Тагамлицкий Алексей Владимирович: другие произведения.

Теория новых явлений

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Минимум ремарок даёт простор для воображения. О чём пишу? О жизни, которая имеет свойство размножаться. И вот для неё уже нужны ремарки. Но это я уже оставляю для вас.

  Комната, освещённая наполовину. Человек неопределённых лет, не молодой и не старый, сидит за письменным столом, склонившись над листом бумаги, и пишет, усердно зачёркивая отдельные строчки.
  
  
  
  - "Здравствуй, дорогая Анна". Нет. Так не годится. Фамильярно. "Здравствуй, уважаемая Анна". Тоже не то. Слишком официозно. Где найти грань между лёгким кокетством и неприкрытым флиртом? Когда слов много, их начинают подменять чувства, и тогда слова пропадают вовсе. А когда не пропадают, то и чувствовать нечего - всё и так заполнено словами. Итак. Попробую ещё раз. "Здравствуй, Анна". Самое то. Если я вдруг сокрушусь в содеянном, я всегда могу послать письмо вдогонку, где сообщу, что предыдущее послание было адресовано, скажем, Анне Австрийской. Она подумает, что я нездоров психически, а с сумасшедших всегда спрос меньше. И сразу подумается, что и не было ничего. Чёрт. Пауза затянулась. Молчать неприлично. Молчать с близкой женщиной наедине - куда ни шло. Молчать в письме... Нет, не этому меня учили на уроках русского языка в школе. А ведь действительно, меня этому не учили. Буквы выводить красиво - пожалуйста. И красивыми буквами ретранслировать великих. На чём я там остановился? "Здравствуй, Анна". Кажется, у меня такой богатый опыт общения с людьми, что моё богатство с годами объявило мне дефолт. Обидно, понимаешь.
  
  
  
  "Здравствуй, Анна. Я никогда не писал тебе прежде писем и едва ли буду писать впредь. О чём пишут обычно? О погоде, о новостях из деревни. А у меня деревни нет. Даже сомневаюсь, что у прадеда моего оная была. Мы не знали друг друга, и поэтому он мне не сообщал о своих делах. О чём ещё пишут? О всякой праздности, которая по логике переписки должна повторяться из письма в письмо. Но я не сторонник универсальных формул. Не знаю ни одного правила, и пишу грамотно. Не знаю ни одной формулы, и произвожу правильные расчёты. Мне проще: я подчиняюсь интуиции, и никогда не ошибаюсь. В интуиции нет законов, а стало быть, мне нечего нарушать. Стало быть, нечего бояться.
  
  Ты можешь не читать моего послания, поскольку оно адресовано не столько тебе, сколько твоей душе, а в каких взаимоотношениях вы находитесь друг с другом, я, увы, не знаю. Но я буду рад, если ты дочитаешь.
  
  Сейчас, когда я вывожу букву за буквой довольно неаккуратным почерком, смазанным от сумбура и сумятицы, творящейся в моей голове, я задаюсь вопросом: а для чего я пишу? Наверное, здесь нет потаённого смысла. Пишу, потому что пишу. Что может быть проще? Как живу, так и пишу: выворачиваю себя наизнанку, но храню в шкафу.
  
  Я хочу рассказать о своей жизни. Вернее, о жизнях. Свою биографию я называю теорией новых явлений, потому как ощущение в себе присутствие реформистского начала, а изменения эти проводят мои внутренние министры, с которыми я не имею чести быть знакомым. Однако я становлюсь свежее, как программное обеспечение. Только то становится лучше и лучше с каждым разом, а я - просто другим, оставаясь непонятым для самого себя. Впрочем, найдётся биограф, который пожелает расшифровать иероглиф, оставленный мной после себя. Он будет толковать меня, толковать без конца. А я на деле ничего не буду значить. Я - простой одуванчик, разлетающийся после того, как севшая на меня бабочка улетает..."
  
  
  
  Человек медленно встаёт с листом бумаги в руках, обходит комнату, вздыхает, кладёт лист и говорит:
  
  
  
  Жизнь нулевая
  
  
  
  - Дата моего рождения мне самому уже неизвестна. Я её вычеркнул давным-давно. Со злости. Во время одного из своих эмоциональных припадков, коими я страдаю с незапамятных лет. Ты не подумай, это не заразно и вреда окружающим не приносит. Если им рядом не находиться, конечно. Бывают дни, когда я подобен спящей змее. Иногда факир играет на дудочке, и я причудливо извиваюсь. А иногда я - шланг, которому дали напор. И ты всё сама понимаешь. Вот я был таким шлангом, который мог поливать прекрасные цветы, растущие на соседских лужайках, и шлангом, который брызгался холодной водой, заставляя после кашлять и чихать. Нет, это не раздвоение, а скорее разветвление. Раздвоение - это когда из одного человека появляется ещё что-то, зачастую неприличное и невообразимое. Разветвление - это когда человек становится больше, растёт в разные стороны, но продолжает иметь один лишь ствол. Понимаешь, Анна? Надеюсь, что понимаешь.
  
  
  
  Вернёмся к моему рождению.
  
  Самое первое своё рождение я не помню, потому что не имею к нему отношения, а значит и рождением как таковым оно считаться не может. И этот период жизни я условно называю "жизнь номер ноль". Расшифровка весьма тривиальна, но я поясню: ноль - потому что происходящее вокруг меня меньше всего зависело от меня, а я не достиг ещё той зрелости, когда мог влиять на события. Не считай меня эгоистом. Человек должен быть единицей, а не нолём. И жизнь рядового гражданина является переходом от ноля к единице. Но я пошёл дальше. Сдаю программу экстерном, если угодно.
  
  
  
  Первое моё рождение контролировали родители, на которых, кстати, жизнь номер ноль и закончилась. Я был их любимцем, это им нравилось. Когда я не стал быть любимцем самого себя, я понял: взрослею. Ещё не умнею, но уже взрослею.
  
  Они пестовали меня подарками, значения которых не знали сами. Их ориентиром были общепринятые стереотипы: куклы - девочкам, машинки - мальчикам, землю - крестьянам, заводы - рабочим. Меня не интересовало ничего из перечисленного выше, поэтому в детской социальной структуре, если таковая имелась когда-либо, я занимал положение маргинала.
  
  Если анализировать свою жизнь, то отсутствие заинтересованности к конкретным вещам в раннем детстве повлияло на долгие поиски себя. Можно я назову это забавным словом "предтеча"? Предтеча. И правда смешное словцо. Спасибо, Анна.
  
  Так вот.
  
  Я одинаково плохо кушал каши и супы, но одинаково хорошо прятал игрушки и книжки, изводя спустя какое-то время родителей своим недовольством относительно их пропажи.
  
  То бишь я изначально находился в центре, но в центре чего - тогда мне это было абсолютно неведомо. Не знаю и поныне. Могу догадываться. Это был не центр круга, а центр точки. Центр точки - точка. Я вокруг себя. Маленький эгоист, который жадно потреблял информацию и не желал её перерабатывать, ну или хотя бы просто делиться.
  
  Родители хотели завести братика или сестричку, но я просил у них книги. Отец позже шутил: мол, неизвестно, на что бы ушло больше денег - на содержание второго ребёнка или на поддержание моего интеллектуального интереса различными энциклопедиями. То, что мой возможный брат или гипотетическая сестра могли требовать знаний больше, чем я, ему, однако, в голову не приходило.
  
  
  
  Ты спросишь, Анна, какие отношения у меня были с родителями? Я скажу так: я отправлял экспедицию на Марс, но ответного сигнала не последовало. Что это значит? Тебе виднее.
  
  
  
  Но вообще, у нас была любовь. Давай условимся называть отсутствие ненависти любовью? Если каждый будет так думать, то и жить станет легче.
  
  Иногда мы ходили в парк и кормили голубей. Иногда возвращались, и кормили уже меня. Я не был привередлив в пище, но что-то внутри меня заставляло перед трапезой заглядывать в кастрюли для того, чтобы давать ответ на вопрос, буду ли я есть или не буду. Если на обед был грибной суп (впрочем, в таком случае поднимать крышку кастрюли мне не приходилось, поскольку кухню заполнялась соответствующим ароматом, который как бы возвещает: "Дамы и господа! Его Величество Суп грибной! Виват Супу грибному! Ура!"), то я с удовольствием давал согласие на приём пищи. Хотя бы потому, что мне как латентному патологоанатому нравилось вылавливать в бульоне кусочки грибов, определять, ножка это или шляпка, и, удовлетворив свой интерес, сначала съедать грибочек, а затем пить ложкой бульон, хранящий в себе этот запах. А вот если это был гороховый суп с копчёностями... Тогда я врал, что я обедал у кого-нибудь из своих друзей. Причём даже если я никуда не ходил. Родители не особо следили за моими перемещениями, потому как доверяли.
  
  
  
  Когда я научился врать, всем стало понятно: меня пора отдавать в школе. Там моим умениям будет самое место.
  
  Если бы я врать не умел и говорил, что моё домашнее задание съела собака, неизвестно, как бы сложилась моя школьная жизнь. Однако я сразу понял, что к чему: в банальные россказни про "дома забыл тетрадь" учителя поверят с трудом, зато экзотические причины типа "на письменный стол обрушилось цунами от соседей сверху, жертвами которого пали солдатики и домашнее задание по математике" если и не принимались, но выслушивались с большим интересом. Я неоднократно видел улыбку на уставших лицах своих безвкусно проживающих жизнь учителей, когда те слушали мои басни. И я, и они прекрасно понимали, что я вру, причём я никогда этого не скрывал, зато за оригинальность меня не наказывали. Впрочем, я старался этим не злоупотреблять, потому как всё хорошо в меру.
  
  
  
  В школе у меня было много тех, кто со мной дружил, и мало тех, с кем дружил я. Интроверт - не мой диагноз. Общение с людьми мне доставляло удовольствие не меньшее, чем приобретение знаний из наблюдений за природой. Однако не всех людей я мог ставить с природой на одни весы, не боясь перевеса. Тогда я ещё не понимал этого, но я всегда был за равенство и предпочитал вести диалог с теми, кто не ставит себя выше других, но и с теми, кто не находится на уровне мирового океана.
  
  
  
  Родители записали меня в кружок рисования. Они хотели, чтобы я отвык от дома, однако они сами не понимали, что делали: вся планета становилась мне домом, а я приобретал статус гражданина мира. Я изображал на тетрадном листе русскую избу с британским флагом. Будь это урок - двойки мне не избежать. "За подрыв патриотического духа в среде одноклассников" - такое замечание могло присутствовать в моём дневнике, однако педагоги не стремились к торжеству красного цвета, потому я сам его раскрашивал придуманными претензиями к моей персоне. "Взял череп у биологички, ходил с ним по классу и называл Йориком" - вот одно из них. Я старался придумывать формулировки, которыми я мог бы обескураживать читателей своего дневника. Однако родители перестали заглядывать в него классе третьем, поняв, что ничего, кроме хороших отметок, я им принести не смогу.
  
  Было ли моё поведение бунтом? Нельзя дать однозначного ответа. С одной стороны, оно выбивалось из общепринятых норм. Желания шкодить во мне никогда не существовало, однако продемонстрировать, как скучно мы на самом деле живём и что с этим нужно бороться, хотелось. С другой, это не встречало особой реакции у учителей. Я не писал на двери директора нецензурных слов (а то, не дай бог, это бы ещё восприняли как петицию), я не ломал мебель и не приклеивал не очень-то симпатичные попы преподавательниц к стульям. Это мне казалось унылым. Очевидно, это входило в перечень хулиганств, утверждённых министерством образования, поэтому за них наказывали, а за мои чудачества - нет. Мне это было на руку. Я чувствовал себя даже относительно свободно. А если свободы не было, я создавал её вокруг себя. Так и жили.
  
  
  
  Что даёт человеку школа? Знания заканчиваются после пятого класса. Остальное - катышки, без которых, однако, трудно представить дедушкино пальто. Друзья заканчиваются после одиннадцатого класса. Общение часто поддерживается по инерции, но... Ты, Анна, знакома с законами физики. Инерцию нельзя поддерживать долго. Слава богу, человечество не придумало вечный двигатель. Уверяю тебя: появится вечный двигатель - люди поставят себя на него. Трупы, катающиеся на несмолкаемом железе, - что может быть противнее?
  
  Школа, как ни странно, расставляет человека по местам. Начнёшь списывать домашнее задание с одноклассников - жажда лёгкой наживы станет естественной потребностью. Будешь хамить учителям - все станут одинаковыми, все будут нипочём. А одинаковые люди - это очень страшно. Подходить к зеркалу и видеть в нём себя - плохо. Хорошо - видеть черновичок и дорабатывать, дорабатывать, дорабатывать.
  
  
  
  Знаешь, Анна, порой мне кажется, что я себя никогда не перепишу на чистовик...
  
  
  
  Нулевая жизнь медленно подходила к концу. До окончания школы было ещё далеко, но я чувствовал, что мне в ней тесно. Тесно в пределах формализма и каких-то рядовых тем, с которыми и так всё ясно.
  
  
  
  Благодаря газете и всяческим объявлениям я нашёл себе нескольких собеседников, с которыми мы условились обмениваться бумажными письмами. Мне вдруг взгрустнулось оттого, что за эндцать лет своей жизни у меня не было ничего примечательного, о чём бы я мог с восторгом рассказать. Но страшно хотелось. Хотелось показать, что я живу полноценной жизнью, в которой есть бессонные ночи, путешествия, велосипедные прогулки и громкий смех. И я, невольный слушатель кружка рисования, украшал конверты эпизодами из якобы своей жизни: вот мой силуэт едет на мопеде в сторону водонапорной башни, а вот моя фигура идёт по Крещатику, а вот тут - мимо французских кафе, на лоджиях которых пьют кофе стильно одетые молодые и не очень люди.
  
  То начиналась моя написанная жизнь, или
  
  
  
  Жизнь первая.
  
  
  
  Сейчас, когда жизнь первая далеко позади, я задаю себе вопрос: был ли я безжалостным вруном? Решительно не нравится мне это слово. Даже "выдумщик" звучит изящнее. В изяществе сим по отношению ко мне есть определённая правда. Ведь люди врут для того, чтобы получить какую-то выгоду. Я врал для удовольствия и для собственного ублажения. Мне нравилось думать о том, что всё описываемое действительно со мной происходило. Это внушало надежду на то, что жизнь моя не так скучна.
  
  
  
  Я отлично помню своё первое сознательное рождение.
  
  Роды длились часа три - именно столько я писал первое письмо одному мальчику, жившему в городе на другом конце страны. В нём я представал заядлым путешественником, который со своей компанией побывал в двадцати трёх странах мира - и это в столь юном возрасте! Среди них - Португалия, Чехия, Мексика, Непал, Куба... Приобретённые в условной нулевой жизни знания помогали переписывать жизнь заново. Так, как я хотел.
  
  
  
  Анализируя первую жизнь уже несколько отстранённо, я понимаю, что вины моей решительно нет и что каждый волен придумывать себе ту жизнь, какую пожелает. Скоро человечество дойдёт до возможности восприятия сторонних запахов в пределах своего дома, и тогда такие же мечтатели, как я, смогут экономить на дорогущих билетах на самолёты и поезда. Но тогда у меня просто хорошо работало воображение, и я представлял, что среди толпы веселящихся на бразильском карнавале есть и моя фигура, такая же довольная и счастливая.
  
  Судьба потом устроила мне интересный вояж, однако то будет значительно позже.
  
  
  
  С каждым новым письмом я обрастал новыми и новыми деталями. Например, в перерывах между путешествиями я, помимо обучения, разумеется, играл в местном театре. Нет, можно было сказать, что я пою в "Ла-скала", но от этой лжи удовольствия получить невозможно, так как совершенно очевидно, что оперный баритон из "Ла-скала" не будет заниматься ерундой типа написания писем незнакомым мальчикам - у них и знакомых достаточно. Моё желание достижения ощущения правдивости шло впереди меня, чему я очень благодарен. И я играл второстепенные роли в здешнем театре, который хоть и не крупен, но имеет определённые вес и популярность. В своих кругах, разумеется. И в актёрской труппе есть пара имён, за которые можно зацепиться, - не народные артисты, но те, кто находится на слуху и чем-то известен. Плохим, хорошим - этот вопрос в популярности имеет второстепенное значение. Ты согласишься со мною, Анна?
  
  
  
  Я рассказывал, как на репетициях актёры любят "раскалывать" друг друга. Да и вообще в период подготовки спектакля творился весёлый творческий беспорядок, было много смеха, что не особо жаловал режиссёр. Он считал, что хаос и неспособность сосредотачиваться негативно сказывается на конечном результате. Но мы все, даже актёры в возрасте, считали его редкостным занудой. Кто-то пытался вступить с ним в полемику и доказать, что так артисты пытаются вжиться в атмосферу спектакля, отсмеять всё на репетициях для того, чтобы не допустить лишних эмоций в день премьеры. Обе стороны были неуклонны. А я, не желая отрываться от коллектива, добавлял что-то от себя и имел успех. Встревал я редко, но метко.
  
  
  
  В общей сложности я был занят в трёх спектаклях на второстепенных ролях. На главных я не настаивал, потому как их подготовка требовала больше времени, чего я не мог себе позволить в связи с обучением. А роли второго плана давались мне легко: я умел концентрировать внимание и разряжать своим появлением напряжённую обстановку. Добавлял комичности, что ли. Такова была моя скрытая функция в труппе.
  
  
  
  За один из спектаклей режиссёр удостоился крупной награды. Критики говорили, что он поставил современное трагикомическое полотно, в котором было всё почти как в жизни. Это "всё почти как в жизни" означало, что спектакль их задел за живое, однако они не желали признаваться. Их право. А мне льстило то, что комическим в слове "трагикомическое" был я, ваш покорный слуга.
  
  
  
  Эти две составляющие - путешествия и театр - являли собой мою новую на тот момент жизнь - жизнь номер один. Я ощущал себя в этой среде очень комфортно и верил в то, что писал. Каждое послание напоминало листок дневника. Но не личного, а скорее рабочего. И скоро моих собеседников стало это раздражать. Впрочем, доподлинно сие мне неизвестно. Однако письма оставались без ответа. Сначала один диалог прервался, потом другой. Всего их было четыре, кажется. Все закончились.
  
  
  
  Можно было, безусловно, найти новых, придумать ещё много интересного, но я ощущал, что происходящее со мной - закономерность. Выдуманная жизнь - это всего лишь переход между событиями, происходящими в реальности.
  
  
  
  Наступил кризис. Я бесцельно болтался из стороны в сторону, не зная, чем себя занять. Когда появляется пустота, думаешь, чем бы эту пустоту заполнить, и тогда становится ещё хуже. Лучше не думать ни о чём, и всё пройдёт само собой.
  
  
  
  Знаешь, Анна, счастливы дураки. Счастливы те, чья главная проблема - выбор консервов в магазине. Перед ними не встают вопросы о сущности бытия. А может, это я дурак, что меня так много волнует? Не проще ли радоваться найденной на полу монетке? Не проще ли ублажать своё чрево и ставить перед собой три философских вопроса: что готовить на завтрак? что готовить на обед? что готовить на ужин? Не проще ли проводить жизнь за просмотром телевизора и постигать мир посредством мелодраматических сериалов? И чувствовать то, что чувствуют герои. И плакать. И ничего при этом не испытывать самим. Наверное, проще. Выходит, это я дурак. Не могу спорить.
  
  
  
  Однако я долго переживал, бесцельно слоняясь и вызывая редкие вопросы людей из своего окружения, которые я, впрочем, считал дежурными. Один период моей жизни прошёл, но он не сменился вторым. Движение остановилось. Кирпичная стена впереди меня. Я же не обладаю достаточной физической подготовкой, чтобы лазить по стенам.
  
  
  
  Вот этот период затишья - он самый страшный. Возникает много скверных мыслей. Так много хочется, но ничего не можется. От этого ещё больше переживаний.
  
  
  
  Кризис разрешился случайно и неожиданно для меня самого.
  
  
  
  Что мне не нравилось в школе - это добровольно-принудительные концерты, куда зазывали против своего желания. Нет, конечно, можно было отказаться. Но за этим последовали бы плохие оценки и публичное гнобление. Стоило зацепиться за малейший огрех, как из него раздували скандал, в котором трудно было сохранять самообладание. Мне приходилось быть свидетелем одной из казни оскорблениями. И расстраивать нервы не хотелось совершенно.
  
  
  
  На одну из репетиций я пришёл первым. В актовом зале никого не было, и я меланхолично проследовал к окну. Там стояла парта. На торжественных мероприятиях на ней лежали цветы - подношения директору. Но тогда она была пуста, и я бездумно стал отстукивать на ней ритм песни, которую я ровным счётом и не помнил, но эхо которой доходило до моей головы. И я стучал, стучал, довольно интенсивно стучал, войдя во вкус. Моё шаманство прервала реплика одного из моих второстепенных одноклассников. Второстепенных в том смысле, что мы контактировали большей частью по необходимости - уточняли, какой сейчас урок, или спрашивали домашнее задание. Как сейчас помню его фразу, которая должна была быть, по его мнению, отличной шуткой: "На кого стучишь?". Я ответил, что со скуки отбиваю ритм песни, что я слышал давным-давно, но которую не могу вспомнить сейчас. Одноклассник из-за понурой занавески, призванной служить кулисой, достал гитару, такую же убитую школой, как и мы, и стал перебирать струны под мой стук. И я узнал мелодию. "Славно у нас получается", - сказал он. Я согласился.
  
  
  
  Это стало предтечей (снова это забавное слово - "предтечей") того, что называется
  
  
  
  Жизнь вторая.
  
  
  
  Следующие мои три года оказались связаны с музыкой. Прежде я совершенно не мог представить себя, связанным с этой сферой искусства. У меня не было ни соответствующего образования, ни даже инструментов дома. Тот одноклассник, который подыграл мне на гитаре, оказался неплохим парнем. По крайней мере, с ним можно было обсуждать рабочие моменты, а крестить с ним детей было отнюдь не обязательно. Он мне тогда предложил придумать для концерта какую-нибудь песню. Я отнекивался, сказав, что песен никогда не писал. Но он предложил соавторство: напишет он, а я подправлю ритм, рифму, что-то дополню, что-то убавлю. В общем, сделаю текст лучше. Такое условие меня устраивало. В итоге он написал два куплета, я добавил ещё один и сочинил припев. Он сказал, что у него есть бонги, пошутив, что на парте я буду отстукивать только на торжественных мероприятиях. Эта шутка мне уже показалась удачной.
  
  
  
  На нашем первом концерте мы сорвали много аплодисментов, и с тех не было ни одного мероприятия, которое проходило бы мимо нас. Нельзя сказать, что мы с Бобом (Боб - это что-то вроде внутрипартийной клички) горели желанием, однако к нам, во-первых, относились благосклоннее, а во-вторых, позволяли беспрепятственно репетировать в актовом зале. Условия были взаимовыгодными.
  
  
  
  После первого выступления к нам подошла наша одноклассница, которой мы тоже дали прозвище - Рэйчел. Подошла и сказала, что хотела бы выступать с нами. Мы поинтересовались, на что она способна. Ответ "петь" нас не удовлетворил в полной мере, на что Рэйчел заявила, что готова справиться с чем угодно. И она получила самодельный шейкер.
  
  Собственно, из нас троих только Боб умел играть на гитаре. Мы с Рэйчел были дилетантами, которые за последующие годы так и не сумели овладеть ничем в полной мере, однако внутренняя интуиция позволила нам перепробовать практически всё.
  
  
  
  Да, у нас образовалась группа, которая не имела особого стиля, а играла то, что нравится. Девяносто пять процентов материала - наше, а редкие исключения - любимые песни известных исполнителей, которым нам нравилось исполнять втроём. И вклад наш был посильным. Нам не приходилось сочинять определённые договорённости, согласно которым я должен заниматься одним, а Боб - другим. Каждый приносит тексты, каждый сочинял музыку. Каждый делал то, что у него получалось в конкретный момент времени.
  
  
  
  В пределах своей школы мы сразу стали популярны. Хотя бы потому, что прежде никаких развлечений, кроме домашних заданий, в школе не было. Несчастные учащиеся, не понимая, чем им заняться, от скуки решали задачи от геометрии! И тут пришли мы. Стихийно и бесповоротно. И ученики вместо того, чтоб после уроков идти домой, приходили к нам на репетиции. Уборщицы сначала негативно относились к появлению у нас поклонников, которые ходят и топчут, но потом попривыкли и даже стали находить их довольно милыми.
  
  
  
  Спустя два месяца после нашего первого выступления директор разрешил нам в школе дать концерт, который с самого начала до конца был заполнен нами. Не желая сталкиваться с лейкопластырем цензуры, мы выбрали самое пристойное (у нас не было неприличных вещей, но вот за песни, в которых упоминается смерть, нас бы по головке не погладили). К тому времени выбор у нас уже был. Песни писались легко и быстро. Во многом потому, что от обилия музыкальных инструментов мы не страдали. Вышло одиннадцать песен. Каждая - не больше трёх минут. Но концерт в полчаса - это нелепо, правда, Анна? И мы придумали между песен читать стихи классиков, чем подкупили сердце учительницы литературы. А добравшись до середины, мы осмелились предложить задать нам вопросы. Казалось, что эта затея была обречена на провал, и единственный вопрос, который мы ожидали услышать: "Какой тангенс у угла в тридцать градусов?" от преподавательницы алгебры и геометрии. Однако интерес к нам оказался настолько большим, что после пятнадцать минут ответов мы устали и предложили послушать музыку. В итоге вместо возможных тридцати минут концерт длился чуть больше часа, что подбодрило нас.
  
  
  
  Вскоре после этого события нам предложили принять участие в городском музыкальном конкурсе. Нельзя сказать, что мы имели успех. Жюри - учителя средних и предпенсионных лет - предпочитали слащавые голоса, которые перепевали уже известные песни. Рядом со старым материалом наш, новый, казался им не взрослым. Сказали, что нам не хватает солидности. Ведь что мы, в сущности, имеем? Потрёпанную гитару, бонги и самодельный шейкер. Конечно! Куда нам тягаться с профессионалами, поющими под фонограмму?
  
  
  
  Но нам повезло. На конкурсе присутствовал администратор небольшого клуба, где выступают время от времени популярные музыкальные группы. Здесь он выполнял функции звукорежиссёра. Мы уже одевались на первом этаже, как вдруг он к нам подошёл и выразил радость в связи с тем, что мы не успели уйти. Он поинтересовался, кто мы и что собой представляем. Рассказали. Рассказали и получили предложение выступить у него в клубе. "Конечно, я не могу дать вам много, - признался он. - По пятницам и по выходным у нас обычно выступают именитые гости. Люди ходят именно на них. А есть обычные дни, когда народу меньше и когда приходят просто потанцевать и попить коктейли. Я могу застолбить за вами один из четырёх дней, когда вы хотели бы выступать. Понравитесь людям - хорошо. Не понравитесь - ну, по крайней мере, чему-то научитесь". Предложение показалось чертовски привлекательным. Он попросил нас обсудить этот вопрос с директором, чтобы тот не имел претензий. На следующий день наша делегация отправилась к нему в кабинет. Он сказал, что не имеет возражений в том случае, если это не будет мешать учёбе. Договорились полюбовно.
  
  
  
  Конечно, выступать в новом помещении и перед совершенно незнакомыми людьми было страшно, однако любопытство было выше страха. И мы репетировали. Нам помогали ребята, что приходили на репетиции, определиться с репертуаром. Кто-то изъявлял желание подыграть на скрипке или на фортепиано, но Боб всегда ценил стабильность, и я с ним согласен. Мы всему способны научиться сами. Чем больше народу, тем теснее в лифте - старинная многоэтажная мудрость. Репертуар был сформирован, подготовлен, и мы дали первое выступление в клубе, которое показало, что в нас есть потенциал, но нам есть к чему стремиться. Администратор даже заплатил нам деньги. Сумму довольно символическую, но подогревшую наше самолюбие. Совместным решением мы пришли к выводу, что будем складывать заработанные деньги в общий котёл, чтобы потом приобрести синтезатор. Боб сказал, что синтезатор добавит многообразия в звучание: при необходимости можно добавить в аранжировку аккордеон, при необходимости - саксофон, при потребности - ситар. Да что угодно. А через шесть выступления мы смогли приобрести недорогой инструмент, который по своим техническим характеристикам вполне удовлетворял наши запросы.
  
  
  
  Примерно в то же время мы с Рэйчел влюбились друг в друга, что решительно не нравилось Бобу. Ему казалось, что это может негативно сказаться на работоспособности, но мы ему утверждали обратное: ведь мы работаем в одной группе, стало быть, нам не придётся отвлекаться. Аргумент показался ему убедительным. Однако появившиеся на репетициях нежности раздражали Боба. Он просил нас умерить свой пыл. Я, как не склонный к конфликтам, согласился. Хотя времени не хватало катастрофически - всё занимало музыка. А хотелось любви. Кому же в юном возрасте не хочется любви? Только тем, кто ставит её на поток. А у меня это было первое светлое чувство. Да и у Рэйчел, кажется, тоже. Но мы выполняли свою работу добросовестно и никогда не отлынивали. Не припомню, чтоб мы пропустили хоть одну репетицию под каким-нибудь благовидным предлогом для того, чтобы погулять втайне от Боба. Да только его это раздражало.
  
  
  
  Через какое-то время Боб привёл в группу свою девушку и сказал, что она будет играть на клавишах. Играла она из рук вон плохо, на что мы пытались указать Бобу. Тот не желал нас слушать. Конечно, критики из нас никакие - мы сами самоучки, не знающие нот и играющие только благодаря наличию внутри нас музыкальной гармонии. Но у них была любовь, а спорить с Бобом... Какой смысл? Синтезатор отдали той барышне, а Рэйчел вновь взялась за шейкер.
  
  
  
  Ближайший концерт заставил Боба осознать свою неправоту: его протеже играла мимо нот и тем самым вызывала недоумение со стороны посетителей клуба, которые хоть и не эстеты, но кое-что понимают. Администратор после второй песни подошёл к нам и пригрозил лишением площадки. Боб быстро смекнул, что к чему, и с тех пор мы эту особу не видели. Кажется, провстречавшись ещё некоторое время после этого инцидента, они расстались. Больше Боб претензий к нам не имел. Жизнь всему научила.
  
  
  
  За три года, что мы играли, произошло много значительных и не очень событий: мы выступали на разогреве у нескольких крупных групп, приезжавших к нам в гости, сами в отсутствие серьёзных коллективов играли по пятницам. У нас был небольшой, но стабильный доход, который приносил от концертов ещё большее удовольствие. Мы успели закончить школу, но директор не спешил с нами прощаться, и уже на торжественном празднике, посвящённому первому сентября, мы сыграли пару новых песен. А Рэйчел полюбила другого. Я его не знал, он был не из нашей компании. Но хороший парень. Со слов Рэйчел. Мы сумели сохранить дружеские отношения, и довольно продуктивно работали вместе. Все поступили в институт, и у каждого началась новая жизнь. Но не у меня. Вторая жизнь не торопилась заканчиваться, но наступало время очередного перерождения. Этому поспособствовал Боб.
  
  
  
  Отец Боба занимался бизнесом, причём довольно активно. Он не был бизнесменом в классическом смысле этого слова: не носил дорогого костюма с красным галстуком, не ездил на дорогом автомобиле, да и вообще по нему нельзя было сказать, что он занимается предпринимательством. Года три назад он открыл первый книжный магазин, который со временем превратился в настоящий книжный клуб с творческими вечерами писателей и занимательным тематическим досугом. За эти три года книжный магазин плодился, размножался, и вышла сеть, имеющая определённый вес в нашей стране и в соседних странах. И вот на Западе узнали о том, как он смог популяризовать книжную продукцию, и пригласили к себе. Отец Боба отнёс это предложение к разряду тех, от которых отказываться нельзя, и поспешил дать положительный ответ. На родине он Бобу не разрешил остаться, потому как желал, чтобы тот был под контролем.
  
  
  
  Мы распрощались, и группа наша распалась. Тихо и спокойно.
  
  Рэйчел вскоре вышла замуж, и ей тем более стало не до музыки.
  
  А мне не захотелось этим заниматься. Кажется, что я всё сделал на этом поприще, и пора пробовать себя в чём-то новом. Но в чём? Этот вопрос оставался открытым месяца два. Меня снова настигло состояние фрустрации, которое я был не в силах преодолеть. Наскучило всё. И я решился поистине на отчаянный шаг: я бросил институт, собрал свои скромные пожитки и небольшую сумму, что осталась со времён концертной деятельности, и скрылся из поля зрения своего немногочисленного окружения. Так началась
  
  
  
  Жизнь третья.
  
  
  
  Автостопом я добрался до другого города. По величине он значительно превосходил тот, где я жил раньше. Что в нём было притягательного? Не обилие высотных домов и не яркая иллюминация в ночное время. Скорее, ощущение жизни. Казалось, что здесь столько людей, непохожих и интересных, с которыми можно завести знакомство и вечерами ходить в бары. Мной двигала жажда быть причастным к чему-то большому и весомому.
  
  
  
  Для экономии денег я снял не квартиру - комнату, и устроился барменом. Не считая моей музыкальной деятельности, опыта работы за спиной у меня не имелось никакого, даже разносчиком газет.
  
  Место, куда я устроился, было не придорожным кабаком, а довольно симпатичным кафе, которое, впрочем, не было лишено любителей алкоголя. Но нам удавалось мирно разговаривать, и под моим чутким присмотром они не буянили и вели себя пристойно.
  
  Меньше чем за месяц я научился различать "Кровавую Мэри" от "Отвёртки", "Б-52" от "Пина колады", а также постиг азы психологии. Люди за барной стойкой имели свойство говорить о своих проблемах и переживаниях. При поступлении на работу меня предупреждали о том, что я должен больше слушать и меньше говорить, чтобы случайно не пробудить в посетителе гнев (что может вылиться в разбитие бутылок, стоимость которых потом непременно бы вычли из моего оклада) и чтобы не отвлекаться от работы. Несмотря на предостережения, я был довольно словоохотлив и легко вступал в диалог с теми, кто в этом нуждался. Кстати, именно это качество помогло мне в скором времени переехать из комнаты в квартиру, пусть и съёмную: известно, что пьяные щедры, особенно с теми, кто не отворачивается от них в состоянии увлечённости алкогольной музой.
  
  
  
  Несмотря на то, что с переездом сюда я стал более общительным, коммуникабельность оставалась качеством скорее рабочим, нежели личным. Я не обзавёлся друзьями и даже знакомыми, и долгое время коротал свободные дни один. Я работал вечерами, а днём я бродил по городу, не зная, чем заняться. Однажды со скуки я вспоминал полученные давным-давно в детстве навыки рисования. Я проходил мост и вдруг остановился. Достал блокнот, простой карандаш и принялся зарисовывать панораму города. Получилось симпатично, несмотря на спонтанность. Тот случай осенил меня. И научил многому. Главный урок: отказываться от опыта предыдущих жизней нельзя. Нет, можно, конечно, кто ж мне запретит, но всё-таки нежелательно.
  
  
  
  Я пришёл вечером на смену и выступил с рационализаторским предложением модернизировать наше заведение, дав понять своему начальнику (мужчине, между прочим, не глупому), что можно зарабатывать больше, если предлагать народу не только хлеб, но и зрелища. Они могут платить за посещение выступления, а попутно покупать выпивку и закуски. Начальник спросил, что для этого нужно. А нужна была сцена. Небольшая. И немножко видоизменить расположение столов. Я понимал его сомнения в моей затее, а потому я предложил ему сколотить сцену самостоятельно. Если грамотно её оформить, то она не будет смотреться чужеродно, а у меня, как у очень далёкого художника, есть немного эстетического вкуса. От него требовались строительные материалы. По правде сказать, никогда ничем подобным я не занимался и ни малейшего представления о том с чего нужно было начинать, я не имел. Но я выпросил несколько дней на подготовку и достал соответствующую литературу. Многое оставалось непонятым, но, как это бывает обычно, непонятое я возложил на силы интуиции, а то, что понял, неловко и с осторожностью пытался претворить в жизнь. И когда кафе закрылось, я начал проводить свои строительные эксперименты. Получилось сносно. Что взять с дилетанта? Но благодаря правильно подобранной краске мне удалось достичь гармонии и слить воедино сцену и интерьер кафе. Начальник похвалил меня и вознаградил небольшой суммой денег.
  
  
  
  Однако встал закономерный вопрос о репертуаре: именитые коллективы мы не потянули бы, а неименитые мы... не знаем. Поэтому первое время, когда мы пытались разрешить эту проблему, сцена пустовала.
  
  Однажды, правда, вышел неприятный инцидент, когда нетрезвый посетитель поднялся на сцену и стал громкогласно распевать песни. Ситуацию удалось уладить. Памятуя о своём музыкальном прошлом, я стал отбивать ритм на свободном столе (они были деревянными и весьма недурно звучали) и пригласил присоединиться остальных. Я убавил звук пьяного, но прибавил звук свой собственный и тех редких смелых, что изъявили желание присоединиться. Потом я сказал: "Благодарим участников нашего перфоманса за проявленную смелость. Нашим дружным пением мы доказали, что музыка - это естественное состояние человеческой души, которого стесняться ни в коем случае нельзя". По головке меня, правда, не погладили, но и затрещины не дали. И то славно.
  
  
  
  Однажды я бродил по городу и увидел музыканта, игравшего у пешеходного перехода на гитаре. Нужно было хоть с чего-то начинать, и я предложил ему выступить у нас в кафе. Мы с начальником обговорили этот вопрос. Я сам нарисовал афишу, где написал: "Музыкант такой-то представляет программу "Ваши любимые песни". Ну или что-то в этом духе. И для начала обозначили за вход недорогую таксу, которая привлекла бы зрителей, но в то же время дала мероприятию окупиться. Ценителей музыки оказалось достаточно, и мероприятие должно было увенчаться успехом. Однако один из присутствующих в зале узнал в музыканте должника, который, с его слов, в своё время не отдал ему внушительную сумму денег. Развязалась драка. Сломали несколько стол и разбили три бутылки дорогого коньяка. Начальник рвал и метал, кричал, что я разгильдяй, каких свет не видывал, и уволил меня без возможности оправдаться. Кроме того, я сам стал должен ему - за испорченное имущество. Наверное, в этом была и моя вина.
  
  
  
  Знаешь, Анна, порой мне кажется, что каждая моя жизнь - отзвук предыдущей. А так не должно быть. Ведь если перерождаться, если преображаться, то полностью, всецело, бескомпромиссно. А так выходило, что я, приобретая новую духовную оболочку, не отказывался от себя прежнего. Скажи, так и должно быть? Сам я не могу разобраться.
  
  
  
  Впрочем, моё тогдашнее увольнение благоприятно сказалось на моей личной жизни, что позволяет говорить о том, что жизнь номер три продолжается и не торопится исчезать.
  
  Грех прощаться с полученными навыками. Я снова устроился барменом, уже в другое кафе, где меня не знали. Чем хороши большие города, так это тем, что там легко скрыться, всего лишь переехав на соседнюю улицу. И в кафе я познакомился со своего будущей женой. Первой женой.
  
  
  
  По иронии судьбы мы пришли работать туда одновременно. Я - барменом, она - официанткой. Её звали Мария. Мы как-то сразу доверились друг другу и больше ни с кем контакта не поддерживали. Я бы не назвал это любовью с первого взгляда - больше походило на дружбу, претерпевшую диффузию. Однако наши отношения нас устраивали. Она была тихой и скромной. Она обучалась в университете. Что-то связанное с филологией. А в кафе устроилась для того, чтобы оплачивать своё обучение. Я на её фоне казался себе бездельником и лодырем. Это ощущение неполноценности я старался заглушить чтением книг. Я принялся много и хаотично читать: художественную литературу, техническую, философскую. Я много знал, но при этом не испытывал удовлетворённости от того, что занимался познанием. Состояние измученности. Но мне хотелось доказать, что я чего-то стою.
  
  
  
  Скоро мы справили свадьбу. Жили тихо и спокойно, не растрачивая время на скандалы и истерики. Любовь со временем выветрилась (верно, вышла через форточку с ночным храпом), но доброжелательные отношения сохранялись. Мы даже подумывали о ребёнке, но что-то нам всё время мешало.
  
  
  
  К нам в кафе часто заходила творческая группа художников-концептуалистов. Я наблюдал за их активными дискуссиями и всматривался в разложенные на столе эскизы. Причём наблюдал с плохо скрываемым интересом. Однажды я не удержался и подошёл к ним. Они поначалу испугались: подумали, что натворили что-то. Но я поспешил их успокоить. Мы разговорились о модернистах и сюрреалистах и разговаривали довольно долго, пока к нам не подошла Мария и не сделала резонное замечание: нужно возвращаться на рабочее место, пока начальство не увидело. Но с тех пор я довольно часто выходил из-за барной стойки и вступал с ними в беседу. Потом они плавно перекочевали из-за столика к стойке и уже там спокойно вели со мной диспуты на разные темы. Они узнали, что я тоже в некотором роде художник. В общем... Мы заинтересовались друг другом. Днём, когда Мария была в университете, я проводил время с этими ребятами, а вскоре примкнул окончательно, став частью их группировки. Так начиналась
  
  
  
  Жизнь четвёртая.
  
  
  
  В нашей небольшой квартире стало появляться большое количество разных людей, имеющих к искусству как непосредственное, так и самое далёкое. Наверное, эта постоянно меняющаяся толпа превосходила всё моё прежнее окружение в своей совокупности. Никогда я не общался так много. Мы проводили время жизни за распитием вина, а по ночам я занимался написанием картин, самых разных по своему стилю. В нашей группировке мне дали прозвище Хамелеон: мой стиль - в отсутствии единого стиля. Когда я спал - одному богу известно.
  
  
  
  Мария не особо жаловала то, что у неё дома постоянно находились посторонние люди. Порой она говорила, что задержится у подруги. Хотя я не припомню, чтобы у неё водились приятельницы. Где она была на самом деле - мне неизвестно. Впрочем, тогда меня это абсолютно не интересовало, потому что я был поглощён искусством, как никогда прежде. Даже когда музыкой занимался. А теперь я пребывал в регулярном и непрерывном контакте с людьми, от которых узнавал невероятные вещи о художниках, писателях, артистах.
  
  
  
  Вскоре работа бармена стала для меня тесна. Меня ещё и друзья подговаривали. "Ты же художник! Тебе нужно заниматься искусством!" - утверждали они. А я, вновь помолодевший, увидел в их словах резон и здравый смысл. Я отложил шейкер и с тех пор больше к работе в общепите никогда не возвращался. Мария отреагировала на новость отрицательно. "На что мы будем жить?" - спросила она. Об этом я думал меньше всего. "Проживём как-нибудь", - говорил я. Но мои полотна совершенно некуда было сбыть. Они были безынтересны. И в один прекрасный момент, когда средств к существованию не осталось, Мария сказала, что уходит от меня. Мы развелись. Наверное, хорошо, что до детей дело не дошло. Чёрт знает, какое будущее их ожидало с таким непутёвым отцом, как я. Им повезло, что они не родились. Счастливые. Мне бы так...
  
  
  
  О чём это я? Ах, точно. О художниках.
  
  Кое-как рассчитавшись с хозяйкой квартиры, я съехал и довольно продолжительное время жил в подвальчике, где располагалась мастерская группировки. На пропитание я зарабатывал рисованием шаржей на главной улице города. Два-три шаржа - и можно не думать о еде, а спокойно работать.
  
  
  
  Кажется, что началась новая жизнь.
  
  Но понимаешь, Анна, я уже писал тебе выше, что есть какой-то импульс в головном мозге, который налаживает сообщение между тем, что было, и между тем, что есть.
  
  Мне пришла на ум совершенно невероятная идея: договориться с администратором клуба, где я раньше играл, о проведение выставки. Люди из мегаполиса - это всегда интересно. Я обсудил это с друзьями (те были не против), обсудил с администратором (тот тоже не имел возражений), и мы условились выехать в ближайшее время.
  
  
  
  А там нас ждал триумф. Появились люди, готовые купить работы моих товарищей, и, что важно, мои картины. На открытии выставки было много народа. Очень много знакомых лиц. Они узнали о том, что в составе группировки приезжаю я, и поспешили увидеться. И я... Знаешь, Анна, на самом деле я тоже рад был их видеть. Тех, кто шестиклассниками приходил к нам на репетиции, тех, кто был причастен к моей жизни. От старого не избавиться, нет. Оно слишком дорого. С ним слишком грустно расставаться.
  
  
  
  Среди многих знакомых лиц и тех, от кого сохранились только контуры, я увидел Рэйчел. Она приветливо улыбалась. Мы обнялись. Я спросил, как у неё дела. Оказалось, она сама недавно развелась. С тем хорошим парнем. Он ей изменил. Вспомнили класс. Вспомнили Боба. "Есть ли какие новости от него?" - спросил я. "Боб проходит курс реабилитации после аварии", - ответила она. Такие новости бьют в самое сердце. Воздуха стало не хватать. Рэйчел вывела меня на улицу, и мы прошлись по местам, что когда-то были родными. Вот школа, где я учился, вот гастроном, где я покупал хлеб, вот аптека, в которой была вечная очередь. И правда. Я всмотрелся в окно, а там - толпа народу. Нет, ничего не меняется. Так что же, Анна, выходит, что моя теория новых явлений - ложная и не имеет под собой реальной основы?
  
  
  
  На меня нахлынули старые чувства. Старые, как оказалось, никуда не девшиеся чувства. И я... Я предложил Рэйчел поехать со мной. В этом городе её ничего не держало. Мы дождались окончания всех мероприятий, связанных с выставкой наших работ, и тронулись в путь. "Не припомню, чтобы ты раньше писал картины", - сказала Рэйчел. "Не все механизмы жизнь приводит в действие одновременно", - ответил я.
  
  
  
  Образ жизни наш не изменился. Я познакомил Рэйчел с творческой группировкой, с которой я работал последнее время, и они приняли друг друга. Для меня это было действительно важно. Не было нужды делать выбор. Более того, Рэйчел просила меня, чтобы я её научил азам рисования. Шаг за шагом, она стала делать успехи.
  
  
  
  Как ни странно, но мы вернулись к музыкальным выступлениям. Первые года пол вспоминали старый материал и перекладывали его на синтезатор - гитары-то теперь нет. И по иронии судьбы, мы частенько выступали в кафе, сцена в котором была построена когда-то мной лично.
  
  
  
  Художественные работы в столице сбывались плохо, но зато отчего-то ценились за рубежом. Не помню, кому из группировки пришла идея познакомить иностранную общественность с картинами нашего творческого объединения, но она оказалась удачной. Причём настолько удачной, что основатель группировки, мой большой друг, перебрался во Францию, где стал признанным мастером. Однако нужно сказать, что нас он не бросил: помогал с выездами за рубеж для продажи собственных картин и организации выставок. Мы с Рэйчел ездили туда два раза.
  
  
  
  Больше никто из группировки известности не приобрёл. Не знаю, как они, а я не сокрушался, потому как художественные работы являлись скорее олицетворением части моей жизни, нежели её смыслом и содержанием.
  
  
  
  Знаешь, Анна, я до сих пор не знаю, в чём моё предназначение. Мне неведомо, что истинно, а что ложно. По сей день я остаюсь без ориентиров. Ничто не висит передо мной, вдохновляя и побуждая. Может быть, потому что я впереди? Тогда кто позади? Столько вопросов, и ни на один нет ответа в энциклопедическом словаре, который я купил на прошлой неделе на барахолке.
  
  
  
  На вырученные от картин деньги мы смогли записать музыкальный альбом. Использовали новый материал. Хотели добавить ещё и старый, позвонили Бобу, но он не разрешил. Иначе, сказал, подаст иск в суд на авторские права. Где он этому научился? Где он научился надёжно защищать творчество от людей, чтобы оно, не дай бог, не вырвалось наружу? Жизнь научила. Жизнь всему научит.
  
  
  
  Порой становится жаль, что к людям не прикладывается руководство по эксплуатации. Впрочем... Всё равно бы его никто читать не стал, как это бывает обычно.
  
  
  
  Мы вновь вернули к себе определённую известность. Носить статус столичной группы было весьма приятно. Наверное, мы могли быть известными на всю страну, однако гастроли отвлекали бы нас от главного - от процесса творчества. Мы отказывались. Новые песни дороже тысячекратного перепевания старых. Иначе как мы поймём, что в мире что-то поменялось? Будет использоваться только устаревшая информация. Так и жили.
  
  
  
  Жизнь пятая
  
  
  
  наступила с пропажей Рэйчел. Однажды она ушла из дома и не вернулась. Кажется, рядовое событие - вышла за хлебом. Я же её не за смертью посылал. А она не вернулась. Никто её не смог найти. Ни собака с милицией, ни экстрасенсы, ни частные детективы. Её исчезновение наделало много шуму в прессе, но я не читал газет, потому что слова оказались потеряны. Они исчезли вместе с Рэйчел. Наступило забвение.
  
  
  
  Я выдвигал много версий относительно её дальнейшей судьбы. Начинал с самой обыкновенной - убийство, и заканчивал самыми невероятными и даже фантастическими: разлюбила, сбежала за границу, приняла обет монашества. Но от моих предположений не становилось никому легче. Ни мне, ни ей.
  
  
  
  И я вновь уехал. Если первые мои жизни были сопряжены с нерегулярным общением, если последняя связана с контактами постоянными и многообразными, то жизнь пятая - это жизнь закрытая и отрешённая. Я слышал, что газеты интересовались и моей пропажей, а потом просто забыли про меня, как это бывает обычно.
  
  
  
  Я купил небольшую квартиру в провинциальном городке. Основное моё времяпрепровождение - наблюдение из окна и попытки сделать о людях какие-то выводы. Я всё ещё надеюсь на спасение.
  
  
  
  Твой адрес, Анна, на который я тебе пишу, я обнаружил случайно. Ей-богу, случайно.
  
  Я шёл по улице из булочной, как вдруг порывистый ветер уронил передо мной листок, вырванный из блокнота. Там были твои имя и адрес. Они предназначались явно не для меня, а кому-то другому, но прежний их владелец то ли не сберёг, то ли потерял случайно, а может, сделал это намеренно - я не могу этого знать. Однако исход один: ты сейчас читаешь это письмо. Может быть, читаешь.
  
  
  
  Я вернулся домой, сел в кресло, и стал внимательно всматриваться в аккуратный почерк, в маленькие буквы, явно женские - с таким нежным прилежанием умеют писать только женщины. И стал думать, кто ты, какая ты и что собой представляешь.
  
  
  
  Отчего-то мне кажется, Анна, что ты - редактор литературной газеты, а сама отдаёшь предпочтение японской классической поэзии. Я не могу подкрепить свои слова внутренними аргументами, но это интуиция. А с ней ничего поделать нельзя.
  
  
  
  Я долго думал о тебе. Не день, не два. Мои мысли были заняты тобой два месяца, прежде чем я решился написать. Даже не то чтобы решился... Ко мне пришло осознание, что я могу написать что-нибудь. И вот я пишу. Пишу о жизни, пишу о теории новых явлений, пишу, не до конца отдавая себе отчёт в том, что я пишу. Но знаешь, чего мне хочется? Мне до безумия хочется, чтобы то, что я написал, было правдой. Потому что я потерял уверенность в том, что со мной происходит сейчас и происходило когда-либо.
  
  
  
  Что такое жизнь человека? Это мясо, нанизанное на шампур. И чтобы мясо было готовым к употреблению, его нужно сначала проткнуть шампуром, а затем держать на томном огне.
  
  
  
  Хотя человек - это ведь больше, чем просто мясо. Это ещё и чувство. Чувствует ли мясо что-нибудь? Нам всем не мешало бы оказаться на его месте для того, чтобы понять, имеет ли оно столько же общего с человеком, сколько человек имеет с ним.
  
  
  
  Мои сравнения стали мне противны. И в сущности говорить ничего не хочется.
  
  
  
  Ты спросишь, как меня зовут?
  
  Знаешь, прозвище Хамелеон меня вполне устраивает. Наверное, потому что характеризует меня как никакое другое лучше. Оно такое меткое и правдивое: мои предыдущие жизни - это цвета, утратившие актуальность. Будут ли новые? У радуги семь цветов. Может, это как-то взаимосвязано? Может быть, радуга - это есть классический пример теории новых явлений? Радуга - такое красивое явление. Почему остальные проходят свой путь лишь до единицы? Наверное, не хотят страдать. И правильно делают. Я раскрасил себя в разные цвета, но тех, что мне подходят, было очень мало. Всё остальные - это пробы, пробы, бесконечные пробы. Я ведь художник. Мешаю один цвет с другим - получается грязь. Снова мешаю - снова грязь. И когда я достигаю нужного сочетания, вдруг обнаруживается, что у меня... Кончается краска. Я иду в магазин за краской, возвращаюсь домой с палитрой, и всё повторяется. Снова, снова, снова...
  
  
  
  Правда, теперь я не занимаюсь художеством. Трудно определить мой нынешний род занятий. Я назову его ожиданием. Ожиданием чего-то невыразимо прекрасного.
  
  
  
  Комета Галлея - это прекрасно. Она появляется на считанные мгновения, а потом пропадает на 76 лет. Видимо, периодичность счастья связана с периодичностью кометы Галлея. А для чего? Чтобы было, чего ждать.
  
  
  
  Так что же мне остаётся делать?
  
  Я буду ждать вашего письма.
  
  
  
  С большим уважением и добрым сердцем,
  Хамелеон.
  
  
  
  Свет резко гаснет.
  
  
  
  - Видимо, это для того, чтобы у меня не было соблазна перечитать то, что я написал. Пусть будет так.
  
  
   Темнота. Звук ботинок даёт понять о том, что человек покинул комнату.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) Н.Изотова "Последняя попаданка"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ) В.Каг "Операция "Поймать Тень""(Боевая фантастика) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"