# Голлидэй значит "праздник"

Аноним Сысоев

Голлидэй значит "праздник" (главы из биографической повести)


2. Эфрон


Есть некоторые разночтения относительно перемещений семьи Эфрон в дни большевистского октябрьского переворота 1917 года. В "Повести..." Цветаева ясно указывает день своего отъезда из Москвы: "Был октябрь 1917 года. [...]. Самый последний его день [...]. Я ехала в темном вагоне из Москвы в Крым". Итак, 31-е октября.

А вот письмо Цветаевой Эфрону: "Дорогой Сереженька, третьего дня мы с Асей были на вокзале". Далее - довольно язвительное описание желтого пальто и "высочайшей" шляпы случайно встреченного Эренбурга, прибывшего в гости к Максу (Волошину). Письмо датировано 25 октября 1917 года и отправлено из Феодосии.

"Осенью 1917 года Марина с Сергеем Эфроном уезжают в Крым", - сухо сообщают цветаевские биографы. Когда осенью?

"Это было утром 26 октября" - начинаются "Записки добровольца" прапорщика Сергея Эфрона. Утром в газетах сообщение о перевороте в Петрограде и об аресте членов Временного правительства. К вечеру Эфрон после довольно рискованных уличных контактов с возбужденными солдатами чудом оказывается-таки дома на Поварской и застает там, помимо сестры, артиллериста Г<ольцева>, друга его детства. А где дети Эфронов?

27-го октября 1917 года в московском Александровском училище состоится стихийно организованное собрание офицеров Московского гарнизона. Командующий заочно объявляется изменником, после горячих прений выбирают нового командира, затем приносят ящики с винтовками. "Живущим неподалеку разрешается сходить домой, попрощаться с родными и закончить необходимые дела. Я живу рядом - на Поварской, - пишет С.Эфрон. - Бегу проститься со своей трехлетней дочкой и сестрой. Прощаюсь и возвращаюсь".

27-го октября 1917 года. Интересно, какая из дочерей имеется в виду? 18(5) сентября 1912 года родившаяся у Цветаевой Ариадна (Аля), или появившаяся на свет 13 апреля этого, 1917 года, Ирина. Какая из них 27.10.1917 может считаться трехлетней?

Далее С.Эфрон пишет: "Я не запомнил московского восстания по дням. Эти пять-шесть дней слились у меня в один [...]". Даже если начать считать с 26-го сентября - дня, богатого для Эфрона событиями и опасностями, - и приплюсовать к нему по минимуму 5 дней караулов, стрельбы, вылазок (а за это время белыми войсками, к примеру, сдан и снова отбит Кремль - то есть события происходят вовсе не шуточные) - всё же очень трудно представить себе, что 31-то октября Эфрон уже сопровождает Марину в ее поездке в Крым - а ведь он решил пробираться на Дон, где формируются белые части, то есть должен быть, в принципе, в гражданском и не слишком тщательно выбрит. Лицо у Эфрона благородное, и "юнкерской мордой" на улице его обзывали уже не раз.

Любопытно, что в конечном итоге С.Эфрон оказывается-таки в Новочеркасске (тут уж наверняка без Марины) и даже получает оттуда незадолго перед Рождеством 1917 года командировку в Москву по поддельным документам рядового 15-го Тифлисского гренадерского полка. Он имеет с собой мохнатую папаху, шифрованные письма, полторы сотни рублей денег, явки и адреса, засунутые в мундштук папиросы, и задание: вербовать для белого движения унтер-офицеров, а также привезти из Москвы деньги для содержания полка - два миллиона рублей. Почетное и опасное задание.


Эфрона многие биографы и историки не любят. Вероятно, его работа на НКВД заслуживает осуждения, но мне кажется, что это - случайность. Лишившись влияния, внимания, поддержки Марины, С.Эфрон потерял почву под ногами и мог работать не только на НКВД, но и, скажем, на английскую разведку. И не ввиду каких-то особенных дефектов шкалы ценностей, а так - просто потому что некая деятельность подвернулась и не слишком противоречила его принципам (весьма, надо сказать, туманным). Ну а кто из нас, нынешних, не скандировал "Перестройка! Горбачёв!" и не голосовал обеими руками за Ельцина? Это мы-то - бывалые и циничные: в каждой второй семье по репрессированному. Так почему же прапорщику Эфрону всё должно было сразу быть ясно? Скорее вполне всё ясно ему никогда и не было. Его еврейские корни оставались, несмотря на общую тогда для еврейства революционерскую тенденцию, ортодоксально-раввиническими, в то время как родственники по линии Дурново продолжали взрывать и безобразничать, вместо того чтобы, как подобает российским дворянам, до последнего вздоха служить Романовым. А тут еще брак с Цветаевой...

Перед отъездом Эфрона из Новочеркасска в Москву в декабре 1917 года однокашник, тоже прапорщик, Гольцев* просит его: "...Повидай моих студийцев". "Он работал в театральной студии Вахтангова - в Мансуровском переулке", - поясняет Эфрон.

Так что весьма возможно, что со студийцами Марина была знакома задолго до появления Антокольского, Завадского и Голлидэй - через мужа Сергея и его театрального друга Гольцева. Ее приятельские отношения с Мчеделовым, режиссером студии, подкрепляют эту версию, так же как и тот факт, что она читает актерам пьесу на репетиционной сцене, - безусловно, акт доверия со стороны режиссера. Марина и знается-то скорее с режиссерами, не исключая и самого Вахтангова, чем с их актерами. Впрочем, нам это только на пользу. Именно благодаря этим контактам Цветаевой мы получаем в "Повести..." мчеделовскую - с высоты положения - характеристику актерских и человеческих качеств артистки Софии Евгеньевны Голлидэй. А так бы пришлось довольствоваться не слишком объективными комментариями коллег актрисы по сцене...

Роль С.Эфрона в тот период жизни Цветаевой ни в коем случае не следует недооценивать. "Ну, Лувинька, приятного сна, или купанья, или обеда, иду спать. Целую Ваше рыжее бакенбардие" - из июльского письма 1916 года. И вместо подписи - рисунок козы, шутливые рассуждения о кормлении ворованным козьим молоком... Нет-нет, это вполне интимные отношения. Парнок отдыхает... Да и Ирина родится как раз через девять месяцев.

В 1917-м газеты с сообщениями о расправах большевиков с юнкерами Цветаева читает на станциях, в пути. Утром 2-го ноября записывает "письмо в тетрадку": "Если Вы живы, если мне суждено еще раз с Вами увидеться [...]. Скоро Орел. Сейчас около 2 часов дня. В Москве будем в два часа ночи [...]. Горло сжато, точно пальцами. Всё время оттягиваю, растягиваю ворот. Сереженька. Я написала Ваше имя и не могу писать дальше".

Марина застает дома Сережу - живого и невредимого. Это должно быть 3-е ноября, верно? То есть 31-го октября они никак не могли ехать из Москвы в Крым, во всяком случае вместе. И, наконец, в конце главы (это цветаевский очерк "Октябрь в вагоне") - долгожданное разрешение недоразумения: "...В вечер того же дня уезжаем: С<ережа>, его друг Г<оль>цев и я, в Крым".

Итак, в "Повести о Сонечке" у Цветаевой неточность с датой - при том что указана она не походя, а со смысловым уточнением "Самый последний его день [октября 1917-го.]". Это, впрочем, не очень удивительно - ведь повесть писалась двадцать лет спустя, в другой стране, значительная часть заметок и записных книжек Цветаевой российского периода была тогда для нее уже недоступна. Возьмем себе, однако, за правило не слишком доверяться памяти членов семьи Эфрон в отношении дат и возраста детей - а то нетрудно попасть впросак.


И, наконец, последнее, чем может помочь нам Сергей Яковлевич в нашем исследовании. Вот что он напишет М.Волошину, встретившись, наконец, с Мариной в эмиграции и обнаружив - прикроемся эвфемизмом, - что былой теплоты в отношениях уже нет.

"Дорогой мой Макс!

...Марина - человек страстей. Гораздо в большей мере, чем раньше...

Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем этого урагана сейчас - неважно. Почти всегда... все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, Марина предается ураганному же отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что - не важно, важно - как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаянье, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски-циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно.

Тяга пока хорошая - все обращается в пламя. Дрова похуже - скорее сгорают, получше - дольше.

Нечего и говорить, что я на растопку не гожусь уже давно".


Мы безусловно найдем в "Повести..." упомянутую цветаевскую "зоркость" и в отношении к Сонечке. Правда, ее совсем-совсем мало. Да и Сонечка в цветаевском тексте мила, открыта, остроумна, непосредственна - ее есть за что полюбить, даже если ты зорок. А замечает Цветаева, очевидно, независимо от своих эмоций. Так почему же в Сонечке почти ничего не замечено? Только потому что "Повесть..." посмертна? Или Цветаева разочаровывается в женщинах иначе чем в мужчинах? Или из-за краткости знакомства С.Голлидэй просто не успела надоесть, наскучить Марине?

Во всяком случае и Завадскому, и Антокольскому, и даже Вахтангову в "Повести..." досталось точно по описанной С.Эфроном схеме (Вахтангову, правда, совсем слегка, небольно).

Вовсе не досталось В.Алексееву (вскоре ушедшему на фронт и погибшему), хотя его ремарки - особенно обращенные к присутствующей при разговорах С.Голлидэй - просто клондайк для злого вышучивания.

И почти совсем не досталось Сонечке. Те пара мест, где Марина недоумевает в связи с сонечкиным лепетом, поданы Цветаевой эмоционально нейтрально и как бы с умыслом - вот, дескать, речь тут у нас не о райской птице, а о живом человеке со своими "отдельными слабостями".


* Погиб в 1918 г. под Екатеринодаром (Прим. С.Эфрона).


64


65