На берегу реки стояли парк, собор, колокольня и зеленая пирожковая. Берег был крутым и высоким. На другом, пологом, розовело пятно Дома культуры, схожего силуэтом и белыми колоннами с побуревшей фотографией дореволюционной помещичьей усадьбы. Летом пятно дублировалось в серой непрозрачности реки Вологды, а зимой просто напоминало о том месте, где сколько-то месяцев назад был край воды.

В висении над рекой всех этих сооружений, вероятно, присутствовал некий смысл. Однако больше всего толку было, конечно же, в существовании пирожковой - даже при сравнении ее с таким могучим соседом по берегу как Софийский собор - шишнацатый век, строиликирпичупалнаголовуиванугрозномуцарьобиделсяирешилстолицабудетвмосквеанездесь. С тех пор никто не обращал на него внимания, разве что крестились допотопные бабки, если их руки не были заняты торопливым полосканием белья в серой речной воде. А в дощатую пирожковую люди заходили часто.

Вот и в то жаркое июльское утро по ступенькам пирожковой поднялся крупный мужчина с невидимыми миру шрамами. Располагаясь на животе и левой ягодице, они были прикрыты белыми с небольшим жёлтым пятном впереди "боксёрами", черными неновыми турецкими джинсами и летней серой рубашкой. В правой руке мужчина нёс большую черную сумку с надписью Adidas.

Отворив хилую дверь, мужчина попал в весьма тесное помещение: с обеих сторон по затюленному окну с жужжащими и бьющимися о стекла толстыми мухами, справа - два высоких одноногих столика, прямо по курсу - прилавок и пара прозрачных витрин, а на белом деревянном потолке липкая полоска с трупами насекомых.

Позади прилавка виднелся проход на кухню, откуда на стук двери лениво вышла тетка в туго натянутом на полные бока засаленном халате и марлевой папахе на блондинистом шиньоне.

- Дай мне стул и попить - сказал ей мужчина, ставя сумку на пол.

- Ты это минЕ? Нету стульев, не ресторан. - ответила тетка и хрипло заорала в сторону кухни - Райка! Какой-то псих пришел!

Из кухни, жуя, появилась вторая папаха. Вместе они молча оглядели мужика, после чего Райка спросила, чё он хочет.

- Попить воды и стул, дура! - повторил клиент. Он взгромоздил сумку на немытый прилавок и аккуратно открыл на ней "молнию".

- Не дождёшься. - спокойно ответил мужик, достал из "Адидаса" автомат Калашникова и повторил - Стул дай.

Мухи еще громче застучали жирными тельцами по стёклам, а шедший из кухни запах перегоревшего масла стал таким пронзительным, что казался уже звуком.

- Держи, миленький. - сипло ответила первая тетка, вытаскивая из-под прилавка деревянный табурет, - Если прям стул нужён, то щас принесём.

- Не надо. - спокойно сказал посетитель, ухватывая правой рукой табуречью ногу, а левой направляя в сторону шиньона автомат. - Пить, ёкэлэмэнэ, дашь?

- А денег мы сёдня ищё не сделали, ты первый пришёл. - суетилась первая папаха. - Ты чё будешь? Сок томатный есть, боржом. А вином и водкой мы не торгуем...

Чёртовы мухи дрались за место на давно закрапленном ими стекле, и было слышно, что на кухне горят чебуреки. Онемевшая и слегка посеревшая лицом Райка сделала шажок назад.

- Не боись. - сказал ей мужик, беря уже открытую первой тёткой бутылку боржоми.- Стой спокойно и не дёргайся. А лучше возьми себе табуретку и иди с ней сюда.

Но мебели за прилавком, видимо, больше не было, потому что Райка вытащила оттуда только старый деревянный ящик, с которым медленно подошла к клиенту. Он указал ей на место под левым окном и велел сесть. Первая тетка по-прежнему суетилась за прилавком, то и дело поправляя заколки, которыми папаха крепилась к шиньону.

- Чебуреки горят, - Райка шлёпнула большой ладонью по стеклу, где оседлала друг дружку мушиная пара, - пожарники щас приедут...

Мужик спокойно выхлюпал колючую минералку прямо из бутылочного горла, утёр рукавом облитый водой подбородок и посмотрел на первую папаху: "Ну-ка, сбегай выключи. А позвОнишь куда, Райке плохо будет". Он передвинул табурет к правому окну и с треском дернул на себя присохшую к раме створку. Продавщица быстро вернулась.

- Меня Кондратом зовут. Райку уже знаю, а ты кто?

- Катя. Так чё нам делать, Кондрат?

- Обслуживай народ, если придёт, и не суетись.

Кондрат прислонил к стене автомат, достал пачку сигарет и попросил у Катерины спички. Закурив, он улыбнулся женщинам и потёр живот, где под рубашкой постоянно свербили невидимые миру шрамы.

Дверь скрипнула и в пирожковую зашла женщина в запачканных грязью ботинках с прилипшим к правому каблуку жёлтым ольховым листом. Поздоровавшись с бабами и глянув на Кондрата, она констатировала:

- И тут охранника посадили. Ватрушки сторожишь?

- Не. Катьку с Райкой. - ответил Кондрат.

- Устала? - спросила покупательница тихо сидящую у окна Раису - А я за дрожжевым вот зашла...лепёшков с клюквой давно не делала...

Катька посмотрела на Кондрата.

- Слушь, Кондратик, у меня тесто в в холодильнике на кухне. Я пойду, а?

- Иди. Тока знаешь как...

Почти бегом Катька принесла в полиэтиленовом кульке серую липкую массу. Женщина рассчиталась и вышла, не обращая больше внимания на Кондрата. А он в это время неторопливо приспосабливал автомат на подоконнике, дулом в сторону реки. На облупленной белой краске подоконника валялись сухие дохлые мухи.

- Вишь, ползёт на берег, гад. - вдруг тихо сказал Кондрат. Раздалась автоматная очередь, Катька завизжала, Райка заскулила как задавленный машиной щенок. Рыжие гильзы посыпались на подоконник, а потом вниз, прихватывая с собой синие и зелёные комочки. Гильзы падали на пол твёрдо и громко, а мухи медленно и с шуршанием.

- Вы чё? - обернулся Кондрат на женский скулёж, явно намереваясь объяснить им свои действия. Но скрипнула, а затем стукнула дверь, сильный сквозняк сдул с раскрытого окна последних дохлых насекомых, и в пирожковую зашёл молодой парень в куртке.

- Стреляли? - спросил он, найдя глазами обладателя Калашникова.

- Стреляли. - согласился Кондрат.

- Зебраджанца подстрелил. - спокойно заметил парень, оглядывая стеклянный прилавок с пирожками и ватрушками.

- А я думал - чечена. Да все равно. Не будет теперь драть на рынке за помидоры.

- На рынке грузины. - добродушно возразил парень и попросил у Катьки кулинарное изделие, приспособленное под бумажкой со словом "сочень". - Да хрен с ними. В России для русских места уже не осталось. Одни китайцы да чёрные. А ты этим делом давно занимаешься?

- Ну, - посмотрел Кондрат на исчезающий во рту у парня сочень - было дело, воевали.

- Уважаю. Генералы только суки.

- Суки. - кивнул Кондрат. - Мы денег по полгода не видели, а они там... машинами барахло домой везли... - Катька, дай и мне поесть, что ли...

Катерина вытащила из витрины тарелку с вчерашним винегретом и порыжевшим кусочком селёдки, положив на край кусок хлеба.

- Давай, мужик, выпьем, - я щас смотаюсь за водкой. - предложил парень.

- Ну, двигай. Мы тут зАкусь пока приготовим.

Нина Ивановна подкатила коляску к месту, где, чуть правее пирожковой, берег начинал круто уходить вниз, и сказала дочери: "Держи, Ирка, с этой стороны, а я буду снизу".

Дочь Ирина с выпяченным из-под красного пальто животом ухватилась за ручку низкой серой коляски модели пятьдесят какого-то года и осторожно стала спускаться вслед за ней и матерью вниз. Коляска была заполнена мокрым бельём, которое женщины шли полоскать в реке.

- Смотри, ма, Дом культуры горит! - показала вдруг Ира на противоположный берег. Над розовым пятном с белыми колоннами клубился коричневый дым, рядом бегали маленькие фигурки. Нина Ивановна остановилась прямо посреди склона, подпирая коляску ногами, и поглядела через реку. На набережную уже вынеслись две игрушечные красные машинки и река щедро разносила их вой.

- Нам-то цто, - пробурчала Нина Ивановна и продолжила путь вниз, к деревянным мосткам. Мимо них наверх тяжело поднимался черноволосый усатый человек.

- И цаво он там делал? - подозрительно спросила Нина Ивановна, поглядев на ивовые заросли у самой кромки воды, откуда, по всей видимости, и шёл мужчина. - Ивонная работа, наверно. Где-нить здеся и лодка стоит. Милиция цёрте-знашь-цем занимаица.

- Ух! - внезапно произнесла дочь - Как он толкнулся-то!

- Кто, доца, урод этот тебя? - заорала мать.

- Да не, малый ногой дал. - Ирка положила ладонь на живот, нащупав внутри крохотную ступню.

Со стороны пирожковой раздался непонятный треск, смешавшийся с воем пожарных машин на том берегу.

- Мальчишки балуюца. Вот взяла бы вицу, да по жопке. Твой тож такой будет.

Ирина вздохнула, и женщины продолжили свой осторожный путь к воде.

Катька поставила на прилавок четыре гранёных стакана и вытащила из холодильника остатки сине-красного винегрета. Кондрат пялился через окно на реку.

- Пожар там. - заметил он.

- Дай позырить,- обрадовалась Катька и бросилась к окну. Раиса по-прежнему равнодушно сидела на ящике у противоположной стены.

- Ты чё как больная? - упрекнула ее Катерина. - Щас выпьешь, оклемаешься.

В отличие от правого подоконника, на левом дохлых мух было ещё много. Катерина стряхнула их оттуда рукой вместе с белой пылью и вытерла ладонь о ту часть халата, которая прикрывала её ягодицы. Потом она заботливо поправила на Раисе марлевую папаху и, наслюнявив палец, вытерла им тушь, размазанную под левым глазом товарки.

В пирожковую возвратился парень в куртке.

- А тя как звать? - спросила его Катька.

- Серега, Серый.

- Я Катюша, эта вот мумия - Райка.

- Кондрат.

Кондрат взял у Серого бутылку и покрутил ее в руках: "Водка самый чистый продукт. Народную мудрость знашь? Если кто не пьёт, значит больной или шпион."

Он плеснул водку в стаканы и торжественно сказал: "Есть тост".

- За Путина, землю родную,
Я снова стакан подниму!
И снова тебя поцелую,
И снова отправлюсь во тьму,
И вновь будет дождичек литься.
Пусть все это длится и длится!

Кондрат быстро проглотил водку и понюхал рукав: "Я это вместе с Колькой Рубцовым написал."

- Ты чё? - возмутилась Катька. - Николай умер давно. Жена, бляха-муха, подушкой придушила. Ты маленький был. Я всё его читала, потому что мы знакомы были и он про меня стихотворенье сочинил...

- Перевезёт меня дощатый катер
С таким родным на мачте огоньком!
Перевезёт меня к блондинке Кате...

Кондрат поглядел в окно на мчащиеся по чёрной воде серые льдины удостовериться, что речь идет об этой реке и об этой женщине.

- Так ты чё за него замуж не вышла, тёхтя? - спросил Серый - И он бы щас живой был, и ты при евонной славе. Бабки бы такие у тебя были...

- Не, - печально сказала Катерина. - Пушкин он, чё ли? Он такой бедный был... Приходил к нам в ресторан и у всех, кого знал, вечно по трёшке занимал. У меня раз просил пятерку, так я дала, - хоть знала, что вернуть не сможет. Не вернул...

- Вся Расея изменилась! - резюмировал Кондрат, завершив изучение пейзажа и Катиного экстерьера. - Где у вас очко? Серый, посторожи калаш, слить надо.

Катька повела Кондрата через кухню к туалету и вернулась к тупо глядящей в замурзанный пол Раисе и поглаживающему автомат Сергею: "Тож такой хочу. Как Жванецкий хохмил - приезжаешь на рынок на танке - и всё вокруг твоё."

- Ага. - согласился появившийся из кухни Кондрат, который на ходу застёгивал вылинявшую ширинку, - Бывал я в таких местах, где можно за жратвой на танке. Сам щас не понимаю, как мог оттудова слинять. Ну, - вздохнул он, - будь здоров, Серёг. Работать надо.

- Чего как? Там и сидят. - хмыкнул Кондрат, меняя у Калашникова магазин. Сергей ушёл, а Кондрат оглядел заоконный пейзаж. Большая псина со свалявшейся рыжевато-коричневой шерстью и приставшими к морде репьями подняла возле косого фонарного столба заднюю лапу, удобряя пучок зелёной травы под ним тугой жёлтой струёй.

- Ты опять стрелять будешь? - подала голос Раиса. Слышь, прошу тебя, не надо по живым людЯм. Не надо, а?

- Ну не над, так не над, - согласился Кондрат, потом вновь прицелился и дал в окно очередь. Раздался собачий визг, а рыжие гильзы стали падать по обе стороны подоконника. Раиса вскочила и вцепилась сзади в Кондрата. Он оттолкнул её обратно к ящику.

- У тебя крыша поехала? Людей нельзя, собак тоже нельзя. А кого можно?

Раиса заревела, и Катерина обняла подругу, тихо шепча ей что-то на ухо.

В пирожковую вошли сразу трое, и Катька стала их обслуживать. Потом пришла девочка и попросила томатного соку. Катерина взяла у неё десять копеек и нацедила красной жидкости из перевёрнутого стеклянного конуса. Девочка положила в стакан три ложки соли и медленно размешала по красному сосуду белую, закручивающуюся спиралью соляную дорожку. Катька с Кондратом принялись рассматривать её и тихо обсуждать - придурошная она, или просто прикалывается. Потом люди пошли косяком, и Катерине пришлось быстро бегать между кухней и прилавком.

Наконец, пирожковая снова опустела. Кондрат смотрел в окно. За рекой виднелись свалка гниющих брёвен и гора потемневшего от дождей песка. Из окна тянуло сыростью и холодом. Кондрат обхватил себя за плечи и потёр.

- Эй, Кондраша, - тихо позвала его Катя. - а скажи, миленький, - война будет?

- Не. Америкосы козлы и нас боятся. Мы сильнее. Так что, я думаю, нападать не будут. Не бери, Катерина, в голову, а бери между ног.

"...Оба-на, какой нос! - воскликнул вдруг Кондрат - Сразу видно, что Рабинович шлепает. Ну давай! - это тебе за Березовского - вот так! И за Жванецкого с Гусинским! И за Чубайса рыжего!"

Раздалась новая очередь. Райка дёрнулась: "Опять убиваешь, гад! Чего тебе эти чёрные сделали?"

- Жида я, дура, жида! Ты ж спасибо потом скажешь!

- Расист ненормальный!

- Не расист я - негров нафиг не трогаю! Евреи всем на свете управляют, дойдёт до твоей пустой башки, или нет?! Может, американцы не были б такие козлы, если б за них жиды всё не решали. Вот Буша бы сюда, я б ему врезал... И за Сербию, и за Ирак, и за Монику евонную жирную...

Кондрат открыл о подоконник новую бутылку боржома и сделал несколько больших глотков.

- Слушь, Катька, у тебя есть дети от твоего поэта?

- Сын у меня от Саньки - ток он не поэт был, а на льнокомбинате механиком...

- И куда Санёк твой делся? Тоже придушила?

- Пришиб он кого-то в драке и сел. А потом на поселении другую взял, тоже химичку. А пошел он на...

- И чё сын делает?

- Так... - спрятала глаза Катерина - работу щас найти трудно...

Она быстро ушла на кухню, а Раиса равнодушно сказала: "Педик он у ней. Так она не хочет, чтоб все знали. Ейный сын с евонным другом трахается. Она ему об голову уж скока мебели сломала, а он всё равно..."

- Счас мы это починим. - сказал Кондрат.

- Эй, Катька, - крикнул он в сторону кухни - если я всех педиков отстреляю и твоему сынку любовников не будет, он же нормальным станет...

Прижимая грязный подол халата к лицу, Катька вылезла из кухни.

- Не знаю. - всхлипнула она. Тока ты его дружка не убивай, оставь, миленький. Он безобидный совсем.

- Зря ты, блин. На хер нам эти пидеры. Без них дышать легче будет. Смотреть же противно. Вот Дом культуры, сто прОцентов, они подожгли.

Кондрат опять повернулся к окну и прицелился. Раздалась короткая очередь. В пирожковую ворвалась растрёпанная рыжая деваха.

- Тебе чего, делать неча!? - завизжала она - Ты чего по живым-то стреляешь?

- Эй, гринписда, катись колбаской по Малой Спасской! - взъелся на неё Кондрат. Да ты знаешь, сколько они расейской крови пролили?!

- Трудно быть русским. - тихо поддержала его Катерина - Душа у него болит, устал он.

- Козёл! - выругалась девка и вышла, хлопнув дверью. После удара дверь завибрировала, мелко тряся обрывком повисшей на её верхнем краю паутины.

- Ну-ка повтори! - заорал Кондрат, и, оттолкнув Райку, бросился с автоматом ко второму окну, через которое были видны синие джинсы и рыжие патлы уходящей девки. Выбив стволом стекло, он сделал короткую очередь и, выматерившись, утер подолом рубашки лоб.

- А ты, значит, думаешь, что лутшЕе всех, да? - вдруг пошла на него Райка. - У тебя право есть, да?

- А ты, я смотрю, Раиса, против русских, против своих же... Ненавидишь ты русских, не думаешь о них...

Райка замерла, нервно защипнула ярко-алыми обломанными ногтями халат на полных боках, потом отпустила: "Ненавижу".

Кондрат вернулся на свой табурет, положил приятно горячий автомат на колени и молча, как в кино, стал рассматривать Раису. Он думал, что она, конечно, сильно старше него. Но это как бы по барабану, потому что, когда она была маленькой, то, как и он, приходила зимой сюда на берег, находила кусок фанерки или картона, садилась на него попой в зелёных рейтузах, вытягивала вперёд ноги в просторных валенках и скатывалась вниз. По утрам, когда она просыпалась, кто-то уже скрёб на улице снег деревянной лопатой. А из депо всегда слышался в шесть утра гудок. Или в семь? Поздней осенью мать мелко рубила на кухне капусту. Зимой капусту с мороза понемногу заносили в дом, и ее вкусно было грызть прямо с кислым льдом. А летом точно ведь бегала купаться в мутной воде Вологды.

Кондрат прислонил автомат к стенке, вздохнул, и брезгливо посмотрел на Райку: "Тебя, наверно, баптисты адвентистские обработали. Отгрохали себе такой дворец, все к ним сразу и побежали. Только неправильно это, дура ты дура..."

- ...Потому что их люблю... - внезапно сказала Райка - Вот и ненавижу.

Она отвернулась от Кондрата и сквозь витрину стала рассматривать таракана, который задумчиво ползал между пирожками, выбирая себе что-нибудь на ужин.

- Дура.

Кондрат переключил внимание на вторую продавщицу. Катька выглядела весьма нетрезвой. Она стояла за прилавком, классически положив на него грудь и подперев руками голову. Глядя на болтающийся над дверью лоскут паутины, продавщица в пятый, что-ли, раз повторяла:

- Она спокойно служит в ресторане,


В котором дело так заведено,


Что подают кадуйское вино.

- Ты сечёшь, что в жизни главное? - перебил Кондрат - Главное, - это духовность.

- А мне и Санька про это говорил. Что неча тряпки покупать, главное - духовность. И шёл водку жрать. Слушь, а может пустишь нас уже домой - нам закрываться пора?

- А ты чего, решила, что я всё сделал уже, а? - полез вдруг на рожон Кондрат - Да кроме ж меня никто пальцем не шевельнёт, порядок навести!

Райка помотала головой и медленно встала: "Иди, герой, сёдня войны больше не будет. Давай-давай. Мы если на сигнализацию вовремя не сдадим, милиция приедет, поможет тебе с порядком".

- Ну, бывайте тогда - неожиданно послушно сказал Кондрат, аккуратно положил Калашникова в сумку и задвинул молнию. Потом двинул ногой валяющиеся на полу гильзы, закурил, взял сумку и махнул женщинам: "Спасибо, девчата, выручили. Ждите ещё".

На пороге он притормозил и обернулся: "Хохлы тоже... того... Настанет день, со всеми разберёмся."

Таракан в витрине молча грыз пирожок и глядел, как Раиса с Катериной сметали в угол тяжёлые гильзы и невесомых мух.

Кондрат вышел из пирожковой и закрыл за собой дверь. Темнело, было тихо и пустынно, много серой воды и серого неба. Пожарище на том берегу светилось угасающими огнями. Вдали по мосту в сторону Заречья двигался рыжий автобус.

- Кажется, третий. - пробормотал Кондрат, сплюнул и взглянул на Софию, круглые контуры куполов которой смазывались медленно падающим снегом на фоне темнеющего неба.

Нина Ивановна вытянула из проруби последнюю простыню и, стоя коленями на подстеленном на лёд мешке, взялась вместе с Ириной за её мгновенно отвердевшие края. Выжала замерзающую на глазах воду, положила скукоженное полотно в коляску и засунула синие ладони в варежки.

- Вроде ушли мальчишки, не пуляют уже своими хлопушками. А он как там у тебя - не помёрз?

- Не, мам, прыгает. - ответила Ира, растирая рукавом нос. - Пошли быстрее, я есть сильно хочу.

Нина Ивановна взглянула на сереющую над берегом безжизненную Софию, на зелёный домишко пирожковой, от которой нёсся теплый дух перегоревшего масла, и принялась пихать коляску наверх. Она старалась ставить ноги боком, но всё равно постоянно оскальзывалась на крутом склоне. Рядом, придерживая пузо, пыхтела Ирина. Бодро сбегающий навстречу им мужик с большой черной сумкой вдруг затормозил рядом и ухватил коляску за перед.

- Давай, мамка, подсоблю. - он вытащил коляску на пологое место, положил рядом сумку и вернулся помочь замешкавшейся Ирине. Та осторожно искала опору для каждого шага, не отрывая рук от живота с расстёгнутой на нём пуговицей пальто.

- Пацана ждёшь? - кивнул Кондрат на Иринин живот.

- Да, врациха сказала, парень будет. - ответила за дочь Нина Ивановна.

Два месяца осталось.

- Так чё ж гуляешь по холоду? Ты себя береги, не застудись - без мужиков Расея никуда. - пожелал Кондрат Ирине, поднял сумку и снова побежал вниз по склону к затянутой льдом реке. Ещё минут пять после того он не мог забыть картину, которую увидел, выходя из пирожковой: серое, густого тона, небо и лежащие на снегу тела, которые гармонично сочетались с догорающей на левом берегу фотографией дворянской усадьбы.

- Лепота, ё-моё! - втянул в себя морозный воздух Кондрат, и пошёл в Заречье, домой.