althusserarien (Armchairelvis): другие произведения.

И мне не особо и важно, /значу ли я что-нибудь для тебя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Хаус в психушке. Где-то между сезонами. "Эмбер тихо смеётся ему в ухо. - Ты боишься, - шепчет она. - Ты боишься, что не сможешь больше работать".

  Проснувшись, Хаус явственно ощущает, что в комнате, кроме него, кто-то есть.
   Он знает, конечно, что, открыв глаза, увидит всё те же привычные четыре стены, выкрашенные в тошнотворно-зелёный цвет, да дверной косяк с облупившейся побелкой. Неровные кремовые пятна на притолоке щерятся, как зубы.
   Тот же аспидно-чёрный офисный стул, та же этажерка рядом с кроватью.
   Все его вещи уместились на одной фанерной полке. Три рубашки, рюкзак, нижнее бельё. Надо было взять с собой из дома что-нибудь ещё, чтобы положить на две другие полки. Например, книги. Но он не захватил с собой ничего, кроме самого необходимого.
   Он вспоминает, как приехали сюда, как на пороге прощались с Уилсоном. Как, стоя в приёмном покое, протянул Уилсону ключи от дома. Вспоминает ощущение тёплого пластика и холодного металла в потной ладони. И как рюкзак казался слишком лёгким.
   Помнит, как женщина с хмурым, неприветливым лицом за стойкой регистрации вывернула все содержимое его рюкзака и тщательно обыскала карманы и подкладку. Но не нашла ничего запретного, и губы её поджались ещё больше, превратившись в тонкую линию.
   И всё это время рядом с ним неотступно находилась Эмбер. Стояла у него за плечом, пока он проходил все необходимые процедуры. Он чувствовал запах её духов, смешавшийся с едкой вонью собственного пота.
   И с тех пор она всё время присутствовала в его комнате. Прежде, дома, его всегда прошибал пот, когда, подняв голову от клавиш, он видел ее перед собой, облокотившейся на крышку рояля. Впрочем, нет: он научился предугадывать ее появления заранее. За секунду до того что-то едва уловимо менялось в тишине пустой квартиры, словно обострялись все чувства, что-то кристаллизовалось в воздухе. Появлялся чуть слышный звон в ушах и следом - запах парфюма, которого - он знал - не могло быть в его квартире. Мерзкое сосущее чувство под ложечкой, и одновременное ощущение дисбаланса, нарушения реальности - в голове.
   Вот и сейчас вроде бы всё то же самое, но что-то неуловимо изменилось. Всё так и не так. Знакомый шум в ушах, словно слабый треск электричества, статических помех. Но что-то - едва уловимо - по-другому. Чье-то присутствие, но не Эмбер.
   Хаус не отрывает взгляда от потолка, разглядывает белоснежную штукатурку. Он узнает запах мокрой шерсти и одеколона Old Spice. Это запах его отца. Бывают запахи, которые прочно ассоциируются с определенными воспоминаниями, которые ты узнаешь годы спустя. Потом и горячим асфальтом пахнут летние пробежки. Свежим воздухом и шуршащими листьями - поездки на мотоциклах осенью. Этот же густой сладковатый аромат связан в памяти только с одним образом. "Ну, здравствуй, папа".
   Он поворачивается на бок.
   - Грег, - слышит он голос отца. - Просыпайся, Грег!
   И явственный скрип кожаных ботинок в ногах кровати. Запах пота, одеколона и крема для обуви становится сильнее. Точно так же пахло от морских десантников, что неловко, пряча глаза, перетаптывались на похоронах отца. И раздевалка, когда Хаус уходил оттуда, была полна их униформ. Они пахли точно так же.
   Этот запах связан со множеством воспоминаний. Так пахнет собственная теплая моча и слёзы, когда широкий форменный ремень раз за разом опускается на твои детские плечи. Так пахнет летнее небо на каникулах в Египте, когда руки отца подбрасывают тебя, радостно визжащего, в эту безоблачную синь.
   Много чего связано с этим в памяти.
   Ботинки отца мокры и заляпаны грязью. Ночная роса уничтожила весь парадный лоск. Он в голубой форме. На волосах блестят капли воды. Это не тот человек, что лежал в гробу, и не тот, каким Хаус помнит его в последнее время. Это тот отец, каким он был в подростковые годы Хауса. Чёрный, по-морпеховски короткий ёжик. Черты лица твёрже, меньше морщин на лбу, глаза яснее и взгляд их жёстче.
   Хаус откашливается. В горле у него пересохло. Он садится на кровати, опустив ноги на пол, и на секунду его охватывает неприятное чувство головокружения. В какой-то миг ему кажется, что сейчас он упадет. Глотнув слюну, он пробует дышать глубже, и дурнота проходит. Шум в ушах - тоже.
   Голова снова проясняется.
   - Почему ты здесь? - спрашивает Хаус, бросив взгляд в коридор. Там никого не видно.
   - Ты, наверное, хочешь спросить, почему снова видишь меня живым?
   Хаус, подняв голову, смотрит в лицо своего родного - неродного - отца. На лице у того благодушная усмешка. Забавно. Он не может припомнить, чтобы при жизни у отца хоть раз было такое выражение.
   - Нет, - Хаус отрицательно трясет головой. - Я имею в виду, почему я вижу вдруг именно тебя? На Эмбер смотреть гораздо приятнее.
   О господи. Опять болит нога. Как же беспокойно тут, в этой больнице. Невозможно спать. Одни и те же четыре стены, как в тюрьме. Душно... Можно, конечно, встать и пройтись по коридору, но там будут люди с разговорами, и все тот же спертый, душный воздух. Везде одинаково. Все одинаково. Везде одно и то же. Всюду одно и то же... Хаус смотрит, как капельки воды - идеальные маленькие сферы - срываются с рукава куртки его отца и разбиваются об пол. Один и тот же воздух и та же вода. Всюду одно и то же.
   - Не обязательно оставаться здесь. Можно отправиться куда угодно, - говорит отец, словно в ответ на его мысли.
   Хаусу нельзя выходить во двор. Это одна из привилегий, которые еще нужно заслужить. Список их вывешен в холле. В самом верху - разрешение оправляться без надзора, далее следует право выйти погулять. Парень из соседней палаты, бледный, с дрожащими руками, постоянно ходит курить на воздух. Хаус же пока не заслужил к себе такого доверия от врачей и персонала.
   - А мне можно выбрать - куда?
   - Куда ты хочешь? - Тон отца почти заговорщицкий.
   Хаус секунду раздумывает над ответом.
   - Куда-нибудь... в пустоту.
   - "Пустота"? Бухта в Аляске?
   "Да что за грёбаная чушь мне мерещится?" - думает Хаус, словно пытаясь отогнать этими мыслями призрак отца. Ничего не получится. Он знает, что этот призрак - часть его сознания, вобравшая в себя всё острое, неудобное, что в нём есть.
   И тут же больничная палата вокруг исчезает.
  
   Они с отцом стоят в темноте, под фонарём, отбрасывающим яркий луч белого света. Под ногами мягкая трава. Первое, на что обращает внимание Хаус - дождь, что льется сквозь очерченный лампой цилиндр света и на фоне тьмы за его пределами. И только потом он ощущает запах дождя и мокрой земли, и замечает впереди спины игроков, устало бредущих с поля.
   Хаус догадывается - они на поле для лакросса. Он стоит в воротах, лицом к лицу с отцом, весь промокший от дождя. Нога у него болит, но эта не та мучительная и нудная, как скрежет бензопилы, боль, что пилила бы его бедро, если бы он и в самом деле стоял под дождем на мокрой траве. Впрочем, это ведь не в действительности? Но все-таки он стоит здесь, на спортивном поле, держит свою клюшку, осязает руками её твёрдое дерево. Все его ощущения соответствуют тому, что он видит, и в то же время они достаточно приглушены, чтобы догадаться, что это не наяву.
   - И как это понимать? - спрашивает он, обращаясь к отцу. - Где же Аляска?
   Тот стоит неподвижно, похожий на каменную статую, и только дождь мочит его морской ёжик, струями стекает на твёрдые плечи. Лицо отца в тени. Взгляд его непроницаем. Рот, обтекаемый струями воды, сжат в тонкую линию.
   Хаус ясно - как наяву! - слышит шелест дождя вокруг, его мягкое постукиванье о штангу ворот и одежду. Чувствует, как прилипла к спине мокрая футболка, как холодная влага сочится в кеды. Голубая форма отца тоже порядком промокла. Хаус видит, как мелкие капельки дождя блестят на потемневшей ткани перед тем как, впитавшись в неё, исчезнуть.
   ...Красное не всегда означает кровь...
   ...Мокрое - не всегда означает воду...
   Хаусу кажется, что они стоят здесь уже довольно долгое время.
   - Извини, - наконец говорит отец, усмехнувшись. Да, Хаус ясно видит на его лице добродушную полуулыбку. - Так это не сработало.
   - С чего бы это? - Хаус оглядывается по сторонам, морщась и моргая под бьющими в лицо каплями. - Я не так давно смотрел фильм про Аляску.
   На самом деле прошло уже несколько месяцев с тех пор как Хаус однажды, внезапно очнувшись от постоянного тумана в голове, почувствовал легкую тошноту - морфиновый отходняк - и осознал, что лежит на кушетке, а на экране перед ним идет документальный фильм. Из тех широкоформатных съемок о природе, демонстрируемых в больницах, с проплывающими кадрами величественных ледников и тёмной воды. После такого еще яснее ощущаешь пустоту, горечь одиночества и то, что ты находишься в психушке...
   - Ну да, - говорит отец. - Но ты ведь не был там на самом деле.
   Этот самодовольно-покровительственный тон выводил Хауса из себя этак до тридцатилетнего возраста, и сейчас он снова, как подросток, на мгновение ощущает прилив ярости и острое желание крикнуть: "ты вовсе мне не отец!" - но сдерживается, и это чувство уходит. Конечно, даже в галлюцинациях с этим мудаком изволь соблюдать приличия...
   ...Мало ли что ты хочешь? Может, отец тоже хочет, чтобы его мочка уха была целой...
   Хаус оглядывается вокруг более внимательно, чем в первый раз. Да, он узнает это место. Они в Хавлоке. Только что закончилась игра в лакросс, в которой он участвовал. Полуфинал или что-то вроде того. Сейчас Хаус по-прежнему в теле сорокадевятилетнего, но помнит, сколько ему было тогда. Пятнадцать.
   Спустя три месяца он скажет этому человеку: "Я знаю, что ты не мой отец". И ещё два летних месяца он будет уходить из дома и возвращаться через окно спальни. Два месяца записок, неуклюже набранных отцом двумя пальцами на пишущей машинке. И сейчас, столько лет спустя, Хаус знает, что все, о чем он тогда догадывался - правда. И чувства его нисколько не изменились.
   Нога у Хауса побаливает, но трость ему не нужна. По крайней мере, хоть это хорошо в галлюцинациях. Он пробует присесть на корточки, и это выходит у него легко. Садится, упираясь руками в землю - и это получается хорошо и удобно, и трава не кажется грязной и мокрой, несмотря на ночь, дождь и холод. Тогда он ложится на спину и смотрит в ночное небо, и дождь мягко барабанит его по лицу.
   Почему столько лет спустя он уверен, что был прав тогда? Потому что был уверен в этом с тех пор, как увидел розовую метку - родимое пятно - на лысине своего биологического отца. Потому что ДНК-тесты лишь подтвердили то, что прежде можно было списать на пустые подозрения. Потому что, когда такое происходит, легче от этого не становится. Потому что, потому что... Хаус закрывает глаза и подставляет лицо под струи дождя.
   Желудок по-прежнему скручивает тошнотой от запаха одеколона отца. Слишком сильно, слишком ощутимо, чтобы думать об этом человеке как о чужом.
   Отец чуть хмыкает. Он по-прежнему стоит, прямой, как столб, возвышаясь у ног Хауса. Вокруг очень тихо. Слышен лишь шепот дождя, и в этой тишине смешок отца звучит, как раскат рокочущего грома.
   - Ты ведь знаешь, зачем мы здесь? - спрашивает отец.
   Зачем мы здесь? Тридцать лет назад, на каком-то спортивном поле?
   Хаус, конечно, знает это, и его отец, разумеется, тоже. Потому что он разговаривает не отцом, а с самим собой. Интересно, что сказал бы Фрейд по этому поводу? - думает Хаус. Фрейд был старый козёл...
   - Это тот полуфинал, на который я просил тебя прийти?
   Отец кивает в ответ.
   Странные вещи выкидывает сознание подростка. Ему было пятнадцать лет. Он ненавидел этого человека и знал, что это не его родной отец. Но он хотел, чтобы тот пришёл на игру, на один-единственный проклятый полуфинал. Может быть, ему хотелось услышать от отца скупую похвалу, что-нибудь вроде "Неплохая работа, сынок". И тогда Хаус почувствовал бы себя чуточку более гордым, чуть более достойным отца. Глупо, конечно. Ему было пятнадцать, ничьё мнение на свете его не интересовало. Весь опыт общения с противоположным полом сводился к пачке порножурналов, спрятанной под матрасом у него в спальне. Приятели его строили из себя бывалых, вели грубоватые хвастливые разговоры, тыкая друг друга в плечо, за банкой дешёвого кислого пива. Но ему хотелось, чтобы отец пришёл на игру. Вот и поди разбери, что это такое.
   Когда игра подошла к концу, он глянул в ту сторону, где у края поля стояла небольшая группка людей - тренер, подруги, одноклассники и родители играющих ребят. Среди родителей было и несколько морпехов. Хаус сразу узнал среди них отца, его затылок и квадратные плечи - тот, резко развернувшись, уже уходил с площадки. Даже сейчас Хаус помнит холодные капли дождя, что били его по разгоряченным щекам - он ведь весь выложился в эту игру! - и одновременно глухой гнев, закипавший внутри. Злость на отца всегда поднималась мгновенно, и сейчас, спустя годы, он чувствует то же самое при воспоминании той боли, той обиды, той тишины после окончания матча.
   И вслед за своей командой он поплелся с поля. Быстро переоделся в раздевалке, натянув штаны и сменив футболку. Кто-то из ребят предложил подвезти его домой. Он отказался. Было сыро и холодно, дождь разошёлся, но ему хотелось пройтись пешком.
   Последние автомобили выехали с парковки, и он двинулся вдоль шоссе, ни о чем не думая, молча вдыхая запах дождя и наслаждаясь лёгкой болью в натруженных мышцах ног. Вокруг стояла тишина, слышался лишь сонный шорох дождя да шум время от времени проезжающих машин. Дорогу эту он хорошо знал - часто пользовался ей во время утренних пробежек. Ему нравилось здесь бегать.
   Теперь он брёл по знакомому пути совсем один, под моросящим дождём, и капли ползли ему за шиворот и стекали с волос, попадая в глаза. Холодные капли. Жгучая злость...
   Хаус внезапно понимает, что дождя больше не слышно. Они с отцом сидят в машине, но рева двигателя тоже не слышно. Только тишина, давящая на уши.
   Не слышно даже собственного сердцебиения. Иногда раньше Хаус ощущал во сне, как усиливается биение сердца, или как оно останавливается. Память смутно подсовывала что-то знакомое: резкая боль в груди, сами собой возникающие на языке слова "глюконат кальция".
   Он старался прийти в себя и сказать это по-настоящему, но не мог. И сейчас не может.
   Он оглядывается на отца. На лице у того больше не блестят капли воды. Волосы его взъерошены, как будто он только что высушил их полотенцем. И на лице у него всё то же невыносимое для Хауса выражение непоколебимой уверенности в своей правоте и знании дела. Точно такое же выражение было на лице медсестры - предпоследнее, что он увидел тогда, перед наркозом. Последнее, что он видел, был потолок, обитый звукопоглощающей плиткой, нечёткий, дергающийся, темнеющий по краям.
   - Куда ты смотришь, Грег? Что ты там видишь?
   На какой-то миг вместо отцовского лица ему видится измученное, заплаканное лицо Стейси - первое, что он увидел, пробудившись от наркоза. Её лицо тогда показалось ему бледным, размытым пятном. И одновременно пришло смутное, неясное чувство, что что-то произошло не так, как должно было. Совсем, совсем не так.
   Это чувство долго не оставляло его.
   - Ничего. Галлюцинацию.
   - Здесь всё - галлюцинации.
   Ну да. Но до сих пор всё было по-другому. До сих пор он вполне мог управлять этими галлюцинациями. Мог говорить с Эмбер, делая вид, что беседует по телефону. Мог запереться в ванной и слушать, как ее голос эхом отлетает от кафеля. До сих пор Хаусу было вполне комфортно в ненастоящем мире своих видений, в этой искусственной реальности. Наверное, даже слишком комфортно и уютно. Здесь всё по-другому. Здесь - никакого уюта.
   ...Он прошагал, наверное, полмили вниз по дороге, когда знакомая машина развернулась в нескольких ярдах перед ним, и отец, наклонившись, распахнул дверцу у пассажирского сиденья.
   - Ты приехал за мной. Тогда, - говорит Хаус. Память так ясно хранит отпечатавшееся в ней: резкий визг тормозов отцовского "Ле Барона", острый бензиновый запах асфальта, тяжесть спортивной сумки, бьющей его по ноге.
   - О да. Ты был вне себя...
   По тону отца Хаус может предположить, что это попытка иронии, но это совсем на него не похоже. Грубость, безжалостность - вот основные черты его отца, а вовсе не ирония и сарказм. Может, будь у этого человека хоть толика грёбаного юмора, Хаус имел бы меньше причин ненавидеть его. Разумеется, он был вне себя. Как же иначе? Ему было пятнадцать лет. Они продули игру.
   - Угу, - Хаус облизывает мокрые от дождя губы.
   Как же хотелось ему тогда сообщить отцу, что он всё знает. Что тот может более не утруждать себя ожиданием проявления сыновних чувств, потому что настоящий отец его сына - один из парней, с которыми он чокается бутылкой пива по выходным.
   Но он сдержался. Решил ждать, когда станет постарше. До того времени, когда отец не смог бы, например, в гневе лишить его занятий лакроссом.
   Резкий, глубокий глоток воздуха...
   - Ты рос нахальным, - говорит отец.
   Эти грубоватые слова Хаус знал с детства. "Ты у меня растёшь нахальным", - так всегда говорил отец. Это была собирательная фраза для целого ряда случаев конфликта воли отца с желаниями сына-подростка. Под ней, как под общей упаковкой, скрывалось множество разных вещей. Он не любил утруждать себя работой. У него было мало друзей, потому что высмеивать других ему было проще, чем проявлять дружелюбие. Он не старался понравиться товарищам отца по службе. Он предпочитал занятия лакроссом поиску мячиков для отца и его друзей на заднем дворе во время гольфа. Он дерзко отвечал на любые упрёки взрослых.
   Он водил машину слишком быстро. Он не мог мириться ни с чем. Полжизни спустя он не смог смириться, проснувшись после наркоза и узнав, что лишился большей части четырёхглавой мышцы бедра.
   Однажды его отцу пришлось катапультироваться - в джунглях, над какой-то заросшей тропической дырой. Это был обычный дежурный полет, и что-то в нём пошло не так. Какая-то неисправность в работе двигателя, разумная предосторожность. Всё было строго по инструкции. Кроме шальной пули, которая настигла отца по пути вниз.
   Домой он вернулся на костылях и с забинтованным от колена до паха бедром. Годы спустя, когда Хаус изучал кровопотери и первую помощь при травмах бедренных артерий, ему представлялось, как отец лежит на влажной земле, задыхающийся, бледный, в шоке, страхе и боли, и пытается зажать рукой рану. Возможно, тогда, вообразив отца раненым, в крови, наедине с болью и одиночеством, Хаус в первый и последний раз ощутил сочувствие к этому человеку.
   Что ж, его отцу повезло. Мог ведь и погибнуть.
   Теперь отец смотрит ему в глаза, и его взгляд кажется таким простым, открытым. Хаус опускает взор на его руки и пытается представить их скользкими от крови и грязи.
   Что он сказал тогда, садясь в машину к отцу? Хаус не помнит. Может, он намеренно не стал благодарить отца за то, что тот подобрал его, а может, буркнул сквозь зубы нарочито грубое "спасибо".
   Он помнит лишь слова отца: "Да ты же весь промок, сынок!" И как у него сдавило горло от яростной ненависти к этому самодовольному ублюдку.
   "Как будто тебя это волнует! - сказал тогда Хаус-подросток. - Мог бы подождать меня после игры, а не сматываться сразу".
   Но в глубине души он понимал, что отец ушёл, чтобы не нарываться на скандал. Потому что в напряжённых отношениях с сыном проще было поддерживать видимость, что всё нормально, чем пытаться выяснить их в открытую.
   "Да ты просто говнюк!" - добавил Хаус. Бранное слово соскочило с губ легко, как смачный плевок. Он помнил затвердевшую линию сжатых губ отца в тот момент, помнил его профиль и как дёрнулась рука, лежавшая на руле.
   В следующий миг на его скулу обрушилась затрещина, от которой зазвенело в ушах.
  Он помнил, как с губ отца брызнули капли дождя, когда тот прокричал что-то вроде "вон отсюда!"
   Дальше Хаус снова помнит себя на тротуаре под дождем, со странной болью в груди и ощущением нереальности всего, что произошло с ним за последние пять минут. Кроме пощёчины. Она-то была реальна. Очень реальна.
   Вот и сейчас он ощутил её, как наяву.
   Боль от этого удара не прошла спустя многие годы. Она горит до сих пор. Жжёт огнем.
   В машине, где они сидят, полная тишина. Ни звука внутри, ни стука дождя снаружи. Свет здесь резкий, почти флуоресцентный, воздух горячий и сухой. И даже, кажется, пахнет плесенью. Как в музее.
   На какой-то миг Хаусу становится страшно: ему кажется, что не только он находится в своих галлюцинациях, но и весь мир сбился с пути в каком-то огромном круге времени. Как будто вместо лета наступила зима, и ему, затерявшемуся где-то между временем и пространством, вовеки не выбраться отсюда.
   Горло стискивает внезапным ужасом, как тогда, в Принстон-Плэйнсборо, когда он смотрел в лицо Кадди, видел её замешательство и вдруг понял...
   - Ты, между прочим, меня тогда ударил. Что? Уж не хочешь ли извиниться? - Хаусу мучительно хочется откашляться, прочистить глотку.
   ...Тогда, рванувшись с сиденья, весь дрожа, суетливо нашаривая дверную ручку, пытаясь выбраться до того, как отец остановил машину...
   Домой он пришёл поздно ночью. Чтобы избавить отца от удовольствия видеть, как он будет прикладывать лед к опухшей щеке.
   - Так было не всегда, Грег, - тихо говорит отец. В уголках его рта подрагивают лёгкие морщинки, как предвестники улыбки.
   И внезапно на ветровом стекле машины разворачивается яркое, как фотография, изображение. Словно в салон влетает солнечно-зелёный летний день.
   На этой картине Хаус видит своего молодого отца, весело боксирующего с маленьким белоголовым мальчиком на лужайке перед одноэтажным пригородным домом. Оба они смеются.
   Хаус догадывается, что этот мальчик - он сам, в четыре или пять лет.
   Отец его в домашних брюках защитного цвета. На мальчике просторный комбинезончик с пятнами от травы на коленках. Звонкий детский смех раздаётся в салоне машины. Хаус чувствует, как у него дыбом встают волосы на затылке.
   - Что это? Фото для семейного альбома? - спрашивает Хаус, и изображение отца с мальчиком тут же исчезает.
   Хаус снова видит черноту лобового стекла и свои расширенные, испуганные глаза в отражении.
   Лёгкий скрип кожи сбоку. Отец поворачивается к нему.
   - Тебе страшно, - говорит он.
   Хаус кивает, с трудом сглотнув. Ему и впрямь страшнее, чем раньше. В последнее время.
   Конечно, ему было страшно, когда в него стреляли, и когда он воткнул нож в розетку. Но нынешний страх перекрывает всё прежнее. Страх, ревущий, как зверь, кроется за всем. Во всём. Страх сквозит в голосе Уилсона. Во взгляде Кадди.
   - Неужели ты пришёл, чтобы сообщить мне об этом, пап? Я ведь и без тебя это знаю.
   Нога вновь начинает побаливать. Хаус, морщась, подсовывает ладонь между бедром и тёплой кожей сиденья.
   - Так было всегда. Тебе было не по себе дома, в школе... Ты чувствовал себя как в ловушке. Тебе было тесно.
   Да, как в ловушке. Словно собственная кожа была ему тесна. Так чувствовал он себя в ординаторской наедине с призраком Эмбер. Как крыса в мышеловке.
   "Я боюсь, что я не смогу... - думает он. - Не смогу... Не смогу..."
   - Ты боишься, что не сможешь мыслить. Соображать, как раньше.
   Снова резкий скрип кожи. Хаус поворачивает голову и встречается взглядом с отцом.
   Голос отца звучит мягко.
   - Но ведь это не так. Ты и сам знаешь, что это неправда, верно? Такого просто не может быть.
   Но Хаус не может забыть тот миг, когда стоял в офисе Кадди, прижавшись спиной к стене, и голова у него кружилась от ужаса. В ушах звенело. От страха сжималось в паху...
   Он молчит и смотрит в темноту за окном, густую и зеркальную, как чернильная гладь.
   Ему хочется плакать.
  
  ***
  
  
   - Что он говорил? - Эмбер сидит на полу, прислоняясь к стене спиной.
   - Можно подумать, ты этого не знаешь.
   Хаус вспоминает процедуру детоксикации. Безжалостная тошнота. Пот. Унижение. Всё, что ему пришлось здесь пережить.
   А галлюцинации от этого ни на йоту не ослабли...
   - Да, но ты ведь хочешь это обсудить? Вот потому я и здесь.
   Поднявшись с кровати, Хаус идет к двери - посмотреть, который час. Там, в коридоре, висят часы.
   - Он сказал, я знаю, что всё это неправда.
   - О да. Рассказывай себе эту сказочку... - сухо замечает Эмбер ему вслед.
   Как же Хауса тошнит от этих её слов...
   Он останавливается на пороге. Голос Эмбер становится громче.
   - А ведь он не сказал того, что ты хотел от него услышать.
   Да, думает Хаус. Не сказал.
   "Ты сделал всё правильно, сынок".
   - Какая разница? - отвечает он. - Это всё равно не мой отец.
   Он так и не пошёл в коридор посмотреть время. Но вскоре объявили обед.
   В столовой, сидя напротив Хауса, бледный парень из соседней палаты тихо всхлипывает над своим картофельным пюре, пока один из санитаров не уводит его обратно в палату.
   Эмбер тут же занимает его место.
   - Я его понимаю, - заявляет она. - Кормят здесь отвратительно!
   Хаус пристально глядит в свою тарелку, стараясь сосредоточиться на том, что ест. Он пытается убрать Эмбер из своего сознания. Но она знает, о чем он думает.
   - Не вздумай сдаваться, - говорит она. - Ты же не хочешь, чтобы они победили?
   Ночью, когда Хаус пытается заснуть, ему чудится присутствие Эмбер - словно шум статического электричества, ее голос, - сквозь каждую песню альбома "Томми", который он слушает.
   Каждые полчаса в комнату заглядывают санитары.
  
  ***
  
  
   В холле больницы есть телефон-автомат. У Хауса в карманах несколько монеток, и он, вытащив их, долго и пристально на них смотрит, пока к нему не подходит парень с сальными дредами и не говорит:
   - Послушай, если не будешь звонить, я дам тебе за них пять сигарет. Мне нужно срочно поговорить с моей девушкой.
   Каннабисовый психоз. Паранойя. Наверняка хочет с восторгом сообщить девушке, какое классное устройство для слежки правительство вмонтировало в лампу у него на потолке.
   Бросив монетки в щель, Хаус набирает номер Уилсона. Уже раздаются гудки, когда он внезапно понимает, что не помнит, сколько времени он находится здесь. Кажется, прошло меньше недели. Он не бывает на улице. В его комнате нет окна...
   Хаус снова чувствует нереальность окружающего мира, свою оторванность от него.
   Где он сейчас? Где находится больница?
   Он помнит только, как ехали сюда, как машину трясло на гравиевой дороге. Лицо Уилсона за рулем сбоку, его тонкие сжатые губы.
   - Алло?
   Номер не определяется. Уилсон не знает, кто это. Может, он думает, что это звонит его брат из психушки.
   - Это я, - единственное, что тут можно сказать, и он это говорит.
   Уилсон чуть задерживает дыхание, и до того как он скажет что-нибудь прочувствованное, значительное и трогательное, Хаус заговаривает первым. Он знает, что Уилсон давно готовился к разговору, прокручивая в голове различные варианты и тщательно подбирал самые лучшие.
   - Как там твои больные? Что нового?
   - Хаус? Я...
   - Уилсон. Пожалуйста. Расскажи какой-нибудь случай из твоего отделения.
   Эмбер смотрит на него в упор. Она хочет, чтобы он ошибся.
   Тяжёлый вздох на другом конце провода.
   - Мужчина, 45 лет. Одышка и потеря веса. Лежит в отделении онкологии со злокачественной меланомой. Мы назначили ему химиотерапию после очищения печени от препаратов.
   Эмбер балансирует перед Хаусом на цыпочках.
   - Это бронхит! - шепчет она. - Назначь ему амоксил...
   - Вы... - Хаус выдыхает поглубже, крепко сжимает трубку. Кажется, что каждое слово с трудом выходит сквозь зубы. - Вы сделали анализ на D-димер и компьютерную томографию?
   - Да, это была лёгочная эмболия. Мы успели вовремя.
   Хаус чувствует, что должен сказать что-то ещё.
   - Знаешь, Уилсон, в мире столько сумасшедших! Они вокруг нас. Будь осторожнее.
   Небольшая пауза. Снова тяжёлый вздох.
   - Хаус, как ты...
   Хаус вешает трубку. Пару секунд он воображает себе, как Уилсон сидит с открытым ртом и слушает гудки.
   Эмбер тихо смеётся ему в ухо.
   - Ты боишься, - шепчет она. - Ты боишься, что не сможешь больше работать.
  
  ***
  
  
   Простыни на постели чистые и белые. От них пахнет прачечной.
   Хаус знает, как пахнет прачечная. Он подрабатывал там одно лето, будучи студентом, и хорошо запомнил свои ощущения: жарко, чисто и шумно.
   Сегодня - первая ночь, когда ему разрешают спать с закрытой дверью. Он отмечает это мастурбацией. Эмбер смотрит, как он кончает на простыню.
   Он, между прочим, уже подумывал - не потрахаться ли с ней? Но вместо этого он закрывает глаза и старается вообразить Кадди. Как ему казалось, что голова сейчас взорвётся, когда он прижал её тогда к двери у себя в квартире... Но всё, что ему видится снова и снова - её пустой, непонимающий взгляд, когда он стоял перед ней в её кабинете. Ничего не произошло. Ничего не было.
   Всё же он доводит дело до конца, думая при этом... Может быть, о Кадди. А может быть, об Эмбер. Не об этой, чей голос назойливо отдаётся эхом от стен, а о той, другой Эмбер, которая исчезла навсегда, растаяла где-то в затуманенном виски уголке памяти, вместе с визгом и скрежетом рвущегося и крушащегося металла.
   Откинувшись на подушку, он ждёт, когда придёт сон. Простыни жёсткие и чистые. Гудит кондиционер. Член его пульсирует.
   - Ты никогда не выйдешь отсюда! - шепчет в ухо Эмбер.
   Он не отвечает ей.
   Ему снится, что он у себя в квартире. В потолке - дыра, похожая на щерящийся оскал. Он стоит в гостиной, в вихре книг и бумаг, подхваченных ветром, что врывается сквозь дыру, зияющую над головой, и заставляет двери раскачиваться на петлях с безумным скрежетом.
   Во сне Хаус боится, что потолок совсем оторвётся от стен и улетит, потому что там, снаружи, нет ничего, кроме неба, и воздух густой, как жидкость. В дыру на потолке видна луна невероятного размера, размытая, напоминающая желтушную склеру. Остальное скрыто тьмой.
   И Хаус стоит среди гостиной, приросший к полу, потому что ничего нельзя сделать, глядя, как куски штукатурки и гипса отрываются от потолка и улетают в никуда.
   Рядом с ним стоит Эмбер... И ему хочется закричать, потому что он не уверен, сон ли это или новая версия его искажённой реальности. Он просыпается с криком. В глаза бьёт яркий свет. А рядом с ним - Эмбер; и смех её взлетает, поднимаясь до низкого потолка, отдаваясь эхом всё в тех же четырёх стенах.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Б.Ту "10.000 реинкарнаций спустя"(Уся (Wuxia)) В.Пылаев "Видящий-5"(ЛитРПГ) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"