Сысоев: другие произведения.

Глазами Ариадны

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:


   Ерофим Сысоев
  
   Глазами Ариадны
   (по книге А.Эфрон "Неизвестная Цветаева. Воспоминания дочери")
  
  
   Недавно я закончил и выставил в сеть небольшой реферат по книге И.Волгина "Последний год Достоевского", который, как я вижу, охотно читают. Удивительного тут немного: объем книги более 700 страниц, читать ее непросто, а реферат позволяет, хотя бы вчерне, уловить тон подачи материала и получить представление о нем самом.
   При этом в реферате (и в самой книге Волгина) сплошь цитаты вполне известных (и уж конечно совершенно взрослых, сложившихся в своем мировоззрении) людей того времени, тогда как в данном случае многие фасеты цветаевского "бытия" (по выражению Виктории Швейцер) складываются из впечатлений ребенка - а значит не испорчены "мировоззрением", принадлежностью к литературным школам или группировкам, должностными интструкциями и т.п.
   Можно было бы сказать, что эти впечатления "объективны", но это конечно не так - и по особенностям фенотипа юной Ариадны, ребенка необычного, не-среднего, и потому, что писаны "Воспоминания" уже не ребенком, а вполне взрослым и навидавшимся всякого человеком, и потому, что отбор фрагментов выполнялся не группой нейтральных экспертов - скажем, комиссией Минобра, - а лично мною, со всеми моими предвзятостями и предпочтениями.
   Надеюсь всё же, что работа эта была не бесполезной: неофиту тут будет, наверное, просто интересно, а люди знающие найдут среди пестрого материала какие-то крупицы нового - либо не замеченного ранее, либо повернувшегося в восприятии девочки-подростка неожиданной гранью.
   Во всяком случае - приятного чтения.
  
   стр.24 (здесь и далее NN страниц по изданию М: Алгоритм, 2012)
   У мамы есть знакомая. Соня Парнок [...]. [...] у Сони [...] есть настоящая, живая обезьянка, которая сидит в другой комнате на цепоч­ке. Обезьянка - темно-коричневая, почти черная, у нее че­тыре руки с настоящими ладонями.
  
   стр.31
   Вот при­шел гость - чаще всего это Володечка Алексеев* [...]. Он, здороваясь, протягивает мне руку. Ага, вот, значит, с какой стороны у него правая рука! С этой же стороны должна быть и моя. Протягиваю свою - и, конечно, моя оказывается левой. [...] Марина, потеряв надежду объяснить мне, в чем тут дело, го­ворит папе: "Вот увидите, Сереженька, она так же, как и я, будет абсолютно неспособна к точным наукам!"
   * Этот фрагмент ничего не говорит неофиту, но страшно важен поклонникам цветаевской Сонечки, к которым отношу и себя. В.Алексеев, "ходивший" к Цветаевой весной 1919-го и препиравшийся с С.Голлидэй, оказывается, бывал в доме на Борисоглебском и до Сони, и до отбытия С.Эфрона на юг, на фронт.
  
   стр.36
   Ранняя увлеченность театром, отчасти объяснявшаяся влиянием ее молодого мужа*, его и ее молодых друзей, оста­лась для нее, вместе с юностью, в России, не перешагнув ни границ зрелости, ни границ страны.
   * Вот они - корни отношений МЦ с Вахтанговым и Мчеделовым.
  
   стр.38 - 39
   Может быть, не приняла Валерия* и сумрачной неженской мощи таланта Марии Александров­ны**, выдающейся пианистки, пришедшего на смену легкому, соловьиному, певческому дару Варвары Дмитриевны***.
   * сводная сестра Цветаевой (старше на девять лет).
   ** мать Цветаевой.
   *** первая жена Ивана Владимировича Цветаева (дев. Иловайская [см. "дедушка Иловайский])
  
   стр.40
   Из двух дочерей от второго брака Ивана Владимировича наиболее для родителей легкой оказалась (или показалась) младшая, Анастасия; в детстве она была проще, податливее, ласковее Марины и младшестью своей и незащищенностью была ближе матери, отдыхавшей с ней душою: Асю можно было просто любить.
   В старшей же, Марине, Мария Алек­сандровна слишком рано распознала себя, свое: свой романтизм, свою скрытую страстность, свои недостатки - спут­ники таланта, свои вершины и бездны - плюс собственные Маринины! - и старалась укрощать и выравнивать их.
   Причин тому, что дочери Марии Александровны не дружили в детстве, а сблизились сравнительно поздно, уже под­ростками, было несколько: они заключались и в детской ревности Марины к Асе (которой материнская нежность и снисходительность доставались так легко!), и в Марининой тяге к обществу старших, с которыми она могла померяться умом, и к обществу взрослых, у которых она могла им обога­титься, и в ее стремлении к главенству - над равными, если не над сильнейшими, но отнюдь не над более слабыми, и в том, наконец, что ей, ребенку раннего и самобытного разви­тия, попросту была неинтересна младенческая Асина неса­мостоятельность. Лишь перегнав самое себя во внутреннем росте, перемахнув через двухгодичную разницу в возрасте (равноценно взрослому двадцатилетию!*) - стала Ася Марининым другом отроческих и юных лет. Ранняя смерть мате­ри еще более объединила их, осиротевших.
   * Очень серьезный комплимент тетке Анастасии! [Е.С.]
  
   стр.41
   На отношение Валерии Ася отвечала со всей не­посредственностью, горячей к ней привязанностью; Мари­на же учуяла в нем подвох; не отвергая Валериных побла­жек, пользуясь ее тайным покровительством, она тем самым как бы изменяла матери, ее линии, ее стержню, изменяла са­мой себе, сбиваясь с трудного пути подчинения долгу на лег­кую тропу соблазнов - карамелек и чтения книг из Валери­ной библиотеки.
   В Маринином восприятии сочувствие старшей сестры оборачивалось лукавством, служило Валерии оружием про­тив мачехи, расшатывало ее влияние на дочерей. С Марининого осознания бездны, пролегающей между изменой и вер­ностью, соблазном и долгом, и начался разлад между ней и Валерией, чья кратковременная и, по-видимому, поверхно­стная симпатия к сестре вскоре перешла в неприязнь, а впо­следствии - в неприятие (характером - личности) - в то самое непрощение не только недостатков, но и качеств, на котором основывалось ее отношение к мачехе.
  
   стр.61
   Народ опять зашумел, заговорил, о том, что видел, а мы с Мариной пошли в комнату, где были знакомые барышни - актрисы, некоторые актеры и Павлик Антокольский*, который написал эту пьесу. Потом пришел Юра Завадский, он выглядел тонко и молодо, у него были кудрявые светлые волосы, боль­шие глаза, тонкие ноги и руки и круглое, но стройное лицо.
   * И П.Антокольскому, и Ю.Завадскому здорово и хлёстко достанется в "Повести о Сонечке" - возможно, в этом внутренняя причина охлаждения Цветаевой к театру. Вот эта фраза: "В Москве 1918 г. - 1919 г. мне - мужественным в себе, прямым и стальным в себе, делиться было не с кем. В Москве 1918 - 1919 г. из мужской молодежи моего круга - скажем правду - осталась одна дрянь. Сплошные "студийцы", от войны укрывающиеся в новооткрытых студиях... и дарованиях".
  
   стр.62-63
   Следующее, более устойчивое, соприкосновение Мари­ны с театром произошло в раннюю пору ее замужества: и Сережа, и его сестры были учениками театральных школ и участниками студийных спектаклей; старший же брат, Петр, рано умерший, - профессиональным актером. Все они, так же, как и окружавшая их молодежь, тяготели к Таирову, были без ума от Алисы Коонен и не мыслили себе жизни вне театра. Марина довольствовалась зрительными залами и зальцами и - атмосферой общей, жаркой, радостной ув­леченности.
  
   стр.64
   [...] сознательный интерес Марины к искусству сце­ны впервые был порожден призрачной страстью к двум На­полеонам - I и II; призрачность страсти обусловила и при­зрачность интереса; вторая встреча с театром была в то же время и вторичной, озаренной не собственным Марининым светом, а - отраженным, и прервалась она Сережиным уходом на фронт. Третья и последняя оказалась настоящей, ибо - утвердила и завершила в ее творчестве целую эпоху: эпоху Романтики.
   Все началось со встречи с поэтом - совсем юным Пав­ликом Антокольским и с его совсем юной и блистательной поэзией - еще в 1917 году. Павлик к тому же оказался и дра­матургом и актером и ввел Марину в круг своих друзей, в магический круг вахтанговской Третьей студии, который - на время - замкнул ее в себе. [...] Но при всей сво­ей увлеченности студийцами и их работой, при всем своем романтическом отклике на их романтику Марину не покида­ло подспудное чувство несоответствия "лицедейства" эпо­хе, да и собственного своего - "лицедейству".
  
   сто.65
   ...Как же они были милы, как прелестны молодостью своей, подвижностью, изменчивостью, горячностью ее и ее же серьезностью, даже важностью - в деле. [...] Кроме Сонечки и Павлика нас постоянно навещали три Юрия - Завадский, Никольский, Серов - и один Володя - Алексеев, вскоре вышедший из игры - в гражданскую вой­ну, в которой и след его потерялся. Еще запомнилась мне внешней неприметностью своей и большой добротой сту­дийка Елена Владимировна (Лиля) Шик*; из-за длинного носа и покладистого нрава ей всегда доставались так называемые характерные - а попросту старушечьи - роли.
   * материал по Е.В.Шик в сети скудный: 1895-1931, актриса, театр.педагог (в другом источнике - режиссер), сцен.псевдоним - Елагина. Некоторые источники уверяют даже, что ее фотография не сохранилось. Это конечно полный абсурд - мы же всё-таки не в Сахаре или где-то там еще... Если порыться в сети повнимательнее, то найдется не только ее фото (на котором она, как это говорится, "чертовски хороша"), но и выяснится, что отец Елены - потомственный почетный гражданин Шклова Вольф Меерович Шик. Но это так, к слову. Здесь важно, конечно, не его еврейство, а то, что Вольф Шик "почетный гражданин", причем потомственный. И дочь этого почетного шкловчанина оказывается в Москве в "актёрках" - эту семейную "трагедию" следует осознать... Тут судьбы.
  
   стр.67-68
   Шесть пьес - "Метель", "Фортуна", "Каменный ангел", "Червонный валет", "Феникс" и "Приключение" (объединен­ных впоследствии общим названием "Романтика") - написала она для своих друзей [...].
   Все эти вещи, очень сценичные, с блистательными диа­логами, имели, при чтении их Мариной студийцам, боль­шой, многоголосый что называется - шумный успех; од­нако ни одна из них не была ими поставлена. Может быть, потому, что воссоздавать на подмостках самих себя, свой образ, даже облик, свой характер, актерам несподручно. [...] Так или иначе, ее голос не слился с голосами студийцев, ее слово не прозвучало из их уст. Жаль. Это глубокое чело­веческое и творческое разочарование Марины ее рукой вы­вело - эпиграфом к изданному в 1922 году последнему дей­ствию "Феникса" - слова Гейне: "Театр не благоприятен для Поэта, и Поэт неблагоприятен для Театра" [М.Ц. "Конец Казаковы"].
   стр.84
   Блок в жизни Марины Цветаевой был единственным поэтом, которого она чтила не как собрата по "струнному рукомеслу", а как божество от поэзии, и которому, как бо­жеству, поклонялась. [...] Более того, каждого из них - даже бесплотнейшего Рильке! - почитала и осязала она братом еще и по плоти и крови, зная, что стихи не одним лишь талантом порожда­ются, а и всеми бедами, страстями, слабостями и радостями живой человеческой плоти, ее болевым опытом, ее волей и силой, потом и трудом, голодом и жаждой. Не меньшим, чем творчеству поэтов, было ее сочувствие и сострадание их физической жизни, "стесненности обстоятельств" или стес­ненности обстоятельствами, сквозь которые ей, жизни, над­лежало пробиваться.
   Подобно тому, как читатели моего поколения гово­рят "Пастернак и Цветаева", так ее поколение произносило "Блок и Ахматова". Однако для самой Цветаевой соедини­тельная частица между этими двумя именами была чистей­шей условностью; знака равенства между ними она не про­водила; ее лирические славословия Ахматовой являли собой выражение доведенных до апогея сестринских чувств, не бо­лее. Они и были сестрами в поэзии, но отнюдь не близне­цами; абсолютная гармоничность, духовная пластичность Ахматовой, столь пленившие вначале Цветаеву, впоследст­вии стали ей казаться качествами, ограничивавшими ахматовское творчество и развитие ее поэтической личности.
   "Она - совершенство, и в этом, увы, ее предел", - сказала об Ахматовой Цветаева.
  
   стр.86
   Видела и слышала она Блока дважды на протяжении не­скольких дней, в Москве, 9 и 14 мая 1920 года, на его чтени­ях в Политехническом музее и во Дворце Искусств. Знакома с ним не была и познакомиться не отважилась, о чем жалела и - чему радовалась, зная, что только воображаемые встре­чи не приносят ей разочарования...
  
   стр.90
   Бальмонт принадлежал к тем редчайшим людям, с ко­торыми взрослая Марина была на "ты" - вслух, а не в пись­мах [...].
  
  
   стр.91-92
   [...] получив пайковую осьмушку махорки, отсыпала половину "Бальмонтику"; он набивал ею великолепную английскую трубку и блаженно дымил; иногда эту трубку они с Мариной, экономя табак, курили вдвоем, деля затяжки, как индейцы.
  
   стр.104
   [...] Чабров*, ждавший Марининого зова, был наготове, мы с ним тотчас отправились к нам. [...] Ма­рина, укладывавшая "хозяйство" в корзину, просияла на­встречу Чаброву, его достоверной готовности помочь. (О нем Марина рассказывала в - недавнем тогда - мар­товском письме Эренбургу: "Чабров - мой приятель: ум­ный, острый, впивающийся в комический бок вещей... пре­красно понимающий стихи, очень причудливый, любящий всегда самое неожиданное и всегда до страсти! Друг покой­ного Скрябина".
   * Алексей Александрович Чабров (Подгаецкий), 1888-1935, - актер, музыкант, мечтал в эмиграции основать собственный театр, но отвлекся - перешел в католичество и сделался священником. Много гулял с Цветаевой по субкриминальной Москве; ему посвящена поэма МЦ "Переулочки".
  
   стр.106
   Третий звонок. Поезд трогается. Разворачиваю чабровский пакет - там коробка конфет с изображенной на ней брюнеткой в нэповском стиле. Со словами "как трогательно" Марина у меня эту коробку вы­хватывает, прежде чем успеваю сунуть туда нос. "Отвезем папе!" Так мы и уехали из Москвы: быстро, неприметно, слов­но вдруг сойдя на нет.
  
   стр.107
   В Риге один из наших попутчиков, невысокий, очень скромный молодой человек, оказавшийся секретарем Чиче­рина, проводил нас в советское представительство, где нас, как и других "транзитных", охотно приютили от поезда до поезда, и поводил по первому нерусскому городу, мною уви­денному.
  
   стр.109
   День - 15 мая 1922 года - был солнечный [...].
   Прагерплац с пансионом, в котором жили, вернее - но­чевали Эренбурги, и с кафе "Прагердиле", в котором они проводили дни, оказалась маленькой уютной площадью, даже площадкой, вроде нашей московской Собачьей, толь­ко на чужеземный лад.
   Случилось так, что, пока мы неуверенно разглядыва­ли двери пансиона, они распахнулись и на пороге показал­ся - в круглой шляпе с жесткой тульей - сам Эренбург с неизменной трубкой в зубах; едва не столкнувшись, они с Мариной огорошенно посмотрели друг на друга, рассмея­лись, обнялись. "Ну, здравствуйте, Илья Григорьевич! Вот и мы..." - "Как же вы доехали? Все в порядке? Впрочем, рас­спросы будут потом, а теперь надо взять вещи!"
   [...] Дружба Марины с Эренбургом была непродолжитель­ной, как большинство ее дружб - личных, не эпистоляр­ных, - но куда более обоюдной, чем многие иные.
   Тяготея к силе, Марина, тем не менее, нередко влеклась к слабости [...].
  
   стр.110
   Дружба Марины с Эренбургом была дружбой двух сил - причем взаимонепроницаемых, или почти. Марине был чужд Эренбургов рационализм, наличествовавший даже в фанта­стике, публицистическая широкоохватность его творчест­ва, уже определившаяся в 20-е годы, как ему - космическая камерность ее лирики, "простонародность" (просто - на­родность!) ее "Царь-девицы", и вообще - рассийское, бы­линное, богатырское начало в ее поэзии, вплоть до самой рассийскости ее языка, к которой он оставался уважитель­но-глух всю свою жизнь.
   В его воспоминаниях "Люди, годы, жизнь", в той части их, которая касается Марины, от былой Эренбурговой неж­ности не осталось следа [...].
  
   стр.114
   "Надеюсь, что Илья Григорьевич вышлет мне Ваши но­вые стихи. Он пишет, что Вы много работаете... Простите, радость моя, за смятенность письма... Берегите себя, заклинаю Вас. Вы и Аля - последнее и самое дорогое, что у меня есть. Храни Вас Бог. Ваш С.".
   "Мой Се­реженька! Если от счастья не умирают, то - во всяком слу­чае - каменеют. Только что получила Ваше письмо. Закаме­нела. Последние вести о Вас: Ваше письмо к Максу. Потом пустота. Не знаю, с чего начать. - Знаю, с чего начать: то, чем и кончу: моя любовь к Вам..." (оборвано).
  
   стр.121
   Есенин разодет, как манекен с витрины, все на нем с иго­лочки, вызывающе-новое, негнущееся, необмятое, в руке - тросточка, на голове - котелок, нелепое "увенчание" дель­цов и буржуа; глаза, самой небесной на свете голубизны, глядят высокомерно. Навстречу ему - хор веселых привет­ственных восклицаний, он же, не останавливаясь, броса­ет на ходу (торжественном и медленном) резкую и дерзкую фразу, приводящую всех сперва в замешательство, потом в негодование.
  
   стр.124
   В Германии [...] не предвидится ни университетов, ни работы для русских, ни школ для их детей [...]. Значит - устраиваться в Чехии? Там - уже одна материальная достоверность: Сережина студенческая стипендия. Говорят, правительство Масарика будет давать, и, кажется, уже дает, пособия беженцам - деятелям науки, культуры, искусства. Доброе правительство? - Не совсем так: это - грошовые "отчисления" от вывезенной чешскими "легионерами", сражавшимися во время гражданской вой­ны на стороне Антанты, части русского золотого запаса.
  
   стр.125
   Да, настоящие деревни [...] - быт деревенский; вода - из колодца; керосиновые лампы; само собой разуме­ется - ни тротуаров, ни мостовых. Но, если поселиться не слишком далеко от станции, до Праги добираться легко и просто: пригородные поезда ходят часто. Чехи к русским - доброжелательны [...], кроме того - удивитель­но музыкальны! Музыкальны, как итальянцы...
  
   стр.136-137
   [...] Борис Леонидович приехал в Париж на Международный конгресс защиты культуры от фашизма; приехал он уже после откры­тия конгресса, больной, в глубокой депрессии, вызванной со­бытиями и переменами в личной жизни, по самую маковку погруженный в эти события, среди которых, как почуялось Марине, места для нее не оставалось. Его отчужденность и околдованность не ею потрясли и глубочайше ранили ее, тем более что ее заочность с Пастернаком была единствен­ным ее оплотом и убежищем от реальных неудач и обид последних лет эмиграции.
  
   стр.141
   ...Какие удивительные стихи Вы пишете! Как больно, что сейчас Вы больше меня! Вообще - Вы - возмутительно большой поэт. Говоря о щемяще-малой, неуловимо электри­зующей прелести, об искре, о любви - я говорил об этом. Я точно это знаю.
   Но в одном слове этого не выразить, выражать при по­мощи многих - мерзость.
  
   стр.149
   "...Помнишь, мы читали М. Цветаеву? [...] Пастер­нак получил из Праги ее две вещи - "Поэма Конца" и "Кры­солов". По мнению Асеева, Пастернака, моему и других - это лучшее, что написано за лет пять. "Поэма Конца" нечто совершенно гениальное [...], "Крысо­лов" - верх возможного мастерства.
  
   стр.154
   А вот что, десятилетие спустя, в октябре 1951 года, пи­сал мне Пастернак о годах своей высокой дружбы с Мари­ной: "...В течение нескольких лет меня держало в постоян­ной, счастливой приподнятости все, что писала тогда твоя мама, звонкий, восхищающий резонанс ее рвущегося вперед, безоглядочного одухотворения. Я для вас писал "Девятьсот пятый год" и для мамы - "Лейтенанта Шмидта". Больше в жизни это уже никогда не повторялось..."
  
   стр.157
   [...] Марина ему говорит: "Идем, Сереженька, ну в лес, ну во Вшеноры, ну на скалы!" - [...] - "Мариночка, я не могу, мне нужно еще порядоч­но подготовиться к экзаменам. Начинается осенний ряд эк­заменов, а провалиться я не хочу". - "Ну, неужели не може­те?" - "Нет, Мариночка!" - "Ну хоть полежите тогда, хоть немного!" - "Хорошо, хорошо, полежу".
  
   стр.167
   Издавна и нежно повелось - Марина звала Сережу Львом, Леве, он ее - Рысью, Рысихой; сказочные эти клички вошли в домашний, семейный наш обиход, привычно подме­няя подлинные имена, и так - до самого конца жизни. Маринины тетради испещрены Сережиными "львиными" ри­сунками; уходя, а чаще всего - убегая ("утапатывая", как говорил Лев из сказки) - в университет ли, по бесчислен­ным ли делам, Сережа набрасывал силуэт Льва: благодар­ного, пообедавшего, с толстым пузом, или - привычно-то­щего, вскакивающего в последний вагон уходящего поезда; Льва, плачущего крупными слезами или смеющегося во всю пасть - чтобы Марина, раскрыв тетрадь, улыбнулась ему вслед, принимаясь за работу...
  
   стр.168
   "Сегодня, 26 сентября по старому стилю, в день моего тридцатилетия, в 7 1/2 ч. вечера ты, обманом не желавшая писать и разозленная моей прозорливостью, - в ответ на мое предложение нарисовать тебе рысь ответила: "Тьфу на Ваших рысей!" (Повторила дважды.)"
   "Милая Рысь, так как сегодня твое рожденье, поздравляю тебя и за­бываю все твои обиды. Хоть ты теперь и старая тридцати­летняя Рысь, но сидишь еще крепко на спине... Я тебе по­дарила коробку спичек, свою картинку льва в пустыне, гру­шу, три тетрадки и три папиросы, а Вы говорите, что я плохо пишу. Мне жаль, что в день рожденья Рысь в Вас проснулась донельзя..."
   С Рысью можно было быть на ты, с Мариной - толь­ко на Вы.
  
   стр.180
   Еще скажу, что Сережа любил его*, как брата.
   * К.Б.Родзевича (см.)
   Здесь уместно привести фрагмент письма С.Эфрона М.Волошину:
   "Дорогой мой Макс! ...Марина - человек страстей. Гораздо в большей мере, чем раньше...
   Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем этого урагана сейчас - неважно. Почти всегда... все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, Марина предается ураганному же отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что - не важно, важно - как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаянье, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски-циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно.
   Тяга пока хорошая - все обращается в пламя. Дрова похуже - скорее сгорают, получше - дольше.
   Нечего и говорить, что я на растопку не гожусь уже давно".
  
  
   стр.212
   "Дорогая Пра*, мы все ждем вестей, так хочется ехать. У нас умерла Ира**, она была очень странная девочка, мало понимала, потом ничего не говорила. Ей очень плохо жилось. Нам ее очень жаль, часто видим во сне. Если мой дорогой лев (мартыха) у вас, поцелуйте его за меня и за маму. Я все надеюсь и молюсь. Пусть Макс нам тоже даст телеграмму. Мы посылали через Наркомпрос. Целую и люблю. Аля".
   * мать М.Волошина.
   ** 15 февраля 1920 г.
  
   стр.213-214
   "Сейчас утро. Печка топится. Марина пишет Асе пись­мо. Изредка оборачиваясь, вижу ее баранью веселую голову в таком же курчавом дыму папиросы. От времени до време­ни отрывается от писанья и отгрызает кусок хлеба. Марина просит передать Вам, что конец Роланда* - луч­шие стихи о поле битвы и на поле битвы.
   Кончаю. Что пожелать Вам на Новый Год, - у Вас уже все есть - раз у Вас была любовь Марины. Целую Вас, по­клон Вашей жене. Аля".
   * Стихотворение Е.Л.Ланна "Роланд". Отрывок письма (конец дек. 1920 г.) восьмилетней А.Эфрон Е.Л.Ланну (Лозману), поэту и переводчику (в том числе нескольких романов Диккенса), скандально известному впоследствии т.н. "выходом Ланна": в 1958 г. Ланн и его супруга А.Кривцова, предполагавшая у себя рак, приняли смертельную дозу морфия. Ланн выжил, имея привычку к препарату, но "признался" в отравлении жены. Было заведено уголовное дело, однако Ланн пережил супругу всего на три дня.
   Всё это не имеет отношения к предмету нашего реферата, хотя и небезынтересно как "сполохи эпохи".
  
   стр.215
   "Но Ваши книги черные только сверху, когда-нибудь пе­реплетем. И никогда не расстанемся. Белую Стаю Марина в одном доме украла и целые три дня ходила счастливая. Ма­рина все время пишет, я тоже пишу, но меньше. Пишу днев­ник и стихи. К нам почти-то никто не приходит.
   Из Марининых стихов к Вам знаю, что у Вас есть сын Лев*. Люблю это имя за доброту и торжественность. Я знаю, что он рыжий. Сколько ему лет? Мне теперь восемь. Я нигде не учусь, потому что везде без "ять" и чесотка".
   * Л.Н.Гумилёв. Письмо к А.Ахматовой.
  
   стр.224
   "М.И.ЦВЕТАЕВОЙ. 31 декабря 1921 г.*
   Дорогая моя, старая Рысь! С Новым, нашим Годом! Мне так жалко Старого, лежа­щего в дубовом гробе, где-нибудь в Аидском склепе Года. Хочется сделать наоборот: положить в склеп новорожден­ного, и сказать: "Старый - царствуй!" По-моему, выраже­ние "встречать Новый Год" неправильно. Нужно: "Справ­лять тризну по Старому". Но все-таки с Новым Годом!
   М! Не слишком уныло? Ах! Мне бы так хотелось, чтоб Вы дожили до 2000 года! Умереть вместе. С первым ударом колокола. Как-то так: под метель, под колокол, под пожела­ния... И еще хочется провести жизнь по-грешному: ад и рай не достоверность. Поверю в это лишь тогда, когда увижу. А пока не увидела, буду грешить. "Бог покровитель всех во­ров, и мой?" [...] Ваша Аля".
   * А.Эфрон в 1921 году девять лет [Е.С.].
  
   стр.225
   "Я* была поражена, ведь Сережа был совсем мальчи­ком. Спрашиваю его о невесте. Он говорит, что это - самая великая поэтесса в мире, зовут ее Марина Цветаева, и кроме того она - дочь профессора, директора Румянцевской библиотеки. Я спрашиваю - а на что же вы жить будете, ведь ты даже гимназии не кончил! Сережа говорит, чтобы я не беспокои­лась, что Марина - богатая (мне не понравилось, что он так сказал, а он это сказал, чтобы меня успокоить!), что первое время они "так" проживут, а потом будут зарабатывать, Ма­рина - стихами, а он - прозой. Я просто в ужас пришла от всего этого".
   * Воспоминания Нюти (1955), А.Я. Эфрон, сестры Сережи.
  
   стр.238
   "Первые сентябрьские дни 1957 г. Таруса*. Поездка в Велегож на пароходе. Сосновый бор, песчаная дорога вверх. [...] Идем к избушке бакенщика - может
   быть, там кто-нибудь есть. [...] Появляется старик в капитанской фуражке, начальник пристани, отец бакенщика. Берется перевезти нас; в лодке начинает расспрашивать, кто мы, откуда, рассказываем вкратце, говорим, что строимся [...]. "А где строитесь?" - "Да в Тарусе, на Воскресенской горе, может быть, знаете участок Цветаевой, так вот там!" - "Еще бы не знать участок Цветаевой... Я и самих Цветаевых всех знал, и Ивана Владимировича, и Валерию, и Настю, и Марину, и Андрея Ивановича... Цветаевы были, можно сказать, первые дачники в Тарусе; где теперь дом отдыха, так то была вся их территория. [...] Так вы, значит, Маринина дочка, так-так. Маму Вашу Мусей звали, Анастасию Ивановну - Настей. Боевые они были, одна чуть побольше, одна поменьше. Одна в очках ходила, то ли Настя, то ли Муся, не помню. А барышни были очень хорошенькие, за Настей один ухаживал, Мишкой звали, а прозвище у него было Дубец, красивый был, капитаном на пароходе. Уж как мы, бывало, смеялись над ним - ну куда, мол, ты лезешь, - профессорская дочка и сын сапожника! Ну как же мне не знать Цветаевых - мать моя, старушка, бывало, все у них белье стирала. Хорошие были люди, хорошие"...
   Зовут старика Розмахов, Ефим Иванович. Еще много интересного рассказывал он про Тарусу тех лет, про старожилов, рассказывал и про цветаевских родственников Добротворских, особенно про одну из дочерей, Людмилу Ивановну, врача Тарусской больницы, основанной ее отцом".
   * Из письма А.Эфрон Н.И.Ильиной.
  
   На этом и закончим. Дальше в книге - письма Ариадны Сергеевны разным людям, с том числе немало писем П.Антокольскому, написанных в 60-х годах, но это уже совершенно отдельная тема, немыслимая без анализа фигуры самого Антокольского (а заодно - если получится заодно - и Ю.Завадского) - об этом когда-нибудь позже, если вообще получится.
   Вот разве что самый последний (не в книге, а здесь, в реферате) фрагмент, в котором, при всей его тенденциозности, безусловно проглядывают искорки глубокой сути:
   стр.259
   Помню, на вопрос, заданный Марине Цветаевой одним из поэтов старшего поколения, строгим приверженцем мет­ра и меры, - откуда, мол, в ней, вскормленной классикой и вспоенной романтизмом, - лубок, былина, частушка, сказ­ка, заплачка и плясовая, она ответила коротко и глубоко серьезно:
   - России меня научила Революция.
   Именно в первые годы революции, когда огромная Русь заговорила во весь свой голос, на все свои голоса, истинно народная стихия слова, стихия стиха, во всей торжественно­сти своей и во всем своем просторечии, исподволь влилась и навсегда внедрилась в творчество Цветаевой, переиначив строй, лад и лексику ее произведений.
  
   Ну... наверное так. Хотя и с трудом верится.
  
  
  
  
   1
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Р.Прокофьев "Игра Кота-6" (ЛитРПГ) | | А.Емельянов "Мир Карика 6. Сердце мира" (ЛитРПГ) | | К.Кострова "Куратор для попаданки" (Любовное фэнтези) | | В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2" (Боевик) | | Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих" (ЛитРПГ) | | Д.Деев "Я – другой" (ЛитРПГ) | | Ю.Клыкова "Бог — это я" (Научная фантастика) | | С.Суббота "Я - Стрела. Тайна города нобилей" (Любовное фэнтези) | | A.Opsokopolos "В ярости (в шоке-2)" (ЛитРПГ) | | А.Респов "Герои Небытия Ковен" (Боевое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"