. А там - как знать. Подобные валенки иной раз так заводятся, что бронебойным в упор не остановишь.
   Я взял его под руку, отвел в холл перед гардеробом, где и объяснил в двух словах, по какому вопросу вызвал. Паша пошмыгал носом, почесал фурункул на шее и, не слишком вдаваясь, кто я такой и зачем мне это, собственно, нужно (раз старший в курсе, стало быть, все нормально), рассказал вкратце, как это они тогда так оплошали.
   Рассказывал он вяло, без эмоций и тем походил на музейного гида со стажем. Но суть я уловил. С его слов получалось, что рванули они за коммивояжером-ворюгой на пару с каким-то там Юрой Смоляниновым, еще одним охранником. Гнались долго, настигли у автобусной остановки. Подхватили с двух сторон, сбили с ног, скрутили. Попинали немного, не без этого. Гад поначалу угрожал и обзывал по-всякому, потом бабки стал предлагать, чтоб, типа, отпустили. Но Паша с Юрой не прогнулись, ни-ни, больно надо. Вместо этого еще попинали. А фигли? Как по-другому было втемяшить, что поздняк метаться? Гад заныл, сопли до колен распустил и вроде как врубился, что попал конкретно. Только когда Паша за мобилой в карман полез (надо же было ментов как-то вызвать), гад встрепенулся, крутанулся и вырвался из рук. Паша с Юрой за ним, а гад впрыгнул в отходящую маршрутку и аля-улю. Вот, типа, и вся история.
   С немалым интересом выслушав Пашину версию происшествия, я как бы между прочим спросил:
   - А товар он бросил или успел прихватить?
   До того вялые глазки Паши вдруг забегали.
   - Какой такой товар?
   И снова зырк-зырк по сторонам.
   - Блудняк-то, Паша, не гони, - потребовал я и освежил его память: - Зонтики у него с собой были. Такие, знаешь, дамские.
   - А-а, ну да, - сразу "озарило" проныру. - Точно-точно, были. В сумке. Вцепился, блин, в нее гад клешнями, фиг оторвешь. Не, не кинул. С собой уволок.
   Врал Паша. Врал безбожно. Тут даже Взглядом не пришлось шерстить сознание, и так было ясно - отпустили они вора. Взяли деньги и товар в придачу и отпустили на все четыре стороны. А, скорее всего, и запустили в институт без пропуска они же. Не через форточку же, в конце концов, залез.
   - Эх, Паша-Паша, - укоризненно покачал я головой.
   Сообразив, что обо всем догадываюсь, Паша закусил удила:
   - Как говорю, блин, так, блин, и было. Хочете - верьте, хочете - нет.
   - Хочу, Паша, верить, - сказал я вполне миролюбиво, - очень даже хочу, да только вот не получается.
   - Говорю, блин, срыл он от нас, - сосредоточенно рассматривая заляпанные носки форменных ботинок, пробубнил Паша. - И сумку уволок. Клетчатую такую. Кепарь, блин, бросил, а сумку уволок.
   - Кепарь? - заинтересовался я. - Какой такой кепарь?
   - Обычный, блин, кепарь, типа кожаный такой. Сразу, блин, сорвал я с него, как прихватили.
   - И где она?
   - Кто?
   - Кто-кто. Кепка.
   Опасаясь разоблачения и явно желая меня умаслить, Паша, голова бедовая, засуетился. Метнулся к дежурке, не обращая внимания на удивленные вопросы старшего, скинул матрас с топчана, поднял лежак, сунулся в рундук и откопал в груде старых форменных штанов-тужурок и прочей свойской дребедени трофейную кепку. Вынес и протянул:
   - Во.
   - Заберу на время? - попросил я.
   Паша ничего не сказал, но скорчил гримасу, которая могла означать только одно - забирай к едрени-фени насовсем, только, блин, отстань.
   Если бы курочка-удача не снесла это золотое яйцо, пришлось бы мне потратить полторы тысячи кроулей (а то и все две) на то, чтобы вытянуть образ коммивояжера-вора из памяти продажного охранника. Теперь необходимость в этом отпала, поскольку появилась возможность обратиться к Альбине Ставиской. Эта старая ведьма умеет с помощью личных вещей людей разыскивать, и я надеялся, что сумею к ней подкатить. Стопроцентной гарантии, что моя бывшая любовница сумеет определить точное местонахождение человека, который мог оказаться пособником колдуна или даже самим колдуном, конечно, не было. Но шансы, что сумею его найти, имея в голове смутный портрет, были и того меньше. А зачем ловить на шансы плохие, если можно попробовать на достойные?
   За обещанным пивом я, разумеется, не пошел, к взаимному удовольствию заслал старшему охраннику пятихатку. А на Пашу стучать не стал, побрезговал. Вытряс на всякий случай словесный портрет вора (выходило, что он кощей кривоногий с родимым пятном на щеке), да и отпустил с миром. На прощание, правда, хотел посоветовать, чтоб в будущем вел себя достойно (в мои четыреста пятьдесят девять нравоучения, думается, простительны), но и этого делать не стал. Подумал, к чему? И без меня знает, что быть беспринципным пронырой неприлично. Прекрасно он это знает. Так же прекрасно, как и то, что быть благородным рыцарем - занятие глупее не придумаешь. Непрактично это в наше время - быть благородным рыцарем. Такие вот дела: пронырой - неприлично, но практично, а рыцарем - прилично, но непрактично. Знает он про все про это. Как нынче говорят, в курсах. Потому и мается. Все они маются. Люди. Существа, зажатые в тиски стыда и выгоды. Бедолаги, поставленные перед необходимостью постоянного выбора: быть или иметь? Никого из них не обходит стороной эта необходимость. Ни сильного мира сего, ни акакия акакиевича. Ни-ко-го. И постоянно в напряжении держит. А посему: слава Силе, что я дракон. Упаси, Сила, стать человеком.
   Окрыленный тем, что в деле случились первые подвижки, я покинул здание института и бодрым шагом направился к стоящему за шлагбаумом болиду. Почти дошел, когда позвонил Воронцов.
   - Тугарин у аппарата, - ответил я.
   - А это я, - сказал вампир.
   - Однако быстро ты. Неужели пробил?
   Ответ прозвучал по-военному четко и с оттяжкой:
   - Та-а-ак точно.
   - Ну тогда, майор, докладывай, - в тон ему приказал я.
   - Кинь на стол, и топай, - прежде сказал Воронцов кому-то у себя в кабинете, а потом, выдержав паузу, уже мне: - Докладываю. По дорожно-транспортному на Озерной двенадцатого числа сего месяца имеет место отказ от возбуждения уголовного дела. Потерпевшая, гражданка Мордкович Марина Рудольфовна, пересекала дорогу мало того, что в необорудованном для этого дела месте, так еще и на красный свет. Это если сухими словами протокола. А говоря, Егор, по-простому, девка сама под колеса кинулась.
   - Точно?
   - Точно. Свидетелей человек тридцать.
   - Мне бы все равно с водилой перетереть.
   - Учел. Записывай.
   Я быстро выхватил из кармана записную книжку и примостился на капоте.
   - Готов.
   - Игошин Валерий Павлович, - стал диктовать Воронцов, - семьдесят второго года рождения, русский, ранее не судимый. Адрес есть, только он тебе вряд ли пригодится. Парень прописан на Депутатской, в общаге трамвайно-троллейбусного управления, но реально живет у бабы своей, где-то на куличках. Так что, Егор, советую прихватить фигуранта по месту работы.
   - Дельный совет. А где работает?
   - В "Автодорспецстрое". Это за супермаркетом по Рабочего Штаба. Знаешь такой?
   - Естественно.
   - Вот и замечательно. Дуй туда и хватай. Да, чуть не забыл. Черкани на всякий случай, что за парнем закреплен КАМАЗ-самосвал, государственный номер - Кирилл, семьсот пятьдесят семь, Тимофей, Оксана. Теперь уже все.
   - Спасибо тебе, майор, - поблагодарил я от всей души.
   - Дерзай, дракон, - сказал в ответ Воронцов. - И не забудь Зерна подкатить.
   - Передам через Крепыша. Лады?
   - Годится.
   Сказал и отключился.
   Вообще-то, до этого звонка вампира я планировал посетить квартиру покойной Эльвиры Николаевны Фроловой, теперь же решил все силы кинуть на розыск ранее не судимого гражданина Игошина. Так рассудил: квартира заведующей отделом поэзии "Сибирских зорь" никуда от меня не денется, всегда осмотреть сумею, а водителя КАМАЗа поймать не так-то просто, строительный сезон в разгаре, самосвалы нарасхват. Короче говоря, начал с наиболее трудной, как мне казалось, задачи. Однако, вопреки моим ожиданиям, долго искать Валерия Павловича не пришлось. Оказался человеком с тонкой душевной организацией, сразу после несчастного случая ушел в глухой запой, и в рейс с тех пор ни разу не выходил. Бравая толстуха, командующая вертушкой на проходной "Автодорспецстроя", чрезвычайно высоко оценила мой дежурный комплимент и в благодарность наябедничала, что парень уже четвертый день безвылазно торчит в девятом боксе и жрет горькую. Как она образно выразилась, в три горла.
   Надышавшись изрядно выхлопами отработанной солярки, но разыскав-таки этот девятый, самый дальний от проходной бокс, я обнаружил, что Игошин все еще там. Правда, он уже не пил, а спал. Умаялся, страдалец. Примостился на сваленной в углу бэушной резине, подложил под голову кусок драного поролона, каким автомобильные сиденья набивают, и - спокойной ночи, малыши.
   Пристроив зад на безнадежно лысую шину, я бесцеремонно толкнул Игошина в плечо.
   Никакой реакции не последовало.
   Тогда я проорал:
   - Рота, подъем!
   Гулкое эхо прошлось от стены к стене, с железобетонной балки сорвалась и заметалась под крышей стайка голубей, в приоткрытые ворота бокса заглянул мужик с маской сварщика на голове, а Игошину хоть бы хны. Простонал, не открывая глаз: - Отвали, - и перевернулся на другой бок.
   - Хватит хрючить! - крикнул я ему прямо в ухо. На этом не успокоился, схватил за шкирку и потянул. - Вставай давай. Судьбу проспишь.
   Шоферюга с торсом циркового силача несколько секунд сидел неподвижно, потом провел - будто липкую паутину стер - огромной пятерней по опухшей, небритой физиономии, взлохматил свалявшиеся кудри и, не поворачивая головы, скосился на меня:
   - Ты кто такой?
   - Егор Тугарин, - дотронулся я двумя пальцами до полы воображаемой шляпы.
   - Чего тебе?
   - Поговорить.
   Игошин молча сунул лапу в щель между шинами, выудил початую бутылку, протянул мне.
   Я сделал добрый глоток, занюхал дрянное пойло собственным кулаком, и, вернув бутылку, сказал:
   - Понимаю, что сыплю соль на рану, но не расскажешь, как оно все тогда вышло?
   - Ты кто такой? - пошел Игошин на второй круг. Точно аварийный самолет, которому перед посадкой требуется спалить все топливо в баках.
   - Егор Тугарин, - являя чудеса выдержки, еще раз представился я. И повторил, для верности набавив громкость: - Егор Тугарин я.
   - Нет, ты кто такой?
   Мать моя Змея, подумал я, а паренька, похоже, мощно переклинило. Пораскинул мозгами и на этот раз ответил иначе:
   - Вообще-то, я страховой агент.
   И угадал.
   Игошин удовлетворенно кивнул, будто именно такого ответа и ждал от меня, развернулся в мою сторону всем корпусом и поднял заторможенный взгляд.
   - Чего тебе, агент?
   И я еще раз сообщил:
   - Хочу узнать, как оно все тогда приключилось. Не для себя, по работе.
   Он не стал ничего уточнять. Показал мне указательный палец-сардельку, дескать, сейчас, подожди минуточку, влил в себя все то, что оставалось в бутылке, нарыл в карманах потертой шоферской кожанки сигареты, выбил из пачки одну и вставил в рот фильтром наружу. Потом стал шарить по карманам. Коробок нашел, но тот оказался пустым. Я поторопился прийти малому на помощь. Выдернул из его рта сигарету, вставил ее правильно и, проигнорировав огромными буквами выписанный на стене запрет: "В боксе не курить", щелкнул своей боевой, украшенной цитатами из "Dragon rouge" Великого Гримуара, зажигалкой.
   После первой затяжки Игошин, глядя куда-то вдаль, произнес философски:
   - Жизнь.
   - Жизнь, - охотно согласился я.
   - Да что ты знаешь-то про жизнь, мурзилка? - держа меня черт знает за кого, хмыкнул Игошин. Отогнал дым от глаз и вновь затянулся.
   Первая звезда на борту, поразился я мысленно, а гонору столько, будто бомбу на Хиросиму сбросил. Неужели банальный наезд на пешехода разгадке жизни равносилен? Не верю. Ну, понял, как она хрупка. Ну, убедился, что не автор пьесы, а статист. Не более того. А туда же, елки-палки, - в мыслители.
   И почему-то в тот миг всплыло у меня в голове (что к чему? откуда что?) определение Шекспира: "Жизнь - история, полная галиматьи, не имеющая смысла, и к тому же рассказанная дебилом". Однако делиться этим мощным откровением с беднягой я не стал, а произнес в рамках роли:
   - Про жизнь, Валера, одно знаю: бывает застрахованная, а бывает - нет.
   - Во, голова два уха, я ему про одно, а он мне про другое, - кисло ухмыльнулся Игошин и разочаровано махнул рукой. Да так мощно махнул, что сигарета вырвалась из пальцев и отлетела к убитой аккумуляторной батарее. Стояла там такая невдалеке.
   Поднимать бычок Игошин не стал, полез в карман за пачкой, и на этот раз - о, чудо! - сигарету вставил правильно. Я вновь подсунул ему зажигалку и, поскольку вся эта возня стала уже мне надоедать, спросил без мадригальных блесток:
   - Правда, что девка сама под колеса бросилась? Или врут?
   Он дернулся, как от удара плетью, но быстро взял себя в руки. Потянулся к огню, прикурил, после чего, презрев правило "о мертвых либо хорошо, либо никак", разразился витиеватым ругательством, которое закончил словами:
   - Наркоманка хренова.
   - Наркоманка? - удивился я. - С чего ты это взял?
   - Люди сказали. Все, слава яйцам, видели, все слышали. Говорят, обкуренная была в умат. Как есть обкуренная. Стоит, главное, такая никакая, бормочет, забалдела я, мол, забалдела, офигеть, как забалдела. А потом как кинется, сучка.
   После этих слов Игошин вытянул руки.
   - Видишь, как дрожат. Сколько дней прошло, а до сих пор дрожат. Нервы, мать их, ни к черту. Как, скажи, тут за баранку садиться?
   - Может, нервы, а может, - я указал на пустую бутылку, - от бухла паршивого трясет. - И уже вставая, посоветовал: - Притормози с этим делом, глядишь и отпустит. Не в праве настаивать, но ты попробуй.
   Игошин обиженно замотал головой.
   - Чудак человек, я ему про одно, а он мне про другое. - И несколько раз ударил себя кулаком в грудь. - Душа, душа болит.
   - Не повод, - заметил я. - Ни в чем не виноват, так какого кирять по-черному?
   - Ага, не виноват, - понуро протянул он, - Не виноват-то, не виноват, а только... Когда бы я за куревом возле "Баргузина" не остановился, может, и не сбил бы дуру.
   На эту чушь я ему ответил так:
   - Если бы ты, Валера, за куревом тогда не остановился, то на тракте с маршруткой - лоб в лоб. И девять трупов как с куста.
   - С чего ты взял?
   - А ты с чего?
   - Ну...
   Пока он соображал, а соображалось ему по известной причине очень и очень туго, я успел сказать:
   - Между "могло бы не случиться" и "могло бы случиться что-то похуже" стоит знак равенства. И тут, Валера, не угадаешь. Ибо, как мне тут одна шибко умная дама сказала, а ей в свою очередь Александр Сергеевич Пушкин, человеческая жизнь устроена таким образом, что от судеб защиты нет. А на "нет" и суда нет.
   Этими словами и завершил разговор. Отряхнул джинсы, махнул впавшему в ступор Игошину - давай, парень, бывай, и пошел на выход. Все, что хотел от него услышать, услышал. На психотерапию же не было ни времени, ни желания. Подумал: взрослый мальчик, справится сам. Тем более что тропинку через болото я ему вроде как указал.
   Едва отъехал от проходной, позвонила Лера.
   - Шеф, вас ждать или можно линять? - спросила она.
   - Ждать, - приказал я. - Уже еду.
   - Но, шеф, начало седьмого.
   - Нам с тобой, подруга моя, нельзя расслабляться. Никак нельзя. Мы с тобой должны торопиться делать добрые дела.
   - А куда, шеф, торопиться-то? - задала Лера резонный вопрос.
   - Куда? - Я многозначительно хмыкнул. - Раньше я тоже думал что некуда, теперь думаю по-другому. - Притормозил на красный сигнал светофора и объяснил: - Видишь ли, Лера, я тут недавно услышал, что не вся первичная энергия при Большом взрыве перешла в материю. Часть не перешла.
   - И что с того?
   - А то, что оставшаяся энергия в любой момент может перейти в материю. Бабах, и второй Большой взрыв расфигачит нашу уютную Вселенную. Кому мы с тобой после этого поможем?
   - Прекратите издеваться, шеф, - хрюкнув, потребовала Лера и, прежде чем отключиться, приказала: - Зарулите по дороге в какой-нибудь магазин, плюшек купите, новый чайник опробуем. И еще молока возьмите, у нас тут кошка.
   - Какая еще кошка? - опешив, спросил я, но ответа не услышал. Моя верная помощница уже отключилась.
   Не желая выглядеть занудой, перезванивать я ей не стал и, как только загорелся зеленый, сразу покатил к супермаркету. До него было двести метров, тридцать секунд езды и десять минут на то, чтобы куда-нибудь припарковаться.
   С покупками я управился быстро, гораздо дольше простоял у кассы. Впереди стоящие затарились так основательно, будто ожидали наступления ядерной зимы. Я же в корзину, помимо заказанных Лерой плюшек и молока (которое, кстати, неприятно удивило новой ценой), кинул только тортик, буханку хлеба и палку колбасы. Торт - для сладкоежки Леры, хлеб и колбасу - для себя любимого.
   На выходе из супермаркета случилась катастрофа: столкнулся с кефирно-валидольного вида старушенцией. Шла впереди, внезапно наклонилась шнурок на кроссовке завязать, и тут я, не выдержав дистанцию, коленом ей в корму. Чуть не распласталась. Прихватив ее за немаркого цвета плащик, я горячо-искренне извинился и кинулся поднимать апельсины, которые посыпались из ее пакета с портретом Чебурашки в берете команданте Че. А когда протянул ей эти три омерзительно-оранжевых шара, тут-то и заметил, что у моей охающей-ахающей бабуленции на одной руке шесть пальцев, а на другой - четыре. Заметил и сам охнул-ахнул:
   - Черная провидица!
   - Тихо, тихо, тихо, - прошипела старуха и вцепилась жуткими ногтями в мое запястье с такой силой, что аж у самой костяшки побелели. После чего стала вертеть головой - услышал кто мой возглас или нет. Убедившись, что никто на нас внимания не обращает, натянула козырек бейсболки на глаза и сказала с укоризной: - Чего, дракон, кричишь как резанный?
   - Пардон, мадам, - смутился я.
   - Провидиц никогда не видел?
   - Видел и много раз, просто давным-давно не встречал.
   - Иди, куда шел, - проворчала карга. И отпустив мою руку, сказала вдогон: - Как говорится, лаша тумбай тебе, дракон, и ветер в крылья.
   Но только я сделал шаг, она слизнула, воровато озираясь, с ногтей капли черной крови и приказала:
   - Стой, где стоишь.
   Я замер.
   Она постояла несколько секунд с закрытыми глазами (при этом веки ее дрожали, а глазные яблоки бились под ними, как бабочки в сачке), а когда глаза открыла, посмотрела на меня лукаво и поманила пальцем.
   Когда я наклонился, она прошелестела мне в ухо:
   - Берегись, дракон, каблук уже сломан. - Хихикнула гадко и добавила еще: - Потеряешь каблучок, найдешь значок. Большая ошибка. Однако спасет.
   И пока я весь такой заинтригованный пытался понять, что все это означает, растворилась в толпе.
   По-прежнему моросил дождь, ветер срывал с деревьев листву, на город наползал вечерний сумрак. Ничего вокруг не изменилось. Абсолютно ничего. Только в тайнике, устроенном под мемориальной доской на фасаде дома N 32 по бывшей Луговой, а ныне Марата, сжалось от внезапной тоски сердце дракона из славного рода Огло.
   Сердце дракона Вуанга-Ашгарра-Хонгля.
   Мое золотое сердце.
  
   Глава 6
  
   Кошка с шерстью лунного цвета бродила по кабинету с таким видом, будто жила тут всегда. Не гостьей выглядела, нет - хозяйкой.
   - Откуда ты взялось, чудовище? - осведомился я, после того как накинул мокрый плащ на вешалку.
   Кошка презрительно фыркнула, выписала хвостом восьмерку и ничего не сказала.
   Тогда я обратился к Лере, которая в тот момент поливала фикус:
   - Откуда?
   - Не знаю, - призналась моя работящая помощница. - Набиваю список использованной литературы и тут вдруг мяу-мяу-мяу. Гляжу, сидит на подоконнике. Давайте, шеф, оставим. А? Давайте?
   - Кормить сама будешь.
   - Легко.
   - И выгуливать.
   - Кошки, шеф, сами себя выгуливают.
   - А как назовем?
   - Ну... Не знаю.
   - Без имени домашнему животному нельзя, - сказал я со знанием дела. - Никак нельзя.
   - Тогда давайте назовем Красопетой, - предложила Лера.
   Кошка издала такой звук, будто ее сейчас вырвет, после чего запрыгнула на кресло для клиентов.
   - Почему Красопетой? - спросил я.
   - Слово нравится, - призналась Лера. - Правда, прикольное?
   - Правда, - согласился было я, но тут же впал в сомнения: - Слушай, а это точно кошка? Что если мужик? Котяра?
   Лера замахала на меня руками:
   - Что такое говорите, шеф. Какой котяра? Смотрите - само изящество. И мордочка милая.
   - Милая-то, милая, - сказал я, - но убедиться стоит.
   Не успел я сделать и шага, как кошка с завидной прытью, но при этом весьма грациозно, заскочила на стол, с него на шкаф, вжалась в угол и приняла угрожающую позу. Шерсть при этом встала у нее дыбом. Жуткое зрелище. Рисковать здоровьем я не стал.
   - Молодец, сестренка, - похвалила Лера кошку за неприступность, да еще при этом одарила ее и аплодисментами
   - Да тут, смотрю, зреет феминистский заговор, - хмыкнул я.
   Лера подбоченилась.
   - А то!
   - Уволю-выгоню к чертовой матери.
   - Не посмеете.
   - Почему это?
   - Потому что... Потому что вы добрый человек.
   Насчет "человека" Лера как всегда ошибалась, а насчет того, что добрый... Ну, не знаю. Со стороны оно, конечно, видней. Но, если честно, всегда мечтал выглядеть не плюшевым медвежонком, а пареньком с отрицательным обаянием.
   - Ладно, - примирительным тоном сказал я и определил пакет с провизией на стол. - Давай, подруга, разбирай. Ну и докладывай, чего нарыла в Сети.
   Через десять минут я уже пил чай с монументальным бутербродом, Красопета лакала молоко из одноразовой чашки для запарки лапши, а Лера, с ногами устроившись на кресле для посетителей, пожирала (другое слово было бы враньем) бисквитный торт. Что, однако, не мешало ей рассказывать:
   - Сайт у них, шеф, бедненький, на бесплатном хостинге, но архив номеров и основная информация имеется. Все как у людей. Ну и там, значит, так. Журнал зарегистрирован как литературно-художественное периодическое издание в 1994 году. Выходил первое время раз в квартал, после дефолта - раз в полгода сдвоенными номерами. Так и сейчас. Официальный тираж - две тысячи экземпляров. Какой на самом деле - бог весть. Распространяется журнал по большей мере через Роспечать и в основном в пределах области. Издатель - группа частных лиц, главный редактор - наш клиент Холобыстин. Тот еще тип. Как я поняла, гонорары выплачивает узкому кругу авторов, остальные сами ему платят.
   Услышав такое, я потребовал:
   - А ну-ка, подруга, с этого места поподробнее.
   - Да какие там подробности, - прожевав очередной кусок, сказала Лера. - Влет печатает только своих дружков, остальных гениев, желающих увидеть свои опусы изданными, отсылает в кассу. Все просто до безобразия. Захотите, шеф, свой рассказик тиснуть, платите, и нет проблем.
   - Вот так вот, значит, - задумался я.
   - Ага, - кивнула Лера, тщательно облизала (не томно, как эти дуры из рекламы, а жадно, как оголодавший ребенок) крем с пальца и добавила: - Правда, редакция вроде как оставляет за собой право отказаться от публикации, если сочтет художественный уровень текста низким, но думаю, это они так цену набивают. Что угодно напечатают, за милую душу, только плати.
   - Забавно, - хмыкнул я. - А как ты об этом узнала?
   - Так у них на этот счет объявление висит на главной странице. Во-о-от таким вот кеглем накидано.
   - Что, даже не скрывают?
   - А чего тут скрывать? - пожала плечами Лера. И сказала со здоровым, присущим их поколению, цинизмом: - Бизнес как бизнес.
   После этих ее жестких, но справедливых слов меня охватило беспокойство. Подумал, а не лопухнулся ли я, не переплатил ли Холобыстину за публикацию стихов Ашгарра. И не сдержался, спросил:
   - А какова цена вопроса?
   - Все зависит от объема текста, - пояснила Лера. - Там у них таблица специальная. Мелкий опт, крупный опт, скидки. Точных цифр не помню, но могу посмотреть.
   Ну, Семен Аркадевьевич, мысленно восхитился я, ну пройдоха. А как пел-заливал про бескорыстных творцов, тонко чувствующих и по-особенному ощущающих. Лицемер чертов.
   Тем временем Лера уничтожила остатки торта и, пробормотав что-то насчет уровня холестерина и кремлевской диеты, уточнила:
   - Ну так что, шеф, сходить, посмотреть циферки? Или как?
   - Не нужно, - ответил я, помолчал-подумал и на всякий справился: - Скажи, а спонсоры у них есть?
   - Не знаю, - ответила Лера, - на этот счет ничего такого не попалось.
   - Сам-то журнал полистала?
   - Ага.
   - Ну и как?
   - Да так. Не торкнуло. Правда, увидела одну прикольную штуку.
   - Какую это?
   - Сейчас.
   Лера сползла с кресла и сходила в приемную за журналом. Принесла, положила на стол, пролистнула где-то до середины и хлопнула ладонью по странице:
   - Вот, шеф, смотрите. Раздел поэзии, а что печатают.
   Неужто, похабные картинки, грешным делом подумал я. Подтянул журнал и обнаружил на сто десятой странице подборку одностиший под названием "Вздохи северной страны" за авторством некоего Всеволода Бабенко. Ну и прочитал, разумеется, несколько штук. Среди прочих такие:
  
   Ржавая луна - консервной банки овал на мху валуна.
  
   Хмурое утро, голову в петлю сую, в шелковый галстук.
  
   В холодном поту - тяжело и бесшумно могильный ворон.
  
   Пора урожая, сад камней не бесплоден - плоды раздумий.
  
   Ознакомился и поинтересовался:
   - А чего, подруга, тебя тут удивило?
   - Ну, как, - пожала плечами девушка. - Раздел поэзии, но это же не стихи.
   - Почему же не стихи? Стихи. Это так называемые, одностишия или, по-другому говоря, моностихи. Для русской литературы, кстати, вполне традиционная штука. Многие русские поэты прибегали к подобной форме стихосложения.
   - Да? Какие это?
   - Ну... Так сразу на вскидку... Ну, Брюсов, к примеру. У него есть такой замечательный стих: "О закрой свои бледные ноги". Часом, не слышала? Известный очень.
   - Не-а, - мотнула головой честная девушка, - не слышала, но название прикольное.
   - Это, детка, не название, это и есть стихотворение.
   Лера прыснула:
   - Муха села на варенье, вот и все стихотворенье. Да?
   - Типа того, - кивнул я и, ткнув пальцем в журнал, сказал: - А вообще-то это не вздохи никакие, не охи и даже не страдания, а самые типичные хайку.
   - Хайку? Но, шеф, хайку, они же... - Лера черканула несколько раз чайной ложкой по воздуху. - Они же в три строки. Или я что-то путаю?
   - И путаешь, и нет. Это у нас так повелось - в три строки, а на родине хайку, в Японии, как раз в одну строку пишут. Точнее - в столбик. А разбивка идет с помощью специальных служебных иероглифов.
   - Да? Не знала.
   - Теперь знаешь.
   - Ага, шеф, знаю теперь. Спасибо. Спасибочки. Только мне, честно говоря, от этих самых хаек...
   - От хайку, - машинально поправил я.
   - ...ни холодно, ни жарко, - закончила Лера и смущенно вздохнула. - Не понимаю я в них ничего. Что там к чему? В чем суть? Не врубаюсь. Блондинка, одним словом. Беспросветная.
   Уже второй год играем мы с ней в эту забавную игру, подумал я. Она прикидывается простушкой, я корчу из себя шибко умного.
   Людям нравится играть в такие игры, драконы тоже в них поиграть не прочь.
   - Не понимаешь? - улыбнулся я.
   - Не-а, не понимаю.
   - Блондинка, говоришь?
   - Ага, шеф, блондинка.
   Я махнул рукой в сторону окна.
   - А ты вон посмотри на ту рябину у подъезда. Видишь, ветка дрожит?
   Послушно глянув в окно, Лера недоуменно пожала плечами:
   - Ну, вижу. Дрожит.
   - Почему она дрожит?
   - Наверное, ветер.
   - Возможно, ветер. А может, птица вспорхнула. Или прохожий задел рукой. Может так быть?
   - Все может быть, шеф. А вы это к чему?
   - К тому, Лера, что суть хайку заключается в том, чтобы показать, ничего не объясняя. Дать легкий намек тому, кто способен все остальное домыслить. Вот послушай:
  
   бамбук задрожал
   и на том берегу и
   в руке рыбака
  
   Закрой глаза, представь: река на рассвете, пар над водой, одинокий старик с бамбуковым удилом на берегу. Подул ветер - зашелестел прибрежный бамбук. Клюнула рыба - дрогнула палка в руках старика. Безжизненная стихия приводит в движение живой бамбук, а мертвый бамбук приводится в движение живою рыбой. Усердно трудятся Инь и Ян. Свершается Дао.
   - Здорово! - восхитилась Лера.
   Меня же несло:
   - И вот еще что я тебе, подруга, скажу про хайку. При всей кажущейся простоте они, эти японские фитюльки, есть по-самурайски отважная попытка интуитивного постижения сложных метафизических категорий. К примеру, таких неподвластных уму начал, какими являются жизнь и смерть. Слушай:
  
   ах, бабочка
   мгновение - и пятно
   на лобовом стекле
  
   - Слышишь: жизнь хрупка, смерть неожиданна, а между ними...
   Впав в просветительский раж, трындел я практически на автомате, а сам тем временем продолжал скользить взглядом по строкам неизвестного мне поэта Бабенко:
  
   Вдоль полотна телеграфные столбы гуськом по болоту.
  
   Летнему дождю не продержаться всю ночь... все утро... весь день...
  
   Ночью не слышу в грохоте мерзлой листвы дыхание зверя.
  
   Шорох за дверью: запатера, запатера, запатера.
  
   И вот именно тогда, когда я прочел это последнее одностишие, из абракадабры которого мое усыпляющее само себя сознание вдруг выдернуло одно английское слово "zap" ("жизненная сила") и одно греческое "patera" ("жертвенная чаша"), со мной стало происходить непонятное.
   Сначала появилась резь в глазах. Ощущение было такое, будто какой-то пакостник швырнул мне в лицо солидную горсть речного песка. Я поморгал, потер глаза - не помогло. А вскоре к этой моей напасти присовокупилась новая, и эта была похлеще. Куб комнаты стал вдруг превращать в сферу, все предметы в ней - стол, кресла, шкаф, книги, картины, напольные куранты в дубовом футляре, фикус в горшке, разложенные на полках безделушки и артефакты - потекли на манер сюрреалистических часов Сальвадора Дали, а моя незаменимая помощница Лера обзавелась десятком клонов, орущих хором: "Шеф, что это с вами?!"
   Вот и "белочка" прискакала, отрешенно подумал я, поскольку решил, что весь тот алкоголь, которым безо всякой меры закидывался там и тут в течение дня, наконец всосался в густую черную кровь, шандарахнул по обоим полушариям и обеспечил феерический приход.
   Не успел я свыкнуться с этой трагической мыслью, как мир вокруг меня начал мало-помалу, словно театральный зал после третьего звонка, погружаться в темноту. Со слухом моим тоже было что-то не ладно: когда темнота достигла своего абсолюта, звуки вдруг слились в единый невыносимо высокий звон. И в тот же самый момент из моих легких куда-то делся воздух, я начал задыхаться. А потом случился характерный хлопок, какой бывает при прохождении лайнером звукового барьера, и голова затрещала так, будто в ней лопнули сразу все кровеносные сосуды. Вместе с болью пришли тишина и острое, до тошноты острое понимание, что дело не в алкоголе. Какой там к черту алкоголь, при чем тут алкоголь, если по какой-то непонятной причине Пределы схлопнулись в точку, тождественную точке с улицы Гарая, и я на всех парах понесся в Запредельное. Как только я это понял, тут же похолодел от ужаса.
   Еще бы тут не похолодеть.
   Нынешний уклад жизни драконов таков, что в Запредельном они бывают исключительно во время церемоний Ночи Знаний О Том, Что Мы Ничего Не Знаем. Я, дракон Ашгарр-Вуанг-Хонгль, не исключение. Регулярно, два раза в год, в отмеренные Великим Неизвестным сроки возвращаю себе истинное крылатое обличие, вхожу в Храм Откровения и прочитываю очередные тысячу и одну страницу Книги Завета. Можно так сказать. А можно сказать, что вхожу в Храм Забвения и пишу очередные тысячу и одну страницу Книги Исповеди. И так можно сказать, и так, ибо, как стало мне о том известно год назад от одного просвещенного московского онгхтона, Храм Откровения и Храм Забвения суть один Храм Книги, а Книга Завета и Книга Исповеди суть одна Книга.
   И неважно, что такое на самом деле есть Пределы и Запредельное: иллюзорная двойственность реальности, принадлежащая исключительно нашему сознанию, как мыслит себе нагон Ашгарр, или объективные данности, обеспечивающие перетекание формы в содержание и содержания в форму, как считает нагон Вуанг, или вещи в себе, в сути которых не стоит копаться, но наличие которых нужно учитывать, как полагаю я, нагон Хонгль. А важно то, что переход из Пределов в Запредельное должен проходить по установленному раз и навсегда ритуалу. Ведь если подготовка проведена должным образом, если сознание в своем измененном состоянии гармонизировано со всеми гранями мира, то на той стороне тебя принимает правильный Образ (который, по утверждению Великого Неизвестного, есть не что иное, как форма существования Пределов в Запредельном), и ничего страшного тогда не происходит. Напротив. Защищенный верными заклятиями, исполняешь по древнему обряду то, что должен исполнить, и возвращаешься в Пределы живой, невредимый, преисполненный восторгом и собственным значением.
   Но когда кто-то равный по Силе или более сильный забрасывает тебя в Запредельное по своей злой воле или ты попадаешь туда по трагическому недоразумению, с тобой может произойти все что угодно. Неподготовленный и беззащитный, ты можешь навсегда лишиться покоя, надежды, совести или рассудка. Можешь даже остаться в Запредельном навсегда. Можешь просто-напросто развоплотиться. Превратиться в ничто. Сойти на нет. Вот почему я дико испугался. Испугался до мурашек на коже и резей в потрохах.
   Пугался я ровно столько, сколько проходил переход Отсюда Туда. Миг. Ослепительный миг. В том смысле ослепительный, что я действительно в этот миг был слеп как крот. А затем тьма вокруг меня - как оно всегда и бывает при вхождении в Запредельное - рассеялась, и я окунулся в море нестерпимого света, который, проникнув во все уголки-закоулки моего сознания, включая самые периферийные, самые темные, породил незнакомый Образ. И Образ этот, надо признаться, оказался для меня приятным сюрпризом.
   Я летел.
   Я летел, как летают птицы, облака и дети в своих невинных снах.
   Я летел, как летают всякий раз ангелы в начальных кадрах фильма "Небо над Берлином" блистательного Вима Вендерса.
   Я летел, как летают драконы.
   Я летел.
   Я летел высоко, но не настолько, чтоб захватывало дух, а чуть ниже облаков, и с этой осторожной лучезарно-бледной высоты мне открывался вид поразительного по своей красоте города. Там было на что посмотреть и там было чему изумиться. Я видел многочисленные невысокие храмины, построенные из какой-то прозрачной, а местами полупрозрачной, кристаллической субстанции. Сквозь это неведомое мне вещество легко проходило идущее изнутри строений золотистое свечение. Помимо сияющих храмин видел я грандиозные строения, напоминающие своей строгой архитектурой католические соборы, только в десятки раз больше. Их острые готические шпили из радужной слюды царапали небо, а стены из цельных плит горного хрусталя, несмотря на всю свою очевидную массивность, казались воздушно-невесомыми. Хрустальные стены соединялись между собой хрустальными же порталами причудливой формы. Некоторые порталы венчались сверкающими на солнце шарами, другие - пирамидами. Стены, крыши и фасады остальных зданий диковинного города украшали небывалой величины драгоценные камни, а пустынные улицы - ни пешего, ни конного, ни пса, ни птахи, - которые из-за их ширины правильнее назвать проспектами, были вымощены плитами из темно-медового янтаря. И все эти янтарные линии, как спицы колеса, устремлялись к центру. Там, в центре города, посреди площади в форме огромной тринадцатиконечной звезды Хаоса возвышалась башня - ажурное, сплетенное из тонких золотых полос сооружение, похожее одновременно и на телевышку, и на искусственную новогоднюю елку, и вершины ее не было видно, поскольку она терялась в перламутровых облаках.
   Чем ближе подлетал я к золотой громаде, тем сильнее чувствовал всем своим драконьим естеством полноту бытия. А когда, взмыв свечой в лазурную высь (не мог ни взмыть, и не было такой силы, которая могла бы пресечь мою дерзость), добрался до вершины, то испытал небывалый прилив счастья. Все то счастье, которое обычно раскидано крошечными порциями по долгой драконьей жизни, нахлынуло разом. Это было настоящее счастье, самое-самое настоящее, рафинированное, незамутненное, не заслуженное. Это было такое счастье, при котором ничего уже не хочется, кроме, пожалуй, одного - чтобы длилось оно вечно.
   Опьяненный, счастливый до потери пульса, сам не свой и ничей, я кружил и кружил вокруг мачты с золотым треугольником. Кружил, обмирая от восторга, но при этом упорствовал зашедшим за разум умом: нет, так не бывает. Все это сон, мечта, иллюзия. Нет такого места, где отпускают столько счастья оптом и задарма. Нет, не было и не будет. Нигде и никогда. Не может его быть.
   Зачем я пытался отрезвить себя, не знаю. Но догадываюсь. Видимо, даже на пике блаженства разумное и независимое существо остается разумным и независимым и не лишается - в белой кляксе начала Ян всегда присутствует капелька черного начала Инь - способности впадать в сомнение. Я дракон, я разумен, мой разум критичен, и я за это получил сполна: наступил момент, когда сомнение породило тревогу, и на меня накатила девятибалльная волна тоски. Иезуитская эта эмоция чревата самыми скверными последствиями, вот и тут: мир (такой родной мне, но для которого я, без всякого сомнения, был чужаком) в одну секунду - увы мне - вывернулся наизнанку. День обернулся ночью, небо и земля поменялись местами, а золотая башня - о, мать моя Змея! - превратилась в бездонный колодец - наглядное воплощение Небытия. И я уже не летал. Все, абзац, полет закончился.
   Пораженный и обманутый, стоял я на самом краю колодца и с замиранием сердца вглядывался в мрачную бездну. Как это ни странно, но ее чернота не пугала, напротив - манила, и в какую-то опасную, но честную секунду появилось неудержимое желание прыгнуть вниз. Захотелось, сил нет, как захотелось слиться с этой бархатной чернотой. Не для того, чтобы убить себя. Нет, нет и еще раз нет. Но для того, чтобы убить мысль о безысходности и тщетности своего существования вне чудесного мира, переполненного счастьем.
   Убить себя и убить мысль в себе - как ни крути, вовсе не одно и то же. По сути. По форме - возможны варианты. Я выбрал самый тривиальный, самый простой из них и самый скорый, ибо в тот миг не думал о себе. А думал я о том, как исчерпать оскорбительный обман бытия. Я должен был его исчерпать. Я обязан был с ним покончить.
   "Простите", - без моего участия прошептали губы, потом я добавил от себя "прощаю" и занес ногу над искупительной дырой.
   Прыгнуть не получилось - из колодца вылетела Красопета и толкнула меня в грудь. Удар был настолько мощным и неожиданным, что я не устоял на ногах и, минуя все стадии возвращения, сразу плюхнулся в кресло.
   - Вот зараза, - простонал я.
   - Сам дурак, - промяукала разъяренная кошка, сверкнула желтым глазом и отцепилась меня, оставив грубые затяжки на любимом свитере. Скатившись кубарем под стол, она вынырнула с той стороны, запрыгнула на подлокотник кресла, в котором сидела застывшая с чайной ложкой во рту Лера, потом - на стол, а с него - опять на шкаф. И замерла в позе безносого сфинкса.
   В то же самое мгновение моя славная помощница очнулась и, облизав и без того чистую ложку, произнесла:
   - Не понимаю я в них ничего. Что там к чему? В чем суть? Не врубаюсь, причем не врубаюсь основательно. Блондинка, одним словом. Беспросветная.
   Я поглядел на нее, еще раз поглядел, и еще раз, обвел настороженным взглядом кабинет, глянул за окно, потом на куранты и принял очевидное: Запредельное хотя и выплюнуло меня в тоже место Пределов, но произошло это со сдвигом на несколько минут назад. И вспомнился мне очумелому один детский садистский стишок. Такой вот: "Девочка Нина купаться пошла, в среду нырнула, в субботу всплыла". Будто про меня стишок. Правда, с поправкой на то, что нырнул все-таки в "эту субботу", а всплыл в "прошлую среду".
   Насчет того, что делать дальше, никаких сомнений у меня не было. Кровь из носа, но нужно подыграть запутавшейся самой в себе реальности. Пределы - моя родина, Пределы - моя судьба, Пределы нужно беречь. Ну, и рассудок их обитателей как нечто неотъемлемое, разумеется, тоже. Поэтому, собрав всю свою волю в кулак, я - в нашей жизни всегда есть место подвигу - заставил себя улыбнуться, махнул отяжелевшей и непослушной рукой в сторону окна и, как ни в чем не бывало, обратился к Лере:
   - Посмотри, подруга, вон на ту рябину у подъезда. Видишь, ветка дрожит?
   Судя по выражению лица, унылая картина за окном Леру ничуть не вдохновила.
   - Ну, вижу, - промямлила девушка. - Дрожит.
   - Почему она дрожит?
   - Наверное, ветер.
   - Возможно. А может, птица вспорхнула. Или прохожий зонтиком зацепил. Может так быть?
   - Все может быть, - сказала Лера, после чего пожала плечами и спросила: - А это вы, шеф, к чему?
   - К тому, подруга, - с трудом выталкивая застревающие во рту слова, ответил я, - что искусство хайку, как никакая иная практика, позволяет проникнуть в суть предметов и явлений. А проникнув, осознать их взаимосвязь и единство. Вот послушай:
  
   неужели и
   головастик в луже
   часть Его плана
  
   Видишь, Лера, иные хайку не так уж и просты. Они учат нас задавать самые важные вопросы, вопросы, на которые нет простых ответов. В принципе, поиск ответов на эти вопросы и есть Путь. Путь с большой буквы. Путь, на котором нет хоженых троп. И пускай наши ответы никогда не бывают окончательными, но они дают нам возможность не потонуть в хаосе жизни и не потерять веру в себя и в других.
   Вот так вот вяло нагромождал я слова на слова, переливал из пустого в порожнее, а сам тем временем скользил взглядом по той же самой странице раскрытого журнала. Буквы, напечатанные офсетным способом и шрифтом "таймс", сами собой складывались в слова, слова - в предложения, предложения тянули за собой смыслы. И я впитывал их. Впитывал нехотя, помимо воли, но впитывал. Однако в какой-то момент - прошлого уже нет, будущего еще нет, настоящее - попытка прошлого не допустить будущего - решил: всё, баста, рисковать не стоит. Не разум, но звериный инстинкт самосохранения нашептал-подсказал мне, что еще немного, еще чуть-чуть, и пойду на новый круг. Тот самый, который может вполне оказаться и порочным, и замкнутым.
   Вздрогнув, будто током ударенный, я очнулся, потянулся к журналу, с которым явно было что-то не так, и решительно захлопнул его. Мало того - чур меня, чур - сдвинул в угол стола.
   - И что, что дальше, шеф? - спросила Лера.
   Поначалу я не понял, о чем это она, но потом сообразил, что девушка требует возобновить прерванную лекцию.
   - А дальше - в следующий раз, - пообещал я и показал на куранты. - Время позднее, тебе пора домой. Вызывай-ка, подруга, мотор.
   Хитрая девушка попыталась упасть на хвост:
   - Может, подвезете, шеф?
   Изобразив лживую гримасу искреннего сожаления, я развел руками:
  -- Извини, Лера-девочка, но сегодня не могу. Еще куча дел. Вот такая вот куча.
   И показал, насколько эта куча велика.
   - Ну и ладно, - беззаботно махнула Лера ладошкой. - На маршрутке доберусь.
   Девушка-то моя сегодня при деньгах, подумал я. А вечерний город кишит идиотами. Пожалуй, не стоит ей без провожатого в маршрутках тереться.
   И уже доставая портмоне, предложил:
   - А что если такси за счет конторы?
   - Тогда такси, - расплылась в улыбке Лера.
   Она уже выходила из кабинета, когда я спросил:
   - Сегодня говорил, что отлично выглядишь?
   - Нет, шеф, - ответила красавица моя, замерев на пороге.
   - Говорю.
   - Зэнк.
   И, ухватив пальчиками края пиджачка, она присела в шутейном книксене.
   Минут через пятнадцать моей великолепной во всех отношениях помощницы простыл и след, мы остались в конторе вдвоем - я и Красопета. Кошка по-прежнему лежала на шкафу и делала вид, что спит. Или на самом деле спала. Пошел бы проверить, но, пребывая в состоянии несостоятельности, не мог подняться из кресла. Физически чувствовал себя, как тот космонавт, который для улучшения аэрации два года взбалтывал банки с хлореллой и вот наконец-то вернулся на родимую Землю. Даже руку поднять, чтобы наполнить стакан порцией виски, и то было проблемой.
   Морально чувствовал себя не лучше. Погано я себя чувствовал морально. Не знаю даже, с чем сравнить. Разве только с той рыбой, из которой в фильме "Остров" вырезали заживо кусок плоти для суси. Имею в виду, конечно, фильм корейца Ким Ки Дука, а не фильм Павла Лунгина. Фильм Дука - жесть: нет плохих, нет хороших, есть живые. Зачетный фильм. А от фильма Лунгина я не восторге. И дело не в качестве картинки и игры актеров, с этим там все как раз в полном порядке, просто не по душе мне сама идея, проповедующая искупление подобного рода греха. Я золотой дракон, я ангел возмездия, поэтому исповедую, проповедую и воплощаю в жизнь парадигму иного толка: намеренно убил невинного - умри. Откупиться, отмолиться, под юродивого закосить даже и не мечтай. Ей-ей. Иов безгрешный, и тот был наказан. А тут - такое.
   И все-таки я принял дозу. Сумел. Добрался до заветного ящика, нащупал, не глядя, бутыль с черной этикеткой, плеснул в стакан прилично и, вспомнив чьи-то мудрые слова, что жизнь есть промежуток между двумя порциями виски, выпил залпом. Когда шотландский самогон сделал свое дело и в груди потеплело, я раскурил дрожащими руками сигарету и попытался разобраться с тем, что со мной произошло. Попытка оказалась неудачной. Оно и понятно. Копать глубоко пока не мог, еще не пришел в себя после необычного путешествия, а так, неглубоко, получалось форменная глупость: странноватый стишок из убого журнала забросил меня в Запредельное, а бесхозная кошка вернула меня назад.
   Дурдом.
   Как есть дурдом.
   Стишок еще ладно, прикидывал я. Может быть. Быть может. Утверждал же поэт: из древней тьмы на мировом погосте звучат лишь письмена. Так что может, может быть. Разберемся. Но вот кошка... Кошки не могут ходить в Запредельное, не дано им, не то у них устройство, не те у них тактико-технические характеристики. А эта тварь неразумная там была. Точно была. Я лично видел ее Там. И тут одно из двух: либо она какая-то особенная кошка, либо и не кошка вовсе.
   - Красопета, ты кто? - спросил я, сбил пепел с кончика сигареты в пасть бронзового пеликана и развернулся к шкафу. - Чего молчишь, чудовище?
   Я опоздал. Не знаю, на сколько опоздал, на минуту или на секунду, но кошка с шерстью лунного цвета, опасаясь скорого разоблачения, уже исчезла. Испарилась. Будто и не было ее никогда.
   Вот он, подумал я, тот горизонт, что меркнет, пронизанный струящимся безмолвием.
   Подумал чужими словами. Своих слов у меня в ту секунду не было. И быть не могло.
  
   Глава 7
  
   Исчезновение загадочного зверя настолько меня ошеломило, что я на целых пять минут впал в ступор. Сидел не шелохнувшись, глядел в окно и тупо слушал, как лупят по стеклу тугие капли дождя. И не знаю, сколько бы так просидел - час, год, остаток жизни, - но на исходе пятой минуты ожил мобильный. Трубка осталась в кармане плаща, волей-неволей пришлось выбираться из кресла и топать к вешалке.
   Звонил Ашгарр.
   - Хонгль, черт тебя дери, - простонал он, - что там у тебя происходит? Волна докатилась. Колбасит не по-детски.
   - Не поверишь, - стараясь говорить как можно непринужденнее, поделился я, - снип-снап-снурре, и чуть не окапутился.
   Поэт секунд десять, наверное, молчал, прежде чем спросить осторожно:
   - Ты хочешь сказать, что побывал в Запредельном?
   Спросил, и сам, похоже, не поверил в то, что спросил о такой небывальщине. А я ответил просто и с некоторой бесшабашностью:
   - Угу.
   - Как это?
   - Так это.
   - Пьян или бредишь?
   - Не то и не другое. Сам же почувствовал.
   - Почувствовал, - подтвердил Ашгарр. - Но не поверил. Точнее поверить не захотел. - Помолчал напряженно и вдруг вспылил не на шутку: - Вот же блин! Опять ты в какую-то заварушку вляпался. Сколько уже можно? А, Хонгль? Скажи, когда повзрослеешь?
   - Не нуди, - поморщился я. - Ведь обошлось же. Во всяком случае, пока.
   - Знаешь что, друг мой ситцевый... - начал было Ашгарр.
   Но я его осадил:
   - Во-первых, не ситцевый, а золотой. А во-вторых, давай не будем разборку устраивать. А? Хотя бы сейчас. Приеду домой, тогда все и обсудим.
   Как все натуры творческие, Ашгарр вспыльчив, но отходчив. Подышал какое-то время обиженно в трубку, но постепенно снизил градус возмущения до нуля и вскоре спросил уже совершенно спокойным тоном:
   - И что там? Как? В очень опасную передрягу влез?
   - Пока сам не понял, - признался я. - Не разобрался еще.
   - А когда дома будешь?
   - Скорее всего, не раньше двух. Тут в одно место еще нужно метнуться. А потом еще в одно подскочить.
   - Береги себя, Хонгль, - попросил Ашгарр. - И дракона тоже.
   Я пообещал:
   - Постараюсь.
   И прервал связь. Разумеется, телефонную, а не ментальную, ментальную при всем желании невозможно прервать. Так уж мы, нагоны, устроены, что постоянно чувствуем друг друга даже на расстоянии. Когда в меньшей степени чувствуем, когда в большей, но постоянно. Не знаю, что это - физиология, метафизика или магия, но так природа захотела, а зачем - не наше дело. Впрочем, было бы странно, если бы воплощения разных "я" одного дракона не чувствовали связи друг с другом. Ведь любой из нас может сказать о других нагонах: "Они - это я, а я - это они", и не соврет ни на йоту. Потому что в каждом из нас присутствует дракон, и каждый из нас в Ночь Полета присутствует в драконе.
   Звонок Ашгарра меня здорово растормошил. Подумал, чего сижу сиднем? Как бы там ни было, а дела надо делать, за меня их никто не сделает. И приказал себе: а ну-ка, руки в ноги, и первый пошел.
   По плану отработки рабочих версий собирался побывать на квартире покойной Э.Н. Фроловой, туда и намылился. Но перед выходом решил зарядить кастет Адлера, дабы не париться потом в машине. Решил и приступил незамедлительно.
   К слову сказать, в соответствии с шестой статьей закона "Об оружии" оборот кастетов в качестве гражданского оружия в стране запрещен. Но плевали дикие вампиры на законы людей. Я бы диких осудил, да только было бы это с моей стороны вопиющим лицемерием. Дело в том, что у дракона Вуанга-Ашгарра-Хонгля, тоже имеется парочка подобных игрушек. Лично у меня, нагона Хонгля, кастет заводского производства, мне его лет тридцать назад преподнес ко дню рождения Серега Белов. Вещица, между прочим, знатная. Увесистая такая фиговина классического типа: литая бронза, кольца для пальцев полукругом, боевая часть усилена шипами. Не знаю как другим, а мне очень нравится.
   У Ашгарра кастета нет. Поэт вообще не любит никакого оружия. У воина, у Вуанга, конечно, есть и, как у меня, с шипами. Только он у него самопальный. Аккурат перед московской олимпиадой один расконвоированный зек смастерил за блок болгарских сигарет "Родопи". Сделал, как умел. Коряво, но душевно. Расточил четыре гайки подходящего размера, приварил их к железнодорожному костылю, со стороны печатки насверлил дырок с резьбой и вкрутил в них шипы от беговых шиповок. Простая, но очень надежная и грозная вещь получилась. В сече без берегов самое оно, один вид страху нагоняет. Мой кастет по внешнему виду, конечно, не такой жуткий, как кастет Вуанга, это да, зато в него можно еще и Силы-силушки немного закачать. Нанес я в свое время на бронзу три неслабые цитаты из Великого Гримуара и провел надлежащий ритуал. Такие вот дела. И такие вот делишки.
   Выложив кастет Адлера на стол, я еще раз попытался прочитать вырезанные на нем руны, но, как и давеча в кабаке у Жонглера, разобрал только одну, даже лупа не помогла. Плюнул я на это дело, насадил оружие на руку, сказал объявленное слово "Набир", закрыл глаза, сконцентрировался-сфокусировался и стал накачивать железяку Силой.
   Получилось передать (замер происходил, как и обычно, на уровне чутья) что-то около восьмисот кроулей. Артефакт был готов принять еще, да я дать не мог. Сказать, что я удивился этому обстоятельству, значит, ничего не сказать. Сначала даже не поверил. Подумал, может, что не так с кастетом. И поскольку проверить наличие Силы можно лишь действием, попытался вырастить на фикусе пластмассовый финик. Обломился. Не получилось ничего с фиником, не было у меня Силы даже на такой пустяк.
   Осознав, какую подлянку мне устроила судьба (осознание пришло не сразу, а лишь спустя несколько мгновений, когда ум сдался напору фактов), я не выдержал, схватил пепельницу и - да идет оно все прахом! - со всей дури запустил в окно.
   Разумеется, срываться подобным образом не к лицу солидному дракону. И сейчас мне стыдно, очень и очень стыдно. Только единственное и могу сказать в свое оправдание: жизнь в облике человека здорово изнашивает нервы. Факт.
   Что касается бронзового пеликана, то он до окна не долетел. Молодчага. Ожил на полпути. Сбивая патину с крыльев, взмахнул несколько раз мощно, сделал три круга по комнате и от греха подальше устроился на вешалке.
   Если хорошенько разобраться, если проанализировать досконально, взорвался я не столько оттого, что лишился текущей базовой Силы (хотя и это имело место быть), сколько оттого, что не понимал, куда она подевалась. С утра, по самым грубым прикидкам, было что-то около двадцати шести тысяч кроулей. За день потратил не больше сотни. Как ни считай. Ну, морок навел на Холобыстина, ну, платок окровавленный сжег, ну, Мурашей призвал Сюда Оттуда, ну, может быть, что-то еще бессознательно по мелочам учудил. Копейки. А где остальное? Раз сам не растратил, получалось, что стыбзили. Но как? Кто? Когда? Вот вопрос.
   Непосредственную магическую Силу (которая, по утверждению Великого Неизвестного, есть не что иное, как форма существования Запредельного в Пределах) всякий посвященный получает путем исполнения персонального и исключительного таинства. Я, золотой дракон Вуанг-Ашгарр-Хонгль, получаю ее путем обнуления в Ночь Полета пресловутого Списка конченых грешников. На круг перепадает мне всякий раз около двухсот десяти тысяч кроулей. На первый взгляд, много, но это только на первый и сторонний взгляд. На самом деле не все так просто. И расклады тут такие. Половина из полученной в Ночь Полета Силы остается в сердце дракона. После ритуала трансформации мы, три драконьих нагона, прячем его в надежном тайнике и достаем только для того, чтобы вернуть себе подлинный крылатый облик. Из оставшихся ста с небольшим тысяч половину, согласно древнему уложению, получаю я, маг Хонгль. Другую половину делят поровну два других нагона - поэт Ашгарр и воин Вуанг. Они ведь тоже маги. Правда, чуть-чуть. Так же, как и я немного воин и капельку поэт. Из своей доли положенную часть я отправляю в Десятинный Котел (своеобразная страховка на все случаи жизни), какую-то часть трачу на зарядку личных артефактов и на усиление магического прикрытия офиса (это обязательно, поскольку там хранятся ценные книги, гримуар и много еще того, что требует персональной защиты). А еще, разумеется, раздаю долги, если таковые имеются. Как правило (жизнь есть жизнь), имеются. Остается где-то тридцать-тридцать пять тысяч. Обычно этого хватает на год, до следующей Ночи Полета. Впритык, но хватает. На этот раз хватило только на месяц.
   Скверно все это было. Очень скверно. Но делать нечего. Пройдясь с матушкой по всем аспектам коварного бытия, я потихоньку полегоньку успокоился и постарался держаться семнадцатого правила дракона: "Никогда ни о чем не жалей". Хорошее, между прочим, правило. Толковое. Мудрое. Главное, понимать его верно, не наглеть, не зарываться и не переиначивать в такое вот: "Всегда и на все клади с прибором". А что касается пропавшей Силы, так решил: какие наши годы, добудем в бою или заработаем. И пусть это будет самой большой потерей из всех возможных. Аминь.
   Короче говоря, взял я себя в руки и, восславив Великого Неизвестного, стал строить будущее из обломков прошлого. И первым делом занялся "Сибирскими зорями". Нутром чуя, что неприятность моя каким-то образом связана с этим дурацким журналом, я не поленился, нашел черный целлофановый пакет, тщательно упаковал в него вещдок и нанес сверху белым маркером отвращающий знак - личный вензель в центре круга, вписанного в равнобедренный треугольник. Закончив с этим, приступил к следующему - к инвентаризации артефактов. Надо же было понять, на что могу рассчитывать в данную минуту. Тут речь вот о чем. Когда непосредственная Сила у мага кончается, он может выбрать ее из личных заряженных артефактов, которые я по ясной аналогии называю "консервами". Можно при случае воспользоваться и чужими, но для этого требуется знать их управляющее слово или заклинание. Помимо "консервов" есть еще Десятинный Котел. Всякий маг сбрасывает в него десятую часть обретенной через таинство непосредственной Силы, и может черпнуть из него в минуту смертельной опасности. Сколько нужно, столько и может взять, но лишь один раз в году. Еще маг может получить Силу от другого мага в подарок или взять в долг. А дракон в случае крайней необходимости способен перераспределить Силу между нагонами. Но, прежде всего, конечно, в ход идут личные артефакты.
   У меня на тот час имелись девять заряженных колец, три боевых браслета, зажигалка, кастет и монгольский кинжал с ручкой из "лууны яс" - священной кости Небесного дракона (так в религиозных монгольских сказаниях называют кости динозавров). Весь этот высыпанный на стол брикабрак тянул на пять тысяч с хвостиком. Плюс дома я прятал волшебную дембельскую заколку для галстука в виде истребителя МИГ-31, пивашку-открывашку и штопор-самокрут. Это еще где-то семьсот. На круг выходило около шести тысяч. Не густо, конечно. Но и не ноль. А если не ноль, то это значит, "все не так уж плохо на сегодняшний день".
   Завершив учет-подсчет, я рассовал часть артефактов по нычкам, часть - по карманам, выбрался из-за стола, изобразил два притопа, три прихлопа и проорал фальшиво, но громко:
  
   И билет на самолет с серебристым крылом,
   Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.
  
   Пеликан сообразил, что напряг рассосался и опасность миновала, сорвался с металлического прута и перелетел на стол, где благополучно застыл до следующего раза.
   Между тем в голове моей царил полный хаос: Холобыстин со своими самоубийцами, странные слова черной провидицы, журнал с мутным стишком, провал в Запредельное, удивительная кошка Красопета - все перемешалась. Навести порядок в сознании можно было только наведением порядка в реальности (причем во всех ее составляющих - и в обыденной, и в магической), чем я, собственно, и собирался плотно и немедленно заняться. Причем заняться - теперь, когда обошлись со мной столь грубо, - с особым пристрастием.
   Перекинув Силу с трех колец-оберегов в кастет вампира и тем самым зарядив его до упора, я накинул плащ, сунул под мышку пакет с журналом, наказал пеликану присматривать за хозяйством и отправился творить великие дела.
   Погодка на дворе стояла отвратительная. Совсем с цепи сорвалась погодка. Пошла в разнос. Перепрыгивая лужи, скакал я к стоянке через раскисшую детскую площадку и думал на бегу: а ведь некоторым именно такую слякоть только и подавай. Бывают, бывают извращенцы. Помнится, один студентик из тех, которые себе на уме, любил бродить холодными и сырыми осенними вечерами по улицам северного города и слушать шарманку. Обязательно и всенепременно вечерами холодными и сырыми. Чтобы у всех-все-всех прохожих были бледно-зеленые и больные лица. А еще лучше, чтобы снег мокрый падал, и сквозь него сверкали газовые фонари. Совсем, надо признать, тот студентик на голову трудным был. И кончил, кстати говоря, плохо: уходил топориком двух старушек как право имеющий, и сгнил на каторге как тварь дрожащая. А вот любил бы такими сопливыми вечерами греться у печки с книжкой тогдашнего Акунина -Шкляревского, глядишь, жизнь бы по-другому сложилась. Ей-ей. От душевной маяты в скверную погоду никто ничего не придумал лучше этого вот набора: огонь в печи, плетеное кресло, побитый молью плед, кружка глинтвейна и кошка в ногах. Только чтоб кошка была настоящей, чтоб муркой она была облезлой, а не той волшебной пронырой, вроде Красопеты, которая горазда прыгать в Запредельное. И которая, между прочим, черт знает куда подевалась.
   Болид завелся с полтычка, и я, очень надеясь на то, что высохну по дороге, сразу врубил обогрев салона на полную катушку. Надеялся, между прочим, небезосновательно. Заведующая отделом поэзии "Сибирских зорь" Э.Н. Фролова жила и навсегда опочила в доме номер тридцать шесть по улице Трилиссера, а туда от центра даже при хороших раскладах не меньше двадцати минут езды.
   Со стоянки я вырулил дворами на улицу Ленина, с нее - на Дзержинского, возле - чур меня, чур - кожно-венерологического диспансера повернул на Декабрьских Событий и там уже погнал до упора, собирая все - и кто их только придумал? - красные светофоры.
   Проезжая пересечение Декабрьских Событий с Первой Советской, бросил взгляд на Танк и, как всегда, подумал о машине времени. Это уже чисто рефлекторно. Дело в том, что однажды (было это несколько лет назад, на следующий день после просмотра фильма "Машина времени") катил я мимо этой водруженный на постамент "тридцать четверки" и вдруг подумал, что именно вот так вот, вечно неподвижным, будет выглядеть для внешнего наблюдателя аппарат, прущий на всех парах по стреле времени в будущее. В известном фильме Саймона Уэллса перемещение машины времени показано глазами находящегося внутри профессора Хартдегена, и мир там вокруг него меняется с бешеной скоростью. Потрясающий спецэффект. Только почему-то не показано, чтС видит в это время тот, кто находится за бортом аппарата. Лично я полагаю, видит он какую-то неподвижную штуковину, которая стояла на этом самом месте до его рождения, и будет стоять на этом самом месте после его смерти. Хотя, быть может, я ошибаюсь. Буду еще думать. Всякий раз буду думать, проезжая мимо Танка. Мимо легендарной этой машины, возле гусениц которой когда-то взял у фарцовщика за сумасшедшие деньги свои первые пятьсот первые джинсы.
   Квартира безвременно покинувшей нас госпожи Фроловой, эта стандартная двухкомнатная "распашонка" на четвертом этаже некрасивой панельной пятиэтажки, оказалась опечатана. Какое-то ответственное лицо прилепило к стальной двери бумажные полоски с важными оттисками и кудрявыми подписями. Меня это обстоятельство не смутило. Меня вообще в этой жизни уже мало что смущает. Вытащив из потайного кармана Ключ От Всех Дверей, любезно изготовленный для меня полсотни лет назад колдуном Лао Шанем, я приготовился к тому, что на языке уголовного кодекса называется незаконным проникновением. Но едва отодрал бумажки и вплотную занялся первым замком, услышал, как хлопнула дверь в подъезд. Во, подумал, непруха. Чертыхнулся, выдернул ключ, поплевал на бумажки и присобачил на место. Отошел от двери на шаг и прикинулся лопушком.
   Поднималась роскошная дама под пятьдесят в красных резиновых сапогах и кислотно-желтом дождевике поверх коверкотового пальто цвета бильярдного стола. Грузно ступая, она тащила клетчатую сумку, из которой торчали морды двух карликовых пинчеров. Скучное выражение лица дамы можно было описать фразой "Отвалите ради бога, жду трамвая". А вот мокрые крысиные морды пинчеров излучали любопытство.
   Увидев меня, дама - о, мужчинка! - заметно оживилась.
   - Здрасьте, - сказала она и с ходу спросила: - Вы, случайно, не Володя?
   - Нет, не Володя, - ответил я, отошел к стене, чтобы не загораживать проход, и вернул приветствие: - Добрый вечер.
   - Точно не Володя? - уточнила дама.
   Хармс в гробу перевернулся, подумал я. Прикусил губы, чтоб не улыбнуться, и кивнул:
   - Точно.
   - А кто вы?
   - Я... Хм, как бы вам...
   Всегда теряюсь, когда мне задают этот вопрос, вот и теперь. Айсберг или человек? Ха-ха. Не задавай вопросов и не услышишь лжи. Кажется, Моэм.
   Не дождавшись быстрого ответа, дама сделалась подозрительной.
   - А что вам тут нужно? - спросила она и глянула на меня строго-строго. - А?
   - Что мне нужно? - Я пожал плечами. - Да, собственно... Собственно, я вот к Эльвире Николаевне.
   - К Эльвире? - удивилась дама.
   - Ну, да, - кивнул я и пояснил: - Назначила мне на сегодня, прихожу, а здесь... вот.
   И я с потерянным видом показал на бумажки с печатями.
   - А вы что, писатель? - спросила дама.
   - Вообще-то поэт.
   - Детский? - зачем-то уточнила она.
   - Взрослый, - брякнул я, потом поправился: - Для взрослых стихи пишу.
   Дама понимающе качнула ухоженным, похожим на сдобную булочку подбородком и оглядела меня с ног до головы - вот такие вы, значит, поэты-писатели. А я быстренько утопил всплывшую в сознании глумливую сентенцию: "Для взрослых писать нужно так же, как и для детей, только хуже" - и вновь показал на опечатанную дверь:
   - Не подскажете, что случилось?
   - Вы что же, ничего не знаете? - спросила дама.
   - Нет, - соврал я, энергично мотнул головой туда-сюда, мол, совсем-совсем ничего не знаю, и еще раз соврал: - В отъезде был.
   - Померла на той неделе наша Эльвира Николаевна. - Дама опустила сумку на бетон и перекрестилась. - Господи, на все твоя воля.
   Пока она осеняла себя душеспасительным крестом, псы изловчились, выскочили из сумки, как те черви из яблока, и с дурным лаем кинулись ко мне.
   - Как так померла? - включив все свои актерские таланты, прижал я руку к груди и отпрянул, будто увидел что-то страшное.
   - Снотворным отравилась, - ответила дама и прикрикнула на псов: - Лелик! Болик! А ну-ка фу!
   Псы хозяйку не послушались и атак на мои ботинки не прекратили.
   - Кошкой пахну, - объяснил я их прыть. Помолчал, делая вид, что напряженно о чем-то думаю, после чего спросил: - Так я не понял, она специально, что ли, отравилась? Руки на себя наложила?
   Дама с выразительным видом поиграла ощипанными до ниток бровями:
   - Кто его там знает. Может, да. Может, нет. Одинокая она была, ни мужа, ни детей. И записки никакой не оставила. Что там как произошло, одному Богу известно.
   И вновь перекрестилась.
   - Ужас, какой ужас, - покачал я головой. - А кто ее обнаружил, если у нее никого?
   - Так я и обнаружила. Второй час ночи шел, когда ее Лелик зашелся. Вот он, Лелик. - Дама показала на одного из псов, а потом и на другого: - А это вот мой Болик. Они из одного помета. Родные братики.
   Хоть убей не пойму, как она их различала. Одинаковыми были эти чудовища, как две капли воды.
   - Так вот Лелик в ту ночь и зашелся, - продолжила дама, - То ли не выгулянный был, то ли почуял чего, а только так завыл, хоть святых выноси. Я терпела, терпела и не вытерпела, позвонила. Чисто по-соседски. Трубку-то она еще сумела снять. Я ей: "Что там такое у тебя, Эльвира, приключилась. Лелик воет, аж сердце лопается". А она мне и отвечает: "Заболела". Сказала и трубку выронила. Вот так вот - не положила, а выронила. И вой Лелика я уже и так слышать стала, и этак - по телефону. Тут и поняла, чай, не дура, что дело неладно. Своего растолкала, пойдем, говорю, Жора, с Эльвирой худо. Поворчал, но поднялся. Пошли. Стучали-стучали - впустую. Тогда Жора с балкона Ишмутдиновых на ее балкон перебрался. Отворил, я вхожу, а там... Отходила она уже. Руки холодные, пульс - еле-еле. Скорая приехала, повезли, да не довезли. Померла по дороге.
   - Кошмар какой, - банальным образом прокомментировал я ее грустный рассказ.
   - Кошмар, - согласилась она. Вздохнула с глубокой, неподдельной печалью и сказала: - А Лелика я к себе забрала. Куда ж его теперь. Сейчас вот племянника ее жду из Владивостока. Никогда не видела, знаю только, что Володей зовут и что моряк. Когда все случилось, он в рейсе был, на похороны приехать не смог, обещал на девять дней. - После этих слов она замолчала и некоторое время о чем-то размышляла, а затем сказала, продолжая вслух внутренний монолог: - Приедет. Куда денется, соколик, приедет. Единственный наследник, как ни крути. Так что обязательно приедет. Квартиру не бросит.
   Я слушал, кивал и сочувственно поддакивал, и только тогда, когда дама, исчерпав тему, стала гнать братьев-пинчеров домой, спросил:
   - Извините ради бога, но вот когда вы той ночью ей позвонили, она один раз сказала, что заболела? Или несколько? Знаете, так: "Заболела, заболела, заболела". Не помните часом?
   - Ну, да, - кивнула дама без малейшего сомненья. - Именно так, три раза она и сказала, а потом трубку...
   Тут что-то такое в голове у моей собеседницы щелкнуло, и в ее глазах появился испуг, который уже в следующий миг сменился стальной решимостью. Преградив мне путь, она заорала:
   - Жо-о-о-ра-а-а!
   - Ба, - процитировал я Азазелло и указал рукой на лампочку, плафоном для которой служила обыкновенная литровая банка.
   Дама задрала голову, отвлеклась, и я моментально воспользовался ее оплошностью. Проскользнул вдоль стены, аки гад ползучий, и, перепрыгивая через ступени, поскакал вниз. Псы было погнались за мной, но быстро отстали. Не той породой наделила их природа, чтобы гоняться за удирающими нагонами. Были бы какими-нибудь натасканными бультерьерами, вот тогда бы действительно пришлось мне туго.
   Благодаря этой случайной встрече, необходимость осмотра квартиры покойной Фроловой отпала сама собой. И я, признаться, об этом нисколько не жалел. Чем бы мог в квартире разжиться? В лучшем случае какими-нибудь рукописями, записями, быть может, дневником. И даже найди я какие-нибудь бумаги, не факт, что они помогли бы мне в расследовании. Из беседы же с общительной и весьма проницательной дамой с собачками выяснил я очень важную, если не сказать архиважную, деталь: уходя из этого мира, шептала заведующая отделом поэзии журнала "Сибирские зори" те же самые слова, что произнес перед смертью верстальщик Костя Звягельский, и выкрикнула, прежде чем кинуться под колеса грузовика, ответственный секретарь Марина Мордкович. Это были те самые слова, которые, как я предполагал, отправили меня в Запредельное. Слова, похожие не на шорох за дверью (врал автор), а на перестук вагонных колес: за-па-тера, за-па-тера, за-па-тера.
   Теперь я окончательно убедился в своих осторожных предположениях. Ну, почти окончательно. Мало того, когда выбегал из подъезда, вспомнил вдруг, что, перебирая давеча колдовские способы энвольтирования на смерть, совсем упустил из виду тот, который широко известен в узких кругах как Послание Ланьлинского насмешника.
   Как известно, "Ланьлинским насмешником" именуют анонимного автора знаменитого романа "Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй". Легенда гласит, что роман этот написал некий юноша, желающий рассчитаться с богатым сановником за убийство отца. Зная о пристрастии злодея к чтению, юноша пообещал прислать ему рукопись нового романа и, поскольку никакого романа на самом деле не существовало, спешно сел за его сочинение. Подгоняемой жаждой мести, писал он споро, а когда поставил последнюю точку, пропитал все страницы рукописи ядом, так как имел достоверные сведения, что сановная сволочь привыкла слюнявить при чтении пальцы. Вечером того же дня рукопись была доставлена по назначению. Роман оказался настолько увлекателен, что вельможа не мог оторваться от него до самого утра. Читал, листал и с каждой новой страницей получал очередную порцию яда. А как только прочел последнюю страницу, в то же мгновение задрожал всем телом, позеленел лицом и умер. Автор романа, хотя и был крайне молод, но знал толк в ядах и рассчитал все очень грамотно: последнее слово совпало с последним вздохом. Так гласит легенда.
   В память о той давней истории и назван хитрый способ магического душегубства. Правда, ядом черные маги книжки не мазюкают (низкий сорт, грубая работа), а вот скрытые проклятия в письма, поздравительные открытки, телеграммы, эсэмэски и прочие образцы эпистолярного жанра порой вкладывают. В некоторых магических школах есть даже такая специальная дисциплина, предметом которой является сокрытие и распознание убийственной магической информации в заурядных бытовых и разного рода литературных текстах. Называется эта дисциплина парастеганографией.
   Вообще-то в том, что я упустил из виду такой способ магического убийства, ничего удивительного не было. Я, конечно, не великий специалист в области колдовского умерщвления, но точно знаю, что Послание Ланьлинского насмешника против обычных людей, вообще-то, не используют. Применяется сей экзотический способ исключительно против магов высокого ранга. Дело в том, что засланные слова проклятия, являясь вербализированной волей колдуна-киллера, лишь запускают механизм саморазрушения, но для действия этого механизма обязательно нужно, чтобы сама жертва обладала Силой. Причем, огромной Силой. Такой Силой, которая была бы способна подавить силу естественную, витальную. Я, к примеру, такой непосредственной магической Силой никогда не обладал, моя витальная сила всегда была больше. Даже на пике магической волны пропорция никогда не превышала двух к одному. Поэтому на тот момент я не совсем понимал, как это так хитро получилось, что едва не сгинул в Запредельном, воткнув в сознание пагубное заклятие. Даже про себя не понимал. А уж что говорить про обычных людей, у которых ее кот наплакал. Любой посвященный знает, что соотношение магической Силы и витальной у обычных людей в среднем один к двадцати пяти.
   Но, с другой стороны, я прекрасно осознавал, что если темные маги уже придумали некий изощренный алгоритм, позволяющий сделать так, чтобы обычный человек сам себя ненароком проклял, то это, разумеется, лом, против которого нет приема. Это не менее круто, чем споры сибирской язвы в почтовом конверте и полоний в чашке с чаем. Маг высокого уровня из такой беды еще может выкрутиться (если, конечно, Силу в себе для сопротивления найдет), а простому человеку - хана. Даже мне бы хана пришла, когда бы не странная кошка Красопета. Ведь вся моя Сила, как теперь мне стало понятно, не украдена была, а на исполнение проклятия ушла. Ни капли в наличии не осталось. Даже осознай я в последний миг, что же именно со мной происходит, ничем бы себе помочь не смог бы. Это только в красивой детской сказке барон Мюнхгаузен сам себя из болота за волосы вытащил, в жизни таких чудес не бывает. В жизни вообще нет чудес. Лишь голая физика. И еще голая магия, разумеется.
   Вот до чего я додумался к той минуте, как раскачегарил болид. И все это очень походило если и не на окончательную истину, то на истинную правду точно. Но поскольку механизм проклятия через стишок был мне пока не совсем ясен, применение "Послания Ланьлинского насмешника" решил до поры до времени считать все-таки версией. Быть может, и наиболее предпочтительной, но все же версией. Одной из.
   Уже вырулив с Трилиссера на Декабрьских Событий, я набрал номер госпожи Верхозиной.
   - Да, - взял трубку какой-то мужчина.
   В трубке слышалась музыка (если ничего не путаю, увертюра к опере "Шелковая лестница" Джоаккино Россини), и сквозь нее - заливистый смех двух женщин.
   - Я могу поговорить с Инессой Романовной? - спросил я.
   - Секунду, - ответил мужчина.
   "За секунду пятьдесят китайцев рождается", - хотел было ляпнуть я. Но сдержался и промолчал. Культур-мультур, блин.
   Прошло гораздо больше обещанного времени, прежде чем госпожа Верхозина ответила:
   - Слушаю.
   - Добрый вечер, Инесса Романовна, - сказал я. - Это Егор Тугарин говорит.
   - Егор... Какой... А-а, ну да. Слушаю вас, Егор Тугарин.
   Кажется, она была пьяна. Слегка. Чуть-чуть. Самую малость. Ничего не имею против. Абсолютно. В конце концов, all ladies do it, чем эта хуже.
   - Инесса Романовна, - спросил я, - скажите, вы читали подборку стихов "Вздохи северной страны" из последнего номера вашего журнала?
   - Ух, ты!
   - Что?
   - Ничего, просто странный какой-то вопрос на ночь глядя.
   - Нормальный вопрос.
   - Нет, не читала. И что характерно - не хочу.
   - Вот и не читайте, - попросил я.
   - Вот и не буду, - задорно хохотнув, пообещала она. - А в чем, собственно....
   Я ее перебил:
   - Вы такого Бабенко, Всеволода Бабенко, знаете?
   - Шапочно.
   - А как бы мне...
   Теперь она меня перебила:
   - К Холобыстину, Егор Тугарин. К Холобыстину.
   Послала меня вот так вот сходу и тут же замолчала. Не бросила трубку, не отключилась, а просто замолчала. По сдавленным звукам и осторожным шорохам я понял, что ее целуют. Или она кого-то целует.
   Позавидовав удачливому незнакомцу, а возможно - богема как никак - и незнакомке, я сложил трубку. Похмыкал на все лады, покачал головой и, поскольку устами пьяной женщины, как это доподлинно известно трезвым мужчинам, глаголет истина, воспользовался советом: позвонил главному редактору "Сибирских зорь". Он не ответил. Тогда я набрал его домашний, но и тут меня ждала неудача. Решил перезвонить попозже. Но был крайне недоволен. Где это, скажите, видано, чтобы сено бегало за коровой?!
   Между тем времени было уже начало одиннадцатого, до встречи с Адлером оставалось чуть меньше двух часов, и я решил потратить их с толком. Заехал на станцию технического обслуживания, заказал помывку и - раз уж такая пьянка пошла - замену масла. Пока болид прихорашивался, я томился в тамошнем кафе. Местечко оказалось уютным. Нормальным таким. И кофе мне сварили неплохой, или, как сказал бы Владимир Владимирович Набоков, - неплохое. Единственное, что напрягало, так это концерт, который транслировали через проектор на большой экран. Выступали кривляки из "Кривого зеркала". Брр. Лучше бы фильм какой-нибудь крутили, а то и смотреть невмоготу, и думы свои думать не представлялось никакой возможности, ибо сие действо - шумное веселье, которое я, между прочим, полагаю первым признаком отсутствия чувства юмора. В общем, было в этом плане немного не по кайфу. Но зато понял наконец, из-за чего разведывательные космические корабли разумных цветоводов с планеты Б-612 облетают нашу Землю стороной. Все раньше удивлялся, почему Контакт откладывается, а тут вдруг - ах, вот оно почему! - дошло.
   На место встречи подъехал тютелька в тютельку.
   Съезд к лодочной станции совсем размыло, рисковать не стал и, оставив болид на обочине, пошел вниз, к входным металлическим воротам, пешкодралом.
   Погода по-прежнему не радовала. Ветер, срываясь на порывы, бухал о рекламные щиты, водоотводы не справлялись с потоками, дождь перешел в фазу затянувшегося любовного романа - уже не бушует, но и не прекращается. А тут еще и от реки потянуло холодом. Дрянь, одним словом, а не погода.
   Осторожно ступая в чавкающую глину, которая так и пыталась сорвать с меня боты, я проклинал все на свете. И погоду проклинал. И деловых вампиров. И себя любимого. И, разумеется, - это завсегда, - поганое устройство человечьего мира.
   У административного домика никого не обнаружил, ни сторожа, ни гостей. Там вообще все было заперто, на двери висел огромный амбарный замок. Я не поленился, заглянул в окошко - темнота кромешная. Чертыхнулся, врезал ногой по двери со всей дури, вернулся с дощатого крыльца на тропу и пошел вдоль ряда разномастных металлических контейнеров к причалу. Подумал, может, там меня вампиры ждут.
   Свет от придорожных фонарей до берега не добивал, и наличие пришвартованных к дебаркадерам лодок и катеров угадывалось лишь по звону цепей. Собственно, я и шел на этот звон.
   Не дошел.
   Не по своей вине не дошел - свалили ударом по голове. Я в этот момент как раз достал зажигалку, чтобы обозначить себя в темноте, а они подкрались сзади тихо-тихо (вот в чем вампиры великие мастера, так именно в этом) и врезали доской. Ни здравствуйте тебе, ни до свидания, сразу - бабах. Обидно, блин. С другой стороны, действительно, к чему в такой ситуации слова? Как справедливо заметила однажды Айседора Дункан, слова не нужны, когда можно просто станцевать.
   Словом: тупой удар по затылку, острая боль под правой ключицей, и все - я полетел в грязь.
   Еще успел услышать, как Адлер приказал лысому корешу:
   - Волына у него. Возьми, добей.
   И как Гурон ответил:
   - Щас.
   А что было дальше, не помню, благополучно отчалил в небытие.
  
   Глава 8
  
   И главное ведь, ничего нового не будет, подумал я, когда вновь сумел открыть глаза. А будет все, как у Александра Блока: "Умрешь - начнешь опять сначала. И повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь". Подумал так и простонал:
   - Про аптеку - актуально. Очень. - После чего осторожно повернулся на бок и приказал себе: - Вставай, недобиток. Бестолку дохлым притворяться, когда вампиров за борт смыло.
   Обидчиков моих и вправду ни слышно, ни видно не было.
   Когда поднялся (далось с трудом, но далось), первым делом отодрал от спины доску. Не так-то просто это было сделать. Из горбыля, которым меня столь коварно огрели, торчал гвоздь, и ржавая эта "сотка" вошла в мое мясо минимум сантиметров на пять. Однако справился. Изловчился, вывернул руки не хуже какой-нибудь цирковой женщины-змеи и выбил из себя дурацкую деревяшку. Постоял немного, постанывая от боли и витиевато матерясь, после чего сунул руку под мышку. Кольт оказался на месте, в аккуратно застегнутой на пуговку кобуре. Не сумел Гурон его вытащить.
   Точнее - не успел.
   Это я понял, когда обнаружил тело вампира в двух шагах слева от себя, а его бритую тыковку в двух шагах справа.
   - Пальцы веером, очко пропеллером, - обронил я ошарашено и чисто на автомате выхватил пушку. Замер. Прислушался. Но - ничего. И никого. Только шум дождя, плеск воды, звон цепей.
   Продолжая держать оружие на изготовке, я стал подниматься по тропе к дороге, и через десяток шагов, обогнув голый безобразный куст, наткнулся на второе тело. Вернее, сначала на голову, а потом уже на тело. Разглядывать не стал, и без того было ясно, что эти мрачного вида комплектующие когда-то составляли единое целое по имени Адлер. Все походило на то, что гаденыш спешно пытался покинуть место преступления, да ничего у него с этим делом не вышло. Догнал его таинственный зорро. Догал и почикал. В два счета почикал. Причем, так ловко почикал, что вампир, будучи уже дохлым, успел сделать по инерции два-три шага, и только после этого рухнул. Это судя по тому, где лежала его голова и где все остальное. А вообще-то он теперь походил на вратаря, пропустившего одиннадцатиметровый и рухнувшего на землю в отчаянном прыжке. На безбашенного такого вратаря.
   - Возмездие должно вершиться своевременно, - произнес я назидательно и убрал пистолет в кобуру.
   Нет, я не злорадствовал. Вот еще. Просто радовался. За себя радовался. А помимо того, чисто не по-человечески был благодарен тому, кто проучил мерзавцев. И мне даже повезло увидеть его, своего спасителя. Другое дело, что спасибо сказать ему не сумел. Так уж вышло. А вышло так. Выползаю, расставляя лапти "елочкой", на обочину, смотрю и вижу: неподалеку от моего болида в круге жалкого фонарного света тарахтит кровавого (сразу уточню - не черного драконьего, а человечьего красного) цвета "ямаха". В седле в позе форейтора сидит человек во всем черном. Боты на нем черные, штаны-куртка черные, шлем и тот черный - все черное. И все стильное. Любо-дорого поглядеть. Красавчик с рекламного постера. Не то что некоторые. Под "некоторыми" я в первую очередь себя имею в виду. Одетого в будничное шмотье, с ног до головы перемазанного глиной, да еще и вампирами отчебуреченного.
   Разглядеть лицо незнакомца я не смог, расстояние не позволило, но каким-то шестьсот шестьдесят седьмым чувством понял, что именно этот таинственный мотоциклист вытащил меня из передряги. Само собой, приветственно махнул ему рукой. Дескать, привет, мужик. Жди, уже иду выразить признательность и все такое. Но, как оказалось, встреча со мной в планы человека в черном не входила. Убедившись, что я жив-здоров, он опустил на лицо зеркальное забрало и выжал газ. "Ямаха" взревела диким зверем, встала на заднее колесо, и в следующую секунду сорвалась с места. И все. Только грязные брызги из-под колес в разные стороны.
   Истребитель вампиров? - озадаченно подумал я, провожая незнакомца взглядом. Или нет? А если нет, то тогда кто?
   Думал я над этим до тех пор, пока красно-черное пятно окончательно не растворилось в промокшей темноте. И даже после этого еще какое-то время думал. До тех пор думал, пока в кармане перепачканного плаща не зазвучал твист, под который в "Криминальном чтиве" так ярко зажигали Ума с Джоном. Этот рингтон в шутку, смысл которой я давно уже позабыл, закреплен у меня за мобильником Ашгарра. Тщательно протерев руку о джинсы, потом еще и о свитер, я вытащил трубу и приложил к уху:
   - Говори.
   - Тут два трупа, - взволнованным голосом сказал поэт.
   Я его поправил:
   - Не тут, а здесь.
   - Где здесь? - не понял он.
   Несколько запутавшись, я по-собачьи встряхнул головой:
   - Ты, вообще-то, про что сейчас говоришь?
   Ашгарр прокашлялся и хрипловатым шепотом поведал:
   - Пять минут назад звонок в дверь. Подхожу, гляжу в глазок, там двое. Спрашиваю, кто, какого. Привет, говорят, дракон, мы правильные перцы, мы бабло Егору за Зерна подкатили. Должок хотим задуть, проценты отслюнявить и все такое. Ну ладно, думаю, должок так должок. Пошел халат накинул, возвращаюсь, открываю, а там... Короче эти двое уже не стоят ни фига, а лежат в затейливых позах. И у них, знаешь, это...
   Ашгарр замялся.
   - Ну, выкладывай давай, не томи, - поторопил я. - Чего там у них?
   - Головы у них отрезаны, - выдохнул поэт.
   Час от часу не легче, подумал я. Быстро прикинул хвост к носу и распорядился:
   - Шухер не поднимай, срочно затащи тела в квартиру.
   - Уже.
   - Молодец. Видел кто?
   - Вроде, нет. Тихо в подъезде, спит народ.
   - Черепушки подобрал?
   - Само собой.
   - Вот и хорошо, вот и отлично. Дальше так: никому не открывай, жди меня, буду через полчаса. И это еще...
   - Что?
   - Не нервничай.
   - А я и не нервничаю.
   - Вот и умница.
   Сложив трубу, я прыгнул за руль и сразу вжал педаль газа в асфальт. Час был поздний, светофоры мигали желтым, и я катил без остановок на предельно возможной скорости. Через двадцать восемь минут подъехал к дому и, оставив болид у подъезда, рванул к себе на третий.
   Ашгарр уже открывал.
   - Смотрю, крови нет, - сказал я, оглядев лестничную площадку. - Затер?
   - Ее и не было, - ответил Ашгарр, пропуская меня в квартиру. А когда увидел, в каком виде я приперся, ахнул: - Ёксель-моксель! Ты чего такой уделанный?
   - Работа такая у нас, шахтеров, - коротко ответил я. Но затем, пока скидывал плащ и боты, все-таки рассказал (за неимением времени, не вдаваясь в подробности) о том, что со мной произошло у моста через Ухашовку. После чего спросил: - Ну а где твои?
   - В комнате Вуанга, - ответил Ашгарр и зачем-то показал рукой, будто я не знал, где это.
   Поэт уложил тела посреди вечно пустующей комнаты воина с какой-то немыслимой аккуратностью - ножки вытянуты, ручки прижаты к бедрам. И даже головы приставил.
   - Ты уверен, что котелки не перепутал? - спросил я, разглядывая эту мрачную инсталляцию.
   - Этот вот поплотнее, - показал Ашгарр на левого, - значит, и помордатее.
   Я согласился:
   - Логично.
   Парням было лет по тридцать, плюс-минус год-два. Парни как парни - стильные стрижки, модные шмотки, не гопники по виду, но и не метросексуалы. Плотный (тот, что был в плаще) походил на менеджера среднего звена, второй (тот, что был в куртке) - на бандита средней руки. У того, что походил на менеджера, лицо было спокойное (не до безмятежности спокойное, а сосредоточенно-спокойное), лицо же "бандита" перекосило от ужаса, и теперь оно само навевало ужас.
   - Карманы обшманал? - спросил я.
   Ашгарр покачал головой:
   - Нет.
   - Чего так?
   - Ну... как сказать....
   - Понятно. Побрезговал. Тогда учись, студент, пока я жив.
   Документов у мертвяков при себе не оказалось, зато у одного нашлась заточка, а у второго - финский нож с красивой, до умопомрачения красивой наборной ручкой. Это все. Ни лопатников, ни банковских карт, ни мобильников, ни ключей. Знали ребята, куда и на что идут.
   Я передал оружие Ашгарру:
  -- Кинь куда-нибудь.
   Сам вновь склонился над трупами и засунул палец в пасть сначала одному, потом и другому.
   Мои худшие предположения подтвердились.
   - Что там? - заглядывая мне через плечо, поинтересовался Ашгарр.
   - Вампиры, - доложил я и вытер руку о штанину "бандита". После чего расстегнул на нем куртку и разорвал рубаху на груди. Над левым его соском синела татуировка в виде коронованной жабы. Точно такую же лупоглазую царевну я нашел и на загорелой груди "менеджера". Чертыхнувшись, я обернулся к Ашгарру: - Видишь?
   - Вижу, - сказал он. - Только не совсем понимаю, что эти тату означают.
   - А то и означают, что парни из стаи Дикого Урмана.
   - Это плохо или очень плохо?
   - Это никак. Но если Урман решит, что мы его парней уделали, то...
   - Что?
   - Вспотеем.
   Ашгарр нахмурился и, сложив по своему обыкновению руки на груди (чисто Наполеон Бонапарт), спросил:
   - Ну, и что мы, Хонгль, будем со всем этим делать?
   Я не ответил, не до того мне было. Ухватив голову "бандита" за волосы, обследовал поверхность среза.
   Не дождавшись ответа, Ашгарр присел рядом:
   - Чего такого интересного узрел?
   - Смотри, - показал я. - Видишь, как мясо спеклось и все сосуды опалены. Потому и крови не было.
   - Огненный луч?
   - Так точно.
   - Полагаешь, инхип?
   - Не-а, молотобойцы не при чем.
   - Думаешь?
   - Тут и думать нечего. Случись официальная ликвидация, Архипыч нас обязательно бы предупредил. А если тайная... На тайную они бы со штатными мечами не пошли. Факт. Не дети подставляться.
   - Тогда кто, если не они? - нахмурил лоб Ашгарр. - Истребители?
   - Вопрос, - заметил я. - Большой вопрос. Вдогон другому: какого беса дикие вампиры решили напасть на старого дракона?
  -- Версий нет?
  -- Честно?
  -- Честно.
   - Сплошной туман и ни одного просвета.
   Ашгарр вздохнул и вновь озаботился:
   - Ну, так и все же, Хонгль, что будем делать?
   - Будем разбираться, - ответил я. - Но прежде избавимся от трупов.
   - Сейчас?
   - А когда? Когда вонять начнут? - Я глянул на часы. - Два двадцать. Времени вагон.
   - До чего? - уточнил Ашгарр.
   - До рассвета, - пояснил я и, уже покидая комнату, распорядился: - Я в душ, а ты пока найди какие-нибудь старые простыни, пододеяльники... Короче, сам сообрази. Сообразишь?
   - Уж как-нибудь, - обиженно хмыкнул Ашгарр.
   Прежде чем зайти в ванную, я поинтересовался:
   - Слушай, а пожрать есть что-нибудь? Жрать хочу, как медведь бороться.
   - Суп на плите, - ответил Ашгарр, выглянув из гостиной.
   - Суп? Суп это хорошо. А какой?
   - Грибной. Дядя Миша Колун целое ведро боровиков притащил, я и наварил.
   - Из целого ведра?
   - Зачем. Часть на зиму заморозил.
   - Ну, ты, блин, и хозяйственный.
   - Это похвала или упрек?
   Я стянул с себя насквозь промокший свитер и уверил брата-нагона:
   - Похвала, чувак, похвала.
   - Тогда живи, - разрешил Ашгарр. Хотел еще что-то сказать, но заметил свежую рану на моей спине и осекся.
   Пока он ковырялся в шкафах и антресолях, я успел постоять под душем, смазать рану бальзамом собственного изготовления (аль мы не маги-чародеи), натянуть свежие шмотки и приступить к супу, который был чудо как хорош.
   Я уже заканчивал, когда Ашгарр появился на кухне.
   - Все, - доложил он.
   - Упаковал? - спросил я.
   - Упаковал. В простыни. А потом еще и в целлофан.
   - Целлофан-то откуда?
   - Холодильник когда купили, помнишь, упаковку на балкон кинули, так и валялась до сих пор.
   - Говорил же, пригодится. А ты - "давай вынесем, давай вынесем".
   Ничего Ашгарр мне на это не сказал. Некоторое время наблюдал за тем, как я энергично работаю ложкой, после чего спросил язвительно:
   - Слушай, Хонгль, а тебя не выворачивает?
   Я оторвался от тарелки.
   - Ты это о чем?
   - В квартире два трупа, а ты наяриваешь, как ни в чем не бывало.
   - Вот ты про что, - ухмыльнулся я. - Не-а, не выворачивает. - Зачерпнул со дна гущи погуще и, прежде чем закинуть в рот, в свой черед спросил: - Смотрю, потянуло на труды знатоков инфернального.
   И кивнул в сторону лежащей на разделочном столе книги Томаса Манна.
   - Потянуло, - признал Ашгарр.
   - Чего это вдруг?
   - Да так... Даже не знаю, почему. Как-то само собой получилось. Подумалось, что самоубийство вещь заразительная, и вот...
   - Стоп машина.
   - Что?
   - Говоришь, подумалось? Тебе?
   - А что?
   - Да ничего, просто точно знаю, что эта мысль сегодня приходила мне.
   - А разница?
   Тут Ашгарр был прав, на самом деле так получается, что разницы нет никакой. Абсолютно никакой. Такая вот загадка природы.
   - Ладно, проехали, - примирительно сказал я. И отложив на край тарелки лавровый лист, поинтересовался: - Ну и с какого боку в этой теме Томас Манн?
   - С нужного, - ответил Ашгарр. - Ты в курсе, что целая толпа его родственников покончила жизнь самоубийством?
   - Так уж и толпа?
   - Сам посуди: отец, сестра, еще одна сестра, жена брата, сын. Сын вообще уникум, четырежды пытался убить себя. Представляешь?
   - Кто хочет, тот своего добьется, - напомнил я расхожую истину.
   Ашгарр кивнул:
   - Спору нет. Во всяком случае, этот точно добился.
   - Застрелился?
   - Нет, снотворным закинулся.
   - Бабский способ, ни фига не офицерский.
   Поэт тему "офицерский - не офицерский" развивать не стал, резюмировал:
   - Если тезис о заразительности суицида верен, то история этой странноватой семьи является наглядной тому иллюстрацией.
   - Даже сомневаться не стоит, - заметил я. - Зараза эта заразительна. Даже больше скажу - заразна. Чума эта бубонная. Натурально.
   Отодвинув от себя пустую тарелку, я с довольным видом откинулся на спинку стула и спросил:
   - Ну и как на твой вкус товарищ пишет?
   - Да ничего так, бодро, - ответил Ашгарр. - Нобелевскую премию, согласись, абы кому не дают.
   - Не соглашусь. Бывает всяко.
   Ашгарр спорить со мной не стал, раскрыл книгу там, где было заложено стариной почтовой карточкой с изображением химеры, охраняющей Собор Парижской Богоматери, и зачитал:
  
   Во время сборов Григорс сказал своему помощнику:
   - Не падайте духом и не качайте головой! Так уж написано мне на роду - потягаться с этим злодеем. Я одолею его или погибну. Если я погибну - что за беда? Моя жизнь - не ахти какая потеря. Этот сильный город будет и впредь сопротивляться Козлиной Бороде ничуть не хуже, чем до моего прибытия. Если же я одержу верх, страна будет освобождена от дракона.
  
   Закончив чтение отрывка, Ашгарр положил закладку на место и захлопнул книгу, а я так прокомментировал услышанное:
   - И будуть люды на Земли.
   - Какие Люды? - не понял Ашгарр.
   Я выбрался из-за стола, дошел до мойки, сунул тарелку под горячую струю и только тогда объяснил:
   - Це мрия, яку поэт Тарас Шевченко уявыв в видомий поезии: "Врага не будэ - супостата, а будэ сын, и будэ маты, и будуть люды на Земли".
   - Это ты к чему? - не понял Ашгарр.
   - К тому, что драконов, если верить поэту, в будущем не будет. А если, помимо Охотников, еще и вампиры на нас начнут с финками-заточками кидаться, столь грустная будущность наступит весьма скоро.
   - Судя по всему, с этим согласны не все. Кто-то ведь нас сегодня выручил.
   - Тут ты прав, - согласился я. Впихнул тарелку в сушилку и, вытирая руки хрустким, расшитым легкомысленными васильками полотенцем, добавил: - Знать бы еще, кто этот "кто-то".
   Подступив, Ашгарр похлопал меня по плечу:
   - Что, господин маг, не любите быть объектом в чужой игре?
   - Нет, господин поэт, - подхватив его иронический тон, ответил я, - не люблю. Люблю быть субъектом. И только в своей. - Глянул на часы (было уже два сорок восемь) и спросил: - Не знаешь, случайно, где "косуха" Вуанга?
   - В коридоре на вешалке, - ответил Ашгарр.
   Показав знаменитым ленинским жестом на выход, я произнес картаво:
  -- Впегед, товагищи. Пгомедление смегти подобно.
   И подтолкнул грустно вздохнувшего поэта к двери.
   Поначалу мы хотели управиться за одну ходку, но затем решили богатырей из себя не корчить и спустили сначала одно тело (затолкали в багажник), потом второе (кинули на заднее сиденье).
   - Куда? - поинтересовался Ашгарр, когда отъехали от дома.
   - На Кудыкины горы, воровать помидоры, - брякнул я, потом снизошел: - Скоро сам увидишь.
   Пока неслись по опустевшему, погрязшему в бесконечном дожде ночному городу, не произнесли ни единого слова. Молчали и тогда, когда выехали с подтопленных центральных улиц на затопленные улицы окраин. И только когда вырвались на Александровский тракт, мокрая полоса которого скакала по сопкам вдоль стен угрюмого, жутковатого, непроходимого леса, Ашгарр осторожно поинтересовался:
   - Так что там у тебя было в Запредельном?
   - Летал, - просто ответил я.
   - Летал?
   - Угу, летал. Летал-летал и долетался. В смысле, долетел. До города счастья долетел.
   Тема поэта заинтересовала, и весьма.
   - Что это за город такой? - спросил он.
   Я ничего ему не ответил. Просто врубил магнитолу, выбрал нужный диск и сделал так, чтобы все за меня в лучшем виде объяснил Ашгарру солист группы "Ай-Да":
  
   Похожий на сон, город спит,
   Как капля воды на листве дерева-вечности.
   Кто ты, усталый путник в стране грез?
   Золотой треугольник в небе -
   Это герб города Золотого Дракона.
  
   Когда стихли последние аккорды, Ашгарр уточнил:
   - Насколько я понимаю, ты, счастливец, побывал в городе своей мечты?
   - В точку, - сказал я, дал протяжный сигнал и лихо обогнал перед носом встречного микроавтобуса груженный трубами "УРАЛ".
   - То-то поначалу так было хорошо, - расплылся в мечтательной улыбке Ашгарр. Лицо его при этом стало походить на морду дельфина.
   Я кивнул:
   - Поначалу - да, хорошо. А потом я вспомнил, что мечта не может стать явью. По определению не может. И чего-то так, знаешь, затосковал.
   - То-то потом стало так грустно, - проглотил улыбку Ашгарр. Потряс головой, стряхивая дурные воспоминания, и поинтересовался: - Ну а что дальше приключилось?
  -- Дальше... - Тут дорога резко пошла на подъем, я кинул взгляд на высвеченный фарами плакат "Внимание, опасный участок трассы" и на всякий случай напрягся. - А дальше всё в один миг куда-то делось. Та высоченная золотая башня, вокруг которой я так гордо парил, вывернулась, словно шутовской колпак, наизнанку, и превратилась в глубокий колодец.
   Нарисовав в голове картинку, Ашгарр хмыкнул и с умным видом стал рассуждать:
   - Фаллический символ накрылся мохнатой дырой. Если бы это был сон, то с точки зрения психоанализа...
   - Это был не сон, - резко оборвал я его.
   Он обиделся, и километров восемь мы ехали, не обронив ни единого слова. Но едва проскочили поворот на поселок с забавным названием Урик, Ашгарр не выдержал и, глядя на замелькавшие вдали огоньки, стал допытываться:
  -- Слушай, праведник, а как ты умудрился выбраться из Запредельного?
  -- Почему вдруг "праведник"? - насторожился я.
   - А по аналогии. Слышал про Китеж? Про град невидимый, который покоится на дне озера и всплывет перед вторым пришествием?
  -- Слышал.
  -- Люди говорят, что увидеть его могут только праведники. И все же - как?
  -- Что "как"?
  -- Как из Запредельного выбрался?
   - Чудом.
   - Я так понимаю, отвечать не хочешь?
   - Давай об этом как-нибудь потом, - отмахнулся я. Ужас как не хотелось мне рассказывать про кошку-спасительницу. Стремно было.
   А поэт все не унимался:
   - Ладно, не хочешь рассказывать, как Оттуда выбрался, не рассказывай. Расскажи тогда, как Туда попал.
   - Во, банный лист.
   - Имею право знать. В целях безопасности.
   - Ну, коль имеешь, - сдался я, - тогда знай. Стишок я один волшебный прочитал, а как прочитал, так тут же Туда и провалился. При этом еще и всю Силу потерял.
   - Правда, что ли?
   - Угу. Причем, всю. Под чистую.
   Ашгарр удивленно покачал головой:
   - Ничего себе прибаутки-шуточки. Что ж это за хитрый стишок такой?
  -- Возьми в бардачке пакет, - распорядился я. - Там журнал. Раскрой на сто десятой странице и найди одностишие, что начинается словами "Шорох за дверью". - Выдернул из паза зеркальце заднего вида и протянул настырному поэту. - Только читай, пожалуйста, через зеркало, держи пальцы в отвращающем знаке и постоянно дави сознание скороговоркой. Иначе повторишь мой вчерашний подвиг.
  -- Какой именно скороговоркой? - деловито уточнил Ашгарр.
  -- В данном случае все равно, какой, - ответил я. И заметив, что поэт всерьез загрузился, пришел на помощь: - Например, такой: "Стоит стопочка на окошечке, не подъявлена, не выявлена. Пришел хват подъявить, подъявил и выявил". Сможешь повторить?
  -- Легко.
  -- Вот и давай наяривай.
   Не прошло и минуты, как Ашгарр произнес по слогам:
   - За-па-те-ра.
   Будто пробовал слово на вкус.
   - Думаю, что это какое-то крутое заклятие, - поделился я своим предположением. - Мне оно не знакомо, но отчетливо слышу слова "zap" и "patera". Соответственно - "жизненная сила" и "жертвенная чаша".
   - На каком таком наречии?
   - На новоанглийском, на каком же еще.
   - Разве "патера" английское слово?
   - Теперь уже и английское. А еще и русское, и албанское, и румынское, и какое угодно, а поначалу - латынь, разумеется.
   Ашгарр еще раз заглянул в глубь зеркала.
   - Может, ты, Хонгль, и прав, конечно, но только мне почему-то кажется, что это транскрипция с испанского. Послушай: "zapatera". Нет?
   Стараясь выдержать произношение, я повторил вслед за Ашгарром:
   - Zapatera. - А когда до сознания дошел смысл слова, удивился: - Башмачница, что ли?
   - Ну да, - кивнул Ашгарр. - Она самая.
   - При чем тут какая-то башмачница?
   Как-то не очень верилось мне, что столь обыденное слово легло в основу страшного проклятия. Поэту же так не казалось, он кое-что мудреное про это словечко знал и поспешил своим знанием поделиться:
   - При чем тут, бес его знает. А вот в испанской культуре "Башмачница" - это архетип, воплощающий миф о заветной и несбыточной мечте.
   - Точно?
   - Уж поверь. То и дело всплывает в различных канонических и не только тестах. Кстати, у почитаемого тобою Гарсиа Лорки есть пьеса с названием "La zapatera prodigiosa".
   - Волшебная башмачница, - перевел я. - Что-то не припомню.
   - Есть, есть. Жестокий такой фарс в стиле фламенко. Там про одну стервозную сеньору, которая своими выходками доводит окружающих до белого каления. То одного она хочет, то другого, то сама не знает, чего. Сюжет зациклен, все в итоге возвращается на круги своя, к первоначальной ситуации.
   - И что за ситуация?
   - Знамо дело: столкновение иллюзорных надежд с суровой действительностью.
   Осторожно-осторожно, жалея подвески, я свернул в знакомом месте с трассы на грунтовку, после чего пробормотал:
   - Ну, башмачница, так башмачница. По большому счету это ничего не меняет: и так ничего не ясно, и этак.
   Ашгарр посмотрел по сторонам и, судя по всему, хотел спросить, куда это мы повернули, но в последний момент почему-то передумал. Похлопав по журналу, по-прежнему лежащему у него на коленях, спросил о другом:
   - И что, как только ты прочитал этот стишок, сразу попал в Запредельное?
   - Сказал же, сразу, - ответил я. - Что и как, пока не пойму, нужна помощь зала. Буду советоваться с кем-нибудь из местных экспертов.
   - Слушай, а как к тебе эти "Сибирские зори" попали?
   - Дело одно расследую о смертоубийствах, это вроде как вещдок.
   Ашгарр запихнул журнал в бардачок, воткнул зеркало в паз и пробормотал что-то невнятное.
   - Что говоришь? - напрягся я, сообразив по интонации, что прозвучал упрек.
   - Говорю, бросил бы ты, Хонгль, свои темные дела.
   Поскольку эта гнилая тема всплыла не впервые, я скривился:
   - У-у-у, завел пластинку.
   - Я серьезно. - Ашгарр снял очки, потер глаза. - Из-за этих мутных дел ты все больше становишься похожим на человека.
   - Ерунда. При любых раскладах мне из себя дракона не вытравить. Так что брось чушь городить.
   - Это, Хонгль, не чушь. Это суровая правда. Ты сам за собой не замечаешь, а со стороны оно всё видно.
   - Видно? Что тебе видно?
   - Что ты опускаешься все ниже и ниже.
   Обвинение было серьезным, прозвучало конкретно, поэтому я потребовал:
   - Аргументируй.
   Поэт многозначительно хмыкнул, мол, держись тогда, сложил руки на груди и начал предъявлять прокурорским тоном:
   - Киряешь, как какой-нибудь эстонец Янсон, на баб человечьих все время пялишься, Силой раскидываешься бездумно, в День Победы флагом красным машешь на балконе, в какие-то сомнительные дела постоянно впрягаешься, чреватую опасностями торговлю Зернами Света развернул, якшаешься с кем попало, а случай с прошлогодней Охотницей - это вообще что-то с чем-то.
   В этом месте его обвинительной речи я не выдержал и грязно выругался, после чего напомнил:
   - Мы тогда ребятенка, между прочим, от смерти спасли.
   Это было чистейшей правдой. Одолев Эльгу, отважную Охотницу из клана Стефана "Носорога" Хирша, мы по моему требованию исполнили ее предсмертную просьбу, передали с оказией барнаульскому знахарю Шилику коготь дракона. Естественно, за неимением другого, свой собственный коготь. Шилик из того когтя целебное зелье сварил и тридцать три дня потчевал им смертельно больную девочку. Слава Силе, поправилась хворая, встала на ноги.
   Но Ашгарр будто не слышал меня, талдычил свое:
   - С каждым годом все больше и больше от тебя разит человеком. Чую, Хонгль, настанет такой час, когда ты всех нас так круто подставишь, что выбраться не сумеем. Ладно мы, черт с нами, пришли-ушли, но Вещь Без Названия останется без присмотра. Здорово будет?
   - Не каркай, - потребовал я.
   - Я не каркаю, я предостеречь пытаюсь. Слушай, а может, ты мечтаешь стать человеком? Может, спишь и видишь себя бескрылым?
   - Дурак ты, Ашгарр.
   - Сам дурак.
   - Слушай, никак не пойму, в чем смысл этой твоей уксусной эскапады? Чего ты, собственно, хочешь? Чего пустыми этими разговорами добиваешься? А?
   - Честно?
  -- Честно.
   И тут он, выдержав паузу, выпалил:
   - Хочу, чтобы ты закрыл агентство.
   - Новое дело, - изумился я. - А кто будет деньги зарабатывать?
   - Есть другие способы.
   - Ничего другого не умею, как только людей вытаскивать из передряг.
   - Тогда позволь напомнить, что помимо тебя у дракона Вуанга-Ашгарра-Хонгля есть еще два нагона, и они тоже кое-чего стоят. Не дармоеды, смогут устроиться и работать. Легко.
   Я промолчал, однако всем своим видом показал, что говорит он сущий вздор. Поэт же, не обращая на меня никакого внимания, продолжал разворачивать тему:
   - Воин - ладно, он на охране подземелья, во фронтмены его, пожалуй, нельзя, но я-то свободен. Полагаешь, не сумею?
   - Полагаю, нет, - сказал я с предельной откровенностью.
   - Почему это? - нахмурился Ашгарр.
   - Потому что ты поэт.
   - И что с того? Тютчев вон, например, служил председателем комитета иностранной цензуры. Томас Элиот - клерком в банке. Артур Рембо - торговым агентом в этой... как ее там... в Эфиопии. Тебе еще примеры нужны?
   Я похлопал Ашгарра по коленке.
   - Знаешь, что я тебе, чувак, скажу.
   - Что? - с вызовом спросил он.
   - Прожил последние сто с лишним лет в башне из слоновой кости, вот и дальше живи в этой обители поэта. Живи и не высовывайся. Ведь ни черта же не понимаешь в современном житье-бытье. Ни черта. А тут столько всяких подводных камней, ловушек, измен лютых и рогатин с вензелями, что без опыта не обойтись. Без богатого такого житейского опыта. У тебя такого опыта нет, и приобретать его уже поздно. Раньше надо было, когда мир безумствовал не на таких скоростях.
   - Глупости, Хонгль, говоришь.
   - Правду говорю истинную.
   Не знаю, до чего бы мы доспорились, но тут - оба-на! - сели в лужу по те самые обещанные помидоры. Хотел я эту яму проскочить сходу, да не вышло. Оказалось, глубока до безобразия. А так не скажешь.
   - Вылезай, толкнешь, - сказал я тоном, не предполагающим возражений.
   Ашгарр возмущенно мотнул головой, поиграл желваками, но перечить не стал, смело прыгнул в грязную жижу. Надо же ему было показать, что он парень хоть куда, а моя песня о башне из слоновой кости - грязная инсинуация.
   Провозились минут пять, но выбрались. А как иначе. И я водитель неплохой, и Ашгарр старался.
   - Осторожно, салон не запачкай, - не удержался я от издевательского замечания, когда изгваздавшийся и промокший поэт вновь плюхнулся в кресло пассажира.
   - Да иди ты лесом, - огрызнулся он и так хлопнул дверцей, что болид едва не развалился на составные части.
   А уже через десять минут скоростной езды юзом на пересеченной местности мы - о, будь благословен ты во веки вечные, привод на все четыре колеса! - прибыли к конечному пункту нашего ночного марш-броска, к затопленному песчаному карьеру.
   Работали быстро, работали споро: подтащили одно тело к обрыву, набили каменьями и на раз-два-три сбросили вниз, потом благополучно утопили и второе. Сразу не ушли, постояли немного над темной, мутной, покрытой дождевыми пузырями водой. Ради приличия постояли. Не столько из уважения к ним, сколько из уважения к себе. Когда настало время уходить, Ашгарр вдруг сказал:
   - Надо слово какое-нибудь произнести.
   Я изумился:
   - Зачем?
   - Страдали ведь. По-своему, конечно, но страдали. Короче - надо. Надо, Хонгль. Надо.
   - Плохого говорить не хочется, а хорошего... Разве, Ашгарр, об этих диких можно сказать хоть что-нибудь хорошее?
   - А ты подумай, - призвал поэт. - Постарайся.
   Делать нечего, я напряг все мышцы мозга, и через несколько секунд обратился к упокоенным вампирам с такими вот словами:
   - Некоторые творят добро для того исключительно, чтобы творить зло без угрызений совести. Вы, парни, в этом плане никогда не были лицемерами. А больше ничего доброго сказать про вас не могу. Аминь.
   И посмотрел на небо. Небо отсутствовало. На его месте висело сплошное темное месиво без единого просвета. Такое сплошное и такое темное, что мысль о том, что где-то там, за всем за этим, блещут звезды и светит луна, казалась до невозможности глупой.
   Продолжая пялиться во тьму кромешную, я стер капли дождя с лица и тихо произнес:
   - Хорошо, что сегодня звезд нет.
   - Чего ж хорошего? - хмыкнул Ашгарр.
   - Поверь, чувак, звезды и луна при таких делах - это чересчур, это перебор. И с эстетической точки зрения, и с этической.
   Поэт недоуменно пожал плечами, развернулся и пошел к болиду аккурат между лучом правой фары и лучом левой. Не дошел нескольких метров, поскользнулся и шлепнулся в грязную жижу. Смешно так шлепнулся, как Чарли Чаплин - бах, и аж ноги кверху. Я не выдержал и прыснул. Но потом усилием воли убрал с лица улыбку, подошел и протянул руку:
   - Давай помогу.
   Рассерженный Ашгарр руку мою отпихнул, вскочил неуклюже и, пытаясь стряхнуть налипшие комья грязи, начал распаляться:
   - Бред какой-то. Бред. Ночь, темень, дождь, грязища неимоверная, какие-то дохлые вампиры. С ума сойти. Где я? Зачем я здесь? Что со мной?
   - Спроси еще: я ли это? - ухмыляясь, посоветовал я.
   - А все из-за тебя! - проорал Ашгарр и ткнул меня кулаком в грудь. - Все из-за твоих мерзостных дел.
   Я отступил на шаг, но предупредил:
   - Э-э, поосторожней, а то...
   - Что "а то"? - взъярился поэт.
  -- Что-что, - проворчал я и тоже наступательно. - Сам знаешь, что. Врежу. Вот что.
   Тут он совсем распетушился:
  -- Ну, давай, врежь! Давай-давай!
   И встал в стойку.
   Дважды меня просить не надо, одного раза вполне достаточно. Сделав ложное движение правой, я свалил Ашгарра ударом левой. Снизу, без замаха и мимо блока в челюсть - на! Раз, и готово. А чтоб истерик впредь не закатывал.
   Но Ашгарр молодец. Даром, что поэт, рафинированная душа, а тоже не сплоховал. Уже лежа на спине, умудрился садануть мне каблуком по коленке. Причем, со всей дури. По-взрослому. Без дураков. Я охнул от боли и рухнул рядом.
   И сцепились в партере.
   Мутузили друг друга, вбивали в грязную размазню, душили-грызли, пока не выдохлись, а потом обессиленные повалились рядышком. Плечо к плечу. Ухо к уху.
   - Смешно, когда дракон сам с собой дерется, ибо абсурдно, - тяжело дыша, заметил через время Ашгарр.
   Сплюнув тягучую, горьковатую от крови слюну, я продолжил его мысль:
   - Еще смешнее, когда сам собой дерется человек, ибо неописуемо.
   - Твоя правда, - согласился поэт и безо всякого перехода спросил: - Курить есть?
   Я нашарил пачку, вытащил сигарету для себя, сигарету для него, полез за жигалкой и не нашел ее.
   Говорили в старину: не спавши, да беду наспал.
   Это был тот случай.
  
   Глава 9
  
   На обратном пути от карьера до деревни Московщина мы катили под музыку Иоганна Штрауса-младшего. Если быть предельно точным, то под выставленную на бесконечный повтор Караяновскую запись вальса "На прекрасном голубом Дунае". Этот пятиминутный трек Лера вытащила по моей просьбе из "Космической одиссеи" Стэнли Кубрика. И я так скажу: вальс - самое то, когда дождь яростно барабанит по ветровому стеклу. Во всяком случае, для меня. Что касается Ашгарра - не знаю, но поставить что-нибудь иное он не просил. Так и ехали.
   Поэт с насупленным видом пялился в ночную мглу, из сырой глубины которой подступали к большаку то поросшие соснами холмы, то уставленные стогами поля. А я предавался отвлеченным размышлениям. Среди всякого проходного-мутного думал, разумеется, и о давешней нашей перепалке. Неправ был Ашгарр, ой как неправ. Ни в коем разе не мечтаю стать человеком - этим в массе своей безответственным, злобным, не способным чувствовать чужую боль, лишенным стыда и совести существом. Не хочу быть человеком, нет, ни за какие коврижки. Другое дело что - вот парадокс - завидую ему. Белой завистью завидую. И черной, не скрою, тоже завидую. Ей-ей. А как тут не позавидовать, когда обладает бескрылый тем, чего мы, нынешние драконы, лишены по определению, - способностью любить.
   Я не знаю, почему мы так обделены. Быть может, причина в том, что сердца наши драконьи от Ночи Трансформации до Ночи Трансформации киснут в холодных тайниках, может, в том, что существуем украдкой в придуманном не для нас мире, может, еще в чем-то, а только факт остается фактом - не могут драконы любить, позабыли, что это такое. И это крайне обидно, честно говоря. Потому что жизнь без любви - это, как ни крути, всего лишь тягостная необходимость. И сколько ни убеждай себя в обратном, сколько ни загружай себя сконструированными на ходу утешающими теориями, а так оно и есть.
   Оттягиваемся, конечно, в Ночь Любви, еще как оттягиваемся, но все это не то, не то, не то, поскольку присутствует тут связанная с необходимостью продолжать славный крылатый род физиологическая обязаловка. Накрывает дракона и прилетающую к нему на ночь дракониху мощный Зов, выворачивает после совместного полета обоих наизнанку сладкая истома, кидаются они друг к другу в порыве страсти, получают оба по бочке кайфа и благодарные друг другу расстаются навсегда - вот как это происходит. Именно так происходит, как однажды и навсегда предписано Великим Неизвестным. И все это правильно, и все это разумно, однако после каждого раза остается в душе нехороший осадок. Почему? Понятно, почему. Не знаю, кто как, а лично я полагаю, что любовь на ночь - это никакая на самом деле не любовь. Суррогат это. А суррогат он и есть суррогат. Все то, что должно было быть высоким таинством, сулящим чувство до гроба, превращено хмурыми обстоятельствами нашего теперешнего бытия в банальную случку. Хотя и обставленную романтическим антуражем, не без этого, но все-таки случку.
   Можно верить и нужно верить, что рано или поздно Создатель исправит фатальную ошибку. Что настанет тот благословенный день, когда безумный мир людей сойдет на нет. Что придет-возродится наше время, время драконов. Что скинем мы тогда маски, перестанем таиться, вернем себе свои пылающие сердца, наполним их музыкой и вновь обретем способность любить. И будем, обязательно будем - а как иначе? - любить. Верю, даже уверен, что именно так все когда-нибудь и случится. Только вот, к большому сожалению, доживут до наступления золотого века, увы-увы, не все. Далеко не все. Дракон Вуанг-Ашгарр-Хонгль уж точно не доживет. Я, нагон Хонгль, знаю об этом, понимаю умом, да вот только никак не могу принять душой. Потому и маюсь. Потому и пытаюсь раз за разом взрастить из своей маеты, из этого изнуряющего своего недовольства светлое чувство к очередной таинственной незнакомке. Дурак, если подумать. Дурак дураком. Сам знаю, что дурак, только ничего с собой поделать не могу, а если быть предельно откровенным - не хочу. И пусть Ашгарр осуждает. Переживу как-нибудь. И ни за какие коврижки не оставлю своих отчаянных попыток полюбить. Пусть тысячу раз еще обманусь, пусть тысячу раз меня обманут, но однажды добьюсь своего. Я верю в это. Да, я в это верю. Как тот гумилевский конквистадор в панцире железном, что весело преследует звезду.
   Размышления о всяком таком не мешали мне помнить и о насущном. Сразу за мостом через речку Куду я свернул с трассы на грунтовку, ведущую к заброшенной тренировочной базе Добровольного общества содействия армии и флоту, проехал метров триста по колдобинам, блин, выбоинам, блин, промоинам, блин, и остановился возле насосной станции - перекошенного черного сарая, от которого убегала к реке ржавая труба-"двадцатка". Слова не говоря, вылез из машины, перемахнул через криво сколоченную изгородь загона и направился к вытоптанному и загаженному коровами берегу. Ашгарр поворчал-поворчал, но последовал моему примеру. И где-то, наверное, минут пятнадцать-двадцать мы с ним пугали сонные окрестности диким молодецким уханьем. Вода была жуть как холодна. Потом еще минут десять обсыхали в разогретом салоне, потом приводили одежду в божеский вид. Вернее, пытались привести. Когда вновь продолжили путь, я сказал поэту в целях наведения мостов:
   - Забыл сказать - в следующем номере "Сибирских зорь" опубликуют твои стихи.
   - С чего ты взял? - покосился на меня Ашгарр с недоверием.
   - Я не взял, я договорился.
   - Шутишь или врешь?
   - Ни то и ни другое. Правду говорю. Переговорил вчера с тамошним главным редактором, он пообещал. Так что - поздравляю от всей нашей общей души.
   - Премного благодарен.
   Не услышав в голосе Ашгарра особого энтузиазма, я поинтересовался:
   - Что, не рад, что ли?
   - Да нет, отчего же, - ответил поэт. - Рад, конечно, Только уж больно неожиданно все это как-то.
   - На то он и сюрприз, - заметил я и мельком глянул на растерянное лицо поэта. - Да ты не грузись так. Скинешь поутру что-нибудь из последнего на флэшку, я передам, и всех делов.
   - Нет, - возразил Ашгарр, - так быстро не получится.
   - Почему это не получится? - удивился я.
   Поэт пожал плечами, дескать, чего тут объяснять, когда и так все ясно. И ничего не ответил. Но я на самом деле не понимал, в чем тут трудность, и повторил вопрос:
   - Так почему, скажи, не получится? В чем проблема?
   Только тогда он удосужился объяснить:
   - Потому что нужно отобрать те стихи, которые годятся в печать. Те, за которые не будет стыдно. На это время уйдет.
   Вот такая вот щепетильность из него вдруг полезла. Другой бы рад был радешенек на халяву прославиться, а этот зачем-то на измену сел. Ну и кто он после этого? Признаться, в этот момент мне очень хотелось сказать ему какую-нибудь отрезвляющую дерзость, еле удержался. Взял паузу и сказал, стараясь не выдать голосом раздражения:
   - Дело твое. - Потом обдумал накоротке эту созданную на пустом месте проблему и предложил свои услуги: - А хочешь, я сам подборку составлю? Хочешь, лично отберу твое бест оф бэст?
   - Уж ты отберешь, - протянул Ашгарр тоном, в котором не нашлось места для доверия моему поэтическому слуху.
   Однако меня это не смутило.
   - А чего тут такого? - пожал я плечами. - Я смогу. Я сумею. Из летнего цикла что-нибудь, например, повыдергиваю. Там у тебя есть несколько мощных вещиц. - Я пощелкал пальцами, вспоминая, и продекламировал нараспев одну из строф: - "Все главное в примечаниях. День - пунктирная полоса. От отчаянья до отчаянья - двадцать четыре часа". Так?
   - Так, - унылым голосом произнес Ашгарр. Помолчал, взвешивая на каких-то там своих хитро-организованных весах все "за" и "против", а потом вдруг окончательно меня убил: - Знаешь, Хонгль, не буду я ничего публиковать. Спасибо, конечно, за заботу, но нет, не буду.
   - Что за ерунда? - удивился я. - Почему?
   - Боюсь, - еле слышно и в сторону произнес поэт.
   - Боишься? Чего ты боишься?
   - Чего-чего, не важно чего.
   - Нет, ты уж колись давай, - потребовал я. - Чего такого ты, чувак, боишься?
   Ашгарр помялся, не желая признаваться в сокровенном (есть вещи, в которых не хочется признаваться даже самому себе), но потом все-таки поделился. И как в реку с обрыва:
   - Боюсь узнать, что никакой я ни фига не поэт. Теперь доволен?
   Я аж подпрыгнул.
   - Как это не поэт? Как это? Поэт ты. Самый талантливый из всех нагонов-поэтов бывшего Союза.
   - Жабу тебе в рот.
   - Не бойся сглаза, я от души. Ты был лучшим, лучшим и останешься. Вот так вот. Вот так. Заруби это себе на носу.
   Мой панегирик подействовал на Ашгарра удивительным образом. Он начал вдруг прыскать, сначала тихо, потом громче. Вскоре не выдержал и расхохотался в голос. А когда смог успокоиться, поведал в ответ на мой недоуменный взгляд (уж не сума ли сошел?) такую историю:
   - В свое время в Париж пришло письмо, адресованное "наивеличайшему поэту Франции". Почта направила сие послание Виктору Гюго. Тот в приступе скромности переслал его Альфреду Мюссе. Мюссе, не распечатывая, переправил Альфонсу Ламартину, последний - вновь Гюго. Круг замкнулся. Настал момент истины. Вскрыв конверт, автор "Собора Парижской Богоматери" обнаружил, что на самом деле письмо адресовано стихоплету, чьи полуграмотные рифмованные фельетоны печатались в одной воскресной газетенке.
   Едва поэт закончил, я спросил у него с недоумением:
   - А к чему ты этот анекдот рассказал?
   Скользнув по мне укоризненным взглядом, Ашгарр отвернулся к окну, вздохнул и помотал головой:
   - Нет, точно, не буду ничего публиковать. На фиг, на фиг. Понимаешь, если бы я прозу писал, рассказы там какие-нибудь, новеллы, тогда бы - куда еще ни шло. В прозе не так заметно отсутствие у автора таланта. Там на время за сюжет спрятаться можно или актуальностью прикрыться. В поэзии такое не прокатит. Со стихами на широкую публику выходить - все равно как голым на базарную площадь выскочить. Весь на виду.
   - Да чего ты так менжуешься? Чего так сомневаешься в себе? Откуда такая неуверенность? Поэт ты. Хороший, отличный поэт. Уж поверь мне.
   - Поверить? Тебе? Глупость какая. Ты - это я, а в таких вопросах себе верить нельзя. Противопоказано.
   Я аж задохнулся от возмущения:
   - Ну, ты, блин, и даешь! Между прочим, публикация уже оплачена, так что хочешь ты того или не хочешь, а...
   - Не буду, - отрубил Ашгарр.
   Его отказ прозвучал настолько решительно, что стало понятно: пускаться в уговоры - даром время терять. Но деньги на ветер выбрасывать тоже не хотелось, не печатаю их по ночам на лазерном принтере, достаются тяжело, другой раз с потом, а иной - и с кровью, поэтому подумал я хорошенечко и предложил:
   - Черт с тобой, не хочешь стихами хвалиться, тогда садись и пиши рассказ.
   - Не писал никогда, - отмахнулся Ашгарр и от этого дельного предложения.
   - Не зли меня ради Силы, - попросил я. Досчитал до трех, до пяти, до семи и стал убеждать: - Во-первых, все когда-то бывает впервые. Во-вторых, не боги горшки обжигают. В третьих, хорош выпендриваться.
   Минула вечность, прежде чем поэт промямлил:
   - Можно, конечно, попробовать. Только сюжет какой-нибудь нужен более-менее интересный.
   - Сюжет? Тебе нужен сюжет? - Я расплылся в улыбке и щелкнул пальцами. - Вы хочете песен, у меня есть их. Получай, поэт, романтический сюжет про девушку и дракона. Представь: город, зима, раннее-раннее утро, в промерзшем полупустом трамвае едет девушка. Не красавица, не уродина, а такая, знаешь, милая. И вот, значит, она едет, едет, едет. Ей холодно, ей чего-то как-то так грустно, неясные томления ее обуревают. От нечего делать, практически бессознательно, она царапает коготком по заледеневшему стеклу, и на стекле остается рисунок, в котором всякий может увидеть свое. Потом девушка сходит... На Центральном рынке, допустим, она сходит, а через остановку, у Воздвиженской церкви, в трамвай вползает дракон. Разумеется, не в крылатом своем обличье, а в обличье человека. И надо же было такому случиться, садится он на то же самое место у окна. Расплачивается с кондуктором, отворачивается от пристального взгляда какой-то хмурой тетки и глядит в окно. Через какое-то время наконец замечает девичьи каляки-маляки и к своему удивлению узнает в них написанное на древнем драконьем языке слово "одиночество". И тут он, естественно...
   - Подожди, - перебил меня Ашгарр. - Девушка, она что, знала древний язык драконов? Она знала дарс?
   - Ты чем слушал? - возмутился я. - Сказал же, у нее это вышло совершенно случайно. Понимаешь? Случайно. - Ашгарр мотнул головой и я продолжил: - Ну так вот. Предположив, что в городе живет сородич, дракон решает его найти.
   - Разве он раньше не почувствовал бы наличие в его городе другого дракона?
   - Я же тебе, балда ты такая, не про настоящего дракона рассказываю, а про сказочного.
   - А-а, - протянул Ашгарр.
   Я скорчил рожу:
   - Вот тебе и "а". Соображать надо.
   - Не груби, рассказывай.
   - Рассказываю. На чем я там?.. Ну да. Дракон решает разыскать сородича. Первым делом, разумеется, начинает расспрашивать пассажиров. Одного теребит, второго, третьего. Повезло с хмурой теткой. Оказалась вовсе не злюкой, никакой не горгульей, а доброй советской гражданкой, просто немного замороченной. Выкаблучиваться не стала, охотно пошла на контакт и все-все рассказала про давешнюю свою попутчицу. Какая она была из себя, в какую шубку куталась, где сошла и все такое. А потом выяснилось, что егозливый внук тетки снял девушку на камеру моби...
   - Этот дракон, он что, сыщик по жизни? - еще раз перебил меня Ашгарр.
   - Да какая разница, - с легким раздражением ответил я. - Сыщик, не сыщик, дело не в этом.
   - Ладно, проехали. Ну и чем все закончилась?
   - Тут возможны варианты. Предлагаю такой. Не сразу, через несколько дней, но дракон находит девушку и...
   - И понимает, что никакая она не дракониха?
   - Да, и понимает, что не дракониха.
   - И раскланивается?
   - Зачем так грустно? Знакомится.
   - Ему девушка приглянулась?
   - Почему бы и нет?
   - И?
   - И они начинают дружить. Девушка и дракон. Такие разные, но такие схожие в своем одиночестве. Тра-та-та-та та-та, хэппи-энд.
   - Хорошо, хоть так, - усмехнулся поэт. - Боялся, скажешь: "И они полюбили друг друга, жили долго и счастливо и народили много-много, целую кучу - вот как много, детишек". С тебя бы сталось.
   Я резко ударил по тормозам, заблокированные колеса потеряли сцепление с мокрым полотном, и тачку понесло, как взбесившуюся лошадь. Мои попытки удержаться на дороге кончились тем, что машина, дважды развернувшись, вылетела на обочину, где благополучно и уткнулась в груду отсыпного гравия.
   Переведя дух, Ашгарр покрутил пальцем у виска:
   - Псих?
   - Возможно, - сжимая руль удушающей хваткой и глядя строго перед собой, ответил я. - Вполне возможно. Но об этом потом, а сейчас давай я расставлю все точки над "и". Можно?
   - Попробуй, - разрешил Ашгарр.
   - Тогда включай, чувак, мозги и слушай. - Я уставился на него испытующим взглядом и негромко, однако с напором произнес: - Скажу без экивоков, напрямую. Как нагон нагону. И скажу вот что: ты от этого сумасшедшего мира прячешься в мудреные поэтические конструкты, Вуанг забывается, совершенствуя до изнеможения тело и волю, а я окунаюсь в призрачные поиски любви. И то, и то, и то - эскапизм. То самое бегство от сволочной действительности, на которое каждый из нас имеет законное право. Да? Нет?
   - Да, - после долгой напряженной паузы ответил заметно смутившийся Ашгарр.
   - Ну и давай тогда раз и навсегда закроем тему. Хорошо?
   - Я над этим подумаю.
   - Подумай. - Я завел двигатель, врубил передачу, сдал назад и выехал на дорогу. - А что насчет рассказа?
   Ашгарр обнадежил:
   - Я попробую.
   - Угу, Ашгарр, попробуй. Пиши, твори, и не изводи меня впредь намеками насчет всякого такого. Я вот, например, искренне не понимаю, как это ты, не зная любви и не стремясь к ней, можешь писать стихи, но ведь не издеваюсь над тобой по этому поводу.
   Поэт снял очки, посмотрел на меня, как на дитя малое, и менторским тоном произнес:
   - Настоящие, подчеркиваю, настоящие, стихи, разлюбезный мой Хонгль, они не про любовь, не про вздохи-охи, расставания-измены. Они про глубинное. Про невозможность излить себя, про философию личной правды, про всеобщее притворство, про эфемерность заслуг в глазах ничтожеств, про условность границы между самосознанием и саморазрушением. И тэ дэ, и тэ пэ. И такое сякое. И другое прочее. В настоящих, разлюбезный мой Хонгль, стихах редко про очевидное, в них чаще про то, о чем не может быть речи. Про то, что влечет, да не дается.
   - Это все понятно, - сказал я, едва поэт закончил изложение хорошо известного мне по многочисленным спорам манифеста. - Только я сегодня не про темы и сюжеты говорю. Я про внутреннюю мотивацию.
   На это Ашгарр ничего мне не ответил - может, не нашел, чего сказать, может, не захотел. Усмехнулся чему-то заветному и попросил остановить машину по нуждам низкой жизни. Когда, оросив придорожный столбик, вернулся, мы где-то, наверное, с полчаса ехали в полной тишине. И только когда увидели город, вернее, не сам город, а электрическое марево над последним холмом, поэт вдруг спросил без подводок:
   - А у этих твоих "Сибирских зорь" большой тираж?
   - Две тысячи, - припомнил я, с трудом переключившись со своих мыслей на его вопрос. - Полагаешь, мало?
   - Две тысячи взрывоопасных стишков, - задумчиво произнес поэт. А потом сказал то, о чем я должен был сам подумать давным-давно: - Тебя скрутило, и других, наверное, может скрутить.
   Он еще договаривал фразу, а я уже стал набирать домашний номер Холобыстина. Плевать хотел, что на часах в это время был час вермахта. Какие могут быть приличия, когда в опасности оказались ни в чем не повинные люди.
   Я был настойчив и на исходе двадцатого гудка услышал сонное "слушаю". Вместо того чтобы извиниться, я упрекнул господина главного редактора:
   - Семен Аркадьевич, чего вы из себя страуса-то разыгрываете? - И пока он соображал, что сказать в свое оправдание, успел задать главный вопрос: - Скажите, тираж последнего номера уже в продаже?
   Прошло несколько томительных секунд. - Пока еще нет, пока еще на складе готовой продукции, - справившись с замешательством, четко, словно бравый ефрейтор старшине, доложил Холобыстин. После чего пустился в абсолютно ненужные мне подробности: - Видите ли, Егор Владимирович, у нас тут возник небольшой форс-мажор с оплатой услуг Первой типографии. Все, слава богу, уже разрешилось, и я подъехал сегодня к ним с копией платежки, но - увы. Заявили категорически, что пока деньги не упадут на счет...
   Я не дослушал его тары-бары-растабары, кинул: "Ждите моего звонка", отключился и сообщил Ашгарру:
   - Тираж, слава Силе, пока под арестом. Поутру озадачу молотобойцев, пусть решают, их тема.
   Поэт удовлетворенно кивнул и ткнул пальцем в дверку "бардачка":
   - А этот экземпляр, кроме нас с тобой, еще кто-нибудь читал?
   - Нет.
   - Точно?
   - Точно.
   Ответил уверенно, но уже в следующую секунду хлопнул себя по лбу.
   - Блин!
   - Что? - отреагировал Ашгарр
   - Лера, - простонал я.
   И снова полез за трубой. Сначала позвонил своей помощнице на сотовый, но с этим делом вышел затык: бездушный робот елейным до приторности голосом сообщил аж на двух языках, что вызываемый мною абонент сейчас недоступен. Тогда, нервно бурча под нос: "А пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел", - я набрал номер ее домашнего. Но и тут обломился, услышав в ответ короткие гудки.
   - Не берет? - спросил Ашгарр.
   - Занято, - ответил я и взмолился: - Не дай Сила, чтоб уже началось.
   Ашгарр напрягся:
   - Скажи, а что, собственно, должно начаться?
   Ответил я не сразу. Вытащил сигарету, попросил жестом, чтобы Ашгарр наколдовал - о, где ты, удивление двенадцатилетнего мальчика-нагона, впервые прикоснувшегося к чуду? - немного огоньку, затянулся, выпустил струю дыма в сторону и лишь тогда сказал, стараясь не выдать голосом волнения:
   - Понимаешь, чувак, тут такое дело. Все те, кто проклятый стишок читал, уже погибли. Покончили жизнь самоубийством. Все как один. Такая вот ерундовина. Про Послание Ланьлинского насмешника слышал?
   - Но Лера же не маг, - быстро сообразив, что к чему, сказал Ашгарр.
   - Те тоже магами не были. Ни магами, ни посвященными.
   - Разве такое возможно?
   - Получается, что да.
   Упрекать меня Ашгарр не стал. Помолчал, приняв озабоченный вид, и изрек мудрость мудрую:
   - Нужно снять с девчонки проклятие, нужно ее расколдовать.
   - Тоже мне, айцын паравоз, - хмыкнул я. - Только легко сказать - "расколдовать", а ты знаешь, как?
   - Нет, но...
   И обескураженный Ашгарр развел руками.
   А я тем временем все для себя уже решил.
   - Значит, так, чувак, слушай сюда и не говори потом, что не слышал. Если жива, хватаем в охапку и везем к себе. Ты сторожишь, а я ищу урода, который все это затеял. Нахожу и... Ну и разруливаю всеми правдами и неправдами ситуацию, работая, как говорят в авиации, по фактической погоде. Не против?
   - Что ж, так и сделаем, - согласился поэт. - Все равно других вариантов у нас, кажется, нет.
   И дальше понеслись мы по ночному городу уже на первой космической.
   А город в этот предрассветный час не походил сам на себя, он будто сошел с полотна какого-нибудь сумасшедшего экспрессиониста. Из-за потоков воды, с которыми не справлялись "дворники", все сливалось в причудливую картину: глянец мокрого асфальта, вспышки фар, всполохи неона, расплывшиеся кляксы голых крон и омытые дождем фасады. При других обстоятельствах можно было бы, пожалуй, и поэстетствовать: погрузиться, цокая языком, в атмосферу осеннего распада, и кружить, кружить в этих отсыревших декорациях до самого рассвета. А потом - домой, стакан кедровки и бай-бай. А еще лучше - под теплое крыло к какой-нибудь отзывчивой ведьмочке, которая тоже очень даже не прочь. А уже потом - домой, стакан кедровки и бай-бай. Но только обстоятельства были не "другими", а предложенными, и эти предложенные обстоятельства не оставляли времени на забавные причуды и причудливые забавы.
   Рулил я молча, еще и еще раз прокручивал в голове ситуацию, и только тогда, когда выбрался дворами к дому Леры, обратился к поэту с вопросом, который давно меня мучил:
   - Скажи, книгочей, что означает выражение "отписать Леониду Андрееву"?
   - Совершить самоубийство, - ни на секунду не задумавшись, ответил Ашгарр.
   Я нервно дернул головой и потребовал:
   - Объясни.
   - Помнишь, после Пятого года в стране, особенно в столицах, свирепствовала эпидемия самоубийств?
   - Помню, разумеется. Имела место такая дурь.
   - Вот тогда-то и сложился обычай посылать предсмертные записки Леониду Андрееву. По известным причинам считался автор "Повести о семи повешенных" апостолом смерти.
   - Кино и немцы, - в который уже раз поразился я человечьему безумию. Разбросав брызги черных луж, припарковался, возле подъезда Леры, дал Ашгарру знак, чтобы натянул очки, и вылез из машины.
   Пока поднимался в лифте, чуть с ума не сошел. Чувство, которое испытывал, передать трудно. Думаю, нечто подобное переживает человек выискивающий имя родного человека в списках погибших в авиакатастрофе.
   На этот раз слава Силе обошлось, Лера оказалась живой и невредимой. Открыла почти сразу. Вся такая уютно-домашняя: в тапочках на босу ногу, в длинной мужской футболке с надписью "КОСОВО JE СРБИJA", с хомутом наушников на шее. Увидела меня и глаза округлила:
   - Шеф?!
   Переведя дух, я вытер быстрым движением холодную испарину со лба и, пытаясь скрыть понятную радость, а заодно и смущение по поводу этой понятной радости, стал с напускной строгостью учить девушку уму-разуму:
   - Почему не спрашиваешь, кто? Между прочим, подруга, глубокая ночь на дворе, маньяки так и шастают. Хотя бы глянула в глазок ради приличия.
   - Кому я нужна, - беззаботно отмахнулась от упреков бедовая моя помощница.
   - Мало ли, - пробурчал я по инерции, после чего запоздало извинился: - Прости, что разбудил.
   - Не извиняйтесь, шеф. Я не спала, в "Одноклассниках" чатилась.
   Пояснила и, ничуть не церемонясь, стала разглядывать синяк на моей щеке. Мало того, даже пальчиком обвела его контур.
   - На Антарктиду похоже. Кто это вас так, шеф?
   - Сам себе в порядке самокритики.
   - Поня-я-ятно, - не поверив чистейшей правде, протянула Лера. Потом опомнилась: - Ой, что это мы на пороге. Проходите, я как раз кофе сварила.
   - Кофе - это хорошо, - переступая порог, сказал я. - Кофе - это замечательно. Обязательно выпьем, но только чуть позже. - И уже захлопнув дверь, приказал: - Собирайся.
   Брови Леры вновь вспорхнули испуганными пичугами:
   - Не поняла.
   - Чего тут понимать? Собирайся, подруга, мы едем ко мне.
   - Зачем?
   - Долго объяснять.
   - Но, шеф...
   - Так надо, - сменив тон, твердо произнес я и, стараясь не напугать, объяснил, ничего не объясняя: - Мы, детка, атакованы, поэтому вводим в действие план "Глухая оборона". Поживешь у меня под охраной брата, дабы не вышло лиха наподобие того, что приключилось в прошлом году.
   Тут я попал в цель. Не хотелось девушке испытать экзистенциональный опыт, сродни прошлогоднему, совсем-совсем ей этого не хотелось, поэтому никаких вопросов больше задавать не стала и кинулась в комнату.
   К моему великому изумлению, долго не копалась, собралась проворно, без суеты. На все про все ушло у нее тринадцать минут. И это, между прочим, с двумя переодеваниями. Сначала домашние шмотки сменила на деловой костюм, потом вспомнила, что по пути домой сломала каблук на правом сапожке из пары, который "сюда пляшет", и, скинув деловой костюм, натянула джинсовый. Еще четыре минуты ушло на сбор сумки и минута на поездку в лифте.
   Когда выкатились из подъезда под хлесткие плети дождя, я, придерживая девушку за локоток, на всякий случай предупредил:
   - В машине ждет брат.
  -- Который из двух? - уточнила Лера и выстрелила в ночь лимонно-желтым зонтом.
   Приняв его у нее, я ответил:
   - Который Артем, - И, упреждая возможные проблемы, попросил: - Только не расспрашивай его, пожалуйста, о Честной Йо.
   - Почему нельзя?
   - После выхода из проекта для него это больная тема. К тому же он не очень любит этот аспект своего творчества, считает безделкой, халтурой ради денег. Так что убедительно прошу: о Невесте ни слова.
   Когда подошли к машине, я, прежде чем открыть заднюю дверку, потребовал от девушки четкого и однозначного ответа:
   - Договорились?
   - Договорились, - сказала Лера, после чего издала вздох разочарования.
   Улыбнувшись ей признательно, я рванул дверку и пригласил с поклоном:
  -- Прошу.
   Девушка ловко нырнула в салон, приняла у меня сумку с зонтом и бодро поприветствовала Ашгарра:
   - Здрасьте, Артем Владимирович.
   - Привет, - ответил ей поэт таким тоном, как будто она была его старой и доброй знакомой.
   На самом деле виделись они до этого дня от силы раза четыре, и то мельком. Правда, справедливости ради надо сказать, заочно друг другу знали неплохо, поскольку и Ашгарру я о своей помощнице много всякого забавного рассказывал, и Лере о своем "брате", авторе текстов всех песен знаменитой Честной Йо, тоже много чего.
   Поэт сразу взял девушку в оборот, завел разговор о всяком разном. Всегда поражался его способности часами болтать ни о чем - о погодах, модах и культурных кодах. Впрочем, и Лера была не прочь лясы поточить. Поиграла с минуту в игру "Найди в этих парнях десять различий" и ну щебетать. Ашгарр ей слово, она ему два. Она ему четыре, он ей восемь. Голубки, блин. Точно однажды подметил Владимир Маяковский: "Девушкам поэты любы, заговариваю зубы". Признаться, я даже приревновал немного. Хотя ревновать к себе самому - это, конечно, глупо.
   Не встревая в их праздный, похожий на сливочную тянучку разговор, я всю дорогу поглядывал через зеркало на Леру. Пытался понять, произошли в ее поведении какие-нибудь дурные изменения или нет. Ничего такого не заметил, выглядела как обычно - румянец на щеках и чертики в глазах. Пребывала в бодром расположении духа и, похоже, воспринимала все происходящее как некое забавное приключение. Это радовало, однако не давало повода расслабиться. За самоубийцами из "Сибирских зорь" тоже поначалу никто ничего тревожащего не замечал, а когда заметили, было уже поздно.
   Доехали без происшествий. Когда ввалились с промозглой улицы в какое ни есть, но домашнее тепло, Ашгарр сразу определил Леру в свою комнату.
   Вообще-то, это он верно решил, его комната единственная из всех похожа на жилище человека. Во всяком случае, там хотя бы кровать нормальная стоит. Да и помимо кровати еще много чего. Даже трюмо есть, а также персидский ковер, аквариум с тропическими рыбками, торшер и - три ха-ха - пуфик. А еще у него есть полки с книгами, ноутбук со скоростным доступом в Интернет и плазменная панель на полстены с кабельными каналами. Короче говоря, комната Ашгарра - островок уюта и цивилизации. У меня же из мебели только гамак да комплект домашнего кинотеатра, у Вуанга и того строже - старая выгоревшая циновка. Наш воин, когда случается ему выбраться из подземелья на побывку, не заморачивается и спит прямо на полу. Упадет, накроется какой-нибудь депрессивной газеткой для пенсионеров типа "Аргументов и фактов" и спит. До трех часов ночи спит на левый глаз, а в "собаку" - на правый. Воин, он и есть воин, никогда не расслабляется.
   Пока Ашгарр застилал свежее постельное белье, юная прелестница бродила, словно по музею, по огромной четырехкомнатной нашей квартире, а я при ней был за экскурсовода. Она спрашивала, а я вяло отбивался от расспросов. Без огонька отбивался. В отличие от "совы" Ашгарра я веду образ жизни "жаворонка", поэтому глубокой ночью - никакой.
   - А зачем в телевизор палка вбита? - таким был первый вопрос Леры, когда она зашла в кают-компанию (так мы промеж себя называем гостиную).
   - Концептуально, - прикрывая зевок ладонью, ответил я.
   - Типа осиновый кол?
   - Типа.
   - Забанили насмерть за оффтопик?
   - Вот-вот.
   Потом заглянула ко мне в комнату.
   - Ваша нора?
   - Угадала.
   Балансируя, словно цирковая танцовщица на канате, она прошла по узкой, проторенной между завалов из коробок с видеодисками тропинке, запрыгнула в гамак и стала раскачиваться. Покачалась-покачалась, потом закрыла от блаженства глаза и выдохнула:
   - Как же у вас тут здорово, шеф. Просто, но здорово.
   - Не жалуюсь, - обронил я, продолжая подпирать косяк двери плечом.
   Накачавшись вволю, девушка выбралась из сетки, вернулась в гостиную и побрела в комнату Вуанга. Щелкнув выключателем, удивленно ойкнула. Кто угодно бы ойкнул, в свете лампочки без абажура обнаружив нештукатуреные стены, старую циновку, закапанную воском книгу "Как закалялась сталь" в дорогом подарочном издании, огарок свечи в фарфоровой плошке с щербатым краем, вбитый в паркет штык от трехлинейки и больше ничего.
   - А это чья комната? - не сразу, а будто сомневаясь, можно ли об этом спрашивать, поинтересовалась девушка.
   - Это апартаменты нашего третьего, - продолжая бороться с зевотой, ответил я.
   - Петра Владимировича?
   - Ну да.
  -- Харизматично тут у него.
  -- Угу.
  -- Но уж больно скромненько.
   - А он у нас по жизни аскет.
  -- Оно и видно.
   Помолчав немного, Лера спросила:
   - А он где сейчас?
   - Там, где и всегда, - ответил я. - В командировке.
   - Ясненько.
   И щелк выключателем, чтоб никогда больше не видеть столь запредельную, остужающую кровь суровость.
   Вернувшись в гостиную, девушка без спросу схватила старую (не ту, которая концертная, а ту, которая, домашняя) гитару Ашгарра. Расчехлила, уселась в кресло у зашторенного окна и попробовала взять какой-то незамысловатый аккорд: зажав пятую и шестую струну на третьем ладу, потянулась средним пальцем к третьей струне на втором. Но тут заметила и прочитала вслух выцарапанную на верхней деке надпись:
  
   Деревяшка восемь струн.
   Кто играет, тот дристун.
  
   Прыснула и спросила:
   - Кто это учудил?
   - Это Янка лак попортила, - отбирая у нее раритетную вещь, ответил я. - Заночевала как-то раз после "квартирника", выпила лишка, раздухарилась и вот чиркнула на память походной цыганской иглой.
   - А кто такая эта Янка?
   - Пропащая... - запихивая гитару в чехол, произнес я.
   - Светлая... - произнес входящий в гостиную Ашгарр.
   И хором закончили:
   - Душа.
   - А почему "восемь струн"? - задала Лера резонный вопрос. - Должно ведь "шесть". Ну, или "семь".
   - "Шесть", а равно "семь", ломает ритм строки, - принимая у меня упакованный инструмент, пояснил поэт.
   - Зато правда.
   Не сообразив сходу, чего такого умного ответить, я хотел было напомнить ей, что нет правды на земле, но передумал и промолчал. Уж больно банально. Зато Ашгарр нашелся:
   - У искусства своя правда, и эта правда высшая.
   А Лера уже забыла про свой вопрос, поглядела на меня так, будто видит впервые, затем перевела изучающий взгляд на Ашгарра и спросила:
   - Слушайте, а кто из вас старше?
   - Петр, - не моргнув глазом, соврал Ашгарр
   - А потом?
   - Потом он, - показал поэт на меня.
   А у Леры уже созрел новый вопрос:
   - Слушайте, давно хотела спросить, почему вы всегда в черных очках ходите? Даже вот ночью.
   - Глазки у нас болят, - утомленный ее расспросами, брякнул я первое, что пришло на ум.
   - Что, у обоих, что ли?
   - И у Ву... У Петра - тоже, - поддержал мое вранье Ашгарр. - Это у нас наследственное.
   Лера хотела еще что-то спросить, но я, уже взойдя на первую ступень раздражения, ее опередил:
   - Тебе спать не пора?
   - Что-то пока, шеф, не хочется, - посмотрела она на меня умоляюще.
   Тут Ашгарр, который на полном серьезе взялся разыгрывать из себя гостеприимного хозяина, озаботился:
   - Может, перекусишь чего?
   - Было бы неплохо, - кивнула Лера.
   - Сейчас что-нибудь сварганим на скорую руку, - пообещал поэт с показушным энтузиазмом.
   - Ой, я могу глазунью приготовить, - предложила девушка. - Это быстро. У вас есть яйца?
   Мы с Ашгарром переглянулись.
   - В холодильнике, - смутившись, уточнила Лера.
   - Есть, - ответил поэт.
   Лера, которой, видимо, ужас как хотелось продемонстрировать свои недюжинные кулинарные способности, обрадовалась:
   - Вот и хорошо.
   - Ну а я бутерброды с ветчиной сделаю, - сказал Ашгарр. - Будешь?
   - Буду, - легко согласилась Лера.
   - Ладно, - сказал я, - давайте, братцы, гоняйте чаи, лопайте бутерброды, а я под душ и в люльку. Скоро вновь на передовую.
   - Шеф, а мне завтра... - начала было Лера.
   Но я ее перебил:
   - А у тебя завтра законный выходной. Точнее, уже не завтра, а сегодня.
  -- Но, шеф...
  -- Что еще?
   - Вы так и не объяснили, что происходит.
   - Оно тебе, подруга, надо?
   - Ну, как... - девушка пожала плечами. - Наверное, надо. Волнуюсь за вас.
   - А вот не надо за меня волноваться, - попросил я, нервно пощелкав пальцами. - И знать ничего тебе не надо. Меньше знаешь, крепче спишь.
   Выдал железобетонную банальность и подумал, что вопрос на этом исчерпан. Но моя беспокойная помощница и не подумала уняться.
   - Шеф, а может быть, я вам как-то...
   - Помолчи, а, - грубо осадил ее я порыв.
   Губы Леры сжались, ресницы захлопали, глаза наполнились слезами.
   Ну, ты, дракон, и хамло, подумал я о себе уже в следующую секунду. Мало того, что втянул девчонку в очередную бяку, так еще и, психуя по этому поводу, орешь на бедняжку.
   Подстегнутый идущими от Ашгарра токами осуждения, подошел к Лере, погладил успокаивающе по плечу и виноватым голосом произнес:
   - Слушай, подруга, ты можешь с доброжелательным пониманием отнестись к моему молчанию?
   Она подняла на меня покрасневшие глаза.
   - С доброжелательным пониманием?
   - Угу, - кивнул я.
   Для проформы помолчав немножко, девушка облегченно шмыгнула и ответила:
   - С доброжелательным пониманием - могу.
   После чего трогательно повела плечиком и одарила взглядом, полным смирения.
  -- Вот и молодец, - похвалил я. Затем, поглядывая с иронией на Ашгарра, пропел за Николая Расторгуева (на самом деле - за Олега Ануфриева): "Уйду с дороги, таков закон - третий должен уйти", отвесил шутливый полупоклон и потопал в ванную.
   Шел и думал: а ведь сейчас гляну в зеркало и наверняка обнаружу, что на башке прибавилось седых волос.
   Ни фига не ошибся.
  
   Глава 10
  
   Будильник в мобильном был выставлен на семь сорок и когда прокукарекал, я своим ушам не поверил. Как так? Ведь только лег. Вставать не хотелось, не выспался, не отдохнул после безумно трудного дня. И когда бы не стояла передо мной задача по спасению Леры, черта лысого я бы поднялся в такую рань. Другие причины не прокатили бы. Ни деньги, ни жажда мести, ни известная тяга к справедливости не вытащили бы меня в ту минуту из гамака. Да и Леру-то спасать, честно говоря, кинулся не сразу. Стыдно признаться, но какое-то время после пробуждения лежал, находясь на границе сна и яви. Глаза слипались. Мысли путались. Губы шептали: сейчас, еще немножко, еще секундочку, еще чуть-чуть. И не знаю, долго бы вел себя столь позорно, если бы - спасибо тебе, услужливое подсознание, - не пригрезилось вдруг, что моя помощница, сидя в теплой ванне, режет себе вены кухонным ножом. Ярко, очень ярко, во всех мельчайших подробностях мне эта жуткая картинка пригрезилось. В миг очухался, вылетел из сетки и поскакал в комнату Ашгарра. С такой прытью поскакал, что потерял по дороге левый тапок.
   С Лерой все было в порядке. Наряженная в смешную полосатую пижаму, она прижимала к себе плюшевого медвежонка и сопела в две дырочки под убаюкивающий перестук дождя.
   Я подошел к кровати, поправил одеяло.
   - Умиляет картинка, да? - прошептал Ашгарр. Он сидел в кресле у двери и выводил в блокноте какие-то каракули.
   - Угу, сейчас слюну пущу, - поскребя растительность на груди, буркнул я. Затем кивнул в сторону спящей красавицы и вполголоса спросил: - Как она в целом?
   - Пока нормально.
   - Проснется, подхвати ее сознание своим и держи. Черную волну почуешь, гаси. Сразу гаси, не дай подняться.
   - Не переживай, сделаю, - пообещал Ашгарр. Поколебался секунду и предложил: - Слушай, я тут вот что подумал: а может, нам ножи-вилки попрятать?
   Вот откуда страшная картинка пришла, догадался я. И так оценил его предложение:
   - Глупость. - А чтобы не обиделся, поторопился объяснить: - Тогда и окна нужно заколотить, и воду перекрыть, и электричество вырубить, и защелки в клозете и ванной выдернуть, и... И фиг его знает, что еще сделать, для того чтобы превратить квартиру в тюремную камеру. Сможем? Вряд ли. Поэтому просто контролируй эмоциональный фон и подавляй негатив.
   - А если не справлюсь?
   - Куда ты, блин, денешься.
   - А если Силы не хватит?
   Вот что Ашгарру всегда прекрасно удавалось, так это заронить в нашу общую душу зерно сомнения.
   Показав ему кулак, я выразил уверенность:
   - Хватит. - Потом перестраховался и на всякий случай посоветовал: - Но если все-таки ощутишь слабину, не рискуй, сразу усыпи девчонку.
   Ашгарр кивнул машинально, а потом вдруг задумался:
   - Усыпить? А чем усыпить?
   - Да неважно чем. Чем угодно. Мятой накорми, сказку расскажи, колыбельную спой, на крайняк заклинание какое-нибудь усыпляющее сплети. Одним словом, гляди по обстановке.
   - А какое заклинание, на твой взгляд, тут лучше использовать?
   Едва не сорвавшись на крик, я зашипел:
   - Да что ж ты вечно, как ребенок малый, черт тебя дери.
   Как ни сдерживал себя, все равно вышло громко. Лера зашевелилась, повернулась на другой бок и пробормотала во сне что-то невнятное.
   - Тсс, - приложил Ашгарр палец к губам.
   Я подождал, пока Лера успокоится, наклонился к поэту и прошептал ему в ухо:
  -- Помнишь, как Сонного Тумана напустить?
  -- Который лавандой пахнет?
  -- Ну.
   - Помню.
   - Вот и напусти, когда невмоготу станет. Понял?
   - Понял.
   - Все, я ушел. Одолею врага, позвоню. Ну и ты, если что, тоже не стесняйся, звони.
   - Удачи тебе, маг, - благословил меня Ашгарр взмахом руки, но не успел я сделать и шага, как он меня остановил: - Эй, Хонгль.
   - Что? - замер я на месте.
   - Только ты давай там поаккуратней как-нибудь. Знаю, повестка у тебя сегодня насыщенная, но не забывай о вампирах.
   - И ты никому дверь не открывай. А если вдруг откроешь, в гости не приглашай.
   - Ни за какие коврижки, - поклялся поэт, после чего предложил: - Слушай, а может, тебе чуток Силы отсыпать?
   Предложение было заманчивым, но я, не без внутреннего борения преодолев искус, отказался:
   - Спасибо, не надо. Важно, чтобы тебе хватило, а я уж как-нибудь "консервами" перебьюсь. Мне не впервой.
   И, ободряюще похлопав Ашгарра по плечу, поплелся в ванную.
   Душ принимать не стал, бриться тоже, быстро, по-солдатски, умылся, в сто первый раз пообещав себе в процессе сменить прокладку в кран-буксе горячей воды, после чего порулил на кухню. Без особого аппетита проглотил недоеденные Лерой бутерброды, запил их бадьей кисловатого на вкус кофе, глянул в окно (серо там было, пасмурно), вздохнул и - а что делать? - пошел одеваться-обуваться.
   По лестнице спускался, сунув руку подмышку и держа палец на спусковом крючке. А когда вышел на улицу, внимательно оглядел двор - нет ли где засады?
   Засады не было.
   Зато было все то же осеннее ненастье. Дождь, хотя и заметно ослаб, вовсе не думал сдаваться, накрапывал с унылой монотонностью. Расстрелянные каплями лужи отражали серое небо. Деревья безвольно роняли остатки листвы. Ветер, чтоб не скучать, гонял по двору кусок целлофана.
   Картинка подстать настроению, вздохнул я, поежился, поднял ворот куртки и, старательно обходя лужи, направился к машине. Болид стоял там, где я его и бросил, - на стоянке возле дома. Не стал ночью в гараж загонять, поленился или, как нынче говорят, обломился. Вот потому, когда подошел, первым делом прижал руку к груди и попросил прощения:
   - Извини, дорогой, что в стойло не затолкал. Так уж вышло. Даю слово, подобного больше не повторится.
   Сказал и погладил любовно по мокрой крыше.
   А когда вскинул брелок, чтобы вырубить сигнализацию, тут-то и услышал со стороны игровой площадки сдавленный звук, напоминающий одновременно и плач, и вой. В нечеловеческом этом оу-уа-у-у-у было столько тоски и боли, что меня аж передернуло всего. Подумал, что за дела такие мрачные? Ну и, само собой разумеется, пошел глянуть, кого это так круто жизнь прижала. Долго искать не пришлось. Под пластиковым желобом выкрашенной в кричащие цвета детской горки обнаружил дворового пса Кипеша, это он так жутко выл-завывал. Как увидел его в таком состоянии, аж сердце захолонуло, даром что припрятано.
   Дело в том, что дворянин этот кудлатый - не чужое для меня существо, в свое время довелось мне принять в его судьбе самое что ни на есть активное участие. И в его судьбе, и в судьбе пятерых его сестер-братьев. Так уж вышло, что именно я первым наткнулся на корзину с шестью щенятами, которых какой-то бессердечный обормот подкинул в наш подъезд три года назад. Выползаю, помню, из квартиры вот так же поутру, а они пищат жутко-жалобным писком. Сперва я не понял, кто это там пищит, решил, что крысы-разведчики очередного Охотника. Но затем поднимаюсь с взведенным пистолетом на площадку между третьим и четвертым этажом, смотрю и вижу: барахтаются в корзине вонючки смешные. Сердце, конечно, дрогнуло. Пожалел подкидышей. Разыскал дядю Мишу, дворника нашего, выдал ему, не помню уже, какую сумму, всучил найденную корзину и отправил прямиком на птичий рынок. Пятерых дворник перепоручил тороватым дамам, которые зверьем торгуют, а шестого, самого шустрого, себе оставил. Приглянулся он ему чем-то, запал в душу. Назвали мы его за натуру энергичную Кипешом, воспитывали всем двором и всем же двором подкармливали. Вырастили миром это чудо лохматое. И это вот чудо невнятной породы и скулило теперь с утра пораньше от дикой боли. Скулило и плакало. Плакало навзрыд, но без слез. Так умеют плакать лишь бродячие псы и детдомовские дети.
   Едва я приблизился, Кипеш испугано взвизгнул, вскочил и рванул в сторону песочницы, поджимая хвост и держа навесу переднюю левую лапу. Но уже через секунду узнал-учуял меня, успокоился, лег на мокрый песок и дал подойти.
   - Кто это тебя так? - наклонился я к болезному.
   Помахав приветственно хвостом, пес честно попытался все объяснить, но из сумбурных жалоб, из невнятного скулежа я уловил только одно: зашиб его какой-то злой человек.
   - Это я и сам понимаю, что злой, - прощупывая его больную ногу на предмет перелома, сказал я. - Но кто конкретно?
   Ничего толком мне пес не ответил, а все твердил и твердил заполошно про злого-презлого человека.
   Ни перелома, ни трещины я не обнаружил, а против всех ушибов, ссадин и гематом у меня одно средство - собственноручного приготовления бальзам из тридцати трех трав и одного волшебного зернышка. Пусть средство не патентованное, ни в каких инстанциях не зарегистрированное и клинических испытаний не прошедшее, зато проверенное на себе любимом. Сколько раз уже так бывало: намазал бо-бо, пятнадцать минут потерпел - и снова жених. Ни одной осечки еще не случалось. Поэтому и пользую без разбора этой самопальной мазью всякого, кто пожалуется.
   Закончив осмотр, я поднял Кипеша на руки и, с удовольствием вздыхая ядреный запах мокрой псины, отволок в беседку. Наказал ждать и не ныть, сам же метнулся к болиду (банка с бальзамом у меня завсегда в аптечке), а когда вернулся и приступил к врачеванию, из подъезда на пару с лопоухим своим внуком вышла Зинаида Петровна, соседка с восьмого этажа.
   За глаза эту юркую шестидесятилетнюю тетку называет местный люд Зинкой Контрой или просто Контрой. Точно не знаю, почему ее так окрестили (до моего заселения дело было), но догадываюсь. Да тут, собственно, особо и догадываться-то нечего: характер у дамы тот еще, скандальней не бывает, чуть что, сразу срывается на крик. Не приведи Сила попасть ей под горячую руку, а тем более стать ее личным врагом.
   Проходя мимо беседки, Контра заметила, что корчу из себя Айболита, не утерпела, подошла поближе и, выполняя свой гражданский долг, незамедлительно донесла после обмена приветствиями:
   - Это его, Егор, новый жилец, подлюга, изувечил.
   - Кто таков будет? - уточнил я.
   Контра перехватила зонт в левую руку, аккуратно при этом передвинув спящего на ходу внука, огляделась по сторонам и, убедившись, что во дворе, кроме нас, никого нет, стала выдавать заговорщицким тоном:
   - Крутой тут один трехкомнатную недавно купил в первом подъезде. Ага, Егор, купил паразит. Оно чего ж, скажи, не купить, когда денег куры не клюют. Да, Егор?
   Я неопределенно повел плечами, и Контра продолжила:
   - Три месяца с лишком ремонт делал, стены двигал, всех соседей изводом страшным извел. Самоедова Нинка насколько уж баба спокойная, а и та не выдержала, в управу жалобу накатала. Все подписались. Весь подъезд. Но толку-то? Крутой кому надо давно уже, поди, сунул. Даже не сомневаюсь. Чего ж ему, скажи, не совать, когда денег куры не клюют. Сунул-сунул. А давеча переехал изверг. Нажрался на радостях и вон оно что учудил. Пса искалечил.
   Сообщив все, что не терпелось ей сообщить, Контра вновь перехватила зонт и, словно шахматную фигуру на доске, переставила внука.
   Продолжая тщательно натирать мазью лапу поскуливающего Кипеша, я несколько секунд переваривал услышанное, после чего сказал:
  -- Признаться, заинтриговали вы меня, Зинаида Петровна. Давненько у нас ничего подобного не случалось. Ну и каков же этот хулиган из себя?
   - Увидишь, - охотно пояснила тетка, - сразу узнаешь. Морда - во. Живот, как у бабы на сносях. Клоп клопом.
   - А точно это он Кипеша? Ничего не путаете?
   Лицо Контры исказила гримаса обиды:
   - Что ж я совсем, что ли, Егор. Я ж все самолично видела. Вот этими вот глазами видела. Да и как было не увидеть, скажи, когда крик-визг на весь двор стоял. Во, послал-то Господь соседушку. Да?
   - Из какой, говорите, он квартиры?
   - Так из четырнадцатой.
   Прекрасно зная миролюбивый нрав Кипеша, я во избежание недоразумения (а ну как грех навешу на пострадавшего), счел нужным уточнить:
   - А чего это вдруг он на пса взъелся? Или Кипеш сам кинулся?
   - Кинулся, - подтвердила Контра.
   - Быть такого не может.
   - Кинулся-кинулся. Как увидел, что мордатый Кузьмича охаживает, так сразу и кинулся.
   Я своим ушам не поверил:
   - Кузьмича?! Он это что же, Михаила Кузьмича ударил?
   - Ударил? - Контра всем своим видом показала, что просто-таки поражается моей наивности. - Скажешь тоже, Егор. Не ударил он его, а смертным боем бил. Ты слушай-слушай, я тебе расскажу, как дело было. Все вечером случилось, "Две судьбы" как раз по первому закончились, получается, в десять. Так вот. Вышла я на балкон кастрюльку с борщом выставить, слышу звон. Гляжу, вижу. Оказывается, паразит этот бутылку пустую с балкона швырнул, та на асфальт и вдребезги. А тут на беду Кузьмич ковылял из "стекляшки", увидел безобразие, сделал замечание. Оно чего ж, скажи, Егор, замечание не сделать, когда такое творится. Да? Сделал. А паразит не поленился, спустился вниз и давай Кузьмича трепать. И по лицу ему кулачищами своими огромадными, и по лицу. А когда Кузьмич упал, так еще и ногами стал его пинать. Прямо не знаю, что за зверь-то такой. Фашист просто какой-то, ей-богу. Я как увидала, что вытворяет, так вся буквально обомлела. Забыла, зачем на балкон вышла, так и застыла с кастрюлей в руках. А как, скажи, Егор, тут не обомлеть-то? Не каждый же день подобный ужас видишь живьем.
   - Еще бы, - поддержал я Контру. - Конечно. - И, хотя в душе уже все клокотало, поинтересовался сдержанно делово: - Ну? И чем же дело кончилось?
   - Чем-чем. Ясно чем. - Контра кивнула в сторону Кипеша. - Этот вот как раз с гулянок вернулся, подскочил с лаем, давай Кузьмича отбивать. Да только не бульдог, поди, сразу свое получил. Пнул его фашист копытом. А как пса уделал, так снова за Кузьмича взялся. Тут я уже опомнилась и давай орать. Оно чего ж, скажи, Егор, не заорать, когда такое смертоубийство творится? Да? Заорала. Так заорала, что паразит враз остыл.
   Это ты, Контра, умеешь, подумал я. Что умеешь, то умеешь. Визг твой что та сирена милицейская.
   А вслух похвалил:
   - И правильно сделали. И хорошо, что не побоялись.
   Глаза Контры заблестели и от моей похвалы, и от осознания собственной удали. Она хмыкнула горделиво, дескать, еще бы я побоялась, после чего помыслила храбро:
   - В милицию надо заявить на фашиста.
   Я засомневался:
   - Думаете?
   - Надо, - держалась героическая тетка своего. - Обязательно, Егор, надо. Всенепременно. - Но уже в следующий миг мысль ее совершила сальто-мортале: - Хотя ведь откупится подлюга. Как пить дать, откупится. Чего ж не откупиться, скажи, когда денег куры не клюют. Да? Откупится.
   Поделилась своей тревогой и уставилась на меня в ожидании реакции. Шибко интересно ей было, как отреагирую. Как правильный пацан или как чмо последнее. Нет, не обманул я ее ожиданий, сказал, чеканя каждое слово:
   - Полагаю, Зинаида Петровна, на первый раз мы все-таки без органов правопорядка обойдемся. Сами разберемся. Чисто по-соседски. И по-мужски.
   Прекрасно понимая, чай, не первый год на свете живет, смысл выражения "по-мужски", она одобрила мою решительность:
   - А вот это вот, Егор, ты молодец. Так с ним, паразитом, и нужно - по-мужски. - В очередной раз перехватила зонт, попрощалась со мной сдержанным кивком и потянула сонного внука: - Пойдем, Эдик, пойдем скорей, стоим тут, лясы точим, а сами на тренировку, как непонятно кто, опаздываем.
   Подождав, когда они скроются в сумраке арки, я щелкнул забалдевшего от моей заботы пса по носу:
   - Говори, так дело было?
   Кипеш, который стал теперь пахнуть луговым разнотравьем в канун июльского покоса, подтвердил правдивость рассказа Зинки Контры печальным шмыганьем. Глянув на часы, я сунул банку с бальзамом в карман, поднял пса на руки и направился к двери в подвал. Решил, что стоит нанести Кузьмичу краткосрочный дружеский визит на высшем уровне. Судя по рассказу Контры, было ему сейчас несладко.
   Дворник Кузьмич, в народе известный также как дядя Миша Колун, он у нас что-то вроде местной достопримечательности. Исключительный человек. Такой он праведный, благочестивый и смиренный, что хоть икону с него пиши. Натуральный исусик. Что удивительно, был таким не всегда. Из семидесяти своих неполных лет без малого двадцать провел в местах не столь отдаленных. На двадцати дело, разумеется, не закончилось бы (а если бы и закончилось, то исключительно "стенкой"), да случилось однажды с дядей Мишей чудо чудесное. В феврале семьдесят девятого, на одиннадцатые сутки пребывания в ШИЗО исправительного учреждения N 272 дробь 6, явилась его взору Матушка-Заступница. Прямо из стены ночью поздней вошла она к нему в узилище. Светом, от нимба исходящим, ослепила, наложила руки на чело и, произнеся слова: "Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой" - наставила на путь истинный. После чего ушла так же, как пришла - прямиком через исчерканную проклятиями и непотребными граффити каменную стену.
   После этого удивительного происшествия и стал до того ломом подпоясанный вор-рецидивист Мишка Колун совершенно другим человеком. Осознал, как пишут в правильных газетах, всю глубину своего падения, переосмыслил жизненные ценности и взялся за ум. За ум - образно говоря, в практическом же плане взялся, когда на свободу вышел, за метлу. Само собой разумеется, существует на белом свете масса других богоугодных занятий, только, к превеликому сожалению, не ко всем из них мог приложить руки человек, который вместо паспорта имеет справку об освобождении, исполненную по очень строгой форме "Б". Поэтому поначалу так. А потом уже привык. А потом и во вкус вошел.
   Трогательную эту историю знаю исключительно со слов самого дяди Миши и, хотя второе правило драконов рекомендует никогда и ни при каких обстоятельствах не верить людям, ему я верю. Надо же хоть кому-то верить. Тем более что мне это ничего не стоит. Ну, если не врать, почти ничего. На самом деле, конечно, кое-чего стоит. Будучи причисленным к сонму небезнадежных, я теперь вынужден выслушивать душеспасительные речи просветленного дворника. Всякий раз, как поймает он меня во дворе, сразу начинает лечить. Но это, если расслабиться и не вдаваться, терпимо. Во всяком случае, до сих пор было именно так.
   Но в это утро дяде Мише было не до бесед-разговоров.
   Когда я вошел в его каморку, он лежал на топчане и тихо постанывал. Пес, которого я опустил на пол, сразу похромал к своему главному хозяину и лизнул в безжизненно свисающую руку. Я тоже подошел и наклонился к старику:
   - Как ты тут, Михаил Кузьмич?
   На его лице не было живого места. Да и не лицо это было вовсе, а один сплошной синяк. Нос разбух, глаза заплыли, губы кровоточили. Жуть.
   Услышав мой голос, дворник вздрогнул и, превозмогая боль, попробовал приподняться.
  -- Ты лежи, лежи, Михаил Кузьмич, - придержал я его за плечо. И добавил тоном опытного эскулапа: - Пока не нужно тебе лишний раз вставать.
   Старик вновь повалился на подушку, кашлянул с нехорошим всхлипом и произнес с тяжелыми паузами:
   - Видишь, Егор Владимирович, как я сдуру-то нарвался.
   - Вижу, - сказал я, поправив сползшее одеяло. - Голова как? Не кружится?
   - Да вроде нет.
   - Не мутит?
   - Слава Богу.
   - Может в больничку тебя, Михаил Кузьмич, определить? - предложил я. - Запросто устрою. Только скажи.
   - Пустое, - отказался старик. - Бог даст, сам оклемаюсь. Кости целы, а мясо заживет. Да, Кипеш?
   Кряхтя и постанывая, он повернулся на бок и потрепал тыкающегося в руку пса. Тот взвизгнул в ответ радостно и замахал хвостом.
   - Ну, как знаешь, Михаил Кузьмич, как знаешь, - посетовал я, вынул из кармана и поставил банку с бальзамом на тумбочку. - Вот тут я тебе мазь принес целебную. Помажешь болячки, все как рукой снимет. Сумеешь? Или давай я намажу?
   - Не надо. Сам справлюсь. Не совсем же еще.
   - Ну, смотри.
   - Да не переживай ты так, Егор Владимирович. Оклемаюсь я. Ты иди. - Тут дядя Миша не выдержал, всхлипнул и быстро втер в щеку предательскую слезу: - Золотой ты человек.
   Почти угадал, подумал я. И чтоб скрыть смущение, поторопился сказать:
  -- Ладно, держись, Михаил Кузьмич, не раскисай. А я пойду с обидчиком твоим потолкую с глазу на глаз.
   Несмотря на всю свою больную немощь, отреагировал на мои слова дядя Миша незамедлительно.
   - Не надо, - прохрипел он. После чего зашелся долгим кашлем. А когда сумел справиться с приступом, повторил настоятельно: - Христом Богом прошу, не надо его трогать.
   - Что, вторую щеку, что ли, подставим? - опешил я. И сразу высказал свое на этот счет мнение: - Непротивление злу как идея имеет, конечно, право на существование, но, Михаил Кузьмич, всему же есть предел. Ты подумай.
   - Не обижай ты, Егор Владимирович, несчастного, - настаивал дядя Миша. - Его и так уже Бог обидел.
   Я недовольно покачал головой:
   - Такое, значит, твое последнее слово, Михаил Кузьмич?
   - Да, Егор Владимирович, такое, - слабым, больным голосом, но категорично ответил божий человек.
   - Ладно, не буду руки марать, - пообещал я уже с порога. - Пальцем не трону. Клянусь. Я ему, Михаил Кузьмич, только в глаза посмотрю. Чисто из научного интереса.
   После этих слов я опустился на корточки и почесал за ухом приковылявшего проститься Кипеша. А когда он с той доверчивостью, которая дорогого стоит, положил морду мне на колено, сказал тихо, так, чтобы дядя Миша не услышал:
   - Что, брат, тяжко без крепкой стаи?
   Кипеш протявкал, что да, ничего хорошего в таком положении дел нет.
   - Ничего, - пообещал я, - мы это дело поправим. Теперь я буду твоей стаей.
   Пес охотно согласился с таким предложением.
   - Только, чур, я вожак, - добавил я.
   Пес и тут не стал возражать, и залился, провожая меня, заговорщицким лаем.
   Выбираясь из подвала, я недоумевал: что за бред? Что за бесчинство такое? На каком таком основании какой-то хунвейбин отдубасил дворника, который метет мой двор, и покалечил пса, который стережет мой дом? По какому такому праву он это сделал? По праву сильного? Так нет такого права. А кто думает иначе, тот глубоко ошибается.
   Хотя я и пообещал клятвенно Кузьмичу пальцем гаденыша не трогать, но спускать это дело на тормозах вовсе не собирался. За две секунды уговорил себя, что выражение "пальцем не трону" не означает "вообще никак не трону", и, памятуя, что лишь то возмездие хорошо, которое вершится вовремя, приступил незамедлительно.
   Нет-нет, не сиюминутный то был порыв, но естественное и закономерное обращение к выстраданным и укоренившимся в моей душе представлениям о правильном мироустройстве. Спору нет, со временем у меня было туго, ждали своего разрешения серьезные, нешуточные проблемы, но с другой стороны: разве является восстановление порушенных основ мирозданья проблемой менее серьезной? Ну уж нет.
   И первым делом покатил я в гараж, где в дальнем темном углу, за аккуратно сложенным комплектом зимней резины уже две недели обитала у меня тень-сирота. Та самая тень, которую я так удачно, холодея от собственной дерзости, стащил у демона разрушения крым-рыма. Истреблять я ее в ту памятную ночь не стал. И поутру не стал. И потом не стал. Не то чтоб рука не поднялась, а просто решил поступить по совести. Да и потом: чтобы тварь безвинную почем зря угробить, это нужно человеком быть. А я не человек. Я дракон. Короче, не стал убивать, стал дрессировать. А если называть вещи своими именами, то - воспитывать.
   За прошедшие две недели питомица моя заметно изменилась, и изменилась, без лишней скромности говоря, в лучшую сторону. Из черного пятна с дремучими повадками превратилась в послушный, похожий и размерами, и кудлатостью на перекати-поле, фиолетовый шар. Не узнать ее теперь. Совсем не узнать. Абсолютно. Вот что значит щадящие заклятия и хорошая, приправленная добрым словом кормежка. Да-да, именно добрым словом. Нет, безусловно, не понимает тень ни человечью речь, ни драконью, но интонацию преотлично улавливает. Интонация, она сродни языку четырех стихий, ее всякая тварь разумеет. Даже самая невероятная.
   Вломившись в гараж, свет включать я не стал (нельзя этого делать, робеет тень от грубого искусственного света). Прикрыл за собой створку плотно и позвал:
   - Фифа, Фифа. Катись сюда, кушать будем.
   - Фьюшть-фьюшть, - сразу зашелестела тень, выкатилась из своего угла и, озаряя темное нутро гаража переливчатым лиловым сиянием, покатила на зов. Подобравшись, шаркнула мохнатым боком по ботинкам, затем отскочила в сторону и закружилась волчком. Это она так радость проявляет. Чем ей радостней, тем быстрее крутит свои фуэте. Чем быстрее крутит, тем больше света от нее исходит. Вволю накружившись, тень попросила корма:
   - Фьюшть-фьюшть.
   И снова потерлась о ботинки.
   - Сейчас, Фифа, сейчас, - успокоил я нетерпеливую затворницу. - Все тебе сейчас будет.
   Стянул с верхнего стеллажа коробку из-под принтера, зачерпнул из нее и рассыпал по полу щедрую горсть подсушенного лунного света.
   Так уж устроен этот сотканный из парадоксов мир, что тень, дитя темноты, не способна долго жить без света. В прошедшее полнолуние я специально забирался на крышу дома, чтоб намести веником из прутьев кладбищенской ивы лунного света впрок. Три мешка насенокосил. Самого сочного, самого спелого. Правда, после трехчасовой сушки на предрассветном ветру содержимое трех мешков поместилось в одну небольшую коробку. И хотя тень не корова, ест немного, в ближайшее полнолуние мне вновь предстояло гулять по крыше с волшебным веником наперевес. А что делать? Мы в ответе за тех, за кого в ответе.
   Когда Фифа схрумкала в охотку три полных горсти и на том успокоилась, я спросил:
   - Наелась?
   - Фьюшть, - отозвалась тень.
   - Ну а как насчет того, чтоб погулять? Пошалить нет желания?
   - Фьюшть-фьюшть.
   Швырнув на пол пустой мешок из-под сахара, я приказал:
   - Тогда забирайся живее.
   И тень, опасаясь, что передумаю, поторопилась.
   Уже вскоре я стоял с мешком на плече перед дверью в квартиру номер четырнадцать и выводил спартаковскую трель с помощью кнопки звонка.
   - Кто? - минуты, наверное, через две беспрерывного пеликанья спросил меня раздраженный голос.
   - Дед Мороз, - представился я и, упреждая возможный вопрос, сообщил о цели своего визита: - Принес коматоз.
   Дверь отворилась, и я увидел кряжистого мордоворота в сине-красном боксерском халате с капюшоном.
   - Ну? - вякнул он, поигрывая плечом и прощупывая меня стальным взглядом глаз-пуговок.
   Скинув мешок с плеча, я сказал:
   - Хочу поговорить насчет вчерашнего казуса.
   - Ну.
  -- Вы, уважаемый, давеча старичка здешнего изволили изволтузить, так вот...
  -- Мент?
  -- Нет.
   - Родственник?
   - Нет.
   - Свободен.
   И мордоворот резко захлопнул дверь перед моим носом.
   - Верно, - согласился я с его последним утверждением. - Свободен. Словно птица в облаках. С диким ветром наравне. - Но тут же и возразил и ему, и себе: - Верно-то верно, но, с другой стороны, жить в обществе и быть полностью свободным от него, к сожалению, нельзя. Как бы отчаянно порой этого ни хотелось.
   С этими словами вынул Ключ От Всех Замков и поднес его жало к хитро-мудрому отверстию заморского замка. Жало, выкованное колдуном Лао Шанем из чудесного сплава, ожило на глазах, тут же перешло в то самое агрегатное состояние, которое позволяет ему принимать любую форму, юркнуло змейкой в дыру, растеклось там, а через секунду вновь застыло. Я трижды провернул Ключ и потянул на себя стальное полотно.
   Вторая дверь оказалась незапертой.
   Мордоворот не слышал, как я вошел. Да и не мог слышать, где-то в глубине квартиры очень громко работал телевизор. Передавали, кстати, прогноз погоды. К вящему своему удовольствию выслушав информацию о том, что к полудню теплый сектор азиатского циклона принесет в Город потоки тепла, я вытряхнул Фифу из мешка.
   - Фьюшть-фьюшть, - обрадовано просвистела тень.
   - Гуляй, - разрешил я, - у тебя три минуты. Максимум - пять.
   Тень покатила в квартиру, а я вышел на лестничную клетку. Подложив мешок под задницу, устроился на ступеньках и закурил первую за утро сигарету. После двух сладких затяжек вытащил мобильный и позвонил Холобыстину. На мою удачу главный редактор "Сибирских зорь" был еще дома.
   - Доброе утро, Семен Аркадьевич, - поздоровался я. - Это Тугарин.
   - Утро доброе, Егор Владимирович, - отозвался господин литератор и добавил с красноречивым вздохом: - Надеюсь, оно на самом деле будет добрым.
   - А это, Семен Аркадьевич, прежде всего, зависит от нас.
   - Ну да, ну да.
   Я затянулся, выпустил дым через ноздри и, отмахнув его от лица, сказал:
   - У меня к вам вопрос, Семен Аркадьевич. Можно?
   - Ради бога, - с готовностью сказал Холобыстин.
   - Скажите, вам знакомо имя Всеволода Бабенко?
  -- Бабенко? Всеволода? Ну, конечно! А как же! Всеволод Михайлович наш постоянный автор, подборки его стихов публикуем в каждом... ну, практически в каждом номере. И в последнем, кстати, тоже его стихи есть. В этот раз он малость оплошал, принес рукопись за день до сдачи номера, однако Эльвира Николаевна, царство ей небесное, место для него нашла. И не удивительно. Всеволод Михайлович прекрасный поэт. Замечательный. Неизменный участник всех Балбашевских чтений. В лучшие годы, кстати, являлся сопредседателем поэтического фестиваля имени...
   - И превосходно, - грубо прервал я трындеж господина литератора. - А вы не подскажете, как мне его найти?
   - Это необходимо для расследования? - зачем-то уточнил Холобыстин.
   Нет, усмехнулся я про себя, автограф хочу у него взять. Горю весь от нетерпения.
   А вслух сказал:
   - Угу, для него, для расследования. Есть необходимость переговорить с ним по вашему делу.
   - Он что, каким-то образом замешен? - забеспокоился Холобыстин.
   - Мы же договорились, Семен Аркадьевич, что вы вопросов по существу расследования задавать не будете, - напомнил я ему холодно. После чего уже более мягким тоном сказал: - Просто поверьте, что мне с ним необходимо переговорить. И чем быстрее, тем лучше.
   - Вообще-то он за городом живет, - ответил Холобыстин. - Городскую квартиру давно продал, купил дом в Оглоблино. Подождите секунду, я гляну адрес.
   Я успел докурить сигарету, прежде чем на том конце раздалось:
   - Записывайте.
   - Секунду, - сказал я и вытащил записную книжку с ручкой. - Готов, диктуйте.
   - Улица Нагорная, дом шесть.
   - А телефон?
   - Телефона у него, к сожалению, нет. После смерти жены живет отшельником. Бежит людей.
   - Ну что ж, Семен Аркадьевич, спасибо и на этом.
   Я уже было собрался отключиться, но Холобыстин успел спросить:
   - Егор Владимирович, а как там наше дело в целом и общем?
   - Продвигается, - сухо ответил я.
   - Егор Владимирович, я...
   Господин литератор неожиданно замолк и в поиске нужных слов напряженно задышал в трубку.
   - Алло, Семен Аркадьевич, - выждав некоторое время, поторопил я. - Слушаю вас, говорите.
   Наконец он разродился:
   - Я бы, Егор Владимирович, хотел извиниться за то, что не явился вчера на встречу. Видите ли...
   - Семен Аркадьевич, - не желая тратить время на бесполезное выяснение отношений, прервал я его исповедь. - Все прекрасно понимаю и претензий не имею. В конце концов, у каждого из нас свои недостатки и свои достоинства.
   - Спасибо за понимание, - промямлил господин редактор. - И... И держите меня в курсе.
   - Обязательно, - пообещал я и отключился.
   Закончив разговор с Холобыстиным, трубку прятать не стал и сразу позвонил Сереге Белову. Однако сходу связаться не получилось, мобильный телефон главного опера городских молотобойцев оказался занят. Прекрасно понимая, что телефон столь важной шишки может быть занят надолго, набрал номер штаб-квартиры. Линия у них многоканальная, тут не промажешь. После того, как соединение произошло, милая девушка-оператор проинформировала меня:
   - Вы позвонили по номеру городского филиала неправительственной общественной организации "Благоденствие без границ".
   Я отвесил комплимент:
   - У вас приятный голос. - И произнес пароль: - Меч и объятия.
  -- Переключаю, - сказала девушка.
  -- Спасибо, душечка, - успел вставить я.
   А уже через секунду на том конце раздался усталый, но по-военному четкий голос:
   - Оперативный дежурный Городского Поста кондотьеров Предельного съезда сыновей седьмого сына третий лейтенант Прокофьев. Слушаю вас.
   - Егор Тугарин говорит, - представился я.
   После небольшой паузы третий лейтенант уточнил:
   - Тот, который дракон?
   - Тот самый.
   - Приветствую вас, господин Тугарин. Могу чем-нибудь помочь?
   - Можешь, лейтенант. У меня срочная информация для Белова. Будь добр, соедини.
   - Прошу прощения, но в данный момент это невозможно.
   - Это как так? Почему?
   - Полковника нет на месте.
   - Это плохо. - Я на секунду задумался. - Тогда на зама его, на Харитонова.
   - И Харитонова нет, - ответил третий лейтенант, после чего, поколебавшись некоторое время, объяснил: - У нас тут на рассвете кризисная ситуация приключилось второй категории, все сотрудники задействованы в оперативно-розыскных мероприятиях. В конторе, кроме меня и уборщицы, никого.
   Накладка вышла, раздосадованно подумал я. Райком закрыт, все ушли на фронт.
   Но уже в следующую секунду нашелся:
   - Послушай, Прокофьев, а как насчет оперативной связи по полевому варианту? Быть такого не может, чтобы не было.
   - Оперативная? Оперативная есть, - произнес дежурный таким тоном, что я сразу понял: связь-то есть, только не про мою честь.
   Не стал я качать права, и в истерику впадать не стал, поступил мудрее. Очень спокойно, но так чтобы господин третий лейтенант все-таки моей заботой проникся, объяснил:
   - Понимаю, что парни не на пикник выехали, верю, что запарка у вас конкретная, но послушай, лейтенант, информация у меня действительно серьезная. И срочная. Я не мальчик с мелким делом соваться. Поверь, далеко я не мальчик. Так что сам прикинь. Завернешь сейчас меня, потом крайним окажешься. Оно тебе надо? Думаю, вряд ли. Поэтому сделай так, чтобы кто-нибудь из этих двоих вышел на меня в ближайшее время. Лады?
   Мой уверенный тон и лукавые аргументы возымели действие.
   - Хорошо, господин Тугарин, - выдержав короткую паузу, сказал дежурный. - Сделаю все, что в моих силах.
   Я не успел его поблагодарить, пошли короткие гудки. Сунув трубу во внутренний карман куртки, я глянул на часы. "Командирские" показывали восемь двадцать семь. Пора, подумал я, хлопнул ободряюще себя по коленям и, прихватив мешок, пошел за Фифой.
   Подозревал, что будет круто, но такого эффекта, признаться, не ожидал. Оторвалась моя сиротка, что говорится, по полной программе. Во всех комнатах царил жуткий кавардак, и ничто уже не напоминало о былом ремонте. Стены покрывали пятна жирной копоти, натяжные потолки были изодраны, люстры превращены в хрустальную пыль, шторы и занавески разорваны на лоскуты. И это еще не все. В гипсокартоне зияли сквозные дыры, а паркет обезображивали такие глубокие борозды, будто какой-то упорный крестьянин его безотвальным плугом весь день распахивал. О мебели и говорить нечего: дрова, клочья, пух. Стеклопакеты на окнах порушены и не подлежат восстановлению, а на одном окне раму Фифа вообще выдрала с корнем, и через зияющий пролом в квартиру теперь врывались дождь и хлесткий ветер.
   Хозяина я нашел в дальней комнате. Он сидел на изуродованном, усыпанном мелким мусором полу и раскачивался в такт тому гнусному скрипу, что издавала повисшая на одной петле межкомнатная дверь. Выглядел он нехорошо. Выглядел так, будто побывал под мельничными жерновами. На его побелевшем лице играла жалкая улыбка растерянности и безнадеги, а безумный взгляд был устремлен в невидимую стороннему наблюдателю туманную даль. Подойдя к несчастному поближе, я продекламировал с выражением:
   - J'ai vu l'ombre d'un cocher, qui avec l'ombre d'une brosse frottait l'ombre d'une carrosse. - После чего на всякий случай спросил: - Понимаешь по-французски?
   Он никак не отреагировал, тогда я перевел:
   - Я видел тень кучера, которая тенью щетки чистила тень кареты. Правда, красиво? Да?
   Он вновь промолчал.
   Ему не хотелось говорить.
   Ему вообще ничего не хотелось, ничегошеньки.
   О чем он думает? - прикинул я. И так решил: ни о чем не думает. Даже о том, что это такое сейчас тут произошло, не думает. Лишь ощущает странное. Ощущает, что вот топал он весь такой уверенный в себе по столбовой дороге жизни и вдруг сорвался нежданно-негаданно с крутого обрыва. И теперь летит стремительно в мрачную бездну, оглушенный хаосом и гулом неведомой стихии.
   Присев рядом на корточки, я запанибратски похлопал его по плечу:
   - Эй, морячок. Ты чего раскис? Испугался, что ли? Да? Так это ты зря. Нашел чего пугаться. - Я снял с его разодранного халата шматок дорогих шелковистых обоев, откинул его в сторону и объяснил: - Причина твоего нынешнего страха, морячок, лежит в области исключительно видимых проявлений. А это пустяк. Ей-ей, пустяк. Закрыл глаза - и вот уже не страшно, и вот ты уже в домике. Куда как страшнее, когда причина страха не проявлена, когда она в тебе самом. Вот это настоящий ужас. Ты уж, поверь, я на этих делах собаку съел, я в этом плане уже почти кореец. Кстати, о собаках. Зря ты пса вчера ударил. Не делай так больше. Не будешь?
   Мордоворот, не поднимая взгляда, мотнул головой, дескать, нет, не буду.
   - Вот и молодец, - одобрил я его ответ - А стариков-детей-женщин обижать будешь?
   Он вновь мотнул головой, и так энергично, что верилось - даже ромашку в чистом поле теперь не сорвет.
   - Вот и умница, - похвалил я. Поднялся и напутствовал на прощание: - Живи, морячок. Живи, цвети, как у нас говорится, и пахни. Только делай это все, пожалуйста, без нахрапа. Нахрап, поверь, ничего в этом мире не решает. Абсолютно ничего. Рано или поздно жизнь распихивает все и всех по своим местам. А упрешься тупым рогом, хлебнешь по верхнюю планку. И никто тебя тогда не спасет. Никто. Это все, что я хотел сказать.
   На пороге я остановился и, с опаской поглядывая на криво висящую дверь, добавил:
   - Да, чуть не забыл. Не говори никому о том, что тут приключилось. Хорошо?
   И он опять кивнул. Любой бы на его месте кивнул. Другое дело, что не любой позволил бы себе оказаться на его позорном месте. Есть же на белом свете и приличные люди.
   Оставив горемыку переживать пережитое, я вышел из комнаты и принялся аукать-выкрикивать тень.
   Все комнаты обошел, во все антресоли заглянул, все углы-закоулки осмотрел, все завалы разгреб, а нашел ее - кто бы мог подумать - в лежавшем на боку холодильнике. Черт его знает, как она туда забралась. Как-то сумела.
   Запихивая в мешок уставшую, а оттого заметно поблекшую хулиганку, я ее не хвалил, не ругал, а просто рассуждал вслух:
   - Святой Августин утверждал, что зло существует, чтобы оттенять добро. С этим утверждением, согласись, Фифа, не поспоришь. Я и не буду. Только добавлю от себя для равновесия: добро существует, чтоб высвечивать зло. Раз то для этого, то это для того. Логично? Логично. Теперь понимаешь, дорогуша, в чем твое предназначенье?
   - Фьюшть-фьюшть? - вполне убедительно изображая разумное создание, уточнила тень.
   - В том, чтобы творить добро из попутного зла, - пояснил я. - В твоем положении, Фифа, творить его больше не из чего.
  
   Глава 11
  
   Всегда завидовал Сереге Белову в том плане, что под началом у него три десятка гавриков. Имея такую солидную гвардию, можно одновременно отрабатывать сразу несколько версий преступления. Отправил одного опера туда, другого сюда, третьего еще куда-нибудь, а сам сиди на базе, как король на именинах, и в ус не дуй. Мне же, волку-одиночке, иной раз - хоть разорвись. Вот и теперь.
   С одной стороны, имело смысл срочно лететь в Оглоблино, брать за грудки гражданина Бабенко и выбивать из него показания, а с другой, неплохо было бы к Альбине Ставиской смотаться, чтобы прокачать местонахождение вора, укравшего телефон у госпожи Верхозиной. Версия, что некий колдун-киллер использовал украденный телефон в качестве убийственного вольта, выглядела в свете вновь вскрывшихся обстоятельств, разумеется, весьма и весьма бледно, но со счетов я ее сбрасывать пока не решался. Чем черт не шутит? Всем он шутит. Бывали у меня в практике такие случаи, что отбросишь версию как маловероятную, а потом локти кусаешь. Посему хотел доскональнейшим образом все проверить-перепроверить, прежде чем снять тему окончательно. Вот такой я, блин, педантичный.
   Выбрать направление главного удара доверил судьбе. Вытащил десятирублевую монету и так решил: "решка" - к Альбине, "орел" - в Оглоблино. Что будет, то будет. Подкинул монету, поймал на лету, раскрыл ладонь - опаньки - герб города Твери. Стало быть, дорога лежит к подружке забубенной, к любовнице бывшей, к ведьме старой, к Альбине свет Сергеевне.
   Определиться-то я с направлением основного удара определился, но к ведьме отправился не сразу. Решив основательно подготовиться к рандеву, для начала поехал в офис. Тут такое дело: не мог я вломиться к Альбине с пустыми руками. Не один раз к ней с аналогичной просьбой подкатывал, и не два, и даже не три, знал прекрасно: если согласится человечка по утерянной вещи найти, Силы потратит на процедуру прилично, не меньше пяти тысяч кроулей, если не больше. Так вот, чтобы сразу ей утерянную Силу возместить, следовало забрать из офиса все "консервы". Это во-первых. А во-вторых, предстояло каким-то образом решить вопрос с оплатой.
   Нет, конечно, я мог бы сыграть на ее чувстве ко мне (слабо тлеющем, но до конца еще не потухшем) и, закосив под дурачка, за работу не расплачиваться, но... Но не мог. Подло это, чужими чувствами манипулировать. А потом - не терплю быть обязанным. Терпеть этого ненавижу. Тем более что в среде посвященных не расплачиваться за услугу с другим посвященным - это моветон. Вот почему решил обязательно всучить Альбине за работу какой-нибудь полезный артефакт. Не из простых, разумеется. Не из тех, которые хранят закачанную Силу, словно батарейки электрическую энергию (таких у Альбины у самой, как грязи), а из тех, которые относятся к так называемым артефактам свойств. Основную их часть скрываю, естественно, там, где и положено, - в своей келье Подземелья. Много чего там у меня в заветном сундучке. Однако спускаться под землю было некогда. Из тех же волшебных вещей, которые всегда под рукой (Ключ От Всех Замков, выправленный на ремне до бритвенной остроты кинжал для очищения, Шляпа Птицелова, злато-серебряный трос отврата, Четки Призора За Случайной Мыслью), ничего отдать не мог, без них я, как без рук. Оставался один вариант: взять что-нибудь из того немногого, что хранится в офисе агентства "Золотой дракон".
   Добравшись до места, я первым делом откопал коробку из-под нового чайника и скинул в нее все "консервы". И те, что находились в кабинете, и те, которые из дома прихватил. Оставил на развод только два заряженных кольца: из червленого золота - на правом безымянном, из серебра с чароитовым камнем - на левом мизинце. Потом приступил к задаче более серьезной, стал решать, какой из пяти артефактов свойств отдать.
   А имелись у меня в офисе на тот час следующие волшебные вещи: пеликан-защитник, Отважная шпага (она же - шпага маркиза де Рамбуйе), Ожерелье Дракона, Послушный кубик и Книга Книг (она же - Книга Без Автора).
   Пеликан и шпага сразу отпадали. Старых слуг сбагривать - себя не уважать. Вариант с ожерельем, которое я получил в наследство от предыдущего хранителя Вещи Без Названия достопочтенного Вахма-Пишрра-Экъхольга, всерьез рассматривать не стал. Хотя и знал, что Альбина спит и видит, как заполучить эти сто семь волшебных жемчужин, каждая из которых позволяет сбросить с плеч (а точнее, с души) тридцать лет жизни, но не мог я их отдать. Пообещал самому себе однажды, что подарю эту волшебную цацку собственной дочери, и от своего слова отступать не собирался. Правда, у меня пока нет дочери. Но это не важно. Будет. Красивая такая золотая дракониха. И ожерелье ее дождется. Всенепременно.
   Итак, три артефакта отпадали автоматически, оставались два - игральный кубик и книга.
   Кубик я в свое время честно - уступая по взяткам, но в конце концов набрав сто одно - выиграл в "чешского дурака" (или по-другому - в "мавра") у одного подвыпившего дюжего из Дюжины. Сей доброволец из тайного братства, что вменило себе в обязанность изводить пожирателей теней и раскулачивает ловцов душ, много чего рассказывал по окончании игры про этот незамысловатый с виду артефакт. К большому сожалению, находясь подшофе, я запомнил всего нечего. Только и помню, что вроде бы кубик вырезан из осколка священного камня Каабу, того самого черного булыжника, который выломали из стены языческого храма напавшие на Мекку карматы. Правда это или нет - не знаю, не проверял, но кубик и впрямь черный. А еще дюжий, которого звали не то Афон, не то Агафон, что-то говорил про свойство кубика перемещать хозяина во времени и пространстве, но каким образом этим свойством можно воспользоваться, я к превеликому сожалению как раз и не запомнил. Точнее, обезумев от вина и азарта, счел слова Афона-Агафона за обычный треп и не стал вдаваться. Дурачина. К вечеру следующего дня опомнился, схватился за похмельную голову и предпринял энергичную попытку найти незадачливого паренька. Однако тот как в воду канул. Потом уже, много дней спустя, узнал я от одного верного человечка, что погиб Афон-Агафон в неравной драке. Так вот и получилось, что остался я без каких-либо точных инструкций к таинственному артефакту. Одно лишь знаю наверняка: он, кубик этот, весьма исполнителен в части своего обыденного назначения. Какое число перед броском загадаешь, такое и выпадет. Загадаешь "единицу", обязательно выпадет "единица". Загадаешь "шестерку", будет тебе "шестерка". Однажды смеха ради я потребовал "семерку", и к моему изумлению - мать моя, Змея! - выпала "семерка". Я тогда глазам своим не поверил, несколько раз пересчитывал белые вставки, и всякий раз насчитывал семь. Такое вот удивительное чудо. Продолжать эксперименты я, конечно, не стал. Остерегся. С артефактами свойств шутки шутить без большой нужды не стоит, боком выйдет. Быть может, не сразу, но обязательно.
   Ну и вот. Вынул я из ящика стола мешочек, сшитый из грубого, но приятного на ощупь холста, потянул за кожаный шнурок, выкатил кубик на ладонь, повертел его в руке. И так повертел, и сяк повертел, а потом решил, что ни к чему Альбине этот непонятный предмет. Ну, в самом деле, зачем он ей? Что приказывать - непонятно, что выйдет - неизвестно. Видно, что Сила от него исходит, а как извлечь - непонятно. Спросит у меня ведьма, как игрушкой пользоваться, что отвечу? Правды не знаю. Врать не хочется. Промолчать? Глупо. Короче говоря, решил, что сперва нужно самому про эту волшебную вещицу все разузнать-разведать, а потом уже другим предлагать. Кубик, таким образом, я тоже отверг.
   Оставалась книга.
   Артефакт, который я называю то Книгой Книг, то Книгой Без Автора, особенная в своем роде вещь. Вещь поразительная. Вообще-то, если подумать, ее и вещью-то назвать нельзя, скорее уж - процессом. Процессом рождения и исчезновения текстов. С виду это самая обычная старая книга: грубый кожаный переплет, незамысловатое тиснение, серебряный оклад с замочком в виде листка клевера. Книга как книга. И когда впервые откроешь ее, тоже ничего странного не заметишь. Все, как обычно: затертые листы веленевой бумаги, корявые цветочки в орнаменте колонтитула, каллиграфически выведенные буквы, что складываются в текст на родном для тебя языке. И только. Ничего особенного. Но вот когда откроешь эту книгу во второй раз, тут-то и обнаружишь потрясающее ее свойство. Текст будет разительно отличаться от того, который ты увидел на ее истрепанных страницах в первый раз. А когда откроешь в третий раз, увидишь третий текст. В четвертый раз откроешь - увидишь четвертый. В сотый - сотый. В тысяча первый - тысяча первый. И так до бесконечности. Не было на моей памяти такого случая, чтобы текст хотя бы раз повторился. Эта волшебная книга - настоящий генератор текстов. Причем текстов не абы каких, а вполне осмысленных. Да-да, осмысленных. Иногда интересных, иногда нудных, иногда мудрых, иногда наивных, но всегда осмысленных.
   Те книжные черви из числа посвященных, которым я Книгу Книг показывал, в один голос утверждают, что подобного рода инкунабул во всем мире насчитывается всего двадцать две штуки, а конкретно эту (лорнируй лупой авторское тавро на форзаце) сотворил для собственного развлечения некто Захарий Китойский, маг-словоблуд, известный тем, что всю свою долгую жизнь бродил с утешительным словом по городам и весям всех пяти сторон света и всех трех сторон тьмы.
   Что касается моего мнения, то я склонен верить этой гипотезе местных букинистов. Ведь если ты заядлый книгочей, но при этом твое призвание - странничество, а все твое имущество - посох в руке и котомка за спиной, лучше Книги Книг и придумать для собственного увеселения ничего нельзя. Это же целая библиотека в одном томе. Причем, библиотека безграничная. Куда там до нее библиотеке имени Ленина или библиотеке Конгресса североамериканских штатов. Эти хорошо известные нам хранилища знаний, хотя и гипотетически, но можно исчерпать, а Книгу Книг - никогда.
   Один только есть в Книге Книг недостаток, скорее даже неудобство: всякий новый текст нужно прочитывать за один присест. В ином случае чтение превращается в бессмысленное занятие. Есть, конечно, граждане навроде героя гоголевских "Мертвых душ" кучера Петруши, которому, как известно, нравился сам процесс чтения, нравилось то, что из букв всенепременно складывается слово, "которое иной раз черт знает что и значит". Подобным счастливцам, думается, по барабану, что и с какого конца читать. Но их ведь немного. Большинство же, к которому я отношу и себя, стремится, взыскуя сути, прочесть книгу от начала до конца. Таким читателям, попади к ним Книга Книг, пришлось бы нелегко. Закрыть-то нельзя, рассыплется текст, существовать перестанет. Держать открытой? Хорошо, когда дома сидишь, а в пути? Но, впрочем, на то и существуют долгие зимние ночи и толстые церковные свечи. А в нынешние избалованные времена еще и сканеры всяких мастей.
   Попала ко мне Книга Книг в середине девяностых прошлого века. Не сама собой, разумеется, пришла, подарили. И там целая история. Началось все с того, что в период подготовки к очередным выборам в Государственную Думу на нашем местном телевидении стало происходить нечто странное. Как только какой-нибудь выдрессированный политтехнологами кандидат произносил в прямом эфире словосочетание "я знаю, как", тут же в телецентре вырубалось все электричество. Вот такая вот, понимаешь, загогулина. Едва ляпнет какой-нибудь очередной бессовестный штукарь что-нибудь типа: "Я знаю, как нам обустроить Россию", "Я знаю, как за пятьсот дней утроить валовый продукт", "Я знаю, как обуздать коррупцию", сразу - бах, и нету света. И так несколько дней подряд.
   Посвященные из числа причастных к организации телевизионных дебатов на четвертые или даже на пятые сутки сообразили, что никакая это не случайность, что никакое это не совпадение, а чье-то злостное колдовство, чтоб не сказать - магическая диверсия. А как только сообразили, возбудились по этому поводу неимоверно и потребовали от молотобойцев немедленно прекратить безобразие. Те - а куда им деваться? - вписались, конечно, провели обычное в подобных случаях расследование и благополучно вышли на виновника торжества, которым оказался некто Гриша Сурганов. Жил у нас в ту пору в Городе (потом в Кемерово перебрался) такой светлый маг. Молодой, горячий, заводной. Достала его политическая ажитация до печенок, вот и придумал от недостатка житейской мудрости и переизбытка Силы такую он для себя забаву.
   Ну и вот. Все вроде бы для молотобойцев складывалось хорошо: виновник обнаружен, упакован, изолирован, дело можно закрывать и спокойно передавать в Суд Трех Из Пяти. Однако, как говорится, не все то здорово, что хорошо. Оказалось, что отец Гриши Сурганова, Павел Дык Сурганов, в свое время сам служил опером местного Поста. Мало того, что служил, так еще и сгинул в приснопамятной битве, случившейся в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестом году на территории разбитого поверх старого еврейского погоста Центрального парка культуры и отдыха. Сошлись тогда демоны воздаяния и кондотьеры местного Поста в рукопашной и рубились от заката до рассвета. Одни не на жизнь, а на смерть рубились, другие - не на смерть, а на жизнь. Тридцать трех бойцов Серега Белов в ту страшную ночь потерял, в том числе и отважного Дыка. Вот почему, когда узнал главный опер, чьей славы Гриша наследник, сразу стал репу чесать. Получалось, что сдавать-то парня нельзя. По-любому - нельзя. Как никак единственный сын геройски погибшего товарища. Можно назвать это войсковым братством, можно - круговой порукой, можно - преступным укрывательством, но сути это не меняет - молотобойцы своих отродясь не сдавали.
   А общественность тем временем требовала ответа. На то она и общественность, чтобы требовать. Это в мире профанов такие дела легко спускаются на тормозах, в мире посвященных все иначе. Если уж дело-то заведено, если уж принято оно к исполнению, так уж будьте любезны отчитаться. Вот и встала перед главным опером городских молотобойцев Серегой Беловым нелегкая задачка: где поставить запятую в приказе "Сдавать нельзя прикрыть"? И тут так. Поставишь после "сдавать" - свои не поймут, да и сам себя не поймешь. Поставишь перед "прикрыть" - начальство сожрет с потрохами. Сожрет и не поморщится.
   Ночь сидели мы с Серегой в его рабочем кабинете, три бутылки китайской водки "Маотай" уговорили, три пачки элитного ленинградского "Беломора" скурили, под утро придумали отмазку. Капитальную теорию под это дело подвели. Дословно не помню, а в общих чертах выглядело это следующим образом. Для начала без оглядки на какие-либо авторитеты мы постулировали, что скрытая в словесной конструкции "я знаю, как" магическая энергия чужда по своей природе иррациональной, склонной к фатализму, душе всякого русского человека. Затем с уверенностью, переходящей в наглость, предположили, что в результате выше изложенного антагонизма эта энергия (названная нами от балды и для простоты "энергией Ы") не рассеивается в российских нарезах Пределов, а концентрируется в месте источника своего возникновения. После чего, пропустив несколько звеньев логической цепи, сделали пугающий вывод: при достижении определенной концентрации энергия Ы порождает некий магический феномен, который может проявлять себя в том числе и путем обесточивания промышленных и гражданских объектов в районе своей локации. Ну и наконец, придавая своему докладу законченную форму, настоятельно рекомендовали во избежание дальнейших эксцессов отказаться от употребления словесной конструкции "я знаю, как" на территории нашего города. Вот, собственно, и все.
   На первый взгляд бред. Полный бред. Стопроцентный такой. Незамутненный. Однако во всяком бреде всегда есть толика смысла, и в нашем он тоже был. В той части он был, что словосочетание "я знаю, как" русского человека действительно не греет. Россия, по словам Достоевского Федора нашего Михайловича, есть игра природы, а не ума. Русский человек, он же не англичанин какой-нибудь, знанием считает переживание, а не вереницу плотно упакованных силлогизмов. Это англичанину до смысла дойти нужно, а русскому не до смысла дойти нужно, ему до края дойти нужно. Потому так легко дается англичанину "I know how", оттого так вязнет у русского в глотке "я знаю, как". По-другому и быть не может. Что для англичанина дело техники, то для русского судьба.
   Короче говоря, было чем Сереге отбиться от Наблюдательного совета. И слава Силе, он отбился. Скушали наши наглые прогоны господа члены Наблюдательного совета, за милую душу скушали. Подписали большинством голосов отказной вердикт, а потом сгоряча еще и какую-то там комиссию учредили по изучению феномена, порождаемого энергией Ы. Кстати говоря, выражение "не излучай энегрию Ы" стало по прошествии времени в среде молотобойцев идиомой, близкой по смыслу к идиоме "не гони пургу".
   Ну а где-то месяц спустя, когда все уже окончательно устаканилось, забежал спасенный от поражения в правах Гриша Сурганов ко мне в офис. Наговорил всяких добрых слов, расписался в вечной дружбе и сунул в лапы сверток. Сказал, что подарок. Уверил, что от души. Когда отчалил, я упаковку разорвал и обнаружил внутри книгу. Как оказалось, Книгу Книг. Не хилый, надо признать, получил я подарочек от светлого мага, который до сих пор присылает мне поздравительные открытки за подписью "Человек из Кемерово".
   И вот с тех самых пор, уже без малого полтора десятка лет, стояла эта волшебная книга у меня на верхней полке книжного шкафа аккурат между алхимическим трактатом "Магический мир героев" Чезаре делла Ривьера и первым томом "Финальных монологов плохих парней"" Курта Виммера. За эти годы, особенно поначалу, много разных поступало мне предложений от известного рода любителей. И обменять предлагали на разные толковые колдовские вещи, и золотые горы сулили за нее, и Силы давали, сколько унести смогу. Однако не повелся я на уговоры, сохранил Книгу Книг. Будто чувствовал, что когда-нибудь пригодится. А в том, что пригодится, теперь уже почти не сомневался. Альбина, как и большинство провинциальных ведьм, запойная читательница, потому с большой долей уверенности можно было утверждать, что от такого во всех смыслах замечательного подношения отказаться не сумеет.
   Бесповоротно и окончательно решив отдать старой ведьме именно этот артефакт свойств, я взобрался на придвинутую к шкафу подставку и вызволил Книгу Книг с полки. Стерев рукавом пыль с корешка, не удержался и открыл книгу там, где открылось. Текст на случайно выбранной странице начинался диалогом между неким мужчиной и некой женщиной. И было там так:
  
   - Не пойму никак, чем это все управляется, - глядя на парящих в небе птиц, призналась Она.
   - Волей управляется, - пояснил Он.
   - Волей?
   - Волей. И воля эта - воля автора. Того самого человека, который рассказывает сейчас о нас с тобой.
   - Рассказывает? - удивилась Она. - Кому?
   Он пожал плечами.
   - Не знаю, кому. Знаю только, что мы с тобой существуем до тех пор, пока его рассказ продолжается.
   - А что будет потом? - забеспокоилась Она.
   Он хмыкнул:
   - Суп с котом.
   - А если серьезно?
   - А если серьезно - никому не известно, что будет потом. Даже автору. Известно только то, что было в начале.
   - А что было в начале?
   - Слово.
   - Какое?
   - "Никогда".
  
   А закончится все словом "всегда", пророчески подумал я. Заложил книгу пальцем, закрыл и тут же открыл. Текст изменился. Теперь страница начиналась таким вот пассажем:
  
   Быть может, несколько сбивчиво и не совсем умело, зато на удивление правдиво рассказал нам Хорхе Ипец о том, что произошло на самом деле, хотя в действительности, возможно, и не случилось, в те самые-самые, ныне легендарные времена, когда Последняя Битва За Сознание Масс была уже так близка и неотвратима, что грядущий ее пепел холодил своим черным шелестом всякое умное сердце, а угасающие надежды людей, считающих себя вменяемыми, были связаны с семеркой отважных бойцов под водительством героя, имя которому Амазарский Ястреб.
  
   Убедившись, что артефакт находится в прекрасном рабочем состоянии, я прислушался к самому себе: душит жаба или нет? Жаба душила. Отдавать одну из самых своих любимых игрушек не хотелось. Жуть как не хотелось. Значит, выбор удачен, решил я. Сунул книжку под мышку, подхватил коробку с "консервами" и двинул на выход.
   На бульвар Гагарина, где живет Альбина, решил выбраться через улицу Горького с выездом на улицу Ленина, далее - до памятника вождю и направо. Однако решение на поверку оказалось не совсем удачным. Проезжая мимо Художественного музея, угодил в глухую, растянувшуюся аж до областной филармонии пробку. Но нет худа без добра. Пока тащился виноградной улиткой от одного перекрестка до другого, сделал два важных звонка. Сначала неудачно - Белову, потом удачно - домой. Дома к трубке подошел Ашгарр.
   - Как у вас дела? - спросил я. - Не заметно ли у нашей подопечной признаков томления на предмет зыбкости собственного бытия? Не обеспокоилась ли еще эфемерностью реальности?
   - Да вроде пока нет, - доложил поэт.
   - Как аппетит?
   - Поела гречу с сосиской, чаю откушала с булочкой. Булочка была с изюмом. На обед я заказал в "Багире" большую пиццу.
   - Пицца - это отлично, только когда доставят, позырь обязательно в глазок. Убедись, что не злодей. А если что, вали гада без раздумья.
   - Это обязательно, - пообещал Ашгарр.
   - Девчонку чем развлекаешь?
   - Сама развлекается. После завтрака в Интернете ползала, всю плешь, кстати, проела за то, что "Эксплоером" пользуюсь, а не "Оперой".
   - Дай угадаю: скачала и установила?
   - А как же. Конечно. Потом долго возмущалась, что у меня блога в Живом Журнале нет.
   - А зачем он тебе?
   - Не знаю. Она говорит, что это обязательный элемент принадлежности к клану избранных. Говорит, у всех творческих людей обязательно есть свой блог.
   - Если у всех, какая же это избранность?
   - Никакая, - сказал Ашгарр. - Это, наверное, как с масонами. Общество тайное, но каждый второй про них знает.
   - А каждый третий к ним принадлежит, - добавил я. И вернулся к главному: - А теперь что она делает?
   - Да ничего не делает, уже больше часа роется в Том Чемодане.
   - Это надолго, - невольно улыбнувшись, сказал я.
   - Надолго, - согласился поэт.
   "Тем Чемоданом" мы с ним называем небольшой фибровый чемоданчик без ручки, который остался нам в наследство от старых хозяев. При вскрытии обнаружилось, что он набит разными интересными вещицами. На мой взгляд, разумеется, интересными, на взгляд Ашгарра - как раз нет. Поэт сразу обозвал все это сокровище трухлявым барахлом и первое время порывался выбросить. Я, разумеется, покушения пресек, а впоследствии использовал находку для тренировки зрительной памяти. Откину, бывало, крышку, обведу содержимое взглядом, закрою и составляю письменную опись. А потом проверяю себя. Через некоторое время, правда, стало неинтересно, поскольку выучил весь список наизусть. Мало того - запомнил на веки вечные. Разбуди посреди ночи, спроси, что там, в Том Чемодане, находится, и как от зубов отскочит. Вот и теперь, только о нем упомянули, невольно пустился в ревизию. И полетели перед мысленным взором: семь щербатых шариков из мутно-зеленого технического стекла и пять стальных подшипников, рота оловянных солдатиков, племя гуттаперчевых индейцев, шестнадцать единиц боевой игрушечной техники, модель синей "копейки" в масштабе один к сорока трем, коробочка из-под зубного порошка с горстью стекляшек от дешевой броши, два рулона пистонов, пачка "переводок" с сексапильными гражданками ГДР, три затвердевших до каменного состояния кубика первой советской жвачки кондитерской фабрики "Калевала", бронзовая боевая медаль "За оборону Сталинграда" и алюминиевая памятная "Пуск Саяно-Шушенской ГЭС", небольшой кляссер с марками на темы "Флора", "Фауна" и "Космос", пионерский значок с кудрявым мальчиком, театральный номерок с гравировкой "ТЮЗ - г. Челябинск - 254", засушенный майский жук в пожелтевшей спичечной коробке производственного объединения "Гомельдрев", магнитофонной пассик, крылатый офицерский знак "Специалист 1-го класса", открытка с Гойко Митичем в роли Большого Змея, почетная грамота победителю второго этапа Всесоюзного пионерского марша "Мой труд вливается в труд моей республики", поломанная в двух местах магнитофонная бобина, девятнадцать пулек для "мелкашки" в распечатанной коробке, лента от бескозырки с надписью "Отважный", зеленая кокарда для полевой фуражки, парадный офицерский ремень с пряжкой из желтого металла, пуговица от фирменных штанов "Вранглер", две монетки номиналом в пять злотых, испещренный рунами "чижик", ракетка для пинг-понга с выщипанными по незамысловатому узору шипами...
   Не дал мне Ашгарр воспроизвести в памяти весь список, забеспокоился:
   - Эй, на барже, чего молчим?
   - Вспоминал, что в чемодане лежит, - сознался я.
   - Знаешь ты кто? Ты Скупой Рыцарь, - в шутку упрекнул поэт и стал глумиться: - Не бойся, ничего не стырит. Я прослежу. А когда приедешь, проверишь.
   - Тьфу на тебя.
   - Ладно, Хонгль, не психуй. Скажи лучше, как у самого дела.
   - Перехожу к активной фазе поисков злодея, - бодро доложил я и, не удержавшись, посетовал: - Знать бы еще точно, где его искать.
   На что Ашгарр заметил:
   - Как утверждал персидский мистик Фаридадин Абу Талиб Муххамад бен Ибрагим Аттар, все есть повсюду. Так что...
   - Подожди, - перебил я поэта, - не расслышал. Что, говоришь, утверждал персидский мистик Фаридадин Абу Талиб Муххамад бен Ибрагим Аттар?
   - Для тех, кто в танке, повторяю: все есть повсюду.
   - Значит, зона поиска безгранична?
   - Это с одной стороны, а с другой - злодея можно отыскать, не сходя с места. Понимаешь, куда клоню?
   К большому сожалению, дальше поддерживать нашу ученую беседу я не смог. Не потому, что мне нечего было сказать, вовсе нет. Напротив, у меня было что сказать на эту тему, но слева по борту пристроилась и поползла параллельном курсом синяя "тойота", дооборудованная аудиосистемой с такими мощными басами, что стекла в моей машине начали дребезжать, а я перестал слышать самого себя.
  -- Позже позвоню, - крикнул я Ашгарру.
   Спрятал телефон и установился немигающим взглядом на водителя шумного драндулета. Пяти секунд не прошло, как я добился своего. Сытый хряк в шмотках папуасских расцветок поежился, словно холодным ветром на него подуло, и посмотрел в мою сторону. "Чего, козел, вылупился?" - прочитал я по его губам. Я постучал пальцем по уху, показывая, что еще немного, еще чуть-чуть, и окончательно оглохну. В ответ он презрительно сморщился и выкинул грубый палец. Тогда я вытащил и показал ему свой шикарный пистолет. Он тоже вытащил и показал пистолет, и тоже ни фига не газовый. Осталось только помериться болтами, подумал я, взял себя в руки и демонстративно отвернулся.
   А что еще было делать? Превращать оболтуса в червяка? Не было у меня такой Силы, чтоб превращать его в червяка. Да если бы даже и была, не стал бы. Не зверь. К тому же тридцать третье правило драконов гласит: "Человек не виноват, что он родился человеком, будь к нему снисходительным". Я наши правила чту. Во всяком случае, стараюсь.
   В общем, ничего другого не оставалось, как только возмущаться по-стариковски и мысленно сетовать на то, что слишком много развелось в последнее время человечков, у которых на месте души пустая бочка.
   С этой бочкотарой вообще как-то странно дело обстоит. Казалось бы, бочка и бочка. Ну и ладно, и пожалуйста, и как хотите. Дело личное. Да только вот не совсем-то, получается, и личное. Ведь эту бочку нужно чем-то наполнять, поскольку гудит бочка, жрать все время просит. Ничего лучшего пока не придумали, как кормить ее звуковой стекловатой. Дешево и сердито. А главное, доступно. Вот и несутся теперь отовсюду эти умопомрачительные "муси-пуси" и "дыц-дыц-дыц". Что на это скажешь? А то и скажешь, что заглушают высокими децибелами идиоты страх перед необходимостью разгадывать загадку своего человеческого бытия. Идиоты заглушают, а вменяемые страдают. И от чужого хамства страдают, и от того страдают, что, оглушенные диким ревом, не могут продудеть свою собственную песенку. Правильную такую песенку о чем-нибудь нежном. И очень важном. О том, к примеру, как широко поле русское и как оно не пахано, как висят над голодными нивами облака неподвижные, и как догорает невыразимо грустный закат, какие случаются только у нас на Руси и только по осени.
   И пришла мне на ум в ту тяжелую, почти неподъемную минуту мысль, что вот как-то все сейчас чрезвычайно озабочены загрязнением воздуха, только и разговоров об этом (глобальное потепление, Киотские соглашения, протокол "двадцать-двадцать-двадцать", все дела), но почему-то в гораздо меньшей степени говорят о загрязнении первозданной тишины. Почему? Потому что воздух нужен всем, а тишина - только вменяемым? Поэтому?
   И еще подумал: наверное, вменяемые еще потерпят-потерпят немного, а потом не вытерпят, возьмут и изобретут такой аппарат, который будет не проигрывать, не воспроизводить звуки, а поглощать их. Эдакий патефон наоборот. Вот тогда и будет им счастье.
   И мне тоже.
   Но пока мое счастье состояло в том исключительно, что где-то там, далеко впереди, растащили наконец столкнувшиеся тачки, затор рассосался и синяя "тойота", сорвавшись в опасный слалом, обогнала меня навсегда.
  
   Глава 12
  
   Открыв дверь, Альбина подставила щеку для поцелуя и махнула рукой в сторону кухни:
   - Подожди, Егор, десять минут. Я сейчас.
   - Клиент? - сообразил я.
   - Клиент, - кивнула она, задержалась у зеркала на долю секунды, поправила ворот бежевой кофточки, взбила челку и, шелестя складками юбки, упорхнула в комнаты.
   Пышка Мопассана, подумал я, провожая ее взглядом.
   Несмотря на запредельные свои года, выглядела Альбина по-прежнему весьма и весьма аппетитно. Просто чертовски аппетитно. И не было у меня никаких сомнений, что, как и в былые годы, натолкнувшись на нее случайным взглядом, замирают правильные мужики на месте. Замирают, пялятся завороженно на головокружительную роскошь ее тела и вожделенно цокают языками. А главное ведь, никакого силикона, никакой этой новомодной пластической хирургии, все натуральное. Натуральное колдовство. Тайное искусство.
   На кухне тихо работал телевизор, начинался дневной выпуск местных новостей. Я невольно прислушался, но ничего такого, что действительно могло бы называться новостью, в анонсе не услышал. Ящик собрался транслировать обычную атмосферу вселенского благодушия. Царева партия, заручившись перед выборами поддержкой царя, заранее празднует победу. Посетивший Город федеральный чиновник, дав ценные указания, убыл к постоянному месту воровства. Генерал-губернатор, приметив направленные на него телекамеры, показательно наорал на завравшихся чинуш. Это вроде как главное. Ну и по мелочам немного: транспортные пробки, аварии, пожары, цены на продукты первой необходимости, сезонные вернисажи и ангажемент столичных трупп. Все то же, что и сто, и двести лет назад. Ничего принципиально нового. Или - что будет вернее для наших благословенных мест, в охотку поглощающих эпохи и племена, - принципиально ничего нового. И славе Силе.
   Выложив на разделочный стол из пакета коробку с артефактами, Книгу Книг и трофейную кепку, я оседлал стул у окна. Осмотрелся, приметил на микроволновой печи книжку в пестрой обложке, потянулся и тут же заграбастал ее.
   Книжка оказалась - ой, мамочки - опусом в жанре ироничного женского детектива. Прочитав название - "Увидеть блондинку и умереть", я высокомерно, чуть ли не презрительно скривился, дескать, ну Альбина и докатилась. Это поначалу. А потом одернул себя, взглянул на это дело не с высоты, а со стороны и так подумал: а почему бы, собственно, и нет? Не "Гнев отринутых богов", конечно, и не "Жизнь и смерть Николая Курбова", и уж тем паче не "Тихий Дон", ну и что? Пусть не высокая литература, но она Альбине нужна, высокая-то?
   Высокая литература - это то, что тебя меняет. То есть, прочел книгу, и амба, стал теперь другим. Совсем-совсем другим. Кардинально другим. Так тебя вывернуло всего и перетряхнуло. А если не вывернуло, если не перетряхнуло, значит, не высокая литература, значит, потеха потешная ради потехи, чтоб вечер убить, чтоб водку не пить. Так говорят те, кому положено об этом говорить. И трудно с ними не согласиться. Даже глупо, пожалуй, было бы с ними не согласиться. Не согласишься, чем возразишь? Нечем возразить. Все правильно. Все верно. Все так оно и есть. Но с другой стороны, не факт, что непременно всем-всем-всем в этом ненормальном мире прописана именно высокая литература. Далеко не факт. Высокая литература при всем уважении - не кислород, не вода и не хлеб, тот самый, который "насущный даждь нам днесь". Можно обойтись. Вполне.
   Да-да-да, существуют те, кто настырно выискивает исчерпывающие ответы на проклятые вопросы, но ведь есть и те, кто уже не ищет, кто уже давным-давно все ответы для себя нашел. Или - что тоже возможно и приемлемо для толерантного ума - сознательно отказался от их поиска. Нашел ли, не желает ли искать, но в любом случае - успокоился. И теперь, пребывая в гармонии с самим собой, ничего не хочет менять. Зачем ему что-то менять, если его и так все теперь вполне устраивает. Всем он теперь доволен, и в первую очередь собой доволен. И зарекся начинать все заново. Начнет, что получит взамен? Повергающую в ужас неопределенность? Пятитонный грузовик сомнений? Несварение сознания? Ну и на фиг ему все это? Живет как живет, и полагает свою жизнь нормальной. И, полагая так, защищает свою жизнь от всяческих посягательств. От интеллектуальных - в том числе и в первую очередь. Моя подруга ведьма Альбина Ставиская - из таких вот цельных натур, из таких вот достигших душевного спокойствия даосов. Нравится мне это или не нравится, но она такая, и я должен принимать ее именно такой. А посему - пусть читает, что хочет.
   Пока я, листая книжку в мягкой обложке, рассуждал о священном праве свободной личности на литературные предпочтения, сеанс магии без разоблачения благополучно подошел к концу, Альбина повела своего посетителя на выход. Услышав их негромкое бу-бу-бу и щелканье замков, я осторожно, стараясь, чтобы меня не заметили, выглянул в коридор.
   Рядом с хозяйкой стоял высокий, смазливый, дорого, но с артистической небрежностью одетый парень, волосы у которого, между прочим, были такими же длинными, как у меня. И такими же черными. Только без проседи. Не обзавелся он еще в свои двадцать с небольшим благородной сединой.
   - Подглядывать, дракон, нехорошо, - упрекнула меня Альбина, когда, проводив красна молодца, прошла на кухню. - Любопытство, между прочим, порок.
   Хотя и считаю, что для частного сыщика любопытство вовсе не порок, а наипервейшая добродетель, оправдываться я не стал. Поступил хитрее. Сказал, ехидно ухмыляясь:
   - Чего-то, Альбина, парнишка твой на клиента не больно похож. Сдается, по жизни у него все в полном ажуре. Признайся, что утешитель.
   - Утешитель? - Ведьма всплеснула руками. - Ха! Скажешь тоже. Молодой он еще. Ребенок. Можно сказать младенец против меня.
   - А сколько ему?
   Альбина присела на соседний стул и задумалась:
   - Мишки, племянника моего, одноклассник. Школу Леонова вместе заканчивали. Вот и считай.
   - Двадцать один, - прикинул я. - Не такой уж и младенец. Живи он в Америке, уже мог бы заказывать текилу.
   - Текилу, говоришь? Ха-ха. Текилу он уже в тринадцать стал закидывать и червячком закусывать. Ничуть не показатель. Сопляк сопляком.
   - А хотя бы и сопляк. Что с того? Когда это юный возраст в деле утешения благородных матрон помехой был?
   Ведьма хотела возразить, но вдруг осеклась, нарисовала в голове заманчивую картинку и мечтательно улыбнулась:
   - В принципе да. - Но тут же опомнилась и решительно мотнула пышным париком: - Это в принципе. А конкретно: не по мне жеребчик.
   - Ой ли? - не поверил я. - Красавчик ведь.
   - Красавчик, говоришь? - Альбина глянула на меня с изучающим прищуром. - Уж не ревнуешь ли? А, дракон? Ревнуешь? Да?
   - Чуть-чуть, - ответил я, чтобы сделать ей приятно. - Децул.
   - А ты не ревнуй зазря, не тот это случай. Хоть и вышел статью и мордашкой, да не в моем вкусе.
   - Это отчего же?
   - Танцор он, - сказала ведьма таким тоном, будто обвиняла паренька в чем-то постыдном.
   Решив, что неправильно ее понял, я переспросил:
   - Ты сказала, что он танцор?
   - Да, я сказал, что он танцор. Исполнитель бальных танцев. Фокстрот исполняет, румбу, самбу, ча-ча-ча, джайв. Что там еще?
   - Вальс, танго, - подсказал я машинально.
   - Ну да, вальс и танго. Короче говоря, танцор.
   - А разве это плохо?
   - Как по мне, так ничего хорошего, - заявила Альбина. И в ответ на мое вопросительное молчание пояснила: - Есть, дракон, в танцорах что-то такое, знаешь, бабское. Держатся так, будто штырь в одном месте. Не идут, а плывут. Ну, чисто лебедушки. И постоянно глазками по сторонам шастают, проверяют, какое впечатление производят на окружающих. Понимаешь, о чем я?
   - Вообще-то, тип знаком, - кивнул я. - Хлопец из таких?
   - В том-то все и дело. Танцор, мать моя Тьма. И мало того, что танцор, так тут еще певцом собрался заделаться. Представляешь? На эстраду, черт ее рази, детке захотелось. Так захотелось, что аж ножками сучит от нетерпения.
   - Что, голос прорезался?
   - Чушь-то не пори, Егор. Сам же знаешь, что в нашем... - Альбина, ковырнув пальчиками воздух, изобразила кавычки, - ...шоу-бизнесе можно и без голоса вполне обойтись. Главное - внешность. Связи еще. Деньги. Напор. Драйв, как сейчас говорят. А голос... Есть - хорошо, нет - еще лучше. Да что я, блин, тут рисуюсь, сам все прекрасно знаешь. Да?
   Есть вещи, при оценке которых, я старюсь избегать крайних суждений, поэтому на вопрошающий взгляд Альбины ответил уклончиво:
  -- Знать-то знаю, только полагаю, что не все так однозначно.
   - Спорить не буду, - неожиданно согласилась ведьма. - Случаются исключения. Думала я тут недавно под коньячок насчет всего этого. Крепко думала.
   - И что надумала?
   - А то и надумала... - Альбина замолкла, но через секунду хлопнула меня по коленке. - Вот ответь мне, Егор, если по большому счету брать, если не пи... Если не городить ху... Блин, как сказать-то без матушки?
   - Если не плести злостные небылицы, - подсказал я.
   - Да. Спасибо. Так вот, если не плести эти самые небылицы, разве голосом настоящие певцы поют? Говорю "певцы", имея в виду не наших... - Альбина вновь изобразила кавычки, - ...звезд попсячих, а настоящих певцов, певцов с большой буквы. Разве голосом? А ну ответить, как на духу.
   - Отвечу. И отвечу так: настоящие поют душой.
   - Правильно, дракон, - похвалила меня Альбина. - Правильно. В самую точку попал. Душой они поют, настоящие-то певцы. Душой. Поют душой о том, что есть за душой. А если нет души или за душой нет ни черта, тогда... Тогда - караул. Тогда, если даже у тебя голос шикарный, никакого толку все одно не будет. Возьми, к примеру, Толю Пазкова, пупса златокудрого. Голосище будь здоров, да? А толку? Теперь вспомни Бернеса для сравнения. Марка. Вот мужчина был. Да? Голоса никакого, а затянет, бывало, сразу комок в горле встает. Скажешь, не права?
  -- Насчет Бернеса? Почему, не права? Права. Шаман еще тот.
   Тут ведьма сделала "страшное" лицо, показала мне трехдюймовые когти и сказала не то в шутку, не то всерьез:
  -- У-у, ляпнул бы, что нет, задала бы трепку.
   Подавшись чуть назад, я бездарно изобразил то, как бездарный актер бездарно изображает испуг, и ведьма прыснула. Я тоже улыбнулся. После этого повисла долгая пауза, которую ведьма прервала расхожим замечанием:
  -- Демон родился.
   - Как родился, так и уйдет, - заверил я. И, все еще не решаясь перейти к главному, поинтересовался досуже: - Если не секрет, что танцору нужно от старой ведьмы?
   - Другому кому не сказала бы, - после небольшого раздумья призналась Альбина, - но тебе скажу. Я ему, Егор, Маску Гибрисы накладываю. Шесть слоев уже наложила, семь еще осталось.
   - Вот как. Это интересно. Что-то я не слышал, чтобы между колдунами Города война началась. Да и парень твой на помощника колдуна никак не тянет. Зачем ему маска?
   Ведьма чуть не подпрыгнула:
   - Как это зачем? Как это? Ты, Егор, видел в нашем шоу-бизнесе хоть кого-нибудь, кто без маски обходится? Нет, скажи, видел?
   - Телевизор смотрю редко, на концерты подобного рода сроду не ходил, так что не совсем в теме. Ни фига не эксперт.
   - Ну так я тебе скажу тогда: никто из них без масок не ходит. Ни-кто. Ни один.
   - Что ж, - рассудил я, - все это вполне укладывается в философию итальянского карнавала "синьора машера". Помнишь? Надел маску и тебе позволено все. Полная свобода и никого стыда. Грешишь не ты, а маска. С нее и спрос.
   - Слишком глубоко копаешь, дракон, - ухмыльнулась Альбина. - Никакой философии тут нет, а есть грубая физиология. Сунешься на сцену со своим истинным лицом, через полчаса околеешь. Высосет из тебя всю жизненную силу публика-дура. До донышка высосет.
   - А так ты высосешь. Нет?
   Альбина погрозила мне пальцем.
   - Не идиотка, чай. Злоупотреблять не собираюсь.
   - Ну-ну, - понимающе улыбнулся я. - А мальчик в курсе, каким боком ему такая магия выйдет? Знает, что стареть душой начнет ударными темпами. Предупредила его об этом?
   - А как же. Обязательно. Правила знаю. Под молотобойцев ложиться с пустяшного прибытка не собираюсь.
   - И что танцор?
   - А что танцор? Плевать ему. Глаза горят, рвется в бой. Столицу Родины нашей бескрайней покорить мечтает. - В голосе ведьмы зазвучали ноты одновременно и неподдельного возмущения, и искреннего недоумения. - И чего им та Москва далась-то, никак не пойму. Была я там по весне. Лучше сдохнуть.
   - Ну а им по кайфу, - возразил я. - Кровь кипит, жить хочется, ищут, где круче замуты. Ничего удивительного. Молодых во все времена в столицы тянуло. Прежде - за простором и смыслом, позднее - за культурой и образованием, нынче - за ритмом и баблом.
   - Во-во - за баблом. А потому что глупые они, эти нынешние. И сами глупые, и по жизни у них все без тепла, все с вые... - Альбина запнулась и вновь попросила помощи: - Как сказать-то?
  -- С немотивированными претензиями, - подсказал я.
  -- Да, точно, с немотивированными. - С этими словами Альбина пересела ко мне на колени, обхватила за шею, склонила голову к плечу и томно промурлыкала: - Ох, до чего же я люблю умных мужиков. - После чего провела ладонью по моей щеке: - А ты ведь сегодня не брился, зверь.
   Роскошная ее грудь при этом волнующе колыхнулась, а глаза затуманились.
   - Эй, эй, женщина, - стараясь смягчить тоном грубость жеста, решительно взял я ее за плечи. - А ну-ка не теряй самообладания. - И легонько потряс ее. - А ну-ка возьми себя в руки. Я здесь не за тем... не для того...
   - А то я сама не понимаю, зачем ты тут, - толкнув меня в грудь, отстранилась Альбина. Пересела на свой стул и стала выдавать страдания на манер солистки фольклорного ансамбля: - Растоптал любовь ты нашу, дракон. Растоптал безжалостно. Растоптал, как чудище косолапое цветочек аленький.
   - Ты же знаешь, Альбина, - напомнил я, - дракон и любовь - две сущности не совместимые.
   - Но ведь что-то было между нами, дракон? Ведь было?
   Секс у меня с тобой был, обратился я к ней мысленно. Преодоление чужой телесности. Вот что было. Что было, то было. И было, надо признать, по высшему разряду. А вот того единственного, главного, того, ради чего только и стоит жить, не случилось. Не случилось любви. Впрочем, как и всегда у меня. Всегда и со всеми. От младых когтей и поныне.
   Бухнуть такое вслух я, конечно, не мог (не тот был случай, чтоб правду матку резать), поэтому навел туману:
   - Было, Альбина, у нас, было. И я у тебя был. И ты у меня была. Иллюзией ты моей была. Сказкой наяву. Фантазией во плоти.
   - Я была твоей фантазией? - вскинула она удивленно бровь.
   - Была, - подтвердил я. - Прекрасной, упоительной фантазией. И была, и есть, и будешь.
   - Ой, ой, ой, - передразнила Альбина мою, между прочим, вполне искреннюю патетику, после чего категорически заявила: - Не хочу я быть твоей фантазией.
   - Да. А кем хочешь быть?
   - Хочу быть твоей добычей.
   Мне оставалось только покачать головой и пропеть упрекающе:
   - Ох, Альбина, Альбина.
   - Ладно, дракон, успокойся. Это я так. Забудь. Говори, зачем пришел?
   Переход был резким и неожиданным, я на секунду задумался, и, как водится, начал издалече:
   - Послушай, Альбина. Я прекрасно понимаю, что ты чертовски устала, что еще толком не восстановилась после недавнего сеанса, однако...
   - Не разводи кисель, дракон, - оборвала меня ведьма.
   - Помощь мне твоя нужна, Альбина, - сменив тон на более деловой, заявил я и указал на кепку. - Хозяина вот этой вещички отыскать нужно. Срочно. Сейчас.
   Ведьма глянула на непрезентабельного вида головной убор, затем перевела взгляд на коробку.
   - А там что? Чую Силу.
   - Так и есть, - подтверждая ее догадку, сообщил я. - Это тебе Сила для работы. - Затем ткнул в Книгу Книг: - А вот это тебе за работу.
   - А это еще что такое?
   - Книга. Книга Книг. Артефакт свойств такой. Знатная, между прочим, вещь. Вещь, как пишут в музейных каталогах, помнящая прикосновения многих поколений. Слышала про нее, наверное? Не могла не слышать. - Заметив, что ведьма мучительно старается припомнить, я добавил убежденно: - Быть такого не может, чтобы не слышала. Ты вспомни. Книга Книг. Книга Без Автора. Книга Захария Китойского. Ну? Вспоминаешь?
   - Ну да, что такое припоминаю, - неуверенно произнесла ведьма. - Вроде как ликвидная вещица. - И тут же упрекнула: - Ты бы лучше мне Ожерелье поднес от щедрот. Вот бы порадовал. Расшиблась бы тогда для тебя в лепешку.
   - Чего не могу, того не могу, - твердо сказал я. - Даже не проси. А потом - зачем ты мне нужна в виде лепешки? Ты мне адекватная нужна.
   Ведьма возмущенно фыркнула, взяла Книгу Книг со стола, провела ладонью по старой коже и задумалась вслух:
   - Спрашивается, ну и на кой она мне?
   Я, честно говоря, ожидал с ее стороны иной реакции. Но тушеваться не стал, и на минутку превратился в лавочного приказчика, расхваливающего залежалый товар:
   - Удивляешь ты меня, женщина. Как так - "на кой"? А на кой книжки-то нужны? Читать будешь. Книга одна, а текстов в ней тьма тьмущая. Сплошная экономия, как ни крути. А может, со временем придумаешь, как к гаданию приспособить. Ты баба умная, сообразишь. В конце концов, книга - лучший подарок. А Книга Книг, получается, - подарок подарков.
   - Слушай, дракон, а там есть история про то, как графиню находят в библиотеке с ножом в груди?
   - Обязательно. По теории вероятности - обязательно.
   - Ладно, уболтал ты меня, чертяка говорливый. - Альбина поднялась со стула и, заложив руки за голову, потянулась так, что аж косточки затрещали. - Человечек твой, он хоть в Городе-то сейчас?
   - Думаю, да.
   - Ну, это уже полегче будет. А звать его как?
   - Чего не ведаю, того не ведаю.
   - А жив? Или уже часом того, преставился?
   - Думаю, живой. Во всяком случае, надеюсь на это.
   - Надеется он, - проворчала Альбина и приказала: - Сиди тут и не подглядывай. Как закончу, сама выйду.
   С брезгливой миной она ухватила двумя пальчиками кепку, сунула под мышку громыхающую коробку и удалилась в комнаты. А я посидел немного без движения, тихо радуясь тому, что дело выгорело, затем подошел к окну и свернул жалюзи.
   Оказалось, что метеорологи, сулившие улучшение погоды, в своих прогнозах не ошиблись. Дождь, не прекращавшийся три дня кряду, стих, тучи над противоположной девятиэтажкой ослабили строй, в лазурные щели с отменным напором врывался солнечный свет. Открыв фрамугу, я достал сигарету, помял ее в пальцах, однако прикуривать не стал. Понял, что курить не хочется. Вернув сигарету в пачку, посмотрел вниз невидящим взглядом, захлопнул фрамугу и вернулся на место. Навалился грудью на стол, сложил руки, как примерный школьник, положил на них голову и закрыл глаза. И тут же открыл. Испугался, что усну. Чертыхнулся, дескать, вот что значит в зрелом возрасте шастать где ни попадя ночь напролет, и вновь закрыл. И уже не стал бороться. Уснул. И был мне сон.
   И снилось мне, будто я самолет. Огромный такой пассажирский лайнер. И будто лечу я. Лечу высоко, лечу издалека и лечу далеко. И до поры до времени полет этот отличался от обычного полета дракона только тем, что крыльями не нужно было воздух месить, а так все, как всегда: наверху - свет и синева, вокруг - облака, внизу - горные хребты, которые кажутся с такой высоты складками небрежно брошенного покрывала. И было мне поначалу хорошо и безмятежно. В общем, как обычно. Но потом - секунда прошла или вечность, не знаю, во сне разницы нет - я понял, что все не так. Что все отнюдь не как обычно. Что все совсем-совсем иначе. Что полет мой ни фига не свободен, что мной кто-то управляет, и этот кто-то сидит у меня внутри. Как только я это понял, тот, который во мне сидел, резко сбросил высоту и развернул меня в направлении двух невесть откуда возникших по курсу небоскребов. Эти рядом стоящие сооружения подозрительно напоминали высотки Всемирного Торгового Центра и в то же время абсолютно не походили на них. Одно было точно - в одно из них я должен врезаться. Никаких сомнений не было, что меня ведут на таран.
   Пока я соображал, что бы такое умное предпринять, тот, который во мне сидел, уже выбрал, в какую именно башню меня воткнуть. В правую. Отлично представляя, что сейчас случится, я начал изо всех сил противиться неизбежному. Пытался развернуться. Старался изменить угол атаки и использовать для набора высоты встречные воздушные потоки. Пробовал тупо свалиться в пике. Короче говоря, сопротивлялся чужой воле каждым своим болтом и каждой своей заклепкой. А под конец начал даже взывать к радарам и ракетам ПВО. Однако, как это зачастую и бывает во сне, все мои усилия оказались бесполезны и вылились лишь в сдавленный, похожий на вой оголодавшего волка крик ужаса.
   Столкновения не произошло. Я проснулся за миг до него и увидел, что озадаченная Альбина трясет меня за плечо. Убедившись, что я благополучно вынырнул в явь, она спросила:
   - Чего орешь, дракон?
   - Кошмар приснился, - ответил я сиплым голосом.
   Ведьма устало плюхнулась на стул и понимающе кивнула:
   - Бывает.
   - Ну, как там у тебя? - зевнув в кулак, осведомился я. - Получилось?
   Она вытащила сигарету из моей пачки, прикурила, вкусно затянулась и только после этого ответила:
   - Фирма веников не вяжет.
   - И где мне паренька искать?
   - Показать на карте?
   - Покажи.
   Ведьма выхватила откуда-то (страшно даже подумать, откуда) колоду Таро, вытащила одну карту и кинула на стол:
   - Вот оно, то самое место.
   Это был аркан "Мистерия".
   - Шутишь? - спросил я.
   - Отчасти, - ответила ведьма туманно.
   - А без шуток?
   - Без шуток ищи его в конце Пятой Советской. Номер дома не разобрала, но он крайний.
   - А по какой стороне? - уточнил я.
   - По четной, - быстро ответила ведьма. Затем закрыла глаза, проверила себя и подтвердила: - Да, по четной. - После чего встала, вытащила из шкафа две рюмки и графин с чем-то мутно-зеленым. Наполнила одну рюмку и, прежде чем налить вторую, спросила: - Будешь?
   - За рулем, - ответил я.
   Она понимающе кивнула, открыла холодильник, вынула початую бутыль "Столичной", наполнила мою рюмку и показала жестом - бери. Я взял.
   - Давай, дракон, за все хорошее.
   Выпила она очень быстро. Залпом, уверенно, по-мужски. Я тоже выпил, взял горящую сигарету из ее пальцев и одной затяжкой добил до фильтра. Вдавил окурок в пепельницу и хлопнул по коленям:
   - Все, пора. Пойду. Высокая в небе звезда зовет меня в путь.
   - Все бегаешь, все геройствуешь. - Альбина покачала головой. - И на кой тебе, скажи, все эти жалкие людишки?
   - Сам не знаю, - признался я. - Но лучше уж помогать людям, чем садовым гномам.
   Ведьма потянулась и ласково стукнула меня кулаком по лбу:
   - И что ты за обалдуй такой-то? А, дракон? Скажи?
   - Нормальный я обалдуй.
   - Угомониться не собираешься?
   Я аж крякнул:
   - Да что вы, сговорились, что ли, все сегодня?
   - А кто еще? - прищурилась ведьма.
   - Да есть тут один крендель.
   - Поэт?
   - Он самый.
   Ответив, я стал выбираться из-за стола и неудачно при этом зацепил за край. Бутылка покачнулась, но устояла, а вот рюмки нет. Упали на пол, и обе - вдрызг. Альбина сперва ахнула, а потом усмехнулась:
   - На счастье.
   А я сразу же кинулся подбирать хрустальные осколки.
   Ведьма шикнула:
   - Оставь, Егор, порежешься.
   И накаркала.
   Как я ни берегся, один осколок шаркнул-таки мне по большому пальцу. Я выругался и пошел к мойке. Ведьма меня остановила на полпути, схватила за руку и присосалась к ране.
   - Перестань, - поморщился я. - Сейчас сама свернется. Черная ведь. Драконья.
   - Вовсе не черная, а кофейная, - оставив мой палец в покое, возразила Альбина. - И на вкус горчит, как двойное кофе.
   - Двойной, - машинально поправил я.
   - Ну да, двойной, - согласилась ведьма и вдруг замерла. Постояла тихо, будто прислушиваясь к чему-то. Потом посмотрела на меня как-то чудно и спросила: - Слушай, дракон, а у тебя все в порядке?
   В ее голосе я услышал тревогу и сам забеспокоился:
   - В каком это смысле?
   - Ну, вообще, по жизни. Как оно все у тебя сейчас?
   - А что такое?
   - Беды не чуешь?
   - Да нет, вроде. Есть, конечно, проблемы всякие, но у кого их нет. На то они и проблемы, чтобы решать их.
   - Значит, никакой серьезной опасности не чувствуешь?
   - Да говорю же, нет.
   - А вот кровь твоя чувствует. Беду она чувствует. И беда та идет от каких-то близнецов.
  -- От близнецов? - Я усмехнулся. - Если от близнецов, тогда все понятно. Сейчас только близнецы снились. Башни-близнецы. Те самые, в которые самолеты врезались.
   Альбина дернула меня за рукав:
   - А ну-ка давай поподробнее.
   - Да ерунда все это, - отмахнулся я. - Бред. Оставь, Альбина, не парься.
   - Я-то оставлю, - строго, даже назидательно сказала она, - но твое с тобой останется.
   - Разберусь.
   - Смотри.
   Убедившись, что кровь загустела и разрез стал покрываться тонкой коркой, я клюнул ведьму на прощание в нос и пошел в коридор. Альбина потянулась следом. У двери она меня развернула за плечи резко, притянула и впилась губами в губы.
   - Сумасшедшая, - прохрипел я, когда сумел оторваться.
   - А ты - чудовище, - отмерила она и, сунув в мою руку кепку, вытолкнула на лестничную клетку.
   Спускаясь по лестнице, я думал о том, что годы проходят, столетия, а мир не меняется. По-прежнему мужчине все женщины представляются сумасшедшими, а женщине все мужчины - чудовищами. Автор детективов и не последний мыслитель Честертон полагал такое положение дел биологической и социальной нормой, этаким статус-кво. И считал при этом, что оно может быть преодолено лишь иррациональным образом. А если перевести на нормальный язык, то с помощью безоглядной, неосторожной и взаимной любви. Так и только так. К сожалению, с любовью у меня никак, поэтому Альбина на какое-то неопределенно продолжительное время (а скорее всего, навсегда) так и останется для меня сумасшедшей. Ну а я для нее, соответственно, чудовищем.
   Крайним домом по четной стороне Пятой Советской оказалась трехэтажная общага авиаремонтного завода. На вахте гонял чаи древний, но еще бравый старичок. Я сунул ему кепку под нос и сказал, что ищу ее хозяина, жердяя с родимым пятном на правой щеке. Наплел, что денег ему должен, разбогател на днях, теперь ищу, чтобы долг отдать. Старичок, насадил на нос очки, долго вертел кепку в руках, щупал ее, мял, чуть ли на зуб не попробовал. Потом сказал, что нет, не нужна ему такая кепка. Даже даром. Тут я понял, что старичок мой малость глуховат. Нервничать по этому поводу не стал, еще раз объяснил, чего хочу. Теперь, правда, прибавив громкости. Такое терпение мое беспримерное было вознаграждено сторицей. Узнал и имя - Рома Щеглов, и номер комнатушки - триста шестнадцатый.
   Поднявшись на третий этаж, я Рому дома не застал. Застал его жену, толстую даму непонятного возраста, и его четверых детей, старшему из которых было лет двенадцать, а младшему, пожалуй, года четыре. Признаться, это было жалкое зрелище: пропахшая лапшой быстрого приготовления каморка размером три на три, несчастная мамаша с глазами насмерть перепуганной игуаны и чумазые гаврики мал мала меньше и меньше меньшего.
   На мой вопрос, где законный муж Рома, женщина нечего не сказала, явила себя стойкой партизанкой. Честь ей за это и хвала. А вот старший сын подвел отца, сдал с потрохами. Сказал, что батя в магазин пошел, но придет с минуту на минуту. Повторив подвиг Павлика Морозова, пацан тут же получил от матери крепкую затрещину, а от меня благодарность.
   Сбегая вниз, я клокотал и возмущался. Народу им не хватает, елки-палки, все рожать призывают. Этих бы сперва на ноги поставили. Вот этих вот, которые уже есть. И которые, между прочим, все время хотят есть.
   Многодетного отца Рому Щеглова я решил подкараулить не в темных и затхлых коридорах общаги, а во дворе, который образовывали, помимо общаги, еще две панельные пятиэтажки. Погода совсем наладилась, солнце пригревало (не так, конечно, как, допустим, в июле, но все же), так что ничто не мешало организовать наблюдательный пункт на свежем воздухе.
   Это был тихий городской двор с обязательной детской площадкой: поломанные качели, песочница, разукрашенный под мухомор грибок. Чуть в стороне, под корявой яблоней-дичкой, виднелась длинная скамейка. На ее солнечной половине основательно и, судя по всему, надолго расположились две старушки. Обычные такие старушки, пахнущие кипяченым молоком, сдобой и валерьянкой. Они походили друг на друга, только и различий, что одна одета была попроще - в драповое пальто, а другая с большей претензией - в пальто с меховым воротником. Я не постеснялся, подошел, пожелал доброго здравия и уселся на другой конец скамейки. Туда, куда падала узорчатая тень. Старушки само собой тут же проявили бдительность, прервали болтовню и оценивающе покосились на меня - что за персонаж? Я боковым зрением это заметил, но сделал вид, что не заметил, а потом и вовсе повернул голову так, чтобы бабки оказались в мертвой зоне. Впрочем, они в моем облике ничего подозрительного, видимо, не обнаружили и благополучно продолжили прерванную беседу.
  -- Читала, Андреевна, сегодняшние "Файненшл Таймс"? - спросила одна.
  -- Да некогда мне было, Леонидовна, - ответила другая. - Нина нынче во вторую, так я в кассу с утра. Компенсацию выправила, да заодно уж договор по срочному вкладу пролонгировала. Потом в клинику зашла на четверг на зубы записалась и... Что еще? А-а, за телефон же оплатила. Так до обеда и пробегала. Не до газет было. А что пишут-то?
  -- Так акции "Газпрома" на тридцать пунктов рухнули.
  -- Да ты что?! Господи Иисусе! То-то я всю ночь промаялась. Только под утро и уснула. И сон, главное, снился какой-то такой странный. Будто птица я, а взлететь не могу. Разбегаюсь будто, разбегаюсь, а все никак. Оно вот, стало быть, к чему.
   От бабкиных воркований я слегка размяк и чуть было не уснул. Того гляди, и миссию провалил бы, но, слава Силе, едва начал клевать носом, во дворе застукало и забрякало. Сквозь ленивый кошачий прищур я увидел, как в сторону двух металлических гаражей пробежал заполошный мужик в спецовке и резиновых бахилах. На плече у него висела офицерская сумка, из которой торчала рукоятка разводного ключа. Мужик, испуганно озираясь, быстро шмыгнул в щель между гаражами и там затаился. И только он спрятался, во двор с диким гиканьем, поднявшим ввысь ленивых жирных голубей, ворвалась ватага пацанов. Пугая небеса игрушечным оружием, пацаны вихрем пронеслись через двор и скрылись за углом общаги.
  -- Ребятня опять Потапова гоняет, - объяснила происшествие Андреевна.
  -- Судьба у него такая, - отозвалась эхом Леонидовна и пропела по-стариковски: - О-хо-хо, хо-хо, хо-хо.
   Что произошло потом, как судьба-злодейка обошлась с сантехником Потаповым, поймали его пацаны или нет, я так и не узнал, поскольку во дворе появился Рома Щеглов. Обознаться я не мог: высокий, тощий, черная блямба на правой щеке и авоська с продуктами в руках. Все сходилось. Окончательно я убедился, что это он, когда окликнул его по имени. Услыхав свое имя, шустрила вздрогнул, оглянулся затравленно, подтянул треники и рванул к дверям общаги. Не медля ни секунды, я сорвался со скамейки и с криком: "Я - годзилла, ты - японец!" - припустил за ним. Со старта развил приличную скорость и почти догнал его на пролете второго этажа, но споткнулся о кинутую авоську и растянулся. А Рома поскакал себе выше. Я подумал, сейчас рванет в коридор третьего этажа, но, отводя беду от собственного гнезда, Рома метнулся к металлической лестнице, ведущей на чердак. Взобрался быстро, по-обезьяньи, и выбил головой оцинкованный люк. К тому моменту я уже был совсем рядом, подпрыгнул и сумел ухватить беглеца за ногу, но он, будто ящерица хвост, оставил мне на память драный кед и исчез в темноте.
   Экий ты, Рома, верткий, поразился я. Запустил трофеем в стену и тоже полез наверх. Пока выползал на чердак, Рома уже улизнул на крышу. Ничего не оставалось, как подняться по деревянному настилу к одному из трех проемов и выбраться наружу.
   Рома стоял на гребешке двускатной крыши и угрожающе размахивал прихваченным где-то по пути куском металлической трубы. Когда я сделал шаг в его сторону, он заорал:
   - Отвали от меня! Отвали!
   - Кончай, Рома, дурить, - сказал я как можно миролюбивее. - Брось дрын, шагай сюда. Перетрем и разойдемся.
   И чтобы окончательно его утихомирить, в два приема вытащил кольт.
   Однако вид оружия возымел на Рому обратное действие. Поначалу да, он замер, но спустя секунду издал рычащий возглас и кинулся в атаку.
   Все, пожалуй, закончилось бы рукопашной, когда бы не ветхость шифера. В одном месте он треснул, Рома споткнулся, потерял равновесие и, продолжая орать, теперь, правда, по другой причине, понесся мимо меня к краю крыши. Потеряв по пути трубу, парень сумел ухватиться за волноводы самопальной антенны. На секунду показалось, что выкрутился, но антенна была закреплена так плохо, что ничем ему не помогла. Гнилые веревочные растяжки лопнули, Рома ойкнул и сорвался. В последний миг, однако, извернулся и каким-то чудом ухватился за ржавый трос ограждения.
   Ни фига не гимнаст, прикинул я. Больше двадцати секунд не провисит.
   Подошел и, глядя ему в перекошенное страхом лицо, спокойно поинтересовался:
   - Ну и как оно?
   - Да иди ты, - нашел силы огрызнуться беглец и безуспешно попытался подтянуться.
   - Не груби, Рома, тебе не идет. Скажи лучше, для кого мобилу тиснул?
   - Какую мобилу?
   - Со стола у дамочки в редакции журнала, - напомнил я. - Для кого?
   Секунды ему хватило, чтоб вспомнить все:
   - Для себя, конечно. Продал бы рубля за полтора.
   - Врешь?
   - Нет, мужчина, не вру.
   Ответил и стал кусать губы. Силенки кончились, терпеж тоже, висел чисто на характере. И оставалось ему висеть от силы секунд пять-шесть. Тут стало мне, конечно, понятно, что говорит он правду. В таком положении, в каком он в тот момент находился, врут только конченые придурки. Он придурком не был. Кем угодно - жуликом, забулдыгой, ненадежным заемщиком, скверным отцом, но только не придурком. И стало мне за него радостно. Снаряды темным не подносил, следовательно, не безнадежен. А что версия оказалась пустоцветом, так это ничего. Отрицательный результат - тоже результат.
   Быстро сунув пистолет в кобуру, ухватил я Рому за шкирку (верности ради - двумя руками), уперся каблуками в стойки леера и потянул.
   - С виду худой, а по весу не скажешь, - проворчал я, когда беглец оказался в безопасности.
   - У меня кость тяжелая, - на полном серьезе пояснил он, рухнул обессиленно и обнял шифер. Так, наверное, лапает землю матрос, которого выкинуло на берег после кораблекрушения.
   - Чего бегал-то? - спросил я, присев рядом.
   - А ты, мужчина, чего за мной бегал?
  -- Я первым вопрос задал.
   Почуяв нутром, что никакой опасности от меня не исходит, Рома перевернулся на спину и признался:
   - Думал, ты от Паши Йогурта. Денег я ему должен. Паше. Одиннадцать рублей. - И тут вновь насторожился: - Но ты ведь, мужчина, не от Паши?
   - Расслабься, не от Паши я. Не от Паши, не от Саши и даже не от Даши. Я от себя.
   Тут Рома попытался переварить, как любит выражаться Лао Шань, структуру момента, не смог и пожал плечами:
   - Так и не всосал, чего ты, мужчина, хотел-то.
   - Вопрос задать, - сообщил я. - Вопрос задал, ответ получил, могу теперь идти.
   - Ну, ты, мужчина, и лось. Ну, ты, блин горелый, меня и напугал.
   - А ты не воруй, пугаться не будешь. Бабки нужны - иди работать. Сварщиком, к примеру. Спрос на них сейчас большой. Я бы сам пошел, да, видишь, глазки болят.
   Рома к тому моменту уже окончательно пришел в себя. Сел, окинул меня недоумевающим взглядом и ответил, не претендуя на оригинальность:
  -- Не учи жить, мужчина, помоги материально.
   Я глянул на него с интересом и помыслил вслух:
   - Почему бы, собственно, и нет. - Выгреб из разных карманов купюр на общую сумму в девять с чем-то там тысяч и предложил: - Вот, держи. Как один нездешний дядя правильно заметил, милосердие иногда стучится в наши сердца.
   Рома поначалу лапу-то протянул машинально, но потом опомнился, одернул.
   - Бери-бери, - стал настаивать я. - Бери, раз даю.
   Но он уперся и ни в какую. То ли боялся, то ли гордость проснулась, то ли еще чего. Тогда я свернул деньги в колбаску и затолкал их в карман его "мастерки". А в нагрузку выдал слова напутствия:
   - Пацанам своим мяса купи, в их возрасте мясо нужно жрать от пуза. Не то вырастут дистрофиками. А на кой нам дистрофики? Нам дистрофики без надобности, нам мальчиши-кибальчиши нужны. Чтобы враг не прошел. И чтоб друг уважал. А насчет того, чтоб в сварщики переквалифицироваться, ты, отец-герой, подумай. Подумай-подумай. Что за радость от всякого встречного-поперечного по крышам овцой скакать.
   Залечил я его так грамотно и потопал, осторожно ступая по ненадежному шиферу к уделанному голубями лазу.
   - Слушай, мужчина, ты псих, да? - крикнул Рома мне в спину.
   Я не ответил ему. Не потому что мне нечего было ответить, а потому что в кармане зазвенел мобильный. Зазвенел он рингтоном, закрепленным за Серегой Беловым. Ну наконец-то, обрадовался я, услышав знакомую мелодию Таривердиева, и так резко выхватил трубку, что чуть карман не разорвал.
   - Ты мне нужен, - сказал полковник.
   - Ты мне тоже, - ответил я.
   - Ты мне два раза нужен.
   - А ты мне - две тысячи раз.
  -- Мы на Пролетарской, во дворе комплекса "Сезон". Там, где стройка. Знаешь?
  -- Знаю.
  -- Давай сюда. Скачками.
   - Уже.
   Если кто-то срочно нуждается в твоей помощи, нужно спешить. Если при этом ты и сам нуждаешься в его помощи, нужно спешить вдвойне. Я и поспешил. И, как это ни покажется странным, по дороге никого не рассмешил.
  
   Глава 13
  
   Наблюдая за тем, как бьются в конвульсиях обычно невидимые, на этот раз проявленные воздействием волшебных концентраторов линии Силы, я подумал, что они сейчас похожи на жирных лазурных анаконд, которых терзают электрическим током какие-нибудь отмороженные изверги.
   - Впечатляет? - спросил встретивший меня у первой линии оцепления Боря Харитонов.
   - Впечатляет, - признался я.
   На самом деле впечатляло. Очень. Команда Сереги Белова превратила строительную площадку в настоящий театр боевых магических действий: строители и зеваки эвакуированы, территория оцеплена низшими чинами, вдоль забора из гофрированной жести через каждые пять шагов расставлены концентраторы Силы, похожие на античные вазы, а само недостроенное здание будущего торгово-офисного центра от основания до самого последнего этажа скрыто в клубах магической Завесы Анкара. Обычно эта мутно-серая пелена вызывается коллективным заклинанием, дабы скрыть нечто важное и не предназначенное для чужого взора. Либо для того, чтобы на какое-то время - вот неподвластный уму парадокс - остановить поток времени. Но поскольку спрятать что-либо и устроить безвременье можно и менее затратными способами, то чаще она используется тогда, когда нужно устроить и то и другое одновременно. Одновременно и безотлагательно.
   Позволив мне оценить масштаб происходящего, но до поры, до времени ничего не объясняя, Боря повел меня за вторую линию оцепления.
   - Как у тебя вчера с Ирмой сложилось? - поинтересовался я, нырнув под оранжевую оградительную ленту. - Стыковка прошла в штатном режиме? Или пришлось перейти на ручной?
   В ответ Боря издал протяжный звук, похожий на стон подбитого изюбря. И обронил, не поворачивая головы:
   - Сыпанул ты, братишка, мне соль на свежую рану. Вот такую вот горсть сыпанул. За что, спрашивается?
   - Неужели разругались?
   - Хуже. Девчонка динамо крутанула.
   - Быть такого не может.
   - Может, дракон, еще как может. Исчезла в полночь, как профессионалка, я даже глазом не успел моргнуть.
   - Бывает, - посочувствовал я.
   - Она исчезла, - продолжил Боря с покаянной искренностью старого пьяницы, - а я с горя до хрустального звона дозаправился. Худо мне сегодня. Ой, худо, Егор. И душа болит, и головушка.
   Не найдя, чего сказать, я вновь протянул:
   - Бывает.
   - Ага, бывает, - вздохнул Боря и, нервно одернув полу черного бушлата, добавил: - Отчего-то в последнее время все чаще и чаще.
   До служебного, напоминающего бронетранспортер "хаммера", возле которого молотобойцы организовали нечто вроде временного штаба, оставалось шагов двадцать. Там под пляжным тентом клоунских цветов стоял канцелярский стол, за ним в легкомысленном плетеном кресле, с которого даже не удосужились сорвать огромный пластиковый ценник, сидел Серега Белов и напряженно говорил с кем-то по спутниковому телефону. Исполосованное шрамами лицо главного опера местного Поста было мрачнее тучи, свободная ладонь то теребила бороду, то оглаживала ворот бессменной кожанки, то сжималась в кулак. Давненько я не видел своего приятеля в столь растрепанном расположении духа.
   Остальные служивые - кто в черно-оранжевых форменных комбинезонах с монашеского вида капюшонами, кто по гражданке, но все - с поясами молотобойцев и боевыми мечами инхипами - стояли полукругом на почтительном расстоянии от своего командира в готовности немедленно выполнить любой его приказ. Было их по какой-то странной случайности, как апостолов, двенадцать. Большинство я знал шапочно, на уровне "Привет, как дела? - Пока не родила". Близко - лишь боевого мага Володю "Нырка" Щеглова, эксперта по заклинаниям Самохина и чародейку Нашу Машу, длинноногую буряточку, состоящую в штате Поста на должности со столь замысловатым названием, что без ошибок произнести его вслух пока никому не удавалось.
   Приметил я и еще одного персонажа развернувшегося фантасмагорического действа. В стороне от кондотьеров, вдоль забора, что огораживал строительный котлован, прохаживался, заложив руки за спину, незнакомый мне человек в сером пальто и серой же щегольской шляпе. Было ему лет тридцать - тридцать пять, он заметно нервничал, хотя всеми силами и пытался выглядеть спокойным. Незнакомец мне этот почему-то сразу не понравился. Было в нем, при всей его смазливости, нечто отталкивающее. Похож на фигуру, вырезанную из второсортного картона, подумал я про него. Такой же серый и плоский.
   Мы не дошли до внедорожника всего ничего, когда Боря вдруг потянул меня в сторону:
   - Отойди-ка, Егор, пока вон туда, к будке строителей. Жди и делай вид, что не при делах. А я пока доложу Архипычу, что ты уже прибыл.
   Ничего не понимая, я проворчал:
   - Сами вызвали, теперь церемониал какой-то левый устраиваете.
   - Так надо, Егор, - извиняющимся тоном сказал Боря и коротко кивнул в сторону незнакомца. - Видишь, мы тут не одни.
   - Заметил. А кто это?
   - Да так. Прыщ один из столичного Поста.
   - Чего тут забыл?
   - Это тебе Архипыч расскажет, я не уполномочен. Хотя, признаться, сказал бы сейчас насчет этого козодоя пару ласковых. Ох, сказал бы. Да еще бы, будь моя воля, и настучал ему по черепку. Знаешь, так от души бы настучал. Со всей пролетарской ненавистью.
   После этих гневных, горячечных, подкрепленных взмахами огромного кулака слов Боря оставил меня, а сам, ускорив шаг, направился к своему командиру. Подойдя к столу, дожидаться, когда полковник закончит телефонный разговор, не стал, пригнувшись, сунулся под тент и зашептал в свободное ухо. Главный опер сразу просветлел лицом, нашел меня глазами, отсалютовал уставными "вилами" и сделал знак рукой, который я понял так: "Подожди немного, дракон, сейчас закончу".
   В ответ я сдержанно кивнул, дескать, ладно, жду. И, доставая на ходу сигареты, направился к выкрашенному в ядовито-зеленый цвет вагончику на колесах, который строители установили недалеко от аккуратно сложенных в стопку железобетонных плит перекрытия. Не успел я сделать в сторону бытовки и трех шагов, как услышал хорошо знакомый голос:
   - Глаза дракона сияют. Лик его ужасен. Движения быстры. Он прекрасен. Он весь, как божия гроза. Привет, старичок.
   Я обернулся. От здания торгового комплекса ко мне приближался эгрегор Кика, яркий представитель той когорты удивительных существ, которые появляются в Пределах в результате волевого порыва людей, объединенных единым желанием.
   Бывают эгрегоры жадности, бывают - глупости, бывают - хаоса, случаются эгрегоры твердого порядка, народного гнева и благородной ярости. Ну а мой знакомец Кика - эгрегор нездорового любопытства. Материализовался в Пределах в перестроечные времена благодаря неудержимому желанию горожан во что бы то ни стало узнать все то, что семьдесят лет скрывала от них родная Советская власть. С тех пор подвизается на ниве журналистки, в последние годы - в качестве фрилансера. Работает сразу со всеми газетами Города, вхож во многие благородные дома, обладает способностью присутствовать одновременно в нескольких местах и всегда знает все последние городские новости. Одним словом, очень информированное существо. Самое, пожалуй, информированное.
   С виду он обычный человек, у него даже имя человеческое есть, хорошее такое имя - Илья Комаров, и надо быть посвященным, чтобы увидеть, что у этого дружелюбного, бодрого пятидесятилетнего толстячка нет души. Нет как таковой. Как и у всякого, кто рожден далеко-далеко за Пределами.
   Пожимая пухлую, никогда не знавшую грубой работы ладошку, я поинтересовался:
   - Чего тут нужно представителю продажной прессы?
   - Вызвали, - коротко пояснил Кика, кивнув в сторону молотобойцев.
   - Тебя-то зачем?
   - Всегда, старичок, вызывают, когда нужно грамотно соврать профанам. На птичьем языке спецслужб это называется "информационным прикрытием".
   - Ты у них в штате? - удивился я. - Вот не знал.
   Кика покрутил пальцем у виска:
   - С ума, что ли, сошел? Как я могу быть у молотобойцев в штате? Я ведь, старичок, не человек, я инфернальный выродок. Забыл?
   - Ну не человек. И что?
   - Как "что"? Души нет, стало быть, священных клятв давать не могу и высоких обетов принимать не смею. Потому работаю исключительно по разовым, ни к чему меня не обязывающим договорам. Так и только так.
   - Платят-то хоть хорошо? - спросил я не столько из интереса, сколько для поддержания разговора.
   - Платят, - уклончиво ответил Кика.
   - Мало, значит.
   - Курочка по зернышку клюет.
   - Ха-ха.
   - Только за плату работает быдло.
   - Идейный?
   - Типа того.
   - Уважаю.
   Играя в такой вот словесный пинг-понг, мы дошли с ним до вагончика строителей. Подложив под зад пакет с журналом, я замечательно устроился на откидной лестнице и похлопал по ступеньке, приглашая Кику присесть рядом. Эгрегор провел по металлической поверхности пальцем с отполированным ноготком, удостоверился, что пыльно-грязно, и воздержался. Поберег свой стильный светло-бежевый плащ.
   - Не в курсе, что тут происходит? - закурив, спросил я. Протянул пачку эгрегору, вспомнил, что не курит, и спрятал ее в карман.
   - Когда позвонили, - подставляя лицо лучам слабого осеннего солнца, ответил Кика, - сказали, что КС четвертой степени.
   - А мне дежурный сказал, что второй.
   - Второй? - Кика скосился в сторону спрятанной в клубах Завесы новостройки, потом задумчиво подергал ухо в районе богемной серьги и, продолжая по-кошачьи щуриться на солнце, заметил: - Сдается, старичок, косяки у них по ходу дела пошли.
   - К бабке не ходи, - сказал я. - Оттого и интересуюсь: что за блудняк? Колись, Кика. Быть такого не может, чтоб не знал.
   Эгрегор не сразу, но ответил:
   - Утверждать, старичок, ничего не берусь, но краем уха слышал, что с рассвета хидлера по городу гоняют.
   - Демона душевного смятения?
   - Ага, длиннохвостого.
   Тут Кика усмехнулся чему-то своему и продекламировал, весьма удачно имитирую голос Левитана:
  
   Внимание, внимание,
   Апофеоз камлания.
   Сегодня под мостом
   Поймали хидлера с хвостом.
  
   После чего спросил:
   - Помнишь стишок?
   - Стишок помню, - сказал я. - А почему такой кипеш, признаться, не пойму. Хидлер - существо вредное, конечно, но не столь опасное, как, например, кятлот, крым-рым или угрюм-акар. Взять его для опытного мага - пара пустяков. Да? Нет?
   - Ты маг, тебе видней. Случись, сам бы сумел захомутать?
   - Будь при Силе, запросто. Причем, в одиночку. - Похвалившись, я кивнул в сторону молотобойцев. - А тут таких, как я, человек шесть. И еще человек шесть тех, кто намного меня круче. Я уже не говорю об Архипыче, маге высшего уровня.
   - Стало быть, старичок, что тут не так, - рассудил Кика.
   - Да, похоже на то, - согласился я. А затем, держа в уме свои недавние злоключения, решил воспользоваться тем, что встретился с самым информированным существом Города. Спросил как бы между прочим: - Что нового слышно? Чем Город дышит?
   - Чем попало, - ответил Кика и взял паузу.
   Я не стал его торопить, знал - немного потерплю, и сам все расскажет. Так и случилось.
   - Кто-то диким войну объявил, - не выдержав и пяти секунд, начал Кика с самого на его взгляд любопытного. - Два трупа нашли поутру на берегу Ухашовки, а еще двое у них без вести пропали. Слышал о таком?
   - Краем уха, - соврал я.- А с чего ты решил, что это война?
   - Говорят, - пожал плечами Кика.
   - А еще что говорят?
   - Говорят, Михей Процентщик где-то разжился египетским крестом.
   - Настоящим?
   - Самым что ни на есть, чуть ли не из гробницы. Занятно, да?
   - Угу, - кивнул я. - Занятно.
   - А еще мне зуб выбили в драке. - Тут Кика повернул лицо в мою сторону, раззявил рот и ткнул в то место, где еще недавно был резец. - Видал?
  -- Кто это тебе так? - удивился я.
   - Есть умельцы, - хмыкнул эгрегор и, видя мое искреннее (а оно было действительно искренним) сочувствие, стал делиться: - Вчера сдуру поперся на шабаш непримиримых, думал сенсацией разжиться. Разжился, блин. Поначалу ничто беды не предвещало. Сел, как обычно, в первый ряд, диктофон врубил, стал слушать пламенные речи. Полчаса слушаю, час, полтора. Скукотища такая, что от зевоты челюсть сводит. Еще немного, и точно бы уснул. Но тут один деятель из особо одаренных вдруг выдает с трибуны, что Путин - ноль без палочки, которому с ценами на нефть повезло. А я возьми и ляпни сдуру, что бог не фраер, знает, кому помогать. Сказал, вроде, тихо, в четверть голоса, но услышали. И понеслась. Слово за слово, а потом сразу стульями.
   - Пострадал, стало быть, за своего соплеменника, - не сумев сдержать улыбки, сказал я.
   Кика на мою откровенную иронию внимания не обратил и гордо заметил:
   - За своего - святое дело.
   Честно говоря, я не совсем понимал, как это бездушный может блюсти святость, но, боясь обидеть, расспрашивать об этом не стал и сменил тему:
   - Слушай, а ты Холобыстина знаешь? Писателя?
   - Барина, что ли? - уточнил эгрегор.
   - Его что, "барином" обзывают?
   - А ты его когда-нибудь видел?
   - Довелось.
   - Разве не барин?
   Представив вальяжную фигуру редактора "Сибирьских зорь", я согласился:
   - Вообще-то да, тянет на барина. Представительный такой дядечка. Только вот не пойму, с чего кормится? Был я в его редакции, слезы наворачиваются. Нищета.
   - Маскируется, гад, - уверенно, со знанием дела сказал Кика.
   - Стало быть, шустрит?
   - Шустрит, проныра.
   - И чем промышляет?
   - Между нами?
   - Разумеется.
   - Тут такое дело. Допустим, ты бизнесмен средней руки и тебе нужно участок под точечную застройку выхлопотать или тендер на поставку какой-нибудь, к примеру, оргтехники в бюджетную организацию выиграть. Что ты делаешь?
   - Заряжаю.
   - Правильно. Топаешь к профильному чиновнику, договариваешься и отстегиваешь. Так? Так. Везде так. И у нас так. Только не совсем. У нас есть одна замечательная особенность. У нас конверт в кабинете оставлять не принято. У нас из кабинета чиновника ты на всех парах летишь в бухгалтерию альманаха "Сибирские зори". Там по крутому прайсу выкупаешь определенное количество печатной площади. А потом в очередном номере появляется рассказ, статья или поэма за подписью того столоначальника, к которому ты просьбу имеешь. Дальше, старичок, понятно?
   - Вполне, - сказал я и обрисовал, как это себе представляю: - Начальник за писульку, которую левой ногой накарябал какой-нибудь второкурсник филфака, получает гонорар, который не снился Акунину, а ты выигрываешь тендер. Так?
   Эгрегор кивнул:
   - Именно так, старичок. Именно так. Столоначальник, не опасаясь обвинений в коррупции, получает вознаграждение, ты - решаешь свой вопрос. И всем хорошо.
   - А в чем гешефт Холобыстина?
   - Имеет шесть процентов от суммы каждого "отката".
   - Не хило, - восхитился я.
   - Я тоже так считаю, - согласился эгрегор.
   - Только вот чего, Кика, не понимаю. Большие деньги, как известно, не только утяжеляют карму, но и привлекают внимание мытырей. Скажи, как он столь крупные поступления на счет редакции умудряется затем в налоговой...
   Завершить свой вопрос я не успел, поскольку откуда ни возьмись появился перед нами заместитель главы Городского Поста кондотьеров Предельного съезда сыновей седьмого сына Сергей Архипович Белов. Главный опер местных молотобойцев. Полковник. Старый вояка. Высший маг. Просто, но правильно устроенный человек. Для своих - Архипыч.
   Надо сказать, выражение "откуда ни возьмись" в данном конкретном случае не являлось фигурой речи, а отражало реальный факт. Не пешком Архипыч одолел те несчастные полтора-два десятка метров, что нас разделяли, а через Запредельное нырнул. Просто встал из кресла, бросил трубку телефонную на стол и нырнул. Он часто так делает. А чего, спрашивается, не делать, когда все черные ходы для тебя открыты, Сила - казенная и ты знаешь, что кратчайшее расстояние между двумя точками Пределов - это вовсе не прямая, а кривая, проведенная через Запредельное.
   Увидев перед собой Архипыча, Кика испуганно дернулся:
   - У-у, шайтан.
   А я вытащил сигарету изо рта и поприветствовал старого приятеля по-военному:
   - Здравия желаю.
   При этом, правда, вскакивать, словно ефрейтор перед офицером, не стал.
   Архипыч молча пожал руку сперва мне, потом эгрегору. Затем вытащил ловким, еле уловим движением сигарету из моих пальцев, оторвал фильтр и глубоко затянулся.
   Я удивился:
   - Ты вроде бросил.
   - Бросишь тут, - выдохнув дым, хмуро обронил кондотьер.
   - Неужели все так худо? - заинтересовался Кика.
   Архипыча аж передернуло всего:
   - "Худо" - это не то слово. Есть еще одно русское слово, которое начинается на "ху", вот оно поточнее будет. - После этих слов он щелчком отправил окурок в полет, подобрался весь и заговорил делово, в приказном тоне: - Давай, Кика, дуй в штаб-квартиру, найди Никанора Выруби-Свет, согласуй с ним все детали. Он сейчас как раз монтирует из архивных нарезок картинку для телевизора.
   - А чего согласовать-то? - скривился Кика. - У вас всегда все без затей. Руку даю на отсечение, что и нынче, как всегда: анонимный телефонный звонок, массовая эвакуация, поиск бомбы, факт в итоге ни фига не подтвердится.
   - Хорош болтать, - набавив в голосе металла, осадил его Архипыч. - Я тебе сказал, дуй к Никанору. И чтоб чики-пики все вышло. И чтоб никаких нестыковок. И чтоб чистый классицизм на выхлопе: единство места, времени и действия. Ты поняла меня, сущность левая?
   Кика притворно охнул и погрозил кондотьеру пальцем:
   - А это, гражданин начальник, уже, между прочим, расизм в чистом виде.
   - Не зли меня, Кика, ради Силы, - попросил Архипыч, приложив руку к груди. И тут же пригрозил: - Будешь нарываться, развоплощу. В два счета развоплощу. Или даже в один. Желаешь узнать, как это - в один?
   - Не пугай, начальник, - живо отозвался эгрегор. - Видишь, иду уже. - Он действительно сделал несколько шагов к воротам, но вдруг остановился и развернулся на сто восемьдесят: - Эй, начальник, а куда информацию сливать-то?
   - Обязательно - в "Восточку" и в "Областную", - не задумываясь, ответил кондотьер. - Еще в "Номер один", "Пятницу" и местный вкладыш "Комсомольской правды". Дальше сам смотри.
   Кика сначала кивнул, дескать, понял, а потом вдруг на несколько секунд превратился в каменную статую. А когда ожил, сделал кислое лицо и впал в сомнения вселенского масштаба:
   - Спрашивается, и на кой черт мы этот тренд подогреваем? Кому нужно, чтобы мы, журналисты, обрушивали на головы людей криминальную муть такими вот дозами? Чей бубновый интерес в том, что мы создаем ничем не пробиваемых циников? - Не питая надежды услышать ответ от присутствующих, эгрегор театрально вознес руки к небесам. Но и небеса оказались глухи к его интересу. Тогда он опять уставился на нас смертных и спросил: - Чего глядите как на идиота? Я не прав?
   Мы с Архипычем переглянулись. Я повел подбородком - что это с ним? Архипыч пожал плечами - не знаю.
   А Кика уже копал глубже:
   - Раньше циниками были только врачи, менты и спасатели, а теперь, спасибо газете-телевизору, все поголовно. И это писец какой-то. Ничего не имею против цинизма профессионалов, это здоровый цинизм, он помогает делать важную работу. Но нынешний цинизм, цинизм равнодушного наблюдателя, превращает человека в натурального монстра. Вот и получается, господа хорошие: одних монстров ловим, других создаем. Здорово это, когда homo homini daemon? Думаю, нет.
   Выдав нам по первое число, эгрегор остановился, чтобы перевести дух. Архипыч, который до этого слушал пламенную речь с олимпийским спокойствием, воспользовался моментом и вежливо поинтересовался:
   - Все сказал?
   - Нет, не все, - ответил Кика. - Поскольку не совсем понимаю, а точнее совсем не понимаю, в какую бездну мы тянем за собой какие смыслы...
   - Отставить! - гаркнул Архипыч. Гаркнул так, что задрожали стекла близстоящих зданий. А затем, резко снизив тон, напутствовал застывшего с открытым ртом эгрегора: - Кончай, хлопец, ватник в трусы заправлять. Взял ноги в руки и пошел.
   - Но...
   - Иди, говорю, куда приказано.
   Получив ушат холодной воды на буйну голову, Кика понял, что разговаривать тут не с кем и не о чем, посмотрел на нас презрительно, отдал дурашливо честь, развернулся четко, как по команде "Кругом!" и, старательно имитируя строевой шаг, потопал за линию оцепления - к въездным воротам.
   - Как думаешь, - спросил Архипыч, присаживаясь рядом, - придуривается кикимора бездушная или на самом деле так думает?
   - Похоже, уловил подвижки в общественном сознании, - предположил я. - Эгрегоры к таким делам крайне чутки.
   - Ну да бог с ним, - сказал Архипыч и заговорил о другом: - Говори, какая там у тебя беда стряслась?
   - Это не у меня беда стряслась, - ответил я, - это у нас у всех беда стряслась.
   И вытащил из-под задницы пакет с ядовитым номером "Сибирских зорь".
   - Это еще что такое? - вскинул бровь кондотьер.
   - Магический вирус. Реальная угроза волшебной эпидемии.
   - Терпит?
   - Нет. Человечество в опасности. И это без дураков.
   - Человечество, говоришь. - Архипыч чуть качнул головой и огладил огромной пятерней седоватую бороду. - Что ж, человечество спасти - честь и долг. Только давай, дракон, для начала одного мальчонку спасем. А? Давай, дракон? А то, знаешь, порой кидаемся спасать человечество, а про конкретного ребенка забываем. Нехорошо получается.
   Чего угодно я ожидал, только не этого.
   - Так ты меня для этого позвал? Ребенка спасать?
   - За что я тебя люблю, дракон, и уважаю, - одобрительно похлопал меня Архипыч по коленке, - так это за то, что схватываешь все на лету. Наверное, оттого что крылатый?
   - Это что же у вас тут за дела такие, Серега, творятся, что вам полудохлый дракон понадобился срочно? Такие бравые парни, понимаешь. Мощь и натиск. И вдруг.
   - Не лукавь, дракон. Прекрасно знаешь, что не всегда мощью и натиском можно дело решить. Хорошо ли, плохо ли, но это так.
   Изрек Архипыч истину простую, можно даже сказать, банальную, но в интонации его голоса слышался реальный зов о помощи, и я проникся:
   - Ну, давай выкладывай, что за напасть.
   Торопиться он не стал, сперва попросил:
   - Дай-ка еще сигаретку. - И только уже закурив, стал расписывать ситуацию: - Вчера, уже под вечер, прибыл к нам ревизор из особого отдела Центрального Поста.
   - Вот этот вот? - прервав Архипыча, показал я большим пальцем на незнакомца, который по-прежнему фланировал туда-сюда с потерянным видом.
   - Он самый, - кивнул кондотьер, затянулся, выпустил дым в сторону и продолжил: - Прибыл он, разумеется, не с пустыми руками, а с предписанием провести внезапную проверку боевой готовности всех наших служб. Ну, прибыл и прибыл, нам это не впервой. Встретили, обогрели, устроили. Думали, с утра начнет. И начнет, как водится, с бумажек. Но нет, прытким оказался, взял с места в карьер. В три часа ночи уже в кризисном зале, с умной рожей срывает сургуч на пакете, достает бумагу и торжественно объявляет, что уполномочен за два часа до рассвета вызывать из Запредельного и наслать на Город хидлера. Ну, а наша задача: до первых лучей демона заарканить и развоплотить. Такая вот, стало быть, выпала нам проверка.
   - Ну и чего тут трудного? - не понял я.
  -- Да в том-то и дело, что ничего. Только получилось все совсем не так, как планировалось. Совсем-совсем не так. Ты послушай. Как только дежурный объявил тревогу, мы слетелись, задачу уяснили, стали Город мониторить, тут-то хрень и обнаружилась. Оказалось, умелец московский вместо хидлера вызвал черного ноббира.
   Услышав страсть такую, я крайне изумился:
   - Демона-убийцу?
   - А ты что, каких-нибудь иных черных ноббиров знаешь?
   - Не понимаю. Он что, таким образом задачу вам усложнил? Фактор неожиданности использовал? Так что ли?
   - Да ни фига подобного, - отшвырнув бычок в сторону, ответил Архипыч. - Какой там к бесам фактор неожиданности. Говорю же - умелец. Перепутал что-то сгоряча в заклинаниях.
   - Это как так можно?
   - Да кто его знает. Перепутал и все. Наслал на спящий город лютого убийцу и даже этого не понял. Ну а когда доложили, какую чучу отчебучил, засуетился, конечно. Да толку-то? Нобирр уже сорвался с поводка, погнал жертву выискивать.
   - Ну а вы что?
  -- Мы? Мы сделали то, что положено. Обложили в душе гражданина ревизора огурцами увесистыми и приступили к зачистке города по основному варианту. Минут за десять на объект вышли, сразу подтянули все подразделения, организовали общую цепь и стали давить его агрессию. А параллельно - в клещи брать. Когда ослаб до приемлемого уровня, очистили вот эту площадку и стали потихоньку загонять. Решили тут его паковать. Почти вышло.
   - Что значит "почти"?
   - А то и значит. Загнать-то загнали, да тут мальчишка один... Черт его знает, откуда взялся. Вечно эти дети... Взялся, короче. Ну и...
   Архипыч зло рубанул воздух рукой.
   - Схватил его демон? - догадался я.
   - Так точно, схватил. Если бы мы уровень его кровожадности постоянно не снижали, он бы мальчишке на месте голову свинтил, а так метнулся с ним к стройке и в поисках разряженной зоны затащил на самый верх. Но мы и там его крепко давили. Ни одного шанса не дали.
   - Так в чем проблема?
   - А в том, что, не сумев убить, он его отпустил.
   - Как отпустил?
   - Просто. Взял и отпустил. И полетел мальчишка камнем вниз. Мы едва-едва успели его подхватить на уровне четвертого этажа. Подхватить-то подхватили, но опустить не сумели. Точнее - не успели.
   - Это почему?
   - По кочану, - проворчал Архипыч. - Когда на пацана переключились, демона давить перестали. Тот слабину почуяв, рванулся жертву догонять. И догнал практически. Двух метров ему всего не хватило.
   Представив картинку, я посетовал:
   - А что, Серега, на два фронта работать, кишка тонка?
   - Мы, дракон, не боги, - даже не пытаясь скрыть досаду, парировал Архипыч. - Хоть и маги, но люди. Все, что смогли, - это время остановить. Сначала Заклятием Гете, потом вот Завесу Анкара развернули. Короче говоря, заморозили ситуацию. И попали, признаюсь тебе, Егор, в ситуацию патовую.
   - Сочувствую. А чего от меня-то хотите?
   - А ты сам не догадываешься?
   Пораскинув мозгами, я осторожно, поскольку дикость допущения меня реально смущала, поинтересовался:
   - Неужели, хочешь, чтобы я мальчишку трансформировал? Чтобы в жука превратил? Или в какую-нибудь там, не знаю, бабочку?
   - Лучше в птицу, - оживился Архипыч и, не давая мне опомниться, добавил: - Это как-то, согласись, понадежнее будет. Мы бы, Егор, и сами все сделали, да, ведь знаешь, запрещено нам подвергать людей столь кардинальному магическому воздействию.
   - Но ведь тут налицо опасность жизни непосвященного? Ведь очевидная же опасность?
   - Ну и что? Запрет первой категории оговорок не предусматривает. Запрещено - и баста. Я тут, правда, ссылаясь на чрезвычайность обстоятельств, попытался разрешения испросить, через головы и головы голов на самые верха вызванивал, да ни фига не вышло. Что верхним людям какой-то там пацан из глухой провинции. Они такими мелкими категориями не мыслят, они мыслят категориями глобальными.
   - Надо понимать, теперь на меня хочешь ответственность спихнуть?
   - А на кого мне ее спихивать? - заявил Архипыч с убийственной откровенностью.
   - Нормально ты, Серега, придумал, - сокрушенно покачал я головой и нервно хохотнул: - Это что же получается? Получается, если как надо выйдет, местным молотобойцам честь и хвала. Если не выйдет - это, понимаете, тут один золотой дракон мимо пробегал, влез без спросу и напортачил. С него и спрашивайте. Так, что ли?
   - Получается, так, - не моргнув глазом, ответил Архипыч.
   - Эх, горазды вы, люди, каштаны из огня чужими руками вытаскивать.
   - Причем тут это, Егор? Ты что, думаешь, я похвалы желаю? Или наказания боюсь? Да брось ты. Чушь все это. Пацана нам нужно спасти. Понимаешь? Нужно. Спасти. Пацана. Во всяком случае, попытаться. Не можем же мы, Егор, в таком состоянии все оставлять. Сам посуди, локальной Силы еще часов на пять-семь хватит. Иссякнут ручейки, что дальше? Туши свет, сливай воду? Так? Дурака столичного накажут, нас чехлом накроют, но разве мамаше легче будет от этого, когда ей трупик сына доставят. Я не прав?
   Мой ответ был предельно честен:
   - Был бы кто другой на твоем месте, Серега, послал бы я его куда подальше.
   - И меня можешь послать, - разрешил Архипыч. - Не обижусь. Посылай. Но мальчишку спаси.
   Окончательно припер меня к стенке кондотьер. Возразить по большому счету мне было нечего. Мало того, внутренне я с ним уже согласился. Осталось только кое-что уточнить.
   - А что насчет всего этого скажет ваш московский перец? - после паузы спросил я. - Или он в твои планы посвящен?
   - Да пошел он, - скривился Архипыч.
   - Так он же потом настучит. Как пить дать настучит. Настучит и переврет все.
   - За это, Егор, не волнуйся, его сейчас уведут. А потом, когда все закончится, мы ему что-нибудь наплетем. Распишем грамотно. - С этими словами Архипыч махнул рукой в сторону въездной арки. - Видишь, уже уводят портача. Обедать повели. Война войной, а обед... Ну, ты в курсе.
   Проследив взглядом за матово блеснувшим перстнем с каплеобразным солитером, я увидел, что красивая, как ведущая прогноза погоды, и стройная, как стюардесса международных линий, Наша Маша действительно уводит ревизора со двора.
   - У него кусок в горле не застрянет? - скривился я презрительно.
   - Не застрянет, - уверил Архипыч. - Парень не совсем вменяем. С виду в норме, на самом деле - плывет. Давеча Наша Маша подцепила его на фоне психического срыва. Знаешь ведь, как она ловко это делает.
   - Знаю. Кто ж не знает. Два слова, три пасса, и готов Подбитый Летчик. Фиксировать может, вмешаться - нет.
   - Так точно.
   - А вам не совестно так жестко морочить гостя?
   Архипыч сверкнул глазами:
   - Сам нарвался. Грех такого не заморочить. И человек худой, и маг...
   - Неумелый? - вставил я.
   - Это я поначалу думал, что неумелый, - презрительно скривился кондотьер. - Теперь понимаю - вообще никакой. Маг из него как из мякиша пуля. Из потомственных он, из выродившихся. Дедушка в системе столичного Поста хозяйственной частью лет двести заведовал, папа - там же мелким клерком в департаменте международных связей служил. Вот и этого пристроили.
   - Из Темных?
   - Само собой.
   - Тогда удивляться нечему. Как говорил один блатной, сами мы Темные, но перспективы у нас светлые.
   - Пусть их, - сказал Архипыч и смачно сплюнул.
   - Пусть, - согласился я.
   Убедившись, что москвич и Наша Маша уже покинули двор, старый кондотьер энергично, будто пружина у него в одном месте сработала, вскочил на ноги.
   - Ну что, погнали наши городских? Сделаем это дело, потом о своем поведаешь. И его сделаем.
   - Сразу предупреждаю, - сказал я, хватая его протянутую руку, - Силы у меня ноль.
   - Это даже не вопрос, - потянув меня, сказал Архипыч. - Будет тебе, Егор, Сила. Напрямую подсоединим к одной из ближайших линий.
   - Тогда, Серега, ладно. Тогда сиречь всех на кичку.
   Когда мы подошли к томящимся в ожидании кондотьерам, полковник хлопнул в ладоши и выдал сразу несколько команд:
   - Внимание. Работаем по варианту "Кондор". Оцепление - готовность ноль. Нырок - ликвидаторов на рубеж атаки. Группа прикрытия - один пояс дракону. Самохин - ловушку времени в исходное. Вопросы есть?
   Никто из молотобойцев не издал ни единого звука.
   Пробежав взглядом по напряженным лицам подчиненных, Архипыч удовлетворенно произнес:
   - Отлично. У матросов нет вопросов, касса справок не дает. Тогда - к бою!
   И все завертелось.
   Бойцы оцепления подняли с земли и растянули по периметру состоящий из нескольких плотно соединенных сегментов трос отврата. Нырок и еще четыре боевых мага, выхватывая на ходу мечи из ножен, рванули к скрытому в сером тумане зданию. Эксперт по заклинаниям Самохин раскрыл стоящий на столе футляр и вытащил из него некий артефакт, внешне очень похожий на авиационные часы. А к нам с Архипычем подбежали два спеца из группы прикрытия. Один протянул командиру черную папку, а другой стал надевать на меня боевой пояс - обязательный элемент экипировки всякого молотобойца. Внешне он напоминает одновременно и чемпионский пояс, и страховочный пояс электрика-верхолаза: широкий ремень из толстой кожи, колдовской орнамент, огромной бляха с гербом местного поста и две ниспадающие к земле цепи для отвода излишков Силы.
   Когда пояс был затянут, Архипыч сунул мне ручку и раскрыл папку:
   - Подписывай, дракон.
   - Что за фигня? - спросил я, постучав ручкой по листу.
   - Расписка, что вступаешь во владение пояса лишь на срок проведения операции.
   - Подготовились черти, - хмыкнул я и, не читая, поставил внизу размашистую подпись. Нате вам, перестраховщики.
   Но это было еще не все.
   - И тут подпиши, - подсунул мне Архипыч следующий лист и, упреждая возможный вопрос, пояснил: - Инструкция по мерам безопасности.
   - С ума сойти, - только и выдохнул я. Но подписал. После чего спросил: - Теперь все?
   - Нет не все, - сказал Архипыч. - Вот это еще с этим ознакомься.
   И протянул очередной лист, на котором было крупным шрифтом напечатано следующее:
  

Тринадцать остановок в пути

1. Все изменяется.

2. Явное скрыто не для всех.

3. Шестнадцатый камень за пазухой.

4. Подумай о том, как это глупо - думать.

5. Форма - это и есть содержание.

6. Выбора нет.

7. 1,4,6 отменяют 10,4,11.

8. Время - для профанов.

9. Мири миры ритмом.

10. Ничего не меняется.

11. Выбор способа за тобой.

12. Искренность действует.

13. Еще не конец.

  
   - Что за бред? - пробежав глазами по тексту, спросил я.
   - Напутствие Мастера пояса, - пояснил Архипыч.
   - Чего-то, знаешь, ни хрена я тут не понял.
   - Не смущайся, я тоже ни хрена не понимаю. И никто ни хрена не понимает. Это список с уцелевшего фрагмента, остальное сгорело лет пятьсот назад.
   - Ну и какого тогда паримся?
   - Ритуал.
   - Ритуал? Тогда - ой. Теперь все?
   - Теперь все.
   - Как пояс своим сделать?
   - Прочти надпись на бляхе.
   Я вжал живот, развернул медную бляху к себе и вслух прочел надпись, выведенную поверх замысловатого герба:
   - In Hoc Signo Vinces.
   - C этим знаком ты победишь, - перевел Архипыч мертвую латынь на живой русский.
   Он еще заканчивал фразу, а меня уже накрыло Силой. Такой Силой, какой у меня сроду не было. Цвета стали более яркими, звуки насыщенными, время замедлилось, пространство раздвинулось и как будто приобрело еще несколько дополнительных измерений. Сделалось легко, я перестал ощущать тяжесть тела, появилось ощущение полета. Тревоги исчезли. Напрочь. Все. Зато нахлынули и подхватили эмоции, названия которым нет в обыденном языке. Внутри стало нарастать ожидание чего-то очень-очень важного, необъяснимо прекрасного, что таилось до поры до времени в глубинах души, но боялось всплыть на поверхность. А через миг-другой это важное уже проявилось, вырвалось на волю и окончательно сокрушило неподъемную тяжесть жизни.
   Мой Взгляд к той секунде обрел должную силу, теперь я видел, что творится за пеленой Завесы Анкара. Видел все. Скелет здания в лесах из армированного алюминия, подъемный кран, монтажные конструкции, всякую строительную дребедень на технологических площадках. А также видел теперь, что на уровне четвертого этажа в неловкой позе висит в воздухе мальчишка лет семи, а на уровне пятого застыл в мощном и хищном прыжке черный ноббир.
   Демон-убийца выглядел таким, каким изображен он на страницах "Герметического бестиария" Эйсельмаера: три омерзительных морды, четыре перепончатых крыла, две мощные задние лапы и четыре передние, из которых две короткие оснащены когтями-саблями, а две длинные - без когтей, но загребущие. И хвост еще. Длинный, с роговым отростком на конце, мощью своею ничуть не уступающий молоту, которым заколачивают в грунт сваи.
   И задумался я при виде этого кровожадного уродца: интересно, что за психическая болезнь поразила мозг того великого мага, чья больная фантазия закинула подобный образ в Запредельное? Не было у меня ответа на этот вопрос. Одно понимал: дядька был раненым на всю голову.
   Разглядев демона во всех его жутких деталях, я перевел Взгляд на ребенка.
   Мальчишка глядел на мир широко раскрытыми безумными глазами. Он был не столько напуган всем происходящим, сколько шокирован столкновением с чем-то совершенно неподъемным для его юного сознания. Вполне нормальная реакция. Человеческая.
   Не отводя глаз от пацана, я прислушался к себе и явственно услышал то, что должен был услышать по отношению к этому человеческому детенышу. Чувство ответственности. Это чувство не имеет рационального объяснения, оно либо есть, либо нет его. Если есть, то порождает чувство долга и толкает в бой на уровне инстинкта.
   Выждав некоторое время, Архипыч толкнул меня в плечо:
   - Ну что, освоился?
   - Освоился, - кивнул я.
   - Все нормально?
   - В целом да.
   - Обстановку оценил?
   - Более-менее.
   - Ну и как оно?
   - Интересное кино. Только, сдается мне, до финальных титров доживут не все.
   - Не грузись, дракон, все обойдется.
   - Верю, но берут сомнения. - Я махнул рукой в сторону пацана. - Трансформировать-то его трансформируем, а что дальше? Сознание не крякнет? Не сойдет с ума? Не случится эффекта Чжоу Чжи? А ну как случится? Будет потом до самой смерти разбираться: человек ли он, которому снилось, что он был птицей, или птица, которой снится, что она человек?
   - За это, Егор, не волнуйся, - успокоил Архипыч. - Вот за что не волнуйся, за то не волнуйся. Подлечим пацана. Обязательно. - Он стукнул себя в грудь. - Лично прослежу. И как сказано в Экклезиасте, не будет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Так что не переживай на этот счет. Скажи лучше, отсюда будешь работать или ближе подойдешь?
   Я прикинул расстояние и ответил:
   - Могу и отсюда.
   - Обзор нормальный?
   - Вполне.
   - Готов?
   - Угу, готов. Как Гагарин и Титов.
   - Ну, тогда поехали. Как поется в нашем гимне, "выручать из плена души дали ангелы приказ". - Хлопнув в ладоши, он привлек общее внимание, и объявил: - Господа кондотьеры, начинаем. Работаем четко и без глупостей. Квота глупостей на сегодня исчерпана. Все. Даю обратный отсчет.
   Он словно эстрадный фокусник выхватил откуда-то из пустоты огромный, весьма похожий на дуэльный, пистолет и действительно повел счет от десяти до зеро. Слова выкрикивал он мерно и гулко, оттого они, летящие по притихшему двору от стены к стене и обратно, походили на бой курантов.
   При счете "один" эксперт по заклинаниям Самохин подкинул высоко вверх часы и Архипыч, выкрикнув "Зеро!", тут же, ничуть не целясь, саданул по ним навскидку. И конечно попал. Что-что, а стрелком он всегда был отменным. Часы разлетелись на винтики-пружинки, время вышло на свободу, заклятие рухнуло, конденсаторы Силы отключились, и Занавес Аркана пал. По воздуху пробежала стеклянная рябь. Прозвучал хлопок, вызванный перепадом давления. Откуда-то дунуло, что-то, сверкнув лучистой сталью, громко лязгнуло, качнулась тень от крана, пахнуло сырым бетоном. Стало ясно, что законы магии над новостройкой действовать перестали, что вступили в свои права законы Исаака Ньютона. Теперь нужно было торопиться.
   Следя взглядом за падающим мальчишкой, я быстро, практически скороговоркой, отчеканил сочиненное на ходу заклятие:
  
   Отделяю тебя от себя,
   Чтобы сделать себя тобой.
   Отделяю себя от тебя,
   Чтобы сделать тебя собой.
  
   Ты
   Будешь тысячу раз прав, смерти права
   Поправ.
  
   Я
   Обращаю тебя взмахом десницы
   В птицу.
  
   И действительно взмахнул рукой.
   Придуманный впопыхах образ тотчас лег на исходящую от меня волну огромной Силы, мальчишку, которой уже был метрах в двух от земли, подбросило высоко вверх и накрыло рыжеватым облаком, из которого через секунду камнем вывалился воробей.
   - Взмахни крыльями! - не сводя с него глаз, приказал я. - Взмахни!
   - Меси, воробушек, меси! - вторя мне, орал Архипыч. - Ну же! Меси!
   - Давай, пацан, давай, родимый, - стал помогать подошедший Боря Харитонов. Мало того, еще и продемонстрировал наглядно, что нужно делать, энергично замахав руками.
   Не уверен, что превращенный в птицу мальчишка нас слышал, но в последний, критический момент он дал. Он замесил. И замахал. И отдавшись древнему инстинкту полета, метнулся сначала влево, потом вправо, а затем (с перепугу ли, от восторга ли - не знаю) стал набирать высоту.
   - Куда ты, мой хороший? - покачал головой Архипыч. Включив Взгляд, аккуратно потянул шалуна вниз, усадил на землю с нашей стороны забора и на всякий случай усыпил. Птичьи глазки затуманились сонной поволокой и уже в следующий миг бах - крылышки в стороны, лапки с зябко поджатыми коготками кверху.
   А в то же самое время Володя Щеглов по прозвищу Нырок и еще четыре бойца делали свою работу, кончали приблудного демона. Переведя себя в состояние левитации, они с мечами наперевес ловко перескочили через забор, разлетелись, словно звено истребителей на параде, веером, взяли растерявшегося человекоубийцу в плотное кольцо, и в два счета порубили злыми лучами на куски. Несколько точных выпадов, несколько решительных дружных взмахов - и все. Только эхо испуганного визга, заглушенного предсмертным хрипом, и уже после кем-то из бойцов зачитанного заклинания отпора - ослепительные брызги в разные стороны. Бордовые такие жирные брызги, которые, вспыхивая ярко, гасли не сразу, а уже на подлете к земле.
   Насладиться в полной мере мрачной красотой этого своеобразного салюта мне не довелось, нужно было срочно снять заклятие и вернуть спящему мальчонке его подлинный вид. Чем, собственно, я без промедления (промедление в таком деле уж точно смерти подобно) и занялся.
   Жутковатые метаморфозы, отслеживать которые было тяжело, но необходимо, практически уже закончились, когда во двор с мерзким воем влетела машина, замаскированная под обычную карету "скорой помощи". Указав водителю, куда подъехать, Архипыч обнял меня по-дружески и сказал с видимым облегчением:
   - Молоток ты, Егорушка. Справился почище любого великого. Теперь любимый город может спать спокойно.
   - Ни фига подобного, - возразил я и показал ему пакет с журналом.
  
   Глава 14
  
   Когда я в общих чертах обрисовал суть проблемы, Архипыч слету понял, какая беда приключилась. Проникся, озаботился и озадачился. Правда, сам в "Сибирские зори" заглядывать не стал - не царское, видимо, это дело, позвал Самохина. Эксперт по заклинаниям, флегматичный дылда со шкиперской бородкой, сделал охраняющий жест, сунул в левый глаз свой знаменитый защитный монокль из бутылочного, отшлифованного географически и технологически на Шаман-камне стекла, взял протянутый журнал и полюбопытствовал. И уже через несколько секунд, ничем не выдавая своих эмоций (если таковые, вообще, в его душе когда-либо возникают), вынес приговор:
   - Ну что тут могу сказать. Это так называемая "Zapatera". Резонансное заклинание, запрещенное Шестым параграфом Пражской конвенции. Включено в Индекс заповеданных словоформ Книги Тьмы и Света. Испанский раздел, подраздел - альфа заглавная, что значит - "смертельно опасные". Номер позиции в подразделе - альфа заглавная восемь. Всего в данном подразделе, если ничего не путаю, - а я никогда ничего не путаю, -тридцать четыре позиции. Наиболее из них известные: abbarrisco, a trochimoche, cochite hervite, quitame alla esas pajas, zapatera, zurriburi...
   - Стоп, - прервал его речитатив Архипыч. - Необъятного не обнять. Ты нам доложи, чем эта самая конкретная замануха опасна.
   - Тут просто, - сказал Самохин и, с запредельной аккуратностью протирая стекло монокля носовым платком, выдал то, что я уже и так прекрасно знал: - Если не менее трех раз подряд повторить это заряженное злой волей заклинание, возникает непреодолимый позыв к самоубийству. Простой человек кончает жизнь каким-нибудь тривиальным, доступным ему на момент исхода способом, маг при Силе - путем добровольного развоплощения в Запредельном.
   - Вслух нужно произнести или про себя? - уточнил кондотьер.
   - Это, Сергей Архипыч, не важно. Вслух ли, про себя ли - никакой разницы. И при каких обстоятельствах произнести - тоже не важно: намеренно или случайно, по неосторожности или по глупости. Важно, чтобы в голове засело. Дальше - дело времени. Сперва возникают легкие вибрации, потом сознание выворачивается наизнанку, потом рвутся психические связи с реальностью, ну а потом... Что потом, думаю, ясно. Да, кстати, забыл сказать. Не знаю, имеет это для вас какое-то значение или нет, но все заклинания из подраздела альфа заглавная опечатаны убийственной Печатью Эльсенсента.
   Последнее сообщение эксперта на Архипыча большого впечатления не произвели.
   - Ерунда, - произнес он с плохо скрываемой похвальбой. - Любой маг первого ранга, а тем более ранга высшего, не говоря уже о великих, распечатает на раз, и даже не чихнет.
   Самохин спрятал монокль в нагрудный кармашек, закрыл его, вжикнув молнией замка, после чего сказал, умудрившись совершенно индифферентным голосом вложить в свои слова особенный смысл:
   - Заметьте, не я это первым сказал.
   Архипыч озадаченно хмыкнул и задумался. Всерьез так задумался. Было над чем. Магов-то первого ранга в Городе человек тридцать всего наберется, а высшего и того меньше - шесть. Шесть - это включая самого Архипыча и его вечно пропадающего в Москве начальника. Ну, а великих в нашем городе нет. Из ныне живущих не добрался еще никто до такого уровня.
   Я воспользовался заминкой кондотьера и, вступая в разговор, обратился к эксперту:
   - Скажи, Модест Владимирович, а как это заклятие действует на тех, у кого Силы нет? Как в таком случае пресловутое послание Ланьлинского насмешника работает? Сколько ни думал, так понять и не сумел.
   - Как я уже сказал, это заклятие резонансное, - спокойно, как и полагается настоящему профессионалу, стал объяснять Самохин. - Чтоб оно сработало, большой Силы на самом деле не нужно. Незначительная Сила самого заклятия попадает в резонанс с незначительной Силой жертвы, и все. Незначительное на незначительное дает на выходе значительное. И это не арифметическое сложение Силы, это - синергия, это - взрыв.
   - А всегда резонанс случается? - спросил я и стал умолять мысленно: "Скажи, что нет, скажи, пожалуйста".
   Однако ответ эксперта был скор и безжалостен:
   - Да, Егор, всегда. Рано или поздно, но обязательно. Временные рамки - одни биологические сутки.
   - И через какое время наступает кризис? - подхватил тему Архипыч.
   - В среднем через трое суток плюс-минус пять часов, - ответил Самохин. - За это время идея о никчемности собственного существования достигает апогея, а мысль, что иного выхода из этого наполненного страданием бытия, кроме самоубийства, нет, становится предельно очевидной. Дальнейшая песня стара как мир: "в смертельной схватке с целым морем бед покончить с ними, умереть, уснуть и видеть сны". Слова Шекспира, музыка народная.
   - Короче говоря, купили мы дуду на свою беду, - подытожил Архипыч и зло пнул пустую бутылку из-под колы. Затем кивком поблагодарил Самохина и обратился ко мне: - Если насчет Леры не ошибаешься, сколько ей осталось?
   До меня не сразу дошел жестокий смысл вопроса, а когда дошел, я пожал плечами:
   - Не знаю. - Потом прикинул вслух: - Что-то около суток прошло, получается, осталось около двух. - Сказал и схватил за рукав комбинезона собравшегося идти Самохина: - Подожди, Модест Владимирович. Скажи, а как-то можно этому заклинанию противодействовать?
   - Конечно, - ответил эксперт.
   В моей душе затеплилась надежда.
   - Как?
   - Например, можно пострадавшего усыпить, - сообщил Самохин. И не успел я добавить, что это очевидно, как он добавил: - Только ненадолго. Надолго усыплять нельзя.
   Я насторожился:
   - Почему?
   - Чревато. Мозг-то во сне полностью не выключается. Так что через десять-двенадцать часов кошмарные сновидения по любому разрушат сознание, фиг потом в кучу соберешь. Жить пациент будет, но станет идиотом. В самом что ни на есть клиническом смысле этого слова.
   Тут уже и Архипыч подключился:
   - А еще какие-нибудь варианты есть?
   - Есть еще один, - кивнул Самохин. - Можно оттянуть финал, опрокинув несчастного в растительное состояние и удерживая, пока Силы хватит.
   - Не подходит, - мотнул головой Архипыч.
   Эксперт развел руками:
   - Других способов нет. Во всяком случае, я их не знаю.
   И на несколько секунд после этих его слов воцарилось молчание, какое случается, когда мысли собеседников разбегаются в разные стороны.
   - Иное слово, что та солома, - нарушая тишину, посетовал Архипыч, - разгорится - не зальешь.
   А мне в худшее верить не хотелось.
   - Модест Владимирович, - спросил я, - скажите, а это заклятие отменяемое? Или в принципе обратного хода не имеет?
  -- Отчего же, имеет, - сказал Самохин. - Хотя и особо опасное, а отменяется, как все прочие.
  -- То есть затейник должен лично отменить свою волю?
  -- Именно так. Он должен взять свое слово обратно. А что, Егор, ты в курсе, кто трикстер?
   Я помотал головой и развел руками - увы.
   Архипыч тем временем нашел глазами Борю Харитонова, который в тот момент руководил погрузкой в "газель" троса отврата, концентраторов Силы и прочих спецсредств, сунул два пальца в рот, свистнул по-разбойничьи и махнул рукой:
   - Эй, Улома, греби сюда. - А когда Боря подошел, всучил ему журнал в руки и выдал распоряжение: - Возьми парней человек пять, смотайся на склад Первой типографии, раскопай и изыми весь тираж этой вот мути. Как изымешь, вывези куда-нибудь за город, облей горючкой и сожги к едрени фене. Задача ясна?
   - Так точно, мой коннетабль, - не вдаваясь, как и подобает настоящему солдату, в суть происходящего, ответил Боря.
   - Вопросы?
   - Расплачиваться или грубо взять?
   Архипыч вопросительно посмотрел на меня.
   - Уже оплачено, - пояснил я. - А с редактором договоримся.
   - Еще вопросы есть? - вновь повернулся Архипыч к Боре.
   Тот вытянулся в струнку.
   - Никак нет, мой коннетабль.
   - Тогда вперед и прямо.
   Боря отсалютовал уставными "вилами" и пошагал к "хаммеру", раздавая на ходу распоряжения. Четко раздавая. Как бравым воякам и положено.
   А фиг ведь скажешь, что с бодуна, невольно изумился я. Геройский мужик. Из нашенских. Из тех, кто во хмелю неукротим, но и в похмелье, каким бы жестоким оно ни было, несгибаем.
   - Господа, я еще вам нужен? - поинтересовался тем часом Самохин.
   - Пока нет, - развернулся к нему Архипыч. - Но если что...
   Он не успел закончить.
   - Всегда, - приложив руку к сердцу, заверил вольнонаемный эксперт.
   Как только мы остались вдвоем, Архипыч положил мне руку на плечо и обратился доверительно:
   - Что будем делать, Егор?
   - Вы - не знаю, - ответил я. - А я буду искать того, кто все это затеял. Мне Леру спасать надо. По-любому.
   - С чего начнешь?
   - Да я, собственно, уже начал. С версией определился, сейчас начну отматывать клубок. К Бабенко поеду, к автору стишков. Правда, думаю, это не последний пункт. Думаю, промежуточный.
   - Правильно думаешь, - согласился Архипыч. - Не знаю я такого первостатейного мага Бабенко. А если я не знаю, стало быть, нет его. Стало быть, товарищ - либо начинающий, либо профан.
   - Вот и хочу разобраться.
   - Давай, Егор, действуй. А мы пока с другого конца начнем. Раз к делу каким-то образом причастен маг высокого уровня, устроим проверку на свой манер.
   - Надо понимать, дадите делу законный ход?
   - Обязательно, Егор. Тухлое дело, изуверское. Надо гада чехлить и карать по всей строгости закона.
   - Что ж, имеете право.
   - Не право, Егор, а обязанность. К тому же, твои проблемы - это мои проблемы. Разве нет? Всегда же так было.
   Покивав - дескать, было, Серега, было, я попытался освободиться от его дружеских объятий. Однако Архипыч не позволил мне уйти. Мало того, прихватил плотнее и, круто сменив интонацию с доверительной на начальственную: "ты - безбилетный пассажир, я - кондуктор", - произнес:
   - Кстати, о твоих проблемах. Не хотел до поры до времени говорить, пацана нужно было спасать, побоялся тебя гондурасить. Теперь скажу. - С этими словами сунул руку во внутренней карман своей чекистской кожанки, вытащил и показал мне зажигалку. Мою зажигалку. Ту самую, которую я где-то посеял прошлой ночью. - Что это, Егор, за ерунда?
   На моем лице не дрогнул ни один мускул.
   - Это? - Я все же сумел освободиться от его медвежьей хватки. - Это, Серега, не ерунда, это зажигалка.
   - Ладно тебе, Егор. Не финти. Сечешь прекрасно, о чем толкую.
   - Не-а, не секу, Серега. Не секу и не просекаю.
   Кондотьер хмыкнул недовольно, а потом громко вздохнул и покачал головой. Жуть как не хотелось ему чинить разборки. Но должность обязывала.
   - Ну, хорошо, - глядя куда-то в сторону, сказал он. - Раз не просекаешь, значит, не просекаешь. Тогда слушай сюда. Тут такое дело.
   - "Кто жив, тот знает такое дело: душа гуляет и носит тело", - перебил я его в бессознательной попытке оттянуть неприятное разбирательство.
   Номер не прошел, Архипыч, не обратив на мое глубокое метафизическое замечание ни малейшего внимания, поведал следующее:
   - Сегодня на рассвете срочный вызов случился, вампиры двух своих подняли возле Ухашовского моста. Не до того нам, честно говоря, было, с черным демоном возились, но дежурную бригаду все же отправили. Не могли проигнорировать. Не имели права. Так вот парни докладывают, что занятную картинку обнаружили на берегу. Представляешь, двум упырям из стаи Дикого Урмана кто-то ночью головы отсек.
   - Да ты что! - притворно дался диву я и покачал головой: - Ай-яй-яй, нехорошо-то как.
   - Ничего про это не слышал? - проигнорировав мое чернушное шутовство, полюбопытствовал Архипыч.
   Я смерил его взглядом.
   Глыба. Монумент. Памятник. Памятник силе, чести и отваге того битого, за которого десять небитых дают. Врать такому, что от Вечного Огня прикуривать, потому ответил уклончиво:
   - А в чем проблема?
  -- А в том проблема, что упыряки эту зажигалку возле одного из трупов нашли, - четко проговаривая каждое слово, произнес Архипыч. И, ткнув в зажигалку пальцем, добавил: - Штучка, между прочим, эксклюзивная. Гравировка на ней имеется примечательная. Надпись на дарсе. На древнем драконьем языке.
   - А я, Серега, и не отрекаюсь, что вещица моя. Глупо отрекаться. Ты же ее у меня видел тысячу раз.
   Признался и слямзил зажигалку с его похожей на совковую лопату ладони.
   - Значит, все-таки ты там был сегодня ночью? - шумно, как после выпитой стопки водки, выдохнул молотобоец.
   Вопрос прозвучал как утверждение.
   Ответил я не сразу, несколько секунд искал верную линию поведения, но в итоге решил, что проще всего сказать правду, и как с обрыва в воду прыгнул:
   - Был.
   И сразу услышал главный вопрос:
  -- Вампиров ты завалил?
   - Нет, Серега, - мотнул я головой. - Это как раз они меня завалить пытались.
   - Ой ли, Егор? - прищурился кондотьер.
   - А зачем, скажи, мне врать? Я ваших людских законов не боюсь, я дракон, я неподсуден. Завалил бы кого, так бы прямо и сказал: завалил.
   - Законов ты не боишься, понимаю, - не стал спорить молотобоец, - а как насчет Дикого Урмана?
   Поймав его внимательный взгляд, я пожал плечами:
   - Не понимаю, куда ты клонишь.
   - Все ты, Егор, отлично понимаешь. Как ни крути, а вожак упыриной стаи в плане боевой магии покруче нагона-мага будет.
   - И что с того?
   - А то, что вряд ли хочешь, чтобы дохлых упырей на тебя повесили. Разве нет?
   - Чего хочу, чего не хочу, это, извини, Серега, сугубо мое дело. А твое дело - знать, что я этих диких пальцем не тронул. Это так же точно, как и то, что смерть неизбежна, а жизнь прекрасна.
  -- Ага, прекрасна, - ухмыльнулся Архипыч. - Если правильно подобрать антидепрессанты.
   Какое-то время мы молчали, потом кондотьер спросил:
  -- Слушай, а может, свидетели есть?
   - Свидетели? - Я задумался. - Нет, свидетелей нет. Зато есть мое честное слово. И слово это такое: я их не трогал. Веришь?
   - Верю. Но если не ты, то кто? Может, истребители?
   - Не знаю.
   - Как же так, Егор? - покосился на меня Архипыч. - Ведь ты там был.
  -- Был-то я там был, но только ничего не видел. Когда им секир-башка делали, пребывал в глухой отключке.
   Молотобоец крякнул и огладил бороду:
  -- Это как так?
   Ничего не оставалось, как рассказать о мрачных событиях прошедшей ночи. И я рассказал. Только о спасителе своем, о черном мотоциклисте умолчал. А закончил свою историю такими словами:
   - Что касается Урмана, тут ты, Серега, ошибаешься. Не боюсь кровососа. Дернется - разорву в Ночь Полета, как тузик грелку.
   - До ближайшей трансформации тебе еще дотянуть нужно.
   - Уж как-нибудь дотяну. А если нет... Так на этот счет скажу: смерть в бою - не самое ужасное из того, что готовит серьезным мужчинам их неясная будущность.
   - Ага, - понимающе подмигнул мне Архипыч. - Не самое ужасное. Тем более что смерть для отдельных серьезных мужчин есть понятие весьма условное. Ведь так, Егор?
   Кондотьер намекал на дарованную Высшим Неизвестным способность нагонов к воскрешению. Я это понял, но никак не прокомментировал. А он не унимался:
   - Стало быть, не боишься?
   - Пустое.
   - А я боюсь.
   - Чего ты, душа моя, боишься?
   - Войны между дикими вампирами и золотым драконом боюсь. Вы же, Егор, дойдет до драки, весь город на уши поставите. Бои местного значения развернете будь здоров. Все запылает.
   - Тебе-то что?
   - Мне? - Архипыч повел могучими плечами. - Мне ничего, а вот Город жалко. Как говорит наш общий приятель Лао Шань, одна искра может спалить десять тысяч вещей, но когда исчезнут эти вещи, где пребывать огню?
   Понимая его озабоченность, я попытался успокоить:
   - Не волнуйся, Серега, постараюсь снять тему с повестки очень аккуратно.
   - Ладно, - протянул мне Архипыч свою огромную пятерню. - Закончили базар ни о чем. Понадобится содействие - зови. Ты меня сегодня здорово выручил, по гроб жизни теперь твой должник.
   Слова эти прозвучали как песня, но я прекрасно понимал, что молотобоец имеет в виду помощь сугубо неофициальную. На официальную дракон рассчитывать не может. Тот, кто не признает людских законов, лишен официальной защиты по определению. Что, впрочем, не мешает ему рассчитывать на помощь, оказанную в частном порядке.
   Сдавив что есть силы ладонь кондотьера, я предупредил его:
   - Ловлю на слове.
   - Не надо меня на слове ловить, - обиделся Архипыч. - Ты же знаешь, я свое слово всегда держу.
   - Извини, - хлопнул я его по спине. - Глупость спорол.
   На том и разбежались. Он двинул навстречу незадачливому столичному ревизору, которой в сопровождении Нашей Маши появился во дворе, а я через служебный вход вошел в торговый комплекс и узкими залами выбрался на Пролетарскую, где на стоянке возле цирка стоял мой болид.
   Пока катил по улицам города к выезду на Лачугский тракт, все думал о черном ноббире. Точнее, даже не о самом демоне-убийце, а вообще о демонах. О тех существах, которые мы называем порождениями Запредельного, но которые на самом деле все до единого созданы великими, перешедшими грань добра и зла магами.
   Всякий маг, достигая величия (не Силы, нет, Сила приходит и уходит, но именно величия, мастерства магического, одаренности запредельной), считает своим долгом придумать и создать персонального демона. А то, что мыслимо, то осуществимо. В принципе, это чуть ли не единственный способ явить себя великим городу и миру. Столько в результате демонов наплодили, что счету теперь им нет. Возьмешь какой-нибудь толковый бестиарий, начнешь листать, рука устает. А ведь не все еще и описаны. Описаны самые-самые - самые яркие, самые злобные, самые отвратные. Ординарным же, неудачно нафантазированным, тем нет ни счету, ни классификации. Считать, не пересчитать. Максим Тирский, к примеру, полагал, что число их достигает тридцати тысяч, Альфонс де Спина - что ста тридцати трех тысяч, Иоган Виер, ученик Агриппы, - что четырехсот с лишним тысяч. Великий же Неизвестный, которому единственно только и стоит верить, так сказал однажды на этот счет: "Сколь угодно великое число ни назови, представляя армию демонов, все равно ошибешься на порядок". Мудро сказал. Впрочем, как всегда.
   И вот ехал я и думал: зачем? Зачем так? Почему все устроено таким образом, что величие свое, мастерство магическое иным способом нельзя показать? Почему в доказательство своего великого статуса обязательно нужно на веки вечные пропечатывать в Запредельном образ очередного вычурного гада? Что это - убожество мира или безумие разума?
   Не было у меня ответов на эти вопросы.
   Я способен восторгаться, равно удивляться действиям великих магов, но глубокий, а быть может, и глубинный смысл этих действий остается - да, боюсь, навсегда и останется - для меня неуловимым. Хотя, может быть, когда-нибудь сам стану великим, тогда и пойму. Только вряд ли стану. С чего? Не дано. Да и не хочу.
   А еще меня всегда поражало то обстоятельство, что сами великие, кроме как в случаях пробного воплощения, демонов в Пределы не вызывают. Это считается у них дурным тоном, чем-то недостойным и, что важнее всего, проявлением слабости. Великому со своими проблемами должно справляться самому, без помощников из Запредельнго, иначе какой же он великий. А вот магам рангом ниже, менее мастеровитым или даже начинающим, вызвать демона отнюдь не зазорно. Вот и пользуются готовым. Тем более не так уж это и трудно - демона вызвать. Придумать и сотворить непросто, использовать готовое - легче легкого. Ввел себя прописанным ритуалом в нужное состояние, воспроизвел известный образ в собственном сознании и, промолвив заклинание, наложил данный образ на волну высвобождаемой Силы. Дальше Сила сама вырвет демона из Запредельного и наделит его плотью. Тиб-тибидох, как говорится, и вот она, материализация во всей красе. Точнее, безобразии.
   Если бы не молотобойцы, которые на цугун насаживают всех тех, кто без особой надобности демонов Оттуда Сюда вызывает и при этом не удосуживается назад отправлять, пожалуй, уже давно бы кишели Пределы всякими там крым-рымами, марами, черными ноббирами, лютыми арахнами, демонами воздаяния и прочими злобными мурашами. Шагу ступить было бы нельзя, чтобы с какой-нибудь инфернальной гнусью не столкнуться. Не все же маги, к сожалению, ответственны. В истории полным-полно примеров безответственного поведения. Наиболее вопиющий, на мой взгляд, случай произошел с неким Аноком, который служил придворным колдуном при дворе Вильгельма Завоевателя. Этот паренек вызвал однажды тринадцать демонов Руана (было это во время сражения при Сонме), а отправить их назад не удосужился. Так и шастают с тех мохнатых времен по городам и весям демон слепоты, демон сердечного приступа, демон летящих ножей и прочие их коварные братья. И не тринадцать их уже, а тринадцать в тринадцатой степени. Ведь демоны, которых от полной луны до полной луны не развоплотили, плодиться начинают. А плодятся они споро, как плесень.
   Но этих заблудившихся демонов еще можно уничтожить, наслав на них антиподов или - если нет у демона антипода - лично вступив в рукопашную. Но ведь есть еще (немного, но есть) и так называемые наказанные демоны - те, которые по той или иной причине лишились возможности вернуться в Запредельное. Этих развоплотить в принципе невозможно, ведь развоплотить - это и значит навечно отправить в Запредельное. Этих только по хвостам бить можно, устраняя по ходу дела последствия их деяний.
   А кроме наказанных, есть еще Отверженный. Он же: Многоликий, Падший, Тысячеискусный Изобразитель, Творец Иллюзий, Ахеронский Комедиант и Князь Тишины. Этот демон демонов, в отличие от остальных, сам себе хозяин, гуляет, когда и где хочет, ведет себя непредсказуемо, способен для достижения своих целей принимать тысячи обличий, а помимо того обладает властью над всеми остальными-прочими демонами. Когда-то давно, так давно, что живых свидетелей тому не осталось, был Отверженный великим магом, и знали все его под именем Шлом Халахлом. Возжелав возвыситься над остальными, отдался он однажды в Ночь Обращения всей душой Запредельному и сам себя превратил в демона. С этим, вообще, беда. С этим не соскучишься.
   Предаваясь размышлениям о природе демонов во всем их многообразии, я выехал из города и как-то незаметно для себя добрался до развилки Оглоблино-Смирновщина, где на обочинах крестьяне местных деревень устроили по случаю хорошей погоды импровизированный базар. Был бы я чуваком хозяйственным, обязательно бы притормозил и затарился плодами нынешнего богатого урожая. А торговали тут много чем: огурцами-помидорами, кабачками-патиссонами, зеленью всякой и картошкой различных сортов. Ну и, конечно, ягодой садовой и лесной: малиной, крыжовником, смородиной, земляникой, брусникой. А еще грибами шла бойкая торговля. Когда я увидел ведра с бравыми рыжиками, груздями и опятами в ассортименте, мысль моя совершила сложный маневр, вспомнился вдруг дядя Миша, а следом почему-то - Лера. В груди заныло, и я решил, что нужно срочно позвонить Ашгарру. Начал вызывать номер из записной книжки, но тут поэт сам вышел на меня. Почуял, видать, всплеск неизбывной тревоги.
   - Как дела? - спросил я.
   - Есть проблема, - ответил Ашгарр. - Часа три во дворе "хонда" серебристая стоит с тонированными стеклами. Двое из нее выходили. По виду - дикие. Что делать?
   - Ничего не делать. Хоть и дикие, а без спроса порог не переступят, так что наплюй. Скажи лучше, как там Лера.
   - Пока в порядке. Тьфу-тьфу-тьфу.
   - Чем занимается?
   - Наводит порядок в книжном шкафу.
   Я удивился:
   - Серьезно?
   - Вполне, - подтвердил поэт.
   Сообразив, что он не шутит, я предупредил:
   - Если решит навести порядок у меня, сразу бей по рукам.
   - Разве у тебя там можно навести порядок? - съязвил Ашгарр.
   - Возможно, порядок и нельзя, а вот хаос можно.
   - У тебя там и так хаос.
   - То мой хаос, он мне по душе. Чужой хаос мне без надобности.
   - Ладно, Ашгарр, не бойся. Не допущу вторжения.
   - Спасибо, чувак. Сам-то чем занимаешься?
   - Чем обязался заниматься, тем и занимаюсь. Слежу за Лерой, а параллельно рассказ вымучиваю.
   - Про девушку и дракона?
   - Ну.
   - И как? Много написал?
   - Много. Первую фразу.
   Ответ поэта был полон самоиронии, но я сделал вид, ничего такого не услышал, и поддержал его морально:
   - Как сказал товарищ Аристотель, начало есть более чем половина всего.
   - Возможно, - сказал поэт и тут же спросил: - Хочешь послушать?
   Ничего не оставалось, как сказать:
   - Угу, валяй.
   Выдержав небольшую паузу, чтоб отделить жизнь от искусства, Ашгарр произнес витиеватую фразу в том вычурном стиле, который Владимир Владимирович Набоков однажды самокритично обозвал "мороженой клубникой". И не дав мне ни секунды времени перевести на нормальный язык то, что я сейчас услышал, попросил дать оценку:
   - Ну, как? Не слишком мармеладно?
   Обижать его не хотелось. Художника любой обидеть может, зачем же вкладывать в это дурное дело свои пять копеек? Поэтому от критики я воздержался и ответил так:
   - Хичкок великий и ужасный утверждал, что кино - не кусок жизни, а кусок торта. Думаю, эту мысль можно отнести и к изящной словесности. Так что - угу. В смысле - потянет.
   - Да-а-а, - протянул Ашгарр. - Вывернулся. Тем не менее, спасибо тебе, камрад, на добром слове.
   - Кушайте на здоровье.
   На этом я хотел распрощаться, но тут поэт сам пустился в расспросы:
   - Ты-то там как?
   - В порядке, - коротко ответил я.
   - Тебя-то самого вампиры не пасут?
   - Пока не чую.
   - На каком этапе находишься?
   - Качу в Оглоблино, господина Бабенко хочу допросить.
   - Бабенко... - Ашгарр задумался. - А-а, вспомнил. Это тот самый товарищ из журнала. А в качестве кого ты собираешься его допросить?
   - Не знаю пока, - честно ответил я. - Может, в качестве свидетеля, может, в качестве пособника. Определюсь на месте. Хотя, честно говоря, полагаю, что товарищ вовсе не при делах. Скорее всего, его именем, а может, даже и обликом воспользовался какой-нибудь темный гад. Причем, как тут мне умные люди подсказали, гад весьма и весьма высоко ранга. Не ниже первого.
   - Кто подсказал?
   - Молотобойцы.
   - Пересекся?
   - Только что принял участие в их боевой операции.
   Шокированный Ашгарр несколько секунд молчал, а потом не преминул высказать свое фи:
   - Скажи, Хонгль, тебе больше делать, что ли, нечего?
   - Ребенок был в опасности, - сказал я в свое оправдание. - Пришлось вписаться.
   - Ну и как? Спас?
   - Спас. А по ходу дела Силой малеха разжился.
  -- Ну-ну, - скептически хмыкнул Ашгарр.
   - Понимаю природу твоего скептицизма, - заметил я, - но ты ведь знаешь людей. Умеют устроить так, что нелюди добровольно начинают им боеприпасы подтаскивать. Хитрецы.
   - Да, лисы еще те, - согласился поэт. И, будучи, как все творцы, натурой противоречивой, тут же и возразил себе и мне (что в нашем случае, впрочем, одно и то же): - А вообще-то, люди, Хонгль, они разные. Вон подглядываю сейчас в щелочку за Лерой, смотрю на мордашку ее увлеченную и полагаю, что никогда и ни при каких обстоятельствах не будет она ничего подлого по отношению к другим устраивать. Чистая душа. Чистейшая.
   - Угу, чистейшая. Пока не ведает ничего. А вот однажды станет ведьмой... Впрочем, согласен: люди, они разные. И, по моим многолетним наблюдениям, делятся на две категории. На тех, кто слышит в известной песне Саруханова "скрип колеса", и на тех, кто полагает, что поет он "скрипка-лиса". Первые - романтичные прагматики, вторые - прагматичные романтики.
   - Забавная классификация. И какая разница между теми и этими?
   - Существенная. Первые относятся с ближнему своему с нежной настороженностью, вторые - с настороженной нежностью.
   Ашгарр помолчал несколько секунд, после чего спросил:
   - Ну а наша подопечная к какой из двух категорий относится?
   - Полагаю, ко второй, - подумав, ответил я.
   Признаться, мне было очень интересно услышать мнение Ашгарра на этот счет. Но, к сожалению, я в это момент въехал в зону неустойчивой связи. Услышал в ответ обрывки фраз:
   - Энта... Уч... Хрм.
   И все, до свидания.
   Находился я в этот момент уже километрах в двадцати от города, и пылил по безлюдной деревеньке, названия которой прочитать при въезде не удосужился. Просто увидел боковым зрением синий указатель и машинально скинул скорость до шестидесяти. Слева-справа замелькали серые домики, темные заборы, хозяйственные постройки с поросшими мхом крышами и загоны для скота. Лепота. Но тридцать секунд и уже позади деревенька. Дальше: молодой березняк, широкий луг, метелки пижмы и зонты борщевика. Потом слалом на самой малой между в хаотическом порядке переходящими через дорогу буренками. А километров через семь, уже на подъезде к самому Оглоблино: стройный мост через напоенную осенними дождями речушку с покрытыми ивняком берегами, стена леса за излучиной, перед лесом - поле невызревшей кукурузы. Еще чуть-чуть, и вот уже ужасного вида бетонная стела. Внизу с обеих сторон - "Оглоблино". Вверху, на поперечной балке: с одной стороны - "Добро пожаловать", с обратной - "Счастливого пути". В общем, все как положено. Все как у людей.
   У первого же дома по четной стороне увидел табуретку с пустой трехлитровой банкой, подъехал и побибикал. Особую настойчивость проявлять не пришлось. Почти сразу вышла ко мне, повязывая на ходу яркий цветастый платок, бравая, поджарая, до негритянской черноты загоревшая на своих картофельно-капустных плантациях гураночка лет шестидесяти. Я поздоровался с ней чин-чинарем и поинтересовался вежливо, как добраться до улицы Нагорной. Тетка, имея на меня меркантильные виды, козу строить не стала, и объяснила подробно, как и куда. Правда, понял я ее не сразу, пришлось несколько раз уточнять-переспрашивать. Говорила дочь Сибири вроде бы по-русски, но так тараторила и пересыпала свою речь таким количеством смачных местных словечек, типа - "ланысь мы с братаном сундалой тянигусом хлыняли", - что смысл сказанного доходил до меня с трудом. Однако русский дракон русского человека завсегда поймет, так что мало-помалу все же уразумел, что сперва-сначала нужно доехать до местной церквушки, а потом (тетка сказала "птом") протянуть всяко-разно до поворота (тетка сказала "до сворота"), взять вправо и там уж до упора по грунтовке. Та грунтовка, ползущая на холм, как раз и будет улицей Нагорной. А дом номер шесть - крайний, стоит почти на самой горе, в смысле, на холме.
   Указав дорогу, хозяйка отпустила меня не сразу, взяла то, что считала своим: предложила молочка свежего купить за цену, что не дороже денег. Тут она в точку попала. С раннего утра во рту маковой росинки не было, кишка кишке давно уже фигу крутила, а когда напомнили о еде, еще сильнее жрать захотелось. Так что, не раздумывая и не торгуясь, заказал я литрушку. И еще кусок хлеба в придачу попросил слезно. Тетка заспешила, скрипнула калиткой и через минуту вынесла бутыль и полбуханки ситного. Сунув расторопной хозяйке купюру с фасадом Большого театра и отмахнувшись от настойчивой сдачи, я тут же на месте то молоко и употребил. Вкусным оказалось, холодным, жирным. И пошло с хлебушком в охотку. Жаль рядом не было Красопеты, угостил бы спасительницу свою деревенским с превеликим удовольствием.
   После перекуса я скоренько (там рукой было подать) доехал до церкви и, повернув туда, куда направила тетка, сразу же увидел холм. Выглядел он живописно, и весьма: по склону сбегали редкие домишки, вершина поросла березовой рощей, и красное солнце, уже проскочив зенит и плутая в шатре облысевших ветвей, бросала камуфляжные пятна на остов раздербаненного трактора. Глазу тут, спору нет, было на чем отдохнуть. Что, впрочем, не мешало ноге жать на педали, а рукам крутить баранку.
   Дом Бабенко под номером шесть (домов номер четыре и два я не обнаружил) действительно был крайним в ряду и стоял на отшибе. Аккуратный такой дом, который выгодно отличался от всех прочих своей претензией на прибалтийский стиль: светлый, покрытый лаком, брус, вдоль всего фасада открытая веранда, над большими окнами крутая двускатная крыша, покрытая красной керамической черепицей.
   На сигналы клаксона и мои громкие крики отчаявшегося утопленника никто из дома не вышел, и я, недолго думая (а чего тут думать? в первый раз, что ли?), без спросу проник на частную территорию. По дорожке из серой, местами уже ушедшей в землю плитки пересек сад, в котором, между прочим, обнаружились не очень, может быть, профессионально, зато любовно исполненные элементы ландшафтного дизайна: альпийская горка, сад камней, похожая на маленькую пагоду беседка и прудик возле нее.
   Поднявшись на крыльцо и не найдя звонка, я качнул приделанные к навесу колокольца. На звон никто никак не отреагировал, и я саданул по двери кулаком. Толкового удара не получилось, дверь оказалась незапертой и отворилась, не издав ни малейшего звука.
   Петли тут смазывают исправно, подумал я. Просунул голову в проем и крикнул:
   - Есть кто дома?!
   Никто не ответил.
   Почуяв недоброе, я на всякий случай тщательно вытер копыта о резиновый коврик и поторопился войти.
   В прихожей никого. Прямо - кухня, там тоже пусто. Повернул в коридор, заглянул в первую комнату. Судя по всему, это была спальня. Стеллажи с книгами, толстый ковер, огромное зеркало в тяжелой резной раме, старомодный комод с немалым числом шкафчиков, в углу - широкая кровать, накрытая мохнатым пледом. И ни души. Задерживаться я не стал, прошел дальше и попал в просторную гостиную. В ней тоже никого не обнаружил. Следующая комната, в которую я сунул нос, служила хозяину, судя по всему, рабочим кабинетом. И хотя в нем тоже не было ни души, однако, ввиду одного очень важного обстоятельства, именно тут пришлось задержаться и осмотреться.
   И я задержался.
   И я осмотрелся.
   Просторно. Уютно. Стены оклеены темно-зелеными обоями, низкие полки заполнены книгами, на окнах тяжелые шторы, на мягкий ковер падает свет от торшера с бледно-зеленым абажуром. У окна стоит огромный письменный стол, на столе старенький "ундервуд", разбросанные листы и поднос под хохлому. На подносе - два высоких хрустальных штофа и пузатый графин с какой-то темной наливкой. В комплект к шикарному столу имеется и шикарное кресло. Из дорого дерева, обитое добротной кожей, исполненное в викторианском стиле. Кресло лежит посреди комнаты, и лежит оно на боку. И нет ничего удивительного в том, что кресло лежит вот тут и вот так. Его подтащил сюда, а потом завалил тот отчаянный гражданин, который приспособил к крюку люстры петлю из пестрого шелкового галстука и сунул в эту самую петлю свою лысоватую голову.
   "О, закрой свои бледные ноги", - всплыло у меня в сознании стихотворение Брюсова, когда я опустил взгляд от припухшего лица мертвеца к его торчащим из-под китайского халата босым ступням.
  
   Глава 15
  
   Особых сомнений, что несчастный является поэтом Бабенко, у меня не возникло, но так, для порядка, чтоб, как говаривала птица Додо из "Алисы в стране чудес", не началась дикая путаница, личность погибшего все-таки уточнил. Прикрывая нос платком, прошел на цыпочках к столу, порылся в ящиках и обнаружил коробку, где среди прочих документов имелась и бордовая паспортина на имя Бабенко Всеволода Михайловича. Сравнение фотографии под сморщенным ламинатом с посиневшим лицом висельника не оставило от сомнений камня на камне.
   Находиться в кабинете дольше необходимого не хотелось (терзали рвотные позывы), и я поторопился на выход. Правда, на секунду еще задержался, чтоб поднять с ковра блеснувшую заколку для галстука, но рассмотрел ее уже на крыльце. Сделана она была из металла, как пишут в милицейских протоколах, желтого цвета, и представляла собой изящно выполненную миниатюру: тупорылый лев с короткими крыльями и русалочьим хвостом намертво вцепился в холку заваленного им в противоестественную позу грузного копытного с головой крокодила. Эта штуковина стилем своим напоминала скифские украшения из золота, хотя ни золотом, ни древностью тут, конечно, и не пахло.
   Машинально сунув заколку в карман, я направился со двора к машине, а по дороге стал названивать Белову. И пусть не сразу, но - кто хочет, тот своего добьется - сумел пробиться на его служебный.
   - Внимательно, - сказал Архипыч, подняв трубку.
   Не тратя времени на пустые преамбулы, я сразу выложил самую суть:
   - Серега, у нас еще один труп.
   - Бабенко?
  -- Он самый.
   На том конце повисла долгая пауза, прерывая которую, я признался:
   - Честно говоря, думал, что шустрили от его имени, но, выходит, ошибся. Все оказалось проще. Проще и суровее. Может, подкупили, может, околдовали, может, запугали вусмерть, но точно отраву в массы через него запустили.
   - И, приправляя свои стишки чужой отравой, - рассудил Архипыч, - он, получается, сам ее хватанул полной грудью,
   - Разумеется. А как иначе? Хватанул и, как и все другие-прочие, покончил с собой в отмеренный срок. Повесился.
   - Повесился?
   - Да, Серега, этот повесился. В собственном кабинете, на собственном галстуке.
   - Н-да, - посетовал Архипыч, - оборвалась, выходит, твоя ниточка, Егор.
   - Оборвалась-то оборвалась, - поторопился сказать я, - но только, думаю, вполне еще можно кончики в узелок связать. И связав их, ниточку подергать. Собственно, по этому поводу тебе и звоню.
   Старый кондотьер не сразу, взяв несколько секунд на размышление, но просчитал ход моей мысли:
   - Ты что, Егор, мертвеца поднять надумал?
   - В точку, Серега. Сорок дней не прошло, так что...
   - Подожди. Сорок - не сорок, дело не в этом. Дело в том, что сами-то мы с тобой, брат мой по Свету, не сможем этого сделать, там, позволь тебе напомнить, темный блудняк.
   - Понятно дело, что темный, - не стал спорить я. - Поэтому и предлагаю воспользоваться услугами некроманта.
   Судя по напряженному молчанию, оторопел Архипыч от моего предложения основательно. А я, не давая ему передыха, стал ковать железо, пока горячо:
   - Скажи, ты уже свободен или эта ваша чертова проверка...
   - Закончилась, Егор, - перебил меня Архипыч. - Закончилась, слава Силе. Москвичу сказали, что демон, убегая от погони, сам на линию Силы наступил. Недотыкомок самоварный поверил и на радостях все акты подмахнул. Наша Маша сейчас повезла его на Озеро.
   - Я так понимаю, знаменитое сибирское гостеприимство никто не отменял?
   - Правильно понимаешь. Хочешь, не хочешь, а аман да пардон уважай. Гость - козлина, но принимаем по полной. Копченый омуль, усть-илимский эль и настоящая сарма на оба его чахлых легких.
   - Выходит, ты сейчас свободен?
   - Ну, как сказать, - моментально сменив бодрый тон на безрадостный, произнес Архипыч. - Почти. Сижу, докладную рожаю, и не знаю, сколько еще за этой дурацкой писаниной... Впрочем... - на том конце раздался глухой звук падения какого-то тяжелого предмета. - Расколись оно все конем. Задолбало в конец. Завтра отпишу. Или вообще послезавтра. Не горит ни фига.
   Я прекрасно понял, что произошло, однако уточнил:
   - Сдается, теперь окончательно свободен?
   - Свободен, Егор. Свободен, друг мой крылатый. Теперь уже точно.
  -- Ну, раз свободен, давай тогда дело провернем немедля. А? Что на это скажешь?
   Архипыч вновь опешил:
   - Прямо сейчас? Вот так, с наскока?
   - А чего откладывать?
   Изрядно потомив меня ожиданием (не мальчик подписываться на левые дела без раздумий), он ответил так:
   - В принципе, Егор, я не против, в принципе, я за. Но это - в принципе. А теперь скажи, где я сейчас тебе некроманта вот так вот сходу откопаю? Под началом у меня таких специалистов, как ты догадываешься, нет. Близких знакомых такого рода тоже не имею. И официально к этому делу никого привлечь, извини, не могу. Стало быть, с кем-то нужно договариваться, стало быть, нужно подходы искать. А это, согласись, целая песня.
   - Ну и в чем дело? Договаривайся, Серега, ищи, пой эту песню.
   - Легко сказать, пой, - хмыкнул кондотьер. - Не все так просто. Это тебе не лобио... Слушай, Егор, а может, отложим до утра? Признаться, голова после сегодняшних догонялок кругом идет. Может, завтра все уладим? Утро вечера, как гласит хазарская пословица, мудрее.
   - Сам-то понимаешь, что говоришь? - возмутился я. - Ни фига до завтра ждать не могу. Сижу на бомбе с часовым механизмом, в любой момент рвануть может. А на твою хазарскую пословицу есть у меня другая, скифская: не откладывай на завтра то, что нужно было сделать вчера.
   Архипыч хотел что-то возразить, но скомкал реплику и промолчал. А я, дожимая его, спросил без обиняков:
   - Слушай, Серега, ты должник мой, в конце концов, или не должник?
   - Должник, - признал он очевидное.
   - Долг хочешь вернуть?
   - Обязательно.
   - Так почему выделываешься? Мне же реально твоя помощь нужна. Что за прогибы такие нездешние? Что за вычуры? Мы же взрослые дядьки, так давай по-взрослому вопрос решать. Или хочешь себя банкротом на весь свет объявить?
   - Не дави, Егор, - успокаивающим тоном произнес Архипыч. - Не собираюсь я с темы съезжать. Просто не знаю, как подступиться. Погоди, дай покумекать, дай сообразить, кого за жабры взять, кого прищучить.
   - Другое дело, - пробурчал я примирительно и тотчас выпустил на волю свое удивление: - Неужели, Серега, у тебя на горизонте нет никаких подходящих вариантов? В жизнь не поверю.
   - Можно подумать, у тебя есть на примете такой вариант.
   - Представь себе.
   - Так чего ж ты, чудила, молчишь тогда? Выкладывай давай. Если дельный, влет утвердим.
   Тут телефон мой жалобно пикнул, предупреждая, что батарейка вот-вот сдохнет, и я заспешил:
   - Помнишь, Серега, в прошлом году один обиженный старикан отправил поднятого мертвяка крушить райсобес?
   Архипыч напрягся:
   - Ну, что-то такое...
   - Вспоминай, Серега, вспоминай, - поторопил я. - Ветеран, орденоносец, послали его дуры по кабинетам гулять, а он обиделся и мертвяка поднял. В Медоварихе дело было. Мы с тобой еще у Жонглера в кабаке сидели, когда тебя срочно вызвали ситуацию разруливать. Ну? Вспомнил?
   - Все, Егор, вспомнил. Вспомнил, вспомнил, вспомнил. Было дело. Аскольдом его зовут. Аскольдом Илларионовичем Петуховым. Так ты что, дружище, его предлагаешь задействовать?
   - А чем не вариант? Ты же тогда, помнится, спустил дело на тормозах, не стал дядьку сливать. Ведь так?
   - Ну да, - подтвердил Архипыч, - отмазал я его от всех пунктов обвинения якобы за недостаточностью улик. Дядька-то правильным оказался. В обороне Москвы участвовал, в составе Первого Белорусского до Берлина дошел, на рейхстаге "Здесь был Аська" написал. Как такого уважаемого человека было загибать? Тем более что с упражнениями своими непотребными давно завязал. Причем, заметь, без принуждения стороннего завязал, исключительно по собственной доброй воле. А что рецидив случился, так тому объяснение уважительное имелось - спровоцировали его занозы кабинетные.
   Внимательно выслушав молотобойца, я сказал:
   - Честно говоря, Серега, мне все равно, почему ты его тогда отпустил на все четыре. Это ваши дела, солдатские. Главное, что отпустил. Теперь он тебе должен. А ты - мне. Так что хватай его за хобот, волоки сюда, пусть тряхнет стариной.
   Кондотьер выдержал паузу, которая показалась мне вечностью, и - ну, ну, ну - наконец принял решение:
   - Ладно, Егор, сейчас попробую найти и уболтать. Только, это самое...
   - Что еще?
   - Если с момента гибели прошло более девяти дней, а они, судя по всему, прошли, глубоко сознание Взглядом не копнешь, там уже хлад и мрамор.
   На это его справедливое замечание я так ответил:
   - А мне, Серега, глубоко копать и не надо. Мне бы только глянуть одним глазком, с кем он в последние дни якшался.
   - Да, пожалуй, ты прав, - согласился Архипыч. - С поверхности действительно можно оперативных данных чуток наскрести. Если только, конечно, злодей не спалил ему наперед всю думалку к едрене фене.
   - Это вряд ли. Невменяемый не смог бы стихи в редакцию пристроить. Согласись, разговоры-переговоры - это хоть и несложное, но все-таки интеллектуальное действие. А невменяемый горазд исключительно на примитивные: пить, есть, ковырять пальцем в носу и блеять на новые ворота.
   - И тут ты прав, Егор.
   - Ну как? Решили?
   - Решили.
   - Тогда жду звонка.
   - Жди, Егор, жди, а я уж постараюсь.
   После этого весьма обнадеживающего обещания послышались длинные гудки.
   Выйдя за калитку на безлюдную тихую улицу, я первым делом закурил, затем, прислонившись задом к капоту машины, какое-то время неспешно осматривал окрестности.
   Туда поглядел.
   Сюда поглядел.
   Хорошо тут было, благостно, не то, что в городе. Город - пространство замкнутое, ограниченное, ни линии горизонта тебе, ни Млечного Пути, сплошные стены. А тут - другое. Тут - бескрайняя, ничем не ограниченная пастораль: овраги, косогоры, поля, леса, пролески и тотальное небо. Есть, где ветру разгуляться. Тому самому ветру, которым единственно только и можно в этой жизни надышаться. И которым, конечно же, надышаться нельзя.
   В какой-то момент мой ошалевший от безграничности здешних просторов взгляд упал на местную церквушку, и, глядя на ее выкрашенный в небесно-голубой цвет купол, я вдруг ни с того ни с сего подумал насчет Бабенко: а ведь не будут беднягу отпевать. Не-а, не будут. Как ни крути - самоубийца. У наших православных, равно как у представителей прочих христианских конфессий и других главных мировых религий с этим делом строго. Очень строго. До жестокости строго. И как по мне, так это очень даже хорошо. А потому что не должен человек сам себя убивать. Не имеет он такого права - сам себя убивать. Пусть даже трижды считает он свою жизнь пустой и никчемной, все равно не имеет. Потому что на самом деле его жизнь таковой вовсе не является. Никакая она не пустая, никакая она не бесполезная. Очень даже она полезная. Мало того, как и всякая другая, является частью некоего грандиозного Плана, суть и конечную цель которого человек в силу своей естественной ограниченности постигнуть не в состоянии. Так я считаю. Я дракон, но я не против людей. Я против их по-дурацки устроенного мира. Потому именно вот так вот и считаю. Имею право. Впрочем, тут и считать-то нечего. Очевидно же все.
   Нет, ну вот, допустим, жизнь твоя, на первый взгляд, ничем не примечательная, ползет безынтересно из начального пункта в конечный, и ты в какой-то заполошный момент решаешь вдруг: все, я лузер последний из распоследних, жизнь не удалась, ловить больше нечего, пойду и утоплюсь. И пошел, и утопился. И не встретил по этой причине ту единственную, что родила бы тебе сына, сын сына которого по Высшему Замыслу должен был придумать лекарство от лейкемии. Ну и кто ты после этого? Гад, вонючка и предатель рода человеческого.
   Но еще гаже (если не считать, конечно, того, кто убивает себя из-за дурной декадентской пресыщенности) тот балбес, который не в себе любимом причины бед своих ищет, а пытается стрелки перевести. Этот губки подожмет и ну скулить, что мир отвратен, что век глумлив, что "быть" позорно, что выход-путь один - сбросить бренный шум, дав себе расчет отравленным кинжалом. Что за такая подлая, пораженческая философия? Почему "быть" - это обязательно безропотно терпеть невзгоды и покоряться пращам и стрелам яростной судьбы? Может, все-таки "быть" - это сопротивляться пращам и стрелам? Не прогибаться, не сдаваться, а бороться и гнуть свою линию? Не терпеть, а в меру своих сил облагораживать этот колючий мир? Не сводить, уподобившись жирному инфантилу Гамлету, с ума родных и любимых, а делать их жизнь хоть на немного, хоть на чуть-чуть, но все-таки счастливее?
   Хотя и отношусь я по понятной причине ко всякой людской религии настороженно, но в плане неприятия самоубийства с христианами солидарен. Жизнь - это дар, и разбрасываться им негоже. Скотство это. В религиозной терминологии - грех. Большой грех. Ей-ей. И фиг меня кто убедит в обратном. Ну да, да, конечно, зачастую жизнь человечья до краев полна неподдельным трагизмом, разочарованиями, горем и тоской, но все же это дар, великий дар, и отказаться от него можно только ради спасения другой жизни. Лишь этим можно оправдать такой крайний поступок. Впрочем, это уже не самоубийством называется, а самопожертвованием и проходит по разряду братской любви. При любых же прочих раскладах нужно, сжав челюсти до зубовного скрежета, шагать и шагать вперед. В этом подвиг. И тому, кто так поступает, почет и слава.
   С другой стороны, самоубийство самоубийству, конечно, рознь. Вот взять, к примеру, того же самого покойного Бабенко. Никто ему петлю на шею не накидывал, никто кресло из-под ног не выбивал. Натуральное, казалось бы, самоубийство. Ан нет. Не по своей воли Бабенко повесился. Ой, не по своей. Только кто про это узнает? Никто не узнает. А жаль. Тут даже не доведение до самоубийства имеем, а чистейшей воды убийство.
   Грустные мои размышления прервал телефонный звонок. Звонил Архипыч. В ответ на мое "Слушаю", он деловито сказал:
  -- Нашли мы, Егор, старика.
   Покосившись на часы, я искренне удивился:
   - Оперативно сработали.
   - А то, - горделиво, но в шутейном ключе отозвался кондотьер. - На нашей фабрике забастовок не бывает. Короче, Егор, через полчаса выезжаем. Говори, что, где и как.
   Подробно объяснив ему, как доехать, и прикинув, сколько потратят на дорогу, я - время есть, чего ж не попытаться - не поленился и сходил на разведку к тому дому, что стоял чуть ниже по холму. Подумал, может, видели соседи в эти дни что-нибудь или кого-нибудь странного. Однако дом оказался брошенным и, судя по всему, давно. Горбыль, которым были заколочены двери-окна, уже подгнил, огород так зарос бурьяном, что превратился в непроходимые джунгли, а забор в одном месте не валился на землю лишь потому, что опирался на разросшийся куст жимолости.
   Вернувшись не солоно хлебавши к машине, я забрался внутрь. Нашел приятственную джазовую FM-волну, отодвинул кресло до упора, откинул спинку, сунул под голову надувную подушку и, едва закрыл глаза, благополучно уснул. Не было никакого перехода, раз - и отключился. Погрузился в темноту. В бархатную такую теплую утробу, из которой вырвала меня протяжная и донельзя противная трель автомобильного клаксона. С трудом открыв глаза, я к своему удивлению - что за черт, ведь не больше мига прошло! - обнаружил, что слева по борту пристроился "хаммер", за рулем которого сидит Боря Харитонов. Махнув мне рукой, он вышел из машины, открыл заднюю дверь и помог выбраться старику-некроманту. Архипыч выбрался тем временем с другой стороны.
   Некромант, который давно перешагнул за восемьдесят, выглядел в сером своем, советских еще времен пальтишке сущим доходягой: лицо цвета пергамента, на впалых щеках пятна сизые, сам весь сутулый и худой до невозможности. Казалось, случись сейчас порыв ветра посильнее, переломится к чертовой матери напополам. Прижимая к впалой груди футляр со скрипкой, он затравленно зыркал подслеповатыми глазами по сторонам и шамкал беззубым ртом, не произнося при этом ни звука, чем и походил, да простит меня Великий Неизвестный за такое сравнение, на умирающую рыбу.
   Пока я, с трудом выбираясь из полусонного состояния, рассматривал старика-некроманта, к машине подошел Архипыч и постучал пальцем по лобовому стеклу:
   - Вы, что ли, товарищ, неотложку вызывали?
   - Мы, - легко включаясь в игру, ответил я.
   - Ну и где пациент?
   Я показал в сторону дома:
   - Там.
   Архипыч повернулся к старику:
   - Ну что, Аскольд Илларионович, осмотрим болезного?
   Не дожидаясь ответа, подхватил старика под руку и повел к калитке. Я вылез наружу и потянулся за ними. Боря, прихватив из машины истрепанную колокольную веревку, пошел следом за мной.
   Когда наша кавалькада неспешно (старик шел медленно, еле-еле переставляя изуродованные артритом и остеохондрозом ноги) добралась до крыльца, Архипыч оглянулся и приказал нам с Борей:
   - Ждите здесь.
   Боря чуть ли не обрадовано взял под козырек, и устало плюхнулся в одно из стоящих на веранде пластиковых кресел. Мне же хотелось лично увидеть ритуал, поэтому я собрался всерьез воспротивиться запрету. Но не успел и рта раскрыть.
   - Егор, остынь, - упреждая мои аргументы, сказал Архипыч. - Подъем жмура - зрелище специфичное и, поверь, ни фига не аппетитное. Когда все будет сделано, я тебя сам кликну. Ладушки?
   Возражать не имело смысла, пришлось остаться на веранде. Когда Архипыч и старик скрылись в доме, я последовал примеру Бори и устроился в кресле. Какое-то время мы сидели молча, потом мне стало скучно, и я поинтересовался:
   - Борь, если не секрет, как в типографии прошло?
   Молотобоец закинул ноги на перила, откровенно и громко зевнул, после чего доложил:
   - Нормально прошло. Взяли товар без шума и пыли.
   - Никто и не пикнул?
  -- Там особо некому было, все на поминки укатили. Охранник, правда, нарисовался, но пьяненький. Сопротивлялся квело.
   Новость меня не столько огорчила, сколько озадачила:
   - На поминки, говоришь? А кого поминали?
   - Метранпаж у них помер, - давя зевоту, пояснил Борис. - Девять дней как закопали,
   - Отчего умер?
   - Угарным газом, говорят, траванулся.
   - Несчастный случай?
   - Какое там! Самоубийство. В гараже закрылся, трубу перекрыл, ключ на старт и все, прости-прощай.
   - Получается, еще одна жертва, - удрученно покачал я головой. - Уже пятая.
  -- Вот и Архипыч сказал, что пятая. - Борис повернул голову в мою сторону. - Слушай, братишка, что за байда творится? Что вообще происходит?
   Ничего предосудительного в том, чтобы вкратце изложить ему подоплеку всей этой муторной истории, я, честно говоря, не видел. И, пожалуй, изложил бы, но не успел и рта открыть. Молотобоец сам же меня и остановил:
   - Погоди, Егор, не нужно ничего рассказывать. Ну его все к бесу. Не хочу лишнего услышать. Меньше знаешь, крепче спишь. Пусть начальник думает, у него голова вон какая здоровая. А я буду думать, когда сам начальником стану.
   - С таким подходом, Боря, начальником ты никогда не станешь, - заметил я.
   - Вот и ништяк.
   И мы вновь замолчали. Теперь надолго. Вскоре Боря, поклевав носом, задремал, а я напряг слух, пытаясь услышать, что происходит в доме. Но как ни старался, ничего, кроме суетливого гомона засевших в березовой роще ворон, не услышал.
   В какой-то момент молотобоец поежился, засунул ладони в рукава бушлата и, не открывая глаз, произнес:
   - Чего они там долго возятся.
   - Долго, - согласился я. И, коль уж разговор на эту тему зашел, решил поделиться терзающими меня сомнениями: - Что-то, Боря, старичок этот на меня особого впечатления не произвел. Какой-то он...
   Молотобоец открыл один глаз:
   - Какой?
   - Невзрачный какой-то, плюгавый. Нет?
   - Ты, Егор, не смотри, что мухомором выглядит, он колдун о-го-го какой. Мастерства в нем дай бог каждому.
   - Хорошо, коль так.
   - Точно говорю.
   - А дар у него врожденный?
   - Нет, не врожденный.
   - Благоприобретенный, значит.
   - Опять не угадал.
   Я удивился:
   - А как тогда?
   - Злоприобретенный у него дар, - назидательно ткнув в небо пальцем, сообщил Боря.
   - Это как?
   - Да так. - Молотобоец скинул затекшие ноги с перил, просунул берцы между балясинами и, потянувшись так, что захрустели богатырские косточки, начал рассказывать: - Сейчас ехали, он нам по дороге свою историю поведал. Представляешь, до сорок первого был непосвященным. Ни сном, ни духом о реальной магии. Маменьким сынком рос, скрипку дедову терзал, слыл вундеркиндом и собирался после школы в консерваторию поступать. Но хрен там, не вышло ничего. Немец не дал.
   При этих словах на лицо Бори наплыла тень благородной печали. Помолчав тяжело, со значением, как это умеют делать повидавшие виды мужчины, молотобоец продолжил:
   - В сорок первом ему как раз восемнадцать стукнуло. Здоровье ни к черту, очкарик с малолетства, белый билет, все такое, но умудрился как-то это дело скрыть, записался добровольцем. В окопах, говорит, с ним чудо-то и приключилось. В ноябре дело было. В окрестностях деревни Мыкдино, что под Волоколамском. Довелось в тот день ему и еще семнадцати бойцам взвода истребителей танков удерживать до подхода основных сил высотку одну безымянную. Оно дело такое, знаешь, суровое, высотку-то удерживать. Но держали. Назло всем и всему держали. Все утро держали, весь день держали, а ближе к ночи некому стало держать. Из живых только наш Аскольд остался, да и тот тяжело раненый. - Тут молотобоец ткнул себя пальцем в висок. - Прикинь, Егор, осколок с двушку советскую у него в башке застрял. До сих пор там. Как не убило, сложно сказать. Повезло. Крупно повезло.
   - На себе-то не показывай, - посоветовал я.
   Боря одернул руку, вновь спрятал ее в рукав бушлата и продолжил рассказ:
   - Вот от того немецкого подарка, что ему в голову прилетел, Аскольда и переклинило. Что и как, бог весть, но только открылся у него в ту же секунду известный дар. Ну а как открылся, взял Аскольд в руки скрипочку, он ее, дедову, умудрялся повсюду с собой таскать, да выдал такую музыку забубенную, что восемь мертвецов один за другим на ноги встали. А как встали, тотчас взялись за ружьишки свои табельные и ну снова по фрицам шмалять.
   - А почему только восемь? - заинтересовался я.
   - У остальных, говорит, тел не осталось, - пояснил Боря. - На куски остальных разорвало. А если плоти нет, куда душе тень откинуть?
   - Ну да, - согласился я. - При таком раскладе - некуда
   Сказал и представил себе эту мрачную картину. Раненый красноармеец, у которого открылся дар, принесший ему кошмарные откровения о мире, стоит в полный рост под холодным небом родины и выводит на старенькой скрипке свою мелодию. И мелодия та волшебная, заглушая взрывы-выстрелы, заставляет геройски погибших пареньков долбить, долбить и долбить из противотанковых ружей по превосходящим силам противника. Представил такое и покачал головой:
   - С ума сойти можно.
  -- Да, не для слабонервных кино, - согласился со мной Боря, после чего добавил не без редкого для него пафоса: - И покуда длилась та яростная музыка, продолжался неравный бой.
   Отметив машинально, что Боря в слове "музыка" почему-то ударил на "ы", я спросил:
   - Слушай, а как он их упокоил?
   - А никак, - ответил молотобоец. - Я спрашивал, говорит: наутро подмога подошла, и его контуженного да израненного сразу в госпиталь полевой определили.
   - А как с поднятыми дело обернулось?
   - Говорит, бабы деревенские солдатиков отпели. Нашлась там одна грамотная повитуха-знахарка, подсказала остальным, что да как. Сам он об этом позже узнал, после войны, когда в тех местах мемориал бойцам восьмой гвардейской дивизии открывали. Аскольд на этом мероприятии с той самой повитухой случайно и встретился. Знаешь ведь, как это оно у нас, посвященных, бывает: глаза в глаза, и нате вам. Короче, перемигнулись, познакомились, разговорились. Говорит, до сих пор переписываются. Такая вот история.
   На этом тема исчерпала себя, и мы на некоторое время вновь замолчали. Я подумал, что молотобоец воспользуется затишьем и опять уснет. Но нет, не случилось. Мостился он, мостился, да так и не сподобился.
   - Ирма на связь не выходила? - дернуло меня спросить в какой-то момент.
   Боря нахмурился и мотнул головой:
   - Нет.
   - Смешная девчонка.
   - Считаешь?
   - А нет? Вспомни, как просилась в полет. Разве не смешно?
   - Не в себе была, - вымучено улыбнувшись, поставил Боря диагноз, после чего прихлопнул злую осеннюю муху и вдруг заметил: - А я ведь тебя, Егор, тоже никогда не видел обращенным.
   - А хочешь? - спросил я.
   - Вообще-то, честно говоря, любопытно. Позовешь как-нибудь?
  -- Запросто. Только вряд ли ты что-нибудь увидишь. Вернее даже так: увидеть-то увидишь, но ничего не разберешь. Спросит потом кто, а какой он, дракон, ничего ответить не сможешь.
   - Почему это? - не понял Боря.
   - Потому что никому не дано понять, какой он, дракон, - пояснил я и, видя по его лицу живой интерес к теме, поведал старинную притчу: - Как-то очень-очень давно, в ту пору, когда чистоту людских помыслов не баламутила доступность потребительского кредита, настоятель одного буддийского монастыря повелел послушнику изобразить на стене храма золотого дракона. "Как же я смогу это сделать, если никогда не видел драконов?" - задался справедливым вопросом монах. Однако послушание есть послушание, пришлось пареньку взяться за кисть и приступить к работе. Только как он ни старался, а ничего толкового нарисовать не смог и, сокрушаясь зело, во сне и наяву повторял все тот же единственный вопрос: "Как же мне нарисовать дракона, если я никогда его не видел?" В бесплодных муках прошел месяц. Потом второй. Третий. Еще один. Прошел год. И вот однажды на рассвете сила желания выжала из реальности невозможное, доведенный до крайнего психического истощения монах увидел в окне золотого дракона. То выныривая из облаков, то снова ныряя в них, крылатый выделывал всякие воздушные кренделя, будто говоря ему таким образом: "Ты хотел меня увидеть, человек, ну так вот он я, рисуй". Но и тут ничего у парнишки не вышло. То ли обрадовался сильно, то ли сильно перепугался, только сразу рухнул в обморок. А когда очнулся, дракон уже исчез. И сколько потом несчастный ни силился, а вспомнить, как выглядел крылатый, так и не смог. А и никто бы не смог.
  -- Много слов, - сказал Боря, едва я замолк. - Только все равно не понял, почему нельзя дракона запомнить драконом?
   Пришлось растолковать.
   - Для тех, кто в танке, объясняю: нельзя увидеть глазами то, что можно увидеть лишь сердцем.
   - Фигня все это, Егор, - не поверил молотобоец. - Ты только свистни, возьму фотик, или даже камеру, и в лучшем виде все запечатлею. Вместе потом позырим.
   Не успел я сказать ему, как глубоко он ошибается, в доме зазвучала скрипка.
   В этих удивительных, ни на что не похожих, жутковатых звуках, что наполнили пространство, было столько изначального смысла и первобытной печали, что окружающий нас мир затих, посерел и сделался чем-то глубоко вторичным.
   - Душу мертвяка притягивает, - тихо произнес Боря, после чего широко перекрестился.
   А я поежился от неприятного ощущения и, глядя на то, как зашевелилась на полу убитая молотобойцем муха, процитировал одного хорошего поэта:
   - "На страшную музыку вашу прекрасные лягут слова".
   Больше мы с Борей не произнесли ни слова. Разговаривать не хотелось, а хотелось покрепче зажать уши и поплотнее закрыть глаза. И еще хотелось, чтобы та холодная космическая пустота, которую порождала мелодия скрипача, не проникала в сознание. Не знаю, как Боря, а я в какой-то миг вознамерился плюнуть на все и рвануть, куда глаза глядят. Еле-еле сдержался. Сдержался исключительно благодаря стихам, которые начал бормотать, чтоб хоть как-то отвлечься. Это были хорошие стихи, в них есть такие слова:
  
   Нет на свете тишины,
   Только плач твоей струны,
   Только вечность дарит звуки,
   Да в груди огонь жестокий,
   Твой единственный огонь.
  
   Когда же стало совсем невмоготу, музыка вдруг стихла так же неожиданно, как и возникла, а уже через несколько секунд в дверях появился Архипыч.
   - Пойдем, Егор, - позвал он. - Все готово.
   Меня подкинуло из кресла как ужаленного.
   Когда вошли в кабинет, я увидел, что старик-некромант стоит у окна, прижимая скрипку к груди, а мертвец, голова которого чуть покачивалась, а руки подрагивали, сидит в кресле посреди комнаты.
   - Уважаемый, - обратился Архипыч к некроманту, - прошу на выход. Вы, Аскольд Илларионович, свое дело сделали, пусть теперь дракон сделает свое.
   Скрипач сдержано кивнул, и они оставили меня наедине с тем, кто раньше был поэтом Бабенко.
   Подтащив второе кресло, я сел напротив мертвеца и, стараясь не глядеть на его изуродованное пятнами тлена лицо, а также на лиловую странгуляционную борозду, которую не могла скрыть узкая лента дурацкого галстука, попросил тихо, чуть слышно:
   - Помоги мне, дружок. Вспомни, как оно все случилось. Назови того, кто тебя так круто подставил.
   Ничего он, конечно, ответить не мог. И я, восславив Великого Неизвестного, приступил. Раскрылся полностью, лег на волны бытия, отдался вихрям пространства-времени и выпустил на волю ту Силу, что получил задарма при спасении мальчика. В тот же самый миг меня накрыла невыносимая какофония, в сознание хлынул поток причудливых образов, а те многочисленные ощущения, которые я начал при этом испытывать, принялись разламывать мозг. Секунды превратились в годы, минуты стали веками. Напряжение нарастало, и через какое-то время показалось, еще немного, еще чуть-чуть, и мой разум перестанет существовать сам по себе и растворится в том, что гораздо шире его, что невообразимо, чему нет названия и что условно именуем мы Запредельным. Однако ничего подобного не произошло. Уверенно контролируя ситуацию тем внутри себя, что умнее ума, я в миг наивысшего напряжения вернул себя себе, разрезал Взглядом привычную реальность и проник в пробужденное мастерством некроманта сознание мертвеца. И тотчас поплыли перед моим внутренн