Аннотация: Дорогие мои! Это черновик, а отредактированный рассказ значительно отличается. Но мне нравятся оба варианта)))))))
юстасия тарасава
МОЯ МАМА - ЗОЛУШКА
"Золушка" - старинная сказка,
которая родилась много, много
веков назад, и с тех пор всё живёт
да живёт, и каждый рассказывает её
на свой лад.
Евгений Шварц
Моя мама - Золушка. Она много работает и по вечерам засыпает от усталости в кухне. Но не на золе, а на диванчике. Золы у нас нет, потому что нет печки. У нас плита. Но от этого хлопот у мамы не меньше. Мама ходит на работу, а ещё она занимается домашним хозяйством и воспитывает меня. Мы живём с дедушкой, бабушкой и двумя тётками - Анной и Марьяной. Тётки Анна и Марьяна успешные, не то что мама. Они так говорят. У тёток полно денег, потому что обе занимаются своими котлованами. То есть карьерами. В этих карьерах они добывают деньги. Тётки не любят маму. Они её не понимают. "Дура!" - чуть что взрывается тётка Анна. Её любимое слово - "дура". Любимое слово тётки Марьяны - "продвинутый". "Какой надо быть дурой, чтобы так сломать себе жизнь!" - фыркает тётка Анна. Мамина жизнь кажется ей загипсованной с головы до ног. "Это так непродвинуто!" - поддакивает тётка Марьяна. - "Дети - это сплошные неприятности". В нашем доме одна сплошная неприятность - это я.
Мой дед - лесничий. Не королевский, потому что короля у нас нет. У нас Президент. Но дед не президентский лесничий, а обыкновенный. Он работает в управлении лесного хозяйства - большом сером здании, рядом с которым стоит каменный олень. У деда на работе нет ни деревьев, ни трав, ни зверей, ни птиц. Только много-много бумажных листов, целые горы бумаги. Но дед не бумажный лесничий, а настоящий.
Дед меня любит, это я и без слов знаю. А маму он жалеет. Только заступиться за неё он не может. Потому что тогда тётки Анна и Марьяна совсем разозлятся, и будет ещё хуже. Мама говорит, что это такая игра на две команды: с одной стороны мама, я и дед, а с другой - тётки и бабушка. Но мне эта игра не нравится. Я в неё никогда не выигрываю. Наверное, это потому что дед всегда молчит. И я ещё маленький. А тётки уже большие. И ещё бабушка - она ни на минуту не перестаёт делать замечания. Бабушка не то чтобы злая, просто мама её разочаровала. Не такой жизни бабушка хотела для своей дочери. Бабушка столько лет пахала, надрывалась, и что?! Она всегда всхлипывает, когда говорит об этом, и мне становится её жалко. Однажды я спросил у бабушки, где её старый плуг. Ну, тот, которым она столько лет пахала. Дед тогда засмеялся, а мама схватила меня, отнесла в нашу комнату, закрыла дверь и включила "Детское радио". Но я всё равно слышал, как бабушка кричала, что это уже ни в какие рамки не лезет. Я потом спросил у мамы, что не влезло в рамки. Но мама так и не сказала, только попросила: "Обещай не предлагать бабушке склеить её или зашить, раз она всю жизнь надрывалась. Обещаешь?". Пришлось обещать. А я ведь как раз собирался склеить.
Мама меня понимает. Она даже знает заранее, чего я захочу. Я тоже понимаю маму. Правда, иногда и она говорит, что объяснит что-то непонятное, когда я вырасту. Не знаю, останется ли у меня во взрослой жизни время на что-нибудь кроме этих объяснений - мне их столько уже наобещали.
Единственный, кто не откладывает объяснения на потом - это дед. Поэтому я пристаю к нему с расспросами чаще, чем к другим. Но и он иногда ускользает от ответов. Как только я пытаюсь узнать о моём папе, дед сразу прекращает разговор: "Когда ты вырастешь, сам всё поймёшь". Так всегда. Никто не говорит мне об отце.
Я часто думаю об этом. Почему мои родители расстались? И я даже не знаю, кто мой папа. Какой он, как выглядит, где живёт. Может быть, вот тот прохожий с коричневым портфелем подмышкой - это он, мой отец? Или лучше вот этот - с рыжей собакой на поводке? Или он сейчас проезжает мимо вон на той здоровской машине? Или пролетает над нами вот на том скоростном самолёте, оставляя в небе белый след? Может, он летит сейчас там и не знает, что здесь, на земле, стою я, его сын. И жду его. Или он сидит сейчас на работе и думает о маме и обо мне. И скучает.
Я думаю: где сейчас мой папа, что он делает, почему не приезжает за нами и не забирает нас с мамой к себе или не остаётся жить с нами. Когда я представляю, какие лица будут у тётки Анны, тётки Марьяны и бабушки в тот момент, когда папа приедет и увезёт нас с мамой, мне становится смешно. Иногда, когда тётки ругаются, я подхожу к окну и смотрю во двор. Вдруг папа уже приехал? Вдруг тот вылезающий из машины дяденька - это он? Но это не папа. То есть не мой папа. Это отец Димки из 45-ой квартиры. А моего всё нет и нет. Но я всё равно его жду.
Может быть, папа не знает, куда ехать? Может, ему никто не рассказывает обо мне - так же как мне о нём? Может, ему что-то мешает приехать?
Я думал об этом и никак не мог найти ответ. И, наконец, всё понял. Мой папа - принц. Это точно. И его заколдовали. Это не точно, но вполне может быть. Или с ним ещё что-то случилось. Как дед и говорил, я сам всё понял. Значит, я уже вырос.
Теперь я знаю, что делать.
Взрослым легко обзаводиться вещами. Когда им что-то надо, они идут в магазин и покупают. А детям всё приходится выпрашивать. Или ждать праздников, надеясь, что подарят именно то, что ты хочешь. Но это редко случается. Во-первых, праздников не так уж много. А во-вторых, обычно дарят совсем не то, что ты ждёшь. Чего только не приходится делать, если хочешь в подарок "Лего" или железную дорогу. И письмо Деду Морозу писать, и родственникам намекать. И всё равно иногда без толку.
Я проверил свои копилки. Триста восемнадцать рублей.
- Дед, а 318 рублей - это много или мало?
- Смотря для чего, - отвечает дед, не отрываясь от газеты.
Нет, так не пойдёт. Если дед будет продолжать читать, он и не вспомнит потом об этом разговоре. А мне нужен помощник. Взрослый. Я подхожу к деду, загибаю край газеты и заглядываю ему в лицо.
- Мне карту купить надо. На которой все страны мира нарисованы.
Дед удивлённо моргает и одобряет моё решение: - Карта - это хорошо.
Да я и сам знаю, что это хорошо, только вот как её купить?
- Дед, я накопил уже 318 рублей. Своди меня в магазин. Хочу посмотреть, хватит мне на карту или нет.
Дед снова произносит: "Хорошо!" и ныряет обратно в газету.
Вечером едва дождался маму. По дороге с работы она заходит в магазин за продуктами. А когда мама дотаскивает их до квартиры, то всегда несколько минут сидит в прихожей на банкетке возле двери. И в эти минуты она уже не думает о работе и ещё не думает об ужине. Самое время поговорить.
- Мам! - я сажусь рядом с ней на корточки. - А у тебя есть карта?
- Какая? - еле слышно спрашивает мама.
- Карта мира.
Мама внимательно смотрит на меня и начинает смеяться: - Чебурашка начал издалека: "Солнышко светит, травка зеленеет. А нам позарез нужны гвозди!".
Говорю же, мама меня понимает. Даже больше, чем мне бы хотелось. Поэтому она с подозрением глядит на меня и спрашивает:
- Что ты задумал?
- Ничего, - отвечаю я, скрестив за спиной пальцы.
- А зачем тебе карта?
- Просто. Страны всякие посмотреть.
Мама вздыхает, поднимается с банкетки и несёт сумки на кухню. Всё, сейчас она будет готовить ужин, и разговаривать с ней теперь бесполезно. Мама готовит два ужина - один тёткам, а другой всем остальным. Тётки Анна и Марьяна сидят на диете и едят только то, от чего можно похудеть. Хотя куда уж хуже? А готовить они не могут - у них маникюр. Это значит когти как у барионикса.
Больше мама про карту не заговаривает, а я думаю, как бы её убедить.
В субботу мама ведёт меня в парк. По субботам всегда парк, потому что мама выходная.
А на обратном пути мама заводит меня в книжный магазин и покупает большую красивую карту. Я счастлив! Первая часть моего плана удалась.
Дома оказывается, что дед тоже купил мне карту. Теперь у меня две карты, географическая и политическая. Бабушка ворчит, что меня слишком балуют. А мама говорит, что лучше география, чем химия или физика. От географии, по крайней мере, ничего не взрывается. Дед возражает, что химия намного безопаснее политики. Все начинают спорить и забывают обо мне.
Теперь нужно узнать, где живут короли и королевы, принцы и принцессы. Вообще-то мне нужен только один принц - мой папа. Но раз о нём мне никто не рассказывает, придётся узнавать про всех. Я спрашиваю у деда и рисую на карте короны. Дед доволен - я интересуюсь политикой. Некоторые короны я перечёркиваю карандашом. Я слышал, как тётка Анна говорила, что я копия своего отца. Значит, у папы должны быть русые волосы и голубые глаза. У африканских принцев чёрные глаза и чёрные волосы. Я с сожалением зачёркиваю короны по всей Африке. Столько принцев сразу! Но ничего не поделаешь, мне нужно найти настоящего папу.
Тётки Анна и Марьяна умиляются - я выпросил у них кучу журналов и ищу картинки с принцами и принцессами.
- Вот принцы Генри и Уильям, а это их отец принц Чарльз.
Странно, я всегда думал, что отец принца - король.
Тётка Марьяна смеётся: - У них бабушка королева, мама принца Чарльза.
Бабушка-королева? Прямо как у меня! Если, конечно, у меня есть вторая бабушка, папина мама. А вдруг именно эта королева - моя бабушка, мама потерявшегося папы? Я долго стою перед зеркалом, сравниваю себя со всеми тремя принцами. Волосы подходят. И глаза. Но в остальном как-то не очень. Конечно, у нас разные мамы, но всё же... Я сомневаюсь, что Уильям и Генри мои братья, но зачёркивать на карте корону Англии пока не буду.
Датская королева Маргрете тоже подходит. Так, что у нас ещё? Швеция - королевство, король Карл Густав. Шведский принц Карл Филипп очень красивый, но совсем на меня не похож. Нидерланды, королева Беатрикс. Норвегия, король Харальд. Ой, сколько же в Европе королей и королев! Прямо как в сказках. Бельгия - королевство, король Альберт. Испания - королевство, король Хуан Карлос. Люксембург - Великое Герцогство. Наследному Великому Герцогу Гийому 28 лет, наверное, и он мне подходит. Лихтенштейн - княжество... Я рисую короны на Дании, Норвегии, Бельгии и других королевских странах. А на Монако ставлю точку, потому что невозможно нарисовать корону на этом пятнышке на карте.
Оказывается, в мире так много мест, где можно искать моего папу.
Я пишу письма.
Обе карты достались мне в подарок, и 318 рублей остались нетронутыми. А ещё я разбогател. Тётка Анна спросила, что мне подарить на 1 сентября, и я сказал, что возьму деньгами. Она сама всегда так говорит. Тётка Марьяна смеялась и всем рассказывала, какие продвинутые дети пошли. Теперь все их знакомые называют меня "банкир". Пусть говорят что хотят, главное, что у меня появились эти деньги. Я ходил с мамой на почту и, пока она получала "детские" деньги, купил в соседнем отделе конверты с марками.
Письма - это не поход в магазин, с письмами я сам справлюсь. Учительница говорит, что у меня красивый почерк. Я пишу всем одинаково вежливо, ведь неизвестно, кто из них моя родня.
Труднее всего раздобыть адреса. Я потихоньку расспрашиваю деда и тёток, и в конце концов продвинутая тётка Марьяна учит меня как найти в интернете то, что ищешь. И я нахожу. Перерисовываю непонятные буквы на конверты. Дело сделано.
Теперь надо сбросить письма в ящик. Я сделал это в субботу по дороге в парк, и мама даже ничего не заметила.
В парке случилось Кое-Что. Я влюбился. Не знаю. Как Её зовут, но Она самая красивая девочка на свете! У Неё длинные золотистые волосы и необыкновенные глаза. Голубые как небо. И очень грустные. Мы ехали с Ней по автодрому в одной машине и рулили вместе. У Неё очень мягкие волосы, они щекотали мне шею и локоть. Когда поездка закончилась, контролёрша выставила нас за ограду, и Её - эту девочку с печальными глазами - сразу куда-то увели. Я смотрел Ей вслед и понимал, что сейчас это платье из розовых облаков скроется за поворотом, а я даже не знаю, как Её зовут. Серебряные, как у принцессы, туфли отстукивали шаги по асфальту и по моему сердцу. Я стоял и смотрел Ей вслед. И ничего не мог придумать. Она, словно почувствовав мой взгляд, обернулась и помахала мне рукой. И Её мама увела Её за ворота парка.
Мама обняла меня, и мы сидели молча. А потом мама спросила: "Батут?". Мы пошли на батут, и мама покупала и покупала мне билетики, а я прыгал и прыгал, пока мне не стало легче.
Целую неделю ничего не происходило. То есть, конечно, много чего произошло, но связанного с письмами - ничего. Никто не присылал ответы.
В субботу мы с мамой снова ходили в парк, и там снова была Она. Она увидела меня и улыбнулась. И я очень обрадовался тому, что она меня узнала. Но Её мама торопилась, и они быстро ушли. Я слышал, как мама называла Её Алей. Аля! Я спросил у мамы: "А Аля - это какое имя?". Мама сказала, что это может быть и Альбина, и Алевтина, и Александра, и Альмира, и Алиса с Алиной. Но всё равно это звучит очень здорово: Ааа-ля! Будто камушек перекатывается волной.
А потом произошла катастрофа.
По телевизору рассказали о моих письмах, о том, как я ищу маминого принца, и что об этом думают разные люди. И кто из принцев мог бы быть моим отцом. И была ли моя мама в других странах. И приезжали ли принцы к нам. И на кого из принцев я больше похож.
Тётка Анна, когда всё это увидела, побелела как пломбир и сказала, что это катастрофа. Я знаю, что катастрофа - это когда очень плохо. И я понял, что нам с мамой будет очень плохо. И что это очень плохо сделал я. А достанется маме. И мне сразу стало очень плохо.
А потом всё стало ещё хуже. Мою историю с письмами показали по всем каналам. Мою фотографию показывали рядом с фотографиями принцев Иоакима, Амедео, Вильяма, Карла Филиппа, Гийома, Эрнста Августа, Николая, Георга Фридриха и других. А мамины фотки появились ещё и во всех газетах. Когда мы шли по улице, я видел, как они выглядывали из окошек газетных киосков.
И все над нами смеялись. Все стали называть маму принцессой и показывать на неё пальцами. Даже продавщица в магазине спрашивала: "Слышь, принцесса, тебе сколько творога вешать?". А хуже всех сосед дядя Толя - он всегда торчит во дворе, ремонтирует свой старый "Москвич" и всегда суёт свой острый крысиный нос в чужие дела. Когда бы мы с мамой ни шли, дядя Толя обязательно выныривает из "Москвича" и посылает нам вслед стрелу с ядом кураре. Словами, конечно. Жалко, что я не могу его побить. Ничего, наступит зима, и я залью ему лобовое стекло и дверки из брызгалки. Посмотрим, как он тогда посмеётся.
Почему, когда твою историю рассказывают по телевизору, она сразу становится глупой?
В парке я снова встретил Алю. Мы оказались вместе на батуте.
Я спросил, как Её зовут и Она ответила: "Аль-Лёша". Я сказал, что таких имён у девчонок не бывает. А Она сказала - нет, бывает! Потому что Её полное имя - Алексия. У них в семье принято первого ребёнка называть Алексеем, и когда Она родилась, Её назвали Алексией. Странное имя. Никогда не слышал. Она произносит очень красиво: "Аль-Лёша". Как леденец во рту.
Аль-Лёша - единственная, кроме мамы, кто не высмеивал меня после тех передач по телевизору. Я Ей всё рассказал, а Она сказала, что я всё перепутал. "Раз твоя мама - Золушка", - сказала Аль-Лёша, - "ей нужно попасть на бал". Я очень удивился, как это я сам не догадался, что всё так просто. "А на какой бал?" - уточнил я. Аль-Лёша подумала немного и сказала: "На президентский. Короля-то у нас нет". Я даже испугался: "Так это же в Москве!" Но Аль-Лёша сказала, что мы что-нибудь придумаем. И я понял, что мы придумаем. И мне сразу стало легко.
"Президентский бал бывает раз в году", - объяснила Аль-Лёша. - "В большом красивом дворце горят люстры, накрыты столы, много красиво одетых людей. И оркестр играет". И откуда девчонки всё это знают?
Дома у нас творится Бог знает что. Не дом, а почтовое отделение. Так бабушка говорит. А мне нравится. Раньше мне никто не присылал писем, а теперь каждый день приносят их целыми пачками. Это маме женихи пишут. Они её по телевизору увидели и стали писать письма. Теперь тётки Анна и Марьяна каждый вечер разбирают почту. Они читают письма и смеются. Вообще-то это нечестно. Письма-то мамины! Но маме их читать некогда, она готовит ужины. А бабушка стонет, что теперь над нами весь двор потешается. "Из-за этой дуры", - шипит тётка Анна, - "у меня весь город за спиной шушукается". А тётке Марьяне известность нравится, и она ничего не говорит.
Писем приносят всё больше и больше. Однажды я услышал, как тётка Анна сказала: "Все проблемы от того, что он незаконнорожденный". Она так скривилась, когда это говорила, что я испугался. Мама нарушила закон, родив меня? Продвинутая тётка Марьяна стала спорить, что в наше время это не имеет значения. "Дура!" - разозлилась тётка Анна. "Не дура, а статистика!" - тётка Марьяна любит цифры. - "Сейчас каждого третьего ребёнка растит мать-одиночка. Если в стране треть детей незаконные, то не имеет значения..." Но что именно не имеет значения, я дослушать не успеваю - тётки заметили меня и хором заорали: "А ты что здесь делаешь?!".
Я выскальзываю из комнаты, в голове у меня что-то шумит, будто внутри меня застучали маленькие молоточки. Коридор вдруг стал очень узким и тяжёлым, он навис надо мной, и мне нечем дышать. Я открываю дверь и бегу по лестнице. Я бегу и бегу, а мне вслед что-то кричат тётки, но я не могу разобрать их слов, потому что в голове у меня барабанят маленькие молоточки и выбивают одно слово: "не-за-кон-ный", "не-за-кон-ный". Как человек может быть незаконным? Я что-то сделал не так. Не по закону. Бедная мама, как же ей тогда тяжело со мной.
Я никак не могу остановиться. Я бегу и бегу, пока не налетаю на машину. Машина большая как танк, чёрная и очень красивая. Я так и не понял, откуда она взялась. Из машины выходит здоровенный испуганный дядька и спрашивает, где у меня болит. Сначала он проверяет, сгибаются ли у меня руки и ноги, могу ли я с закрытыми глазами попасть пальцем в кончик носа. А потом начинает ругаться. "Чего на дорогу-то вылетел?" - допытывается дядька. - "Куда спешил?". Я задумываюсь, и начинаю вспоминать, куда. Выходит, что я сам не знаю, что мне надо. "Не знаю", - признаюсь я. - "Наверное, в милицию".
- Чего случилось? - посуровел дядька.
- Я, наверное, преступник. - Сам не знаю, зачем я это ему рассказываю.
- Это как? - удивляется дядька. - Украл чего?
- Не! - теперь уже я удивляюсь. Как это можно воровать? - Я незаконный.
- В смысле? - дядька не понял.
-Я родился незаконно.
Дядька долго смотрит на меня, а потом начинает хохотать. Смеётся он долго, и в глазах у него появляются слёзы. Он вытирает их и спрашивает: - Это вас в школе такому учат?
- Нет, это тётка Анна сказала.
- Дура твоя тётка!
Я так и сел. Никто не называл тётку Анну дурой.
- Вообще-то "дура" - это её любимое слово, - наконец осмеливаюсь я.
- Значит, оно ей подходит, - уверенно говорит дядька. - Ты знаешь, что детей даёт Бог? Просто твои родители не сходили и не поставили штамп, подтверждающий, что Бог всё правильно сделал.
- А кто ставит такие штампы?
- Как правило, тётеньки в ЗАГСах. Понимаешь, ЗАГС - это такое место, где записывают, кто когда родился, женился, развёлся или умер. - Дядька объясняет мне все как взрослому, и мне сразу делается понятно.
- А как эти тётеньки узнают, правильно ли сделал Бог, что дал кому-то ребёнка? Получается, они умнее Бога? Или знают больше? - Этого я никак не могу понять.
Дядька улыбается, и я только сейчас замечаю, что он вовсе не суровый и совсем не старый.
- Никто не умнее Бога. И никто не знает лучше него. Просто люди немного запутались. Понимаешь, они верили в Бога, а потом стали верить в бумажки. Но бумажка ничего не значит, если нарушен главный закон.
У меня даже голос пропал от волнения. Я незаконный, потому что нарушил закон - может быть, как раз этот, самый главный?
- Какой закон? - сиплю я.
- Любви, конечно, - снова улыбается дядька. - И ничего законнее детей в природе не бывает. А если кто этого не понимает... - Дядька вздыхает и трепет меня по голове. - Значит, совсем убогий.
Дядька такой большой, такой сильный, такой настоящий, что я ему сразу верю. Он садится передо мной на корточки и повторяет: - Все дети равны. Нет никого законнее тебя.
И тут появляется мама. Позже она рассказывала, что очень испугалась, когда увидела меня посреди улицы с незнакомым человеком. И вид у этого человека был как у бандита в кино: короткая стрижка, кожаная куртка и здоровенный джип. Ну, мама и влепила ему. По башке. Сумкой. Мама хоть и девчонка, и невысокая, но сумка-то была из магазина. Дядька сел прямо на асфальт, а мама схватила меня за руку, и мы побежали. Мы так неслись, что у меня чуть сердце не выскочило из-под рёбер. Мама остановилась только тогда, когда мы вбежали в наш двор. Тогда мама присела на скамейку, отдышалась и спросила: "Кто это был?". Я представил дядьку на асфальте, стекающее по его щеке яйцо из маминой сумки, и принялся хохотать. Дядька был хороший, и смеяться над ним было несправедливо, но я хохотал и хохотал и никак не мог остановиться. Мама молчала, а потом спросила: "Что ты там делал?". И я никак не мог рассказать, потому что получалось запутано. Когда мама наконец поняла, что произошло, она очень рассердилась и побелела. Но я чувствовал, что она злится не на меня, а на тёток Анну и Марьяну. А меня мама крепко-крепко обняла и сказала: " Никогда, никогда, слышишь, НИКОГДА больше так не делай! Ты - моё самое главное сокровище. Мало ли кто что наговорит..." Мы долго сидели в обнимку и молчали. Нам и без слов было очень хорошо.
Мама больше не готовит ужин для тёток. Вместо этого по вечерам она садится читать письма, которые приходят уже не только из России, но и со всего мира. Мама стала знаменитостью. Ей пишут одинокие мужчины и их мамы. Письма хорошие, добрые, и маме жалко отказывать тем, кто их прислал. Но и ответить всем она тоже не может. Поэтому мама раздаёт письма своим подругам, знакомым и соседкам, потому что ей кажется, что она знает, кому какое письмо подходит. К нам стали приходить незнакомые женщины и спрашивать у мамы, нет ли у неё подходящего для них жениха. И для каждой мама находит нужное письмо.
Тётки Анна и Марьяна иногда передразнивают тех, кто написал письмо: "Я не принц, но человек надёжный". Но мне кажется, что они просто завидуют маме.
Мне тоже приходит много писем - другие дети пишут, что я молодец, и что они по моему примеру решили найти себе папу или маму, а один - даже дедушку.
По субботам мы встречаемся в парке с Аль-Лёшей. Она лучшая девчонка в мире! И Она каждый раз придумывает что-то необыкновенное. В эту субботу Аль-Лёша сказала: "Твоя мама на балу будет прекрасной незнакомкой. У неё есть красивое платье?". На такие вопросы никогда не знаешь правильный ответ. У мамы есть четыре платья: два для работы и два летних, на дачу ездить. По-моему, они все красивые. А Аль-Лёша говорит, что эти платья не подходят. Нужно особое, бальное. А где его взять? В сказке нарядное платье Золушке подарила Фея-крёстная. А в жизни, наверное, придётся покупать в магазине. У меня в копилке почти ничего не осталось. Но Аль-Лёша говорит, что это не важно, потому что на такое платье моей копилки даже через год не хватит.
Надо искать Фею-крёстную.
Я подкараулил маму, когда она сидела в беседке и жмурилась на солнышке. Это её самое любимое место в парке. Посреди пруда сделан островок, на него можно пройти по мостику. Островок совсем маленький, но там хорошо сидеть и мечтать о больших настоящих островах. Я подождал, пока мама совсем растает, и спросил: - Мам, а у тебя крёстная есть?
- Нет. А почему ты спрашиваешь?
- Ну вот! В этом всё и дело! Теперь понятно, почему ты... - Я вовремя спохватился, что говорю лишнее.
- Почему я - что?
- Да так. Неважно. Мама, тебе нужна крёстная!
Мама вздохнула и открыла глаза: - Взрослые могут креститься сами, без всяких крёстных.
- Мама, ну пожалуйста! Это очень важно!
Мама посмотрела на меня очень внимательно.
- Может, ты и прав. Я не против. Но уж крёстную, будь добр, выбери сам.
Как выбрать Фею-крёстную? Кто подарит платье, тот и фея? Тогда это магазин. И вообще, в наше время есть феи? Но крёстные-то точно есть. Зачем нужны крёстные? Чтобы помогать. Значит, крёстная должна быть старше мамы. И ещё она должна быть доброй.
Наша соседка по даче Эмилия Львовна - вылитая фея. Я слышал, как тётки Анна и Марьяна между собой называют её Фея Домашнего Очага. Эмилии Львовне это имя очень подходит. Она всегда очень нарядная, с аккуратной высокой причёской, всегда одета в светлые длинные платья. Эмилия Львовна не носит тапочки, а только туфли. А на столе у неё всегда кружевные салфеточки. И я ни разу не видел её в плохом настроении, она всегда улыбается, а когда работает - поёт. И в её саду очень много цветов. В общем, из всех наших знакомых на роль Феи больше всего подходит Эмилия Львовна.
Я еле дождался поездки на дачу. Когда наконец мы с бабушкой приехали на дачу, зарядил дождь. Бабушка расстроилась, потому что оказалось, что мы зря ехали - раз дождь идёт, то поливать не надо. А я побежал к Эмилии Львовне. Она сидела на веранде и пила кофе из такой тоненькой чашечки, что я её и в руки-то взять бы побоялся. И везде у неё были цветы, а на столе салфетки-паутинки. И вся Эмилия Львовна была такая довольная, будто для неё дождя не было. Будто это был самый лучший день её жизни. Она всегда такая.
Я не стал ничего от неё скрывать. Рассказал всё с самого начала, с королевств и писем. Эмилия Львовна обрадовалась и сказала, что всегда хотела быть феей, а крёстной - тем более.
Она подошла к стене, на которой у неё висит большой старый железный телефон и кому-то позвонила: - Паша, Паш? Здравствуй! Мальчик мой, мне нужна твоя помощь. Тут из одной Золушки надо сделать настоящую принцессу.
Я сразу понял, что Эмилия Львовна - фея что надо.
К нам домой стали приносить не только письма, но и телеграммы, которые предупреждали, что скоро у нас будут гости. А некоторые приезжали без предупреждения. Один дяденька привёз много подарков и очень меня хвалил: "Молодэц! Ты поступил как настоящий джигит!". Гостей было много. И из Европы, и из Азии. Но мама почему-то не радовалась. Тётки Анна и Марьяна вместе с бабушкой уговаривали маму выйти замуж хоть за кого-нибудь. А мама сказала, что если им так хочется, то пусть сами и выходят. А ей тут никто не нравится. То есть не настолько нравится, чтобы всю жизнь с ним прожить.
Сначала я обрадовался, потому что хотел, чтобы мама вышла замуж только за папу. А потом испугался - а что, если мама и за него выходить не захочет? Раньше ведь не вышла. Это самая непонятная часть моей жизни. Получается, что мои родители любили друг друга, а потом расстались. Почему? Может быть, из-за меня? Когда я думаю об этом, у меня даже ладошки потеют.
Может, у родителей получилось как у меня с этими письмами? Когда я посылал письма, я же не думал, что наш дом превратится в проходной двор. Так бабушка говорит. Я думал, что к нам приедет папа. А вместо этого приехали чужие дядьки. И они совсем не такие, как я ожидал. Один уговаривает маму переехать жить заграницу, другой предлагает сняться в рекламе, раз мама стала такой известной, а третий вообще терпеть не может детей. Теперь я знаю, что так бывает - хочешь сделать одно, а получается совсем другое.
Мы крестили маму. В церкви очень красиво и хорошо пахнет. Там много свечей. Я не всё понимаю из того, что говорит священник, но мне нравится разглядывать иконы. На одной из них молодая женщина с младенцем. Это Богородица. Это моя самая любимая икона. У нас дома есть похожая фотография, я там маленький и мама держит меня на руках. Я смотрел на эту икону, и Богородица мне улыбнулась.
Еле дождался субботы, чтобы рассказать Аль-Лёше новости. Она обрадовалась, что у мамы теперь есть Фея-крёстная. Потому что для бала нужны платье и туфли и ещё много чего. Я сказал, что у мамы уже есть туфли. Зачем ей ещё одни? У неё уже есть чёрные, коричневые, есть сандалии и кроссовки. Аль-Лёша так странно на меня посмотрела и засмеялась: - Ты бы ещё резиновые сапоги вспомнил. Старые туфли не подходят. Нужны бальные.
А потом Аль-Лёша сказала: - Если бы у меня была мама, я бы попросила туфли у неё.
Я прямо обалдел: - Как это "если бы была"? А это разве не твоя мама? - Я показал на женщину, которая водит Её в парк.
Аль-Лёша отмахнулась: - Это няня. У меня нет родителей.
Я испугался и шёпотом спросил: - Как нет? Они что, тебя бросили?
Аль-Лёша сказала: - Мама с папой меня никогда не бросили бы! Просто они погибли. Разбились на машине. Няня меня на автодром водит, чтобы я машин не боялась.
И от того, как спокойно она это сказала, мне стало холодно. Теперь я знаю, почему у Аль-Лёши такие грустные глаза. А я-то ещё жаловался! Думал, что я плохо живу, потому что у меня папы нет. Я даже никогда не представлял, что можно жить без мамы. Эта мысль оказалась такой неожиданной и такой страшной, что я и теперь не могу об этом думать. Я понял, почему Аль-Лёша раньше об этом не сказала. Это такая вещь, о которой больно думать и говорить.
У тёток и бабушки очень много туфель. Я проверил все. Они красивые, но слишком большие для мамы. Прикладываешь подошвами друг к другу туфли тёток и мамы - разница как между коньками и лыжами. Ничего не поделаешь, пришлось засунуть всю обувь обратно в шкаф. Когда я вырасту, я куплю маме много-много красивых туфель. И Аль-Лёшке.
К нам приехало телевиденье. По квартире тянули провода и ставили технику, а потом снимали на камеру маму и тысячи писем, которые она получила со всего света. Мама извинялась перед всеми, кто ей написал. Она говорила, что не может выбрать кого-то одного, потому что все они очень хорошие люди.
Когда мы потом смотрели эту передачу, там ещё показали, как отданные мамой другим женщинам письма помогли им обзавестись семьями. Дед смотрел телевизор, улыбаясь. А бабушка сердилась: "Было у отца три дочки. Двое умных, а третья - ты!".
Тётки Анна и Марьяна обижаются, что мама уже повыдавала замуж всех соседок, а собственным сёстрам до сих пор женихов не нашла. Но они быстро перестали обижаться, когда ведущий сказал, что маму, как главную Золушку страны, и всю мамину семью приглашают на главный бал страны - на президентский бал.
В новостях показали выставку хрустальных вещей, и среди них я увидел подходящие башмачки. Я решил на время взять их из музея, а потом вернуть, сразу после бала. Упросил деда сводить меня в музей. Хрустальные туфельки стояли в стеклянном ящике посреди зала. Когда никого не было рядом, я попытался открыть дверку этого стеклянного шкафа. Но как только я к ней прикоснулся, всё вокруг завыло. Прибежали охранники и музейные смотрительницы. Я сказал, что нечаянно задел. Охранники объяснили, что в музее очень сложная и надёжная система защиты. Украсть отсюда ничего нельзя, сразу начинает шуметь сигнализация. Слово "украсть" мне не понравилось. Я не собирался воровать. Я хотел взять на время. Это что, одно и то же?
На шум вышла директор музея. Это оказалась... Эмилия Львовна. Она выглядит очень к месту в музее. Эмилия Львовна посмотрела на меня, потом на витрину с туфельками и понимающе улыбнулась. Они немного поговорили с дедом на дачные темы, а когда дед пошёл к выходу, Эмилия Львовна шепнула мне: - Это ужасно неудобные туфли. Мама не сможет в них танцевать. И потом, они такие допотопные.
Я спросил, что такое "допотопные"? Эмилия Львовна улыбнулась: - Допотопный - то есть очень-очень старый. Старше меня.
Тётки Анна и Марьяна чистят пёрышки. Это значит, что они выгребли из шкафов все платья и перемеряли их. Они чуть не прибили друг друга из-за туфель - те стояли непарно. Тётка Анна решила, что это тётка Марьяна обувала её туфли, а тётка Марьяна подумала, что тётка Анна носила её обувь. Крик стоял такой, что соседи милицию вызвали. Я честно сказал, что это я туфли брал. Но мне не поверили.
Тётки и бабушка очень волнуются. Они выбирают украшения и сумочки, делают маски, и вообще все разговоры теперь только про бал. А мама почему-то не готовится. Ни туфли не примеряет, ни платья. Я спросил: "А ты почему не собираешься?". А мама сказала: "Потому что я никуда не поеду". Я так и сел. Ничего себе! Столько всего сделано, чтобы мама попала на бал, а она ехать не хочет! Мне так обидно было, что я заревел. Мама стала меня гладить и объяснять, что она не может поехать, потому что мы не в Москве живём, а бал в Москве. А нам до Москвы ехать долго. И если мама купит билеты на поезд или самолёт, то ей придётся потратить на них деньги, отложенные на зимнюю одежду. А надо обязательно купить мне тёплый комбинезон, потому что из старого я вырос. И сапоги. И маме тоже нужны новые зимние вещи. "Бал", - сказала мама, - "это 5 часов. А нам с тобой потом 5 месяцев ходить не в чем будет". Ну вот, и мама стала говорить как тётки Анна и Марьяна - у них полные шкафы одежды, а тётки всё жалуются, что носить нечего. Я пытался объяснить маме, что не голыми же мы останемся, в чём-нибудь переходим зиму. Самое главное - чтобы мама поехала на бал и встретила там принца. А тогда у неё будут не только тёплые вещи, но и целое королевство в придачу. Но мама не поняла. Она сказала, что жизнь - это больше, чем бал. А, по-моему, жизнь - это и есть бал.
Когда не везёт, то уж не везёт во всём. Мама всегда говорит, что везёт тому, кто сам везёт. В смысле, надо самому стараться. Я старался. И что? Ничего не вышло. Вчера тётка Анна сказала, что у нас приличный дом. А тётка Марьяна добавила: "В нём живут приличные люди". А бабушка закончила: "А все приличные люди поедут на бал". И я понял, что мы с мамой - неприличные люди.
А ещё эта осень! И на дачу ехать холодно и мокро, а там, между прочим, Эмилия Львовна. И аттракционы в парке закрыли до весны. И теперь я не знаю, где найти Аль-Лёшу. А мне без неё так плохо!
И в школе ещё достали. Совсем задразнили. Я устал драться. Ладно, если бы они только меня обзывали, я бы стерпел. Хотя ничего приятного нет, когда заходишь в класс, а на тебя пальцем показывают: "О, Золушок пришёл". Я бы сделал вид, что не заметил. Но когда начинают смеяться над моей мамой, я сдержаться не могу. Конечно, их больше, поэтому я хожу всё время битый. Ну и пусть, синяки - это не так больно, как мысль, что я сам во всём виноват. Я сам эту кашу заварил. Мама считает, что меня надо перевести в другую школу. Смешные эти взрослые. Как будто есть хоть одна школа, где учатся дети, которые не смотрят телевизор.
Все, кроме нас мамой, уехали на бал. Мама помогла им собраться, подшила платье тётке Анне, подстригла тётку Марьяну, сделала им обеим маникюр и уложила сумки, вызвала такси. Они уехали на вокзал, а мы остались. Я бродил среди разбросанных по всей квартире вещей, которые тётки и бабушка не успели убрать за собой, и чувствовал, как во мне тоже что-то бродит. Хотелось плакать. Мама начала убирать. И тут в дверь позвонили. Это был какой-то особенный звонок, я сразу понял, что сейчас что-то произойдёт. Может, это дедушка с бабушкой вернулись за мамой? Может, они сели в поезд и поняли, что глупо же ехать на бал без мамы, ведь это же мамин бал?
Но это оказались не они. Когда мама открыла дверь, там стояли Эмилия Львовна и какой-то здоровенный парень, державший кучу пакетов. Мама растерялась: - Крёстная! Дорогая крёстная! Вы появились так неожиданно!
Эмилия Львовна улыбнулась: - Да, это я люблю. Я не спрашиваю, дорогая, как ты живёшь, - она обвела рукой нашу квартиру с раскиданными повсюду вещами. - Хочешь поехать на бал?
- Но я не могу, крёстная! - отказалась мама.
- А ты хочешь? - спросила Эмилия Львовна меня.
- Да! Очень! - я не мог подобрать слов, как сильно я хочу попасть с мамой на бал.
Эмилия Львовна обрадовалась.
- Сейчас я буду делать чудеса! - сказала она. - Обожаю эту работу!
Она открыла дверь и в квартиру вошли семь девушек в жёлтых комбинезонах с надписью "Золушка". На букве "З" была корона, а хвостик "а" - туфелька. Я догадался, что Эмилия Львовна пригласила их заранее, и они ждали на площадке. Жёлтые девушки построились как на уроке физкультуры, а Эмилия Львовна скомандовала: - Квартиру убрать, пол натереть, окна вымыть, стены освежить, люстры надраить, розы посадить, кофе намолоть, торты испечь. В этом доме скоро будет праздник.
Девушки заулыбались, дружно достали из карманов резиновые перчатки, надели их, как врачи перед операцией (я в кино видел), и разошлись по квартире. Одна прошла в кухню и стала мыть посуду, другая поставила непонятно откуда взявшуюся лестницу и стала снимать шторы, третья понесла цветы в ванную... Они мельтешили по всему дому, как жёлтый ураган. Мама растерянно смотрела на них, а Эмилия Львовна была довольна.
- Ну вот! - сказала она. - А теперь ты поедешь на бал.
Мама с сомнением осмотрела свои джинсы и водолазку, потрогала хвостик на макушке и вздохнула: - Спасибо, крёстная, но я так одета, что...
Эмилия Львовна засмеялась: - Об этом я позабочусь. Ты поедешь на бал в отличном бальном платье. Паш! - позвала она.
Здоровяк прошёл в комнату (прямо обутый, бабушка бы ему устроила!) и положил на диван пакеты, которые держал в руках. Получилась приличная горка. Он молча развернул самый большой свёрток - в нём оказалось платье. Даже я сразу понял, что оно прекрасное. Паша молча протянул его маме. Она ахнула и осторожно прикоснулась к расшитой бусинками ткани. Платье было какое-то неземное, как облако в узорах. Мама взяла его и вышла из комнаты, а когда вернулась, её было не узнать. Эмилия Львовна сказала: - Идём в коридор, к большому зеркалу. Удивительный случай, мне нечего сказать! Нигде не морщит, нигде не собирается в складки, линия есть, удивительный случай. Нравится тебе твоё новое платье?
Мама ничего не ответила, только обняла Эмилию Львовну и поцеловала её в щёку. А Эмилия Львовна погладила маму по голове.
- Ну, вот и хорошо. Идём. Впрочем, постой! Ещё одна маленькая проверка. Мальчик, что ты скажешь о моей крестнице?
Я думал, что это она мне говорит, и собрался выпалить все самые лучшие слова. Но оказалось, что Эмилия Львовна спрашивает Пашу. Ничего себе, мальчик!
Но Паша, как ни в чём не бывало, ответил: - Я ещё не дизайнер, я только учусь. Но я осмелился сделать эти туфельки. Они принесут вам счастье, потому что я всем сердцем желаю этого! Возьмите их! - И он протянул маме туфельки. И вовсе не хрустальные, а какие-то золотые. Хрустальными были только цветы и подвески на них. Мама даже боялась их обувать. Но туфли оказались очень удобными и как раз маминого размера. Я захлопал. Паша поклонился. А Эмилия Львовна сказала: - Гм, гм... - И показала глазами на мамины ноги. Прямо над туфельками из-под платья выглядывали джинсы.
Потом всё завертелось как на карусели. Эмилия Львовна доставала и доставала из карманов всякие сюрпризы: билеты на самолёт, адрес московской гостиницы, приглашения на бал. А Паша вынимал и вынимал из пакетов всякие красивые штучки, украшения, заколки. И когда он всё это надел на маму, она стала такой невозможно красивой, что это даже нельзя рассказать.
- Ну, что скажешь? - спросила Эмилия Львовна.
А я только и смог выдохнуть: - Да-а-а...
Мама сказала: - Спасибо! Я никогда не забуду, как вы добры ко мне!
И я понял, что она сказал это нам всем - и Эмилии Львовне, и Паше, и девушкам в комбинезонах. И мне.
- Да, чуть не забыла. Это тебе. - Эмилия Львовна подала мне большой свёрток. В нём были костюм, туфли, рубашка, галстук. Все они были белые и очень, очень взрослые.
Паша упаковал мамино платье, помог нам сложить сумки, и мы поехали. То есть сначала мы пошли.
- Но помните! - летел нам вслед голос Эмилии Львовны, когда мы спускались по лестнице, - Вы должны уехать с бала не позднее полуночи! Ровно в полночь вас будет ждать машина!
- Я помню, крёстная! - пообещала мама.
У подъезда стояла улётная машина, и она ждала нас! Тачка - закачаешься, полный атас! А водитель в ней сидел такой аккуратный, прилизанный, в парадном костюме. Я таких шофёров ещё никогда не видел. Он выскочил из машины, открыл перед нами дверки, помог маме сесть, положил сумки в багажник, а потом рванул с места так, что у меня дух захватило. 230 километров, не меньше. Жалко, что дяди Толи с его "Москвичом" не было во дворе, они бы оба лопнули от зависти.
Мы домчались до аэропорта быстро, как в компьютерной игре. А там началось самое интересное. Мы проходили регистрацию, сидели в зале ожидания, шли по лётному полю, поднимались по трапу, летели. Летели, а внизу были поля, леса, деревни и города, смешные как лоскутное одеяло. А иногда ничего не было видно. Только белые клочья, и казалось, что мы летели сквозь вату. На самом деле это облака. Мама почти сразу уснула, а я не спал всю дорогу, смотрел в иллюминатор, ходил по салону, разговаривал со стюардессами. А Паша сидел как сторожевой пёс. Наверное, охранял мамино платье, которое он не сдал в багаж, а положил в отсек над нашими креслами. Мне в самолёте всё-всё понравилось, особенно завтрак. А потом мы прилетели в Москву.
Москва - это МОСКВА! Её надо видеть и чувствовать. Москва очень шумная и пахнет выхлопными газами. Это сначала. А потом понимаешь, что у Москвы есть свой запах, свой воздух, своё биение сердца, свои кровеносные сосуды. Её кровь - люди и артерии несут их по всему телу Москвы. Объяснить Москву не получается. Это можно только почувствовать. Москва совсем не похожа на сказку, она обыкновенная. Толпы прохожих, мусор на улицах, обшарпанные улицы. И всё-таки она необыкновенная! И всё-таки сказка. Москва не снаружи, а внутри. Как только я её увидел, сразу почувствовал, что она всегда во мне жила. Просто раньше Москва во мне спала, а теперь проснулась. Это как Новый год.
Мне всё понравилось - и "Аэроэкспресс", и метро, и гостиница. Это было настоящее взрослое приключение, но я этого не понимал. Я вообще ничего не понимал, кроме одного - скоро я найду своего папу. И сердце моё колотилось так, будто я его проглотил, и оно стоит у меня в горле.
Мама очень растерялась от Москвы. А Паша был здесь как рыба в воде. Мы оставили вещи в гостинице, поели в кафе и пошли на Красную площадь. Не понимаю, как солдаты шагают по ней на параде, она ведь неровная, да ещё и вниз наклонена. Зато стрельцы возле музея классные! С алебардами. Мама меня с ними сфотографировала. А Паша сказал, что раз уж мы здесь, то надо обязательно побывать в Кремле. И мы пошли. Экскурсовод всё рассказывала и рассказывала, а я стоял в кремлёвском дворе на площади между старыми церквями и никак не мог поверить, что это я здесь сейчас стою. Я - в Москве! Я - в Кремле! Я Кремль руками трогал!
А вечером мы ходили в театр. В Большой. Вот это красота! Вообще в Москве очень много красоты, и от неё делаешься обалдевшим. Я потом долго не мог заснуть. А мама даже плакала. Паша принёс нам в номер всякой еды на случай, если мы с мамой проголодаемся после ужина. И я наелся и сразу уснул.
Сегодня бал. Осталось всего несколько часов. Паша делает маме причёску. Это, оказывается, долго. Я смотрю в окно. А вот интересно, какие были бы лица у тёток Анны и Марьяны, если бы они нас сейчас увидели? Мне смешно. Они ещё только подъезжают на поезде к Москве, а я вчера уже был в Оружейной палате.
Паша - не папа, но тоже хороший. Он всё предусмотрел. И журналы дл меня принёс, чтобы не так скучно было ждать. И машину на вечер заказал. И вещи наши упаковал, потому что мы сразу после бала уезжаем. Это странно - зачем сбегать, если только что на балу с кем-то познакомишься? Я спросил у Паши:
- А почему нельзя улететь следующим рейсом? Мне Москва нравится. Куда торопиться?
- Бу-бу, - мычит Паша. Он держит заколки губами и говорить не может.
Я дожидаюсь, когда он доделает маме причёску, и повторяю вопрос.
- Нельзя, - отвечает Паша.
- Почему?
- Так надо.
Ну, конечно. Когда у взрослых нет ответа, они всегда говорят "так положено" и "вырастешь - узнаешь". Нетушки, я докопаюсь до правды. Всё равно заняться больше нечем.
- Кому надо? Дядь Паш, кому надо? Почему надо? По-че-му?
Я мешаю Паше сосредоточиться, и он говорит, чтобы отвязаться от меня: - Прекрасная незнакомка должна загадочно сбежать. Принцы не женятся на девушках, которые ночуют на балах.
Так бы сразу и сказали, а то "надо", "надо".
Всё, едем на бал.
Я себя в зеркале не узнал. Вообще незнакомый пацан. Вылитый принц, только маленький. Наверное, каждый похож на принца, если его хорошенько нарядить. И с принцессами так же. Вот Золушка, например. Ведь пока Фея-крёстная её не переодела и не отправила на бал - не то что принцы, а даже соседи и слуги в сторону этой маленькой замарашки не смотрели. И ещё мне всегда было интересно, где Золушка была настоящая - дома или на балу? Если бы знать, чем она занималась после свадьбы: мыла дворец или танцевала с принцем, я бы понял. Мне кажется, всё-таки настоящая она была на балу. Золушкой-то быть её сёстры и мачеха заставляли. А мама - какая она окажется настоящая? А вдруг ничего не получится? Лучше об этом не думать.
Кремлёвский дворец даже красивее Большого театра. Огромные лестницы, сверкающие люстры, всё сияет. Очень много нарядных гостей. Наши бабушка с дедушкой и тётки тоже здесь, но зал огромный, и они нас пока не видят. Вот будет сюрприз! Все гости поглядывают на Президента, а сами делают вид, будто осматривают зал. А Президент с женой обходят гостей, с некоторыми разговаривают, некоторым просто кивают. К бабушке и тёткам они не подошли. Зато с мамой проговорили минут двадцать, а мне Президент пожал руку. Мне Президент пожал руку! Он сказал, что я всё правильно сделал, что унывать никогда нельзя, и что у меня прекрасная мама, и обязательно будет прекрасный папа. И он спросил, не устали ли мы в дороге. Мама засмеялась: "Что вы, в дороге я отдохнула". Жена Президента всё время кивала, что она во всём согласна с мужем. А ещё один дядечка, который подошёл вместе с Президентом и разговаривал с ним на "ты", увидел маму и остановился как вкопанный. Он смотрел на маму и улыбался. Президент сказал: "Разрешите пригласить вас на первый танец сегодняшнего бала!", а дядечка сказал: "Тебе не положено. Иди танцуй с первой леди. А наша гостья уже приглашена мною". Мама ужасно покраснела, а он повёл её танцевать. Ну, дядечка этот. Мама не хотела меня оставлять одного, но я её уговорил потанцевать. Мне этот дядечка понравился, в нём было что-то знакомое и сильное.
А потом было очень смешно. После танца тётки Анна и Марьяна подошли к нам вместе с бабушкой и стали с мамой знакомиться. Представляете, они нас не узнали! И бабушка всё хвалила маму за её красоту, а тётки восхищались платьем и туфлями. А про меня сказали, что я "чудесный ребёнок".
Мама снова танцевала с тем дядечкой, я стоял рядом с тётками и бабушкой и слышал, как они шептались. Бабушка записывала их слова в сотовый телефон. Тётка Анна говорила: "Взглянул в мою сторону три раза, улыбнулся один раз, вздохнул один, итого - пять". А тётка Марьяна добавила: "А мне Президент сказал: "Рад вас видеть" - один раз, "Хм!" - один раз и "Проходите, проходите, здесь дует!" - один раз. Итого - три раза!". Дед хмыкнул: "Зачем вам нужны все эти записи?". А бабушка его отодвинула: "Уж будьте спокойны, теперь я зачислю моих дочек в журнал первых красавиц страны". Тут дед увидел меня и стал моргать и тереть глаза. Пока он стоял, зажмурившись, я спрятался за колонну.
После танца мама познакомила меня с дяденькой, который всё время её приглашал танцевать: "Познакомься, это Сергей Алексеевич". Он пожал мне руку и спросил, хочу ли я мороженого. Странный вопрос. Как будто можно не хотеть. Сергей Алексеевич ушёл за мороженым, а я спросил у мамы: "Он тебе нравится?" Мама кивнула. Это что же получается, для него я, что ли, маму вёз сюда? Тогда я решил уточнить: "Мам, а Сергей Алексеевич не мой папа?". Мама обняла меня и стала гладить мои торчащие вверх вихры, приговаривая: "Бедный ты мой! Бедный мой малыш! Я даже не знаю, как тебе рассказать про твоего папу. Понимаешь, он просто ушёл однажды и больше никогда не возвращался и не звонил". Я не понимал. "Мам, а ты уверена, что он жив?". Мама кивнула: "Он жив, здоров. Просто он выбрал другую жизнь. Без нас". Оркестр играл вальс, а у меня в голове звучал марш, и я сам не понимал, военный он или похоронный. "Мам, вы поругались, да?". Мама вздохнула: "Мы не ругались. Он ушёл без объяснений". Я понимал, что всё рухнуло, но всё-таки спросил: "Мам, он не принц, да?". Я уже знал, что услышу в ответ. Мама просто помотала головой. Оркестр, танцующие пары, беседующие гости, их улыбки, люстры, колонны - всё вдруг закружилось вокруг.
Я пришёл в себя на балконе. Мама поддерживала меня, а Сергей Алексеевич поддерживал маму. Он снял пиджак и накинул на её плечи. А мне поставил стул и придвинул столик с мороженым. Мороженое было вкусное. Наверное. Я ничего не почувствовал. Я просто его глотал, чтобы не зареветь. Раньше я думал, что взрослым быть здорово - делаешь, что хочешь, живёшь, как сам выбрал. Но чем взрослее я становлюсь, тем меньше мне это нравится. Трудно быть взрослым. Очень трудно. Хочешь одно, а получается совсем другое. Ну ладно, с балом хоть что-то получилось, хоть кого-то мама всё-таки встретила. Это уже лучше, чем история с письмами. И всё-таки, это не папа. Я ел мороженое, а глотал разочарование.
Мне стало лучше, и Сергей Алексеевич снова увёл маму танцевать. А сумочка её осталась на столике и вдруг начала звонить. Я понял, что это телефон, но долго не мог решить, брать трубку или нет. Телефон-то мамин. Но он звонил и звонил, и в конце концов я его достал. Это был Паша. Он сказал, что во дворце сегодня перевели часы на час назад, чтобы гости потанцевали на балу подольше. Надо же, глупость какая, как в сказке. Значит, у мамы почти совсем не осталось времени? "Почти совсем", - согласился Паша. Нам с мамой надо срочно убегать, нас ждёт внизу машина. Иначе мы опоздаем на наш рейс. Надо, значит надо. Я беру сумочку и иду к маме.
Вокруг танцуют пары, а мы стоим посреди зала как островок. Я говорю: "Спасибо вам, Сергей Алексеевич! Спасибо за всё! За то, что вы такой вежливый, заботливый, добрый. Лучше вас никто не заботился о нас с мамой". Он сразу понимает - что-то не так: "Почему ты говоришь так печально?" "Потому что нам пора уходить", - признаюсь я и беру маму за руку. Сергей Алексеевич обращается то к маме, то ко мне: " Нет, я не могу вас отпустить! Честное слово, не могу! Я... я всё обдумал... После танца я сказал бы твоей маме прямо, что люблю её... Боже мой, что я говорю! Не уходите". Мама протянула ему другую руку, но тут раздался звон и бой курантов. "Часы перевели!" - перекрикиваю я его и тащу маму к лестнице. Мы бежим, мама спотыкается, охает, но я тяну её дальше, и мы выбегаем из дворца. У крыльца стоит машина, та самая, которая везла нас в аэропорт, и Паша помогает нам сесть в неё. "Вы - здесь?! - удивляется мама. - Как вы тут оказались?". Машина резко срывается с места, а водитель неторопливо отвечает: "На московских таксистов надёжа плохая". Мы несёмся прочь от дворца, выезжаем за ворота, и охранник выбегает следом, пытаясь догнать нас. Но эту машину нельзя догнать.
И всё-таки мы опоздали. Уже на полдороге к аэропорту было ясно, что опоздали. Но в этом нужно было убедиться, ведь рейсы иногда откладывают. Мама стала натягивать джинсы и обнаружила, что не хватает одной туфельки. "Паша!" - она ужасно расстроилась, - "Вы доверили мне такое произведение искусства, а я его потеряла". Я понял, что мама сейчас заплачет, и Паша это тоже понял. "Это был подарок", - сказал он, - "И вы можете делать с ним всё, что угодно - терять, продавать, забивать гвозди".
Паша пожал плечами. Потом мы притормозили на минутку и вышли из машины, пока мама переодевалась. И я переоделся тоже. Паша убрал вещи в багажник, и мы поехали дальше. Неизвестно, что было бы, если бы мы не переоделись. А так нам сказали в аэропорту, что разыскивается женщина в бальном платье и мальчик в белом костюме. Но поскольку мы оба не подходим под описание, нас отпустили. А за что разыскиваются, что натворили - не сказали. Мы вернулись в машину и стали решать, что делать дальше. Самолёты к нам летают раз в сутки, значит, следующий рейс завтра. "Можно поездом", - предложила мама. "На что вам поезд", - фыркнул водитель. - "Вы уже на транспорте". "Вы что же", - не поверила мама, - "Предлагаете ехать на машине?!". "А что такого?" - удивился шофёр. - "Сюда же я приехал. И обратно поеду". Паша слушал молча, потом достал телефон и позвонил Эмилии Львовне. "Едем на машине", - сказал он, закончив разговор. И мы поехали.
Сначала я смотрел в окошко, но было темно, и я ничего не мог разглядеть. И уснул. А когда проснулся, было уже светло. Мы проезжали через деревеньки и города, ехали по полям и лесам, переезжали реки по мостам. Ели в кафе, а где их не было, покупали продукты в магазинах. Спали в машине, а на вторую ночь остановились недалеко от КПП, около большущих грузовиков. Водитель сходил куда-то, с кем-то поговорил и принёс новости: "Разыскивают вас. Ориентировка милиции пришла на тебя", - он кивнул в сторону мамы, - "и малого. А за что - неизвестно". Утром мы выехали пораньше и старались объезжать стороной города. Путешествовать на машине, конечно, не так быстро, как на самолёте. Зато ты сам себе хозяин, как улитка или черепаха едешь себе в своём панцире. Мы ехали и по дороге превращались. Мама из прекрасной принцессы снова стала мамой. Паша из молчуна превратился в поэта и восхищался природой. И даже машина превратилась. Мы ехали вдоль деревни, а дорогу переходило стадо коров. Одной корове почему-то не понравилась наша машина, и она боднула её рогами. Машина хрустнула, и от неё отвалилась какая-то деталь. Но это было снаружи и нам было не видно, что именно. Водитель вышел, посмотрел и даже подбирать её не стал, только махнул рукой. Он сел в машину, с досадой хлопнул дверцей, и тут же ещё что-то отвалилось. "Ну, всё. Посыпалось" , - вздохнул он и оказался прав. После этого всю дорогу от машины что-то отваливалось. Водитель очень сердился и делал вид, что не замечает, как его машина разваливается на ходу. Но мы были уже недалеко от дома. Когда мы въехали в наш город, я был так рад, словно год его не видел. А когда мы остановились в нашем дворе и вышли из машины, нас ждал большой сюрприз - ничто не напоминало тот сверкающий красивый корпус чудо-автомобиля, на котором мы уехали из дворца. Теперь, когда все неродные детали отпали, он снова стал самим собой, стареньким "Москвичом", оранжевым как перезрелая тыква. Я пригляделся к водителю. Мама тоже. "Дядь Толь, вы?!". Вот бы не подумал. Нет, что можно "Москвичу" такой тюнинг сделать, ещё куда бы ни шло. Но чтобы дядя Толя нам помогать вызвался? А он как-то съёжился и сказал: "А что дядя Толя? Не человек, что ли? Меня, между прочим, тоже одна мамка растила. После войны знаешь оно как?". Я так и застыл с раскрытым ртом. А дядя Толя добавил: "Ты не серчай, что я дразнюсь-то. Это ж я тебя закаляю". Но тут его жена увидела и стала кричать, где его черти носили. А мы пошли домой.
Дома всё сияло чистотой и очень вкусно пахло. И вообще дома - это дома. Я сразу пошёл в нашу комнату и проверил игрушки. Всё на месте, не разломали мои конструкции из "Лего" и не переставили солдатиков. На маминой кровати лежала записка: "Еда в холодильнике, платья в шкафу, гости на подходе. Э.Л.". Я отнёс записку маме. Она бродила по квартире, открывая и закрывая шкафчики, выдвигая ящики, удивляясь, как аккуратно всё прибрано. Мама бродила удивлённая и какая-то потерянная. Может, она поражена, что можно не заниматься самой домашними делами, а переложить их на кого-то? Или что семь девушек выполнили то, что она обычно делает одна? Или она вообще не об этом думала?
Мама позвонила Эмилии Львовне, и та вскоре к нам приехала. Мама всё переживала, что Эмилия Львовна так потратилась на нашу поездку, и что надо отдать ей всё до копеечки. Мама - она такая. Эмилия Львовна отмахнулась от её слов: "А зачем же нужны крёстные, если не помогать? И кроме того, не так уж я и потратилась. Почти всё сделали мои ученики, недаром я столько лет преподаю". И тогда мама сказала, я слышал: "Знаете, о чём я думаю? Он мне так понравился, просто ужас! Понимаете?". Конечно, Эмилия Львовна понимала. Да и я всё понял. Зря мы всё-таки сбежали с бала. Подумаешь, традиции. Есть вещи и поважнее. Эмилия Львовна стала успокаивать маму, но ничего не успела ей как следует объяснить, потому что приехали наши. Ну, тётки и бабушка с дедушкой. Они были явно недовольны, что прямиком с вокзала натыкаются на гостей, тем более, они Эмилию Львовну не звали. Хорошо хоть Паша к этому времени куда-то исчез. В общем, Эмилия Львовна уехала. А тётки принялись рассказывать, как замечательно было на балу. А дед иногда поглядывал на меня и чесал затылок.
Мама накрывала на стол, когда бабушка сказала: - Бери пример с Анны и Марьяны. Они пользовались на балу таким успехом! И я нисколько не удивлюсь, если один красивый богатый молодой человек женится на одной из присутствующих здесь девушек.
- Ах, что вы, нет! - Тарелки вылетели у мамы из рук и разбились.
- Как ты смеешь сомневаться? Да ещё и посуду побила. - Бабушка рассердилась.
- Простите, - мама подметала осколки, - Я думала, что вы говорите обо мне.
Тётки переглянулись друг с другом и с бабушкой и захохотали. Я разозлился. Смеются, а чем они лучше мамы? У мамы есть я. Я вырасту и защищу маму. А кто их защитит, когда над ними будут смеяться? И вообще, моя мама - Золушка. А Золушки выходят замуж за принцев. А вредные тётки - нет. И я собрался уже всё это им сказать, когда в дверь позвонили. Дед открыл, и к нам вошла милиция.
Тётки вышли в коридор, а мама осталась в кухне. Милиционеры спросили, проживает ли здесь гражданка, и назвали нашу фамилию. А у нас с этой фамилией четыре гражданки - бабушка, тётки и мама. Ну, и мы с дедом тоже. И милиционеры спросили, были ли эти гражданки в Москве на днях. Бабушка сказала, что она с тётками была, а мама - нет. Тогда милиционеры попросили их примерить мамину туфельку. Наверное, мама потеряла её, когда споткнулась на лестнице. Но, конечно, тёткам туфелька была безнадежна мала. И всё равно милиционеры взяли у них отпечатки пальцев ног - а вдруг совпадут с теми, что на туфельке. Размечтались! А маму никто ни о чём не спрашивал и я хотел сказать милиционерам, что мама была в Москве, и туфелька это её, и отпечатки могут взять, они точно совпадут. Но тут мама вышла из кухни и сказала, что нам пора идти в школу, потому что мы пропустили несколько дней и надо узнать задания. И от такой несправедливости я всё забыл сказать.
А в школе никто и не обратил внимания, что меня не было. Мало ли кто почему пропускает занятия, может заболел или на соревнования уехал. И, понятно, все обрадовались, что я пришёл, и начали дразнить. Им, наверное, и подразнить некого, когда меня нет. И всё стало как прежде. И я сидел и думал, за что детям такое наказание как школа, когда дверь распахнулась и в класс вошла... Аль-Лёша. Я чуть со стула не упал. А учительница сказала: "Ребята, у нас в классе новенькая. Теперь Алексия будет учиться с нами". Аль-Лёшка подошла к моей парте и встала рядом. Учительница хотела посадить Её за другую парту, но Аль-Лёшка упёрлась: "Я буду сидеть с ним!". "Но почему?" - растерялась учительница. "Потому что он мой друг!" - отрезала Аль-Лёша. И Её посадили со мной.
А потом... А после занятий... Когда уроки кончились, мама пришла встречать меня. И за Аль-Лёшей пришли тоже. Но не няня. Её забирал дядя, про которого Она рассказывала. И я мог бы догадаться раньше. Но я не понял. А ведь они с Аль-Лёшкой так похожи. Я шёл с мамой за руку, а он шёл навстречу, и я сообразил только когда Аль-Лёшка с разбегу запрыгнула ему на руки. И он улыбнулся. И тут я его узнал. И мама узнала тоже. И он нас узнал. И потрогал затылок - там, где мама его сумкой огрела. А я сказал: "Здрасте, Сергей Алексеич!". И мы засмеялись. Мы стояли в школьном дворе и хохотали как сумасшедшие. Все оглядывались на нас, но мы никак не могли остановиться.
Вы, может быть, думаете, что зря я всё это затеял. Можно было просто ходить в парк и рано или поздно мама и папа Серёжа познакомились бы. И не надо было мне писать никакие письма. И не надо было маме ехать на бал. И не надо было Сергею Алексеевичу, теперь просто папе, искать нас с милицией. Всё бы само сложилось. А вдруг не сложилось бы? Так что я не жалею. И теперь я точно знаю - если чего-то сильно хочешь, оно обязательно получится. Но не сразу. Надо подождать. И не так, как представляешь в самом начале. Всё происходит чуть-чуть иначе. Но от этого не становится хуже. Мама и папа Серёжа поженились. И папа сказал: "Ты - мой ребёнок. Это не важно, что я не знал твою маму и тебя раньше. Вы - моя семья, и всегда ею были, поэтому твоя мама не могла выйти замуж за другого человека. Прости, что так долго ждали!". А я ответил: "Ты - мой папа. И не важно, что мы с мамой не знали тебя раньше. И не важно, что ты не принц!". Это, кстати, совсем не важно. Потому что когда нам с мамой пришло приглашение от одной королевской семьи, мы съездили к ним погостить, и я своими глазами посмотрел, как живут принцы. Ну и жизнь у них, скажу я вам. Хуже, чем школа!
А после маминой свадьбы мы уплыли на корабле. В путешествие. И тётки Анна и Марьяна махали нам с берега вместе со своими женихами - из тех, кто приезжал знакомиться с мамой. А бабушка плакала. А дед улыбался. А Эмилия Львовна и Паша стояли немного в стороне и показывали телефоны, ну, чтобы мы звонили, если что. А больше всех волновались на причале мои новые дедушка с бабушкой. И хотя моя новая бабушка - не королева, зато королевскую ватрушку она печёт лучше всех на свете. А мой второй дед балует меня так, что не понять, кому я родней. А самое главное - у нас с Аль-Лёшей теперь общие родители и общие дедушки с бабушками, и мы всё время вместе. И когда мы отплыли и вокруг ничего не было, кроме воды, и смотреть было не на что, мы с Аль-Лёшей пошли в каюту. У нас тут полно работы. Мы отвечаем на письма других детей и отсылаем им письма, присланные маме. Иногда Аль-Лёшка начинает рыться в чемодане: "А где этот, который марки коллекционирует? Тут для него подходящий отец". В чемодане, потому что на кровати стоит полный чемодан писем. Письма маме продолжают присылать, так что не волнуйтесь - пап на всех хватит.