Анариэль Ровэн. Перевод "Файливрин", неокончен

Лэ о Детях Хурина

Версия 1

Начало Части 3, "Файливрин"

Перевод Анариэль Ровэн

Сын Фуилина, сердцем верный,

обагренное кровью оружье Бэлэга

с покрова прели подобрал с отвращеньем

и в дупле схоронил исполинского терна,

после обратился к Турину, что был в смятенье мыслей,

и тихо молвил: "Что толку в этом,

о злосчастносердый сын Хурина, -

печали мученьем в молчанье терзаться

без чаянья иль совета?" Но чадо Хурина

исступленно воскликнул, тем словом разбужен:

"Я буду с Бэлэгом, не брошу его,

ты, неверный голос! Все напрасно.

О Смерть мрачнорукая, прими меня;

коль состраданьем можешь быть движима, освободи от скорби,

к его груди охладелой меня, побежденного, брось!"

Ответил Флиндинг - его страх сменили

состраданье и гнев: "Пробуди свою гордость!

не так, безрассудно, на Тангородрима

высотах, скован, сказывал Хурин".

"Проклятье твоим соболезнованиям - теплее их сталь!

Коль Смерть не является к смерти возжелавшему,

Мечом получу ее! Мечом! Где же он?

Жестокий и стылый, где пристанище твое,

губитель Бэлэга? Добьюсь отмщения,

убей меня быстро, забвенья даритель!"

"Не желай, злополучный, свою приблизить кончину,

не пятнай снова клинок несчастливый

друга кровью, коего от рабства спас Бэлэг:

не враг его ранил - рок поверг.

Да, мысли, что отмщенья ты можешь добиться

оскверненный клинок гневом ублажая,

умиротворяя его жажду трижды ненавистной

кровью свирепых ратей Бауглира.

Иль на тебя вражда отцовы наложила цепи?

Иль от этого зла последнего ослабла она?

Не мечтай, что Моргота твоя смерть опечалит

иль плач по тебе сложат гламхот ужасные -

вражде здравствующего радовались бы они меньше

и обещанью мщенья; не вотще доблесть,

пусть храбрости редко наградой победа.

Разгоряченный, Турин вскочил на ноги

и снова в исступленье воскликнул: "Вы, орки,

что хвосты поворотили как трусы? Отчего медлите,

когда наследник Хурина и лезвие Бэлэга

ожидают вас в гневе? Вам на беду и горе

созрело возмездье; коль встречи боитесь,

по вашим шагам буду гнаться по гневной земли

четырем сторонам. Вперед, по следу!"

Теряя силы, боролся с ним Флиндинг,

и его безрассудному слуху слово мудрое

твердил, задыхаясь: "Обожди, Турин!

Нужно тебе ныне заняться ранами,

и силы собрать, и искать совета!

Кто на брань торопится - не носит страха знаков,

а свои клятвы исполняет и отложенное мщение".

Остыло безумье; потрясен, погрузился

под сплетеньем ветвей Турин в безмолвие,

мрачно мысля о мести жестокой,

пока день не угас пробужденья его,

и звезды ранние не показались, бледные.

Ложе Лучнику в той земле унылой

устроил Флиндинг; там, где прискорбно погиб он,

остался Бэлэг, листвой лишь

горестный гном слегка присыпал его.

Но Турин бесслезный, оборотившись внезапно,

на труп бросился и в раскрытые уста

поцеловал его, остывшие, и веки сомкнул ему.

Его лук черный на том же ложе оставил

и расставанья слова свил для него:

"Доброго пути тебе, Бэлэг, к долгому празднеству

близь Тэнгвэтиль в чертогах без времени,

где под златом куполов, за блеском морей

блаженствуют Боги". Дрожал его глас,

но в глазах измученных слезу высушило

огнем страданья, что душу жгло.

От тьмы разуменье его померкло снова,

когда воздвигли высоко над другом любимым

курган - груду грязи и листьев.

Земля легко легла на усопшего -

скорбь тяготила сердце живого.

Та мука отметила мрачности знаком

вид его и лик, и вовек не исчезла.

И то было третье Турина горе.

То место оставил он в безумье, без хотенья иль замысла;

если б не преданный Флиндинг, он принял бы смерть,

иль сгинул в землях, где зло таится.

Проснулись в этом гноме Нарготронда

бодрость и храбрость, разбужены ненавистью,

посему своего угрюмого друга берег он и вел;

луч его лампы направлял странников,

днем они хоронились, чтоб ночью спешить,

укрытые мраком иль испареньями мутными.

О дороге трудной нет речи в сказании,

тропа вела их по опушке леса:

там ветви нависшие, беспросветно-тоскливые,

ненасытно искали, исполняясь злобы

в безмолвном мраке поймать их души.

Все ж на запад брели они, терзаемы жаждой

и голодом горьким, от погони нередко

в пещерах с лощинами ища убежища:

их судьба ограждала. Дале достигли они

у Дор-на-Фауглит предела последнего

кургана могучего, что грозно высился

под луною полночной венчаный туманом,

усыпан росой, что как слезы сочилась.

"Укрыли курган сей травы, что не вянут,

клинки упокоив кланов семи -

числа нет полегшим из племени Фэери.

Народ нарек ту брань былую

Нирнайт Орнот, нет слезам счета.

Крепок курган тот кровью погибших.

Солнце, Луна ли - не ступят на холм

ни люди, ни эльфы; слуги же Моргота

ворошить страшатся ушедших останки".

Слова те вымолвив, развеял Флиндинг долей

Турина тоску. Простер тот длань

в сторону Тангородрима и трижды проклял

Моргота Бауглира, мук виновника.

Повлеклись оттуда они медлительным шагом

через Сириона исток, струи тонкие;

внове выплеснулись кружева серебра

из родника сверкающего в укутанных дымкой

Тенистых Горах, чьи венцы недосягаемые

согнулись послушно пред угрюмыми главами,

что завеса скрывает, - высями Севера.

Лишь здесь пересечь исток нестрашно оркам,

чтоб не переплывать Сирион, чьи воды прибывшие

вдоль леса и луга, болот и вереска,

в хладном лоне - глуби земной

по руслам прорубленным, по краю пустынному

лиги нехожены, любы Ильмиру,

скоро текут, снискав хвалу

в преданьях гномов, впадая в море.

Так добрались они до корней, до грозных подножий

Тенистых Гор, сосною поросших:

Хитлум охвачен их хмурой грядою.

О ту пору их принял призрачный сумрак

и путей паутина, темных, нечистых,

Нан Дунгортина, где богов безымянных

сокрытые капища окутаны тайной:

они старше, чем Моргот иль златые боги,

владыки древние огражденного запада.

Однако незримые стражи угрюмой долины

тропы не заступили трепещущим странникам,

вреда не содеяли дрожью пронизанным.

Но из томительной дали смех временами,

издевки демонов долгое эхо,

резкий и грубый во мраке безмолвном,

Жестокий, нечестивый - не раз достиг Флиндинга.

Лихой сей хохот, глухой и жуткий,

звучал в утесах в час жестокий

убийства Бэлэга. "То Бауглира глас,

что непреклонно преследует нас злобной насмешкой", -

содрогнулся Флиндинг, но сгинул страх,

предчувствия черные умчались бесследно,

когда взобрались они на кручи, на крошащиеся скалы,

что ограждали тот дол бдительного ужаса.

На юге маячили яры Хитлума

- теплее, отрадней. Отправились странники

при свете солнца по теснинам и долам,

через пажити горные, пустоши, осыпи,

по кряжам и скатам искрящихся вод,

что к Сириону неслись его струи пополнить,

да тек быстрее к востоку, а после -

на Юг, к океану, к устью песчаному.

Сон их осилил после странствия семидневного

в звездной ночи, когда близки были путники

к тем землям возлюбленным, что знал Флиндинг

в прежнее время. Ранним утром

солнца-колеса стрелы белые

устремились радостно к изумрудным долам

и веселым склонам, что раскинулись пред ним.

Там ладные стволы исполинов-буков

горделиво высились, в ложе листвы

корнями зарывшись, в коричневое злато;

нарядом прозрачным укрывшись - зеленью.

На рассвете волновали их ветви воздетые

крылья ветров, что порхали по склонам,

благовоньями вея луговин цветущих,

к мерцающей кромке трепета вод.

Там шумели плюмажами камыш и тростник,

вскинув как копья неспокойные листья,

солнцем пронизанные. И радость вернулась к

беглецу Флиндингу, чье лицо заря

залила златом, чьи локоны, блистая,

на солнце сверкали: "Восстань от скорби,

Турин Талион, и от тяжких дум!

На водах Иврина - вечен смех.

Чистые ключи той чаши прохладу

Бессменно сытят, от скверны хранимую

Вод Правителем, ветхим Ильмиром,

что в древние дни создАл ее красу.

И по сие время вести от него из Внешнего Океана

часто приходят, его чары неся,

надежду и доблесть, сердец исцеленье

неприятелям Бауглира. Ильмир нам друг,

что один помнит в Пределах Радости

нужды гномов. Нарога воды

(что прозван "стрежень" в наречье гномьем),

увидев свет, весело скачут

по кАмням и склонам в клочьях пены,

к тайным чертогам летя, на юг,

к Нарготронду: он гномами выстроен,

что от смерти и рабства в муках страшных

Нирнайт Орнот немногим числом

спаслись, уцелев. Оттуда, исступленный, обегая

Холмы Ловчих, жилище Бэрэна

и девы Дориата, дочери Тингола,

он петляет и змеится по земле ив,

Нан-Татрина полянам, затем девятнадцать лиг

в веселии странствует, чтобы с Сирионом свой ток

слить у Полудня. К соленым топям,

где бекас, и баклан, и морские ветра

поют и резвятся, они струятся вместе,

тихо катясь к престолу Ильмира,

где воды Сириона и волны морские,

плеща, встречаются. Там песчаные пляжи

Солнце неспешно ласкает лучами,

там поет без устали зыбь Океана,

и плачут морские птицы в согласье торжественном,

стенают уныло снежнокрылые стаи,

бессчетных голосов беспрестанный клик.

Там сверканьем окатышей покрыто взморье:

перламутр искрометный иль мрамор бледный

ввечеру горят в брызгах пенных,

под луной блестят; стенают, трутся,

когда гонит в гневе Глуби Житель

к стенам суши снежногривые воды;

когда долговласые конники на лошадях взмыленных

с уздой и удилам дымной пены,

вервиями водорослей и взморником опутаны,

к грому несутся в грохоте прибоя".

Так, древнего Ильмира, что долог памятью,

чары чуя, не молчал Флиндинг.

То волшебство святое питало Иврин

и бурливый Нарог; дороги не знал туда

Морготов орки, и через сей стремительный ток

похитчикам не было ходу. Коль охоту имели они

добраться до стран, что простирались далее

(покуда о Нарготронде не знали они ничего),

то пускались чрез Хитлум, на высоты взбираясь,

что в озерном зеркале зрели свое отраженье, -

Тенистые Горы виднелись за гладью

сверканья Иврина. Рассказу эльфа

Турин внимал, оборотившись в слух:

в слове том ему слышался плеск волн -

раковин Ильмира грозное эхо,

что в бездне трубят. И пока к берегу спускались они

вод ликованья, обновилась у Турина

в груди надежда. Долгий и узкий

тянется залив меж утесов скалистых,

что, затканы зеленью, его зорко хранят;

размыкаются камни, где заканчивается он,

и вдруг отверзается брешь, проход.

Оттуда точится исток тонкими нитями:

новорожденный Народ девятнадцать фатомов

над искрометной мощью стремится вниз чудно

и в сверкающий кубок стеклянно-прозрачную

влагу льет, его ласкою выточен

в хрусталя прохладе, в лоне камня.

Там испили воды на исходе дня

усталый Турин и его стойкий спутник.

Воспрянул Турин, стихла его боль,

освободился дух от страданья тенет,

когда у плеска волны на поляне сидели они,

как опускается солнце, в восторге взирая:

садилось оно за гряду диких гор,

чьи вершины пурпурные пропороли закат.

Потом скатилось оно во тьму, и тени непроглядные

по кручам карабкаясь, укрыли сумраком

окрашены в багрец маяки последние.

Возносясь к небосводу в доспехе камня,

ожидали горы восхожденья луны

над бескрайним востоком, и во сне нерушимом

отразили размыто заводи Иврина

их бледные лики. В размышленья глубокие

погрузясь, безмолвные, ни звука они не пробудили,

пока хладные бризы дыханьем резким -

свежие, благоуханные - не обвились вкруг скитальцев.

Тогда отыскали они для сна песком устланный

горный грот; там огонь развели,

и пламенный цвет на поленьях буковых

весело вспыхнул; вился дым

тонкой струйкой, как Турин незапно

глянул на Флиндинга, пламенем озаренного,

и выговорил неуверенно слова вопрошающие:

'О товарищ, не ведаю твоего прозванья, и цели,

и крови рода твоего - но что за рок связал тебя

с путем усталого странника-безумца,

убийцы Бэлэга, своего брата по оружью?'

Тогда гном, испугавшись, как бы от горя безрассудство

не охватило сызнова Турина душу,

своих тягот и скитаний историю поведал:

как Смертельной Тени, Таур-ну-Фуина,

буераки бездорожные накрыли его ужасом,

об удалом Бэлэге, из лучников храбрейшем,

о поступке, на который осмелились они на склоне пасмурном, -

в песнях воспето с тех пор не раз то деянье;

как рок свершился, открыл он без охоты,

в сплетении терний, в густой чащобе,

когда Моргота мощь устремилась далече.

В оковах скорби рассказ его стих,

и хлынули слезы из глаз Турина,

сдерживать он перестал, освободил потоки

страданья беспредельного. Долго он плакал

неслышно, потрясенный; в неисходной кручине

песок сжимая тисками пальцев.

Но страх оставил сына Фуилина,

не подбирал он благородно бесстрастных утешений,

ибо, задремав, уснул мертвым сном.

Вдруг глас потревожил его сладкозвучьем,

он проснулся и поразился: костер потух,

увядала ночь, недвижно все было вокруг,

и в безмолвье мрака вздымалась песнь,

взмывая звучно к звездному небу.

То Турин, стоя у струй озерных,

возносился над истоком стихших вод,

что ныне лились чуть слышно; глас его воспарял,

величавой печали звучала песнь,

плач о Бэлэга славе бессмертной.

Небывало свивал он слова чудесные,

так что дерева и воды ответили, пробудившись,

и слезы лили по стрелку скалы.

То песнопенье помнят доныне:

сохранили гномы его в Нарготронде,

биться с Бауглиром бранные дружины

везде побуждала 'Дружба Лучника'.

Турин затем оборотился к Флиндингу,

вернулся к костру, бросился наземь

и спал непросыпно, пока солнце взбиралось

в высокие небеса и странствовало к западу.

В просторах бескрайних сна блуждая,

узрел он виденье: казалось, бредет он

по хладным булыжникам склона нагого,

к впадине, вырезанной в котловине кромешной,

чей край неровный искорежена мукой

в запрете окаймляла поросль - ее изломал

нож полуночника. Чернела враждебно

чащоба темная, лощина терний,

с подточенными временем тисами перемешанных.

Безлистые члены скелеты обреченно

- обгоревшие, почерневшие, без коры, нагие, -

возносили скорбно. То был след молнии:

стылые обугленные персты, непрестанно указующие

в сумрак студный. Там в тоске воззвал он:

'О Бэлэг, брат мой! О Бэлэг, поведай,

где прах твой схоронен в сем угрюмом краю?'

- и неустанно эхо вторило 'Бэлэг!';

но глас отдаленный, слабый, неясный

различил он, что звучал как ночной крик

над покоем пучины: 'Не взыскуй боле.

В кургане гибельном сгнил мой лук;

мою рощу спалила свирепая молния;

здесь насельником страх; не посмеет никто осквернить

сей гневный яр, ни гоблин, ни орк;

никто не доберется до врат мрачных дебрей

этой опасной тропой; путь для них закрыт,

но к ожиданию долгому дух мой умчался

в чертоги Луны за морскими волнами.

Будь храбрость тебе ободреньем, друг одинокий!'

И проснулся он, изумлен; рассудок его исцелился,

храбрость подбодрила его, и громко Турин

позвал Флиндинга, вставая на ноги.

Вот солнце пустило свои стрелы сребристые

чрез спутанные пряди падающего потока,

сверканьем и трепетом радуг увенчанного.

'В какую сторону обратим мы стопы, о Флиндинг,

иль обитать нам отныне у струй пляшущих,

у вод ликованья никем не тревожимым, вдвоем?'

'К Нарготронду, к гномам, с охотой бы

обратились мои стопы, - ответил Флиндинг.

- его Кэлэгорм и Куруфин, искусные Фэанора

сыновья основали, явившись с севера;

возвели они оплот противу злобы Бауглира,

а ныне живут, таясь, в сокровенном союзе

с прочими братьями в рощах востока,

отчаянные и неукротимые супротивники Моргота.

Майдрос, коего Моргот мучил, искалечив,

властелин их и повелитель, в левой он держит руке

свой стремительный меч; хмурый Карантир,

Дамрод и Дириэль, доблестный Маглор -

вот искателей семеро наследных сокровищ.

Ныне правит Ородрэт гротами и землями

и множеством жителей Нарготронда.

Там до зрелых лет возросшая живет

юница нежная, легконогая Финдуилас,

его дитя и отрада, его темных палат

свет и смех; встарь ее я любил

и поныне люблю, ею болен, и любовь зовет меня'.

Там, где меж камней и валунов Нарога ток

клокотал строптиво, путем своим торопясь,

споро на полдень тропу отыскали они:

с улыбкой им лето стелило дорогу

день ото дня, по долу и лесу,

где празднично птичий напев изливался

и трели трепетали в ветвях дерев.

Ничьи глаза не узрели их, стезю торящих,

пока не достигли они теснины, откуда навстречу Нарогу

вся в блеске и злате направляется Гинглит.

Там сливает она с его своевольем свои воды безбурные,

и по хранимой равнине они уносятся вместе

к Холмам Ловчих, чьи к небосклону скалы

в платьях зеленых устремляются на юге.

Там надзирали недремлющие Стражи Нарога,

чтоб горе к гномам не нагрянуло с севера,

ибо на юге Океан стоял дозором,

а Нарог резвый хранил восток.

Их башни лесные на высотах бдели,

не выдавая себя светом, скрываясь меж дерев,

на взгорьях громкие рога не трубили

тревогу звонко; беззвучно стража

скрытная тайком чужака окружала;

так, в ожиданье недвижные, дикие звери

преследуют ловко на лапах бархатных

беспечную жертву враждой неотступной.

Таким порядком стражи призрачные бились,

бродячего орка или дикого недруга

неслышно преследуя, в засаду заманивая.

Немотствуют мертвые и безмолвны стрелы

Нарготронда гномов проворных,

что отслеживали неусыпно слово иль шепоток

из своих тайных станов, и толки до Бауглира

не долетали отнюдь; твердую веру имели они

и на восток от Нарога в открытую битву

до времени не призывали их ни совет, ни повод.

хотя щитами, стрелами и сталью в ножнах,

достохвальными витязями их воинства умножились

крепость и храбрость, и дорогами дальними

их разведчики и следопыты на ловитву пускались.

Так выслеживали странников, пока не сгустился лес

и под обрывистым брегом не забурлила река,

торопясь в пене под опорами кряжа.

В полумраке дерев пробирались они ощупью;

там рок укрыл от оперенной гибели

Турина Талиона - петля древесная,

извилистый корень обвил ему ногу;

запнулся он, и мелькнула молниеносно белоперая

стрела, что срезала ему волос прядь

и в древе позади, нежданная, затрепетала.

Тогда над другом крикнул, осердясь, Флиндинг:

'Кто в неведенье приветит товарищей стрелами?

Гном Флиндинг из Нарога племени

со спутником испытанным, сыном Хурина,

спасаются от севера, взыскуя воли'.

Его слова не отозвались в деревах эхом;

лист не шевельнулся, поколебленная ветвь

не хрустнула, шаг осторожный шумом

не тревожил тишь. Беззвучные, застыли

на полянах вкруг путников зеленые тени.

Дальше двинулись други, но глаза

незримые взирали на них и торопкие шаги

неустанно, неслышно по их следу стремились,

пока от куста прошелестевшего иль темной кущи

они в страхе напрасном шарахаться не начали -

ведь засим не летели в них скорые стрелы

и добрались они до округи, ревностно лелеемой:

по краю прекрасному, меж рощ цветущих

шли путешественники, ни души не встретив

на пажитях, пашнях и пастбищах Нарога,

на укрытых деревьями плодородных нивах

меж горами и потоком. Брошенные мотыги

в полях виднелись, лестницы лежали

в травах густых отрадных садов;

каждое древо, повернув свою крону лохматую,

косилось украдкой, и, навострив уши,

подслушивали былинки; хотя полудень сиял

над зеленой землей, члены их холодели.

Возносящих в свете свой высокий щипец

хоромины иль крова не узрели они в той стране,

но множество странников приметную, широкую

протоптали тропу. По ней направил стопы

гном Флиндинг, чьи ноги не забыли

эту белую дорогу. Так добрались странники

до границ той страны, что, меж стеной и водой

уменьшаясь понемногу, наконец превратилась

в цветущие куртины вдоль пути обочин.

Низвергаясь резво с верховного пика

Холмов Ловчих, влага пенная

ту стезю пересекала; там из резного камня

с узкой аркой, грациозной и легкой,

поставлен был мост, блиставший изгибом

над брызг игрой бурлящего Ингвиля,

что, мча стремглав, шумел внизу.

Где воды его сливались с волнами Нарога,

там круч обрывистых крепости высились

уступами, что нависали над струями быстрыми;

там под покровом дерев дорога по крутояру,

временем выглажена, извивалась, широкая,

выбита в плоскости отвесного склона.

Темнели хмуро безмерные врата,

в горе прорезанные; их огромны опоры,

воротины и перемычки из грузного камня.

Они были крепко закрыты. Тут грянула труба,

словно фанфары призрачные, что доносятся глухо

из чрева горы, из чертогов гулких;

Со скрипом ворота отворились, громыхая,

внутрь распахнувшись; во множестве народ

проворный появился наперевес с копьями

и, живо окружив изможденных пришельцев,

в плен без слова увлек смятенных

сквозь врата отверстые - во тьму подземелья.

Со скрежетом и рокотом огромные двери

поворотились тяжко на петлях могучих

и затворились с грохотом, точно грома удар,

и грозный гул грянул в пустотах,

под сводами невидимыми отдаваясь раскатами;

свет исчез; странников вели

впотьмах долго путями извилистыми,

их ноги запинающиеся пленители направляли,

пока слабые блики пылающих факелов

не замерцали во мраке; прерывистый говор

многих голосов, вместе собравшихся,

услышали они. Высокий свод распахнулся.

Вдруг из-за поворота вышли они изумленные

и узрели собрание - торжественное, безмолвное

где тихо в полутьме толпы ожидали

под высокими сводами, что в сумраке терялись.

Ручьи точились меж в молчанье стоящих,

с отголосками плеска петляя проворно

меж люда толпящегося; и, бледный, бил,

возносясь на пятьдесят саженей, водомет,

что брезжил блекло и с блеском алым

хлестал, вспыхивая в свете огнистом,

и к подножью дальнему государя в венце

в полумрак низвергался к трону резному.

Послышался голос, под сводом разнесшийся,

рек король: 'С грозного севера

проник кто в Нарготронд,

о человек безвестный и невольник-гном?

Ни изгой, ни бродяга здесь гостем не станет

и коль не желает смерти, не получит ничего,

и те, чьи очи узрели наш приют последний

всуе станут просить меня о благостыне иной'.

Тогда Флиндинг ответил, Фуилина сын:

"Или стража иссякла в лесах Нарога,

с тех пор, как Ородрэт правит сим народом и землей?

Иначе как гонимые проникли сюда,

коль, твоему произволенью послушная, не желала того стража?

Ужли ты не слышал, что стрелок твой тайный,

пустивший стрелу под леса сенью,

узнал наши имена, о Нарога владыка,

и, наше родословие сведав, стрел с тетивы

не слал сызнова? Тогда смутно прокатился

негромкий ропот по собранию,

и молвили многие: "Немало в том истины -

обретен потерянный, утраченный древле,

тот к Нарготронду знал тайный путь,

кто родился здесь, сделавшись из младенца отроком".

Другие молвили: "Годы минули,

как искали сгинувшего сына Фуилина.

Какой знак иль доказательство мы зрели иль слышали,

что возвратился утраченный? Впрямь ли с сутулой спиной

изнуренный странник - и есть храбрый вождь,

разведчик, что уходил в дозор, презрев опасность,

вдаль от дома, далее всех от Нарога?".

"Вашу историю мы слышали, - властительный Ородрэт

ответил страннику, - Но неосторожно было бы ей верить.

Что ты, из пленных единственный, кого за лиги долгие

орки Ангбанда в узах жестоких

утащили в пещеры, кто на возвращенье осмелился,

удачей иль доблестью из долгого рабства,

- какое дашь подтвержденье? Какое предъявишь ручательство,

чтобы смертный муж, наши подземелья укромные

увидев, жив остался, поверенный нашей тайны?"

Так проклятье, наложенное за лютую резню

в Лебедей Гавани, овладело его сердцем.

Но Флиндинг ответил яро, Фуилина сын:

"Неужто сын Хурина, посаженного на холме,

скованного страшным бессмертным роком,

неведом, безвестен, в оправданье нуждается,

чтоб оградить его от удела соглядатая и недруга?

Скиталец усталый, стойкий Флиндинг

хоть обличье его и лик пламя мучений

и плена страдного, пытки балрогов

изувечили и опалили, уповал в своем сердце

на радостную встречу, как воротится в дом,

о котором мечтал он долго средь тяжких трудов.

Иль эти подземные чертоги в узилище оборотились,

в меньший Ангбанд в земле гномов?"

Вспыхнул гнев в сердце Ородрэта,

умножилась молвь, многоголоса,

ропщущий народ разное выкликивал;

как вдруг отрадный воспарил напев,

сладостный глас над люда говором

к сумеречным сводам возносил мелодию

и, звонким эхом высеченные в камне арки

захлестнув, трепетал, нежный и тихий,

привета и встречи слова сплетая, -

о них уставшие от тягот пути молили,

с тех пор как невзгоды гномы познали и скитанья.

И утихли толпы; не оборотился ни единый,

издревле знаком был и люб тот вознесшийся глас.

[Турин в Нарготронде]

Благоволенье ему явили и Флиндинг, и Фуилин,

в чьем жилище он поселился, тем временем лето роскошное

увяло, и запада ветры осенние

листву срывали с ветвей беспокойных,

лесов устои в стынущем золоте

и блеске буром глубоко тонули;

листва шелестела в чертогах без сводов:

вздохи, шуршанье. И вот, Ладья Серебряная -

парящий Месяц со стройной мачтой,

полна пламенем, словно златом горн,

с трюмом, нагруженным жарою летней,

парусами, сотканными из светлого пламени,

вздымалась, румяная, над мира краем

от причалов печальных в Вечерних пределах.

Так месяцы летели, и много он странствовал

по лесу с Флиндингом, и ждала судьба,

присмирев на время, пока тот радости искал,

науку изучая, союзу причастный

знаменитых гномов Нарготронда.

Тропами рощ он странствовал далече,

и страны той секреты узнал скоро,

не пугался он хлада, непогодой закаленный -

снег ли сыпался, косой ли дождь

с серых небес, бессолнечно-злобных

стылый, жестокий, хлестал землю.

И разверзлись хляби, и воды бурые,

к морю стремясь, мутного Нарога

мусор мча, вздымаясь, пенясь,

буйно неслись; и блистая бледно,

недвижным вечером воздвигся льдистый

хрустальный купол над тишью глубокой,

над молчаньем долин и леса застывшего,

словно призраков строй под мерцанием звезд.

Комментарии: 4, последний от 13/08/2011. © Copyright Анариэль Ровэн (перевод: Анариэль Ровэн) (svetlanataskaeva@yandex.ru) Размещен: 10/05/2009, изменен: 05/08/2011. 35k. Статистика. Поэма: Переводы История Средиземья, 3 том - Лэ Бэлэрианда: переводы		Оценка: *8.6812** Ваша оценка:
Аннотация: Перевод "Файливрин" - 3 части первой версии аллитерационной поэмы Толкина "Лэ о детях Хурина". Перевод в работе, время от времени добавляются новые фрагменты. Последнее добавление сделано 5 августа 2011.

Анариэль Ровэн: другие произведения.

Перевод "Файливрин", неокончен