Тихий Денис: другие произведения.

Картина углём, паром и соевым соусом

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
 Ваша оценка:

*

   В самом верху, понятно, звёзды. Огромные, лохматые и жёлтые, как на картине этого самого, который себе ухо отрезал.
   Ниже - пар. Он валит из трёх высоких труб. Красивый, словно густая белая гуашь, когда ей рисуют по серой бумаге. И трубы красивые. Оцинкованные, важные, словно растут из боевого крейсера, а не из крыши "Сундуковских Бань".
   Тут уже голову можно не задирать, а нормально рассмотреть кирпичное здание с цифрами 1874 на фронтоне. Что-то в нём есть от военного корабля. Могучие высокие борта, крошечные оконца, которые легко спутать с иллюминаторами. Хищная порода. Да, оно вполне могло родиться кораблём, если бы их делали из красного кирпича. Но служило оно баней, с тех самых пор, когда купец первой гильдии Венч-Одолевский его построил. За три с полтиной можно было получить тут парильню, будуар с ондулясьоном, хрустальную люстру в фойе и снежной белизны полотенца. А за двадцать пять копеек ходили в общий зал.
   Сам владелец, кстати, ни разу тут не попарился, потому что разорился. Поднялся однажды в свой кабинет, вылакал шесть бутылок "абрашки", перекрестился, да прыгнул из верхнего кабинета головою вниз.
   Если с парадного входить, так налево - гардероб и общая зала, куда ходят, смотря по дням, мужчины, или барышни. Направо - рюмочная и биллиард, где под окнами, на чугунных радиаторах, сушат мочалки. Тут публика простая, берут с лёгкого пара по три "Жигулёвского" с прицепом, да шары катают.
   На втором этаже отдельные кабинеты, с парилками, бассейнами, массажными и шестами для стриптиза. Туда ходят, которые побогаче, жрут коньяк и приводят блядей, некоторые даже в парилку не заходят, а сразу того.
   На третьем этаже - кабинет директора, из которого когда-то прыгнул Венч-Одолевский, когда у него не выгорело с шёлком-сырцом и дамской бижутерией. В кабинете стоит огромный стол, за которым сидит Сундуков, нынешний владелец. На столе у него медный самовар, но не горячий, а холодный, потому что с водкой. Под жопой у Сундукова натурально сундук, набитый дегтярным мылом. На окнах кабинета решётка, чтобы никаких глупостей больше не случилось, а в углу трое кассиров сундуковскую выручку пересчитывают.
   По купеческой манере есть в доме множество кладовок, да чуланов, да комнатушек с антресолями, погребов и чердаков, где хранятся всякие потребные для банной работы вещи. Каждая дверь в этом хозяйстве запирается на замок и чем больше у кого ключей, тем выше его положение в банной иерархии, а главная связка, которую едва одной рукой удержишь, лежит у Сундукова в сейфе, а ключ от сейфа, серебряный, махонький и хитрый, носит он на шее и никогда не снимает.
   В подвале "Сундуковских Бань" устроен угольный склад и кочегарка, где работают маленький кореец Ким и большой русский Михалыч.
   Михалыч живёт неподалёку от работы в доме сталинской постройки, вместе со своей бабуленькой. Она старая совсем, бабуленька его, ей бы помереть давно, хрычёвке, а она всё дышит, всё колотит сердчишком. Всё моет детским шампунем свои жиденькие волосики, шаркает по кухне в шерстяных носках, варит суп из куриных пупков, который Михалыч может жрать только заткнув нос. Как она не устала-то за девяносто лет мыть, колотить и шаркать? Пилить, сверлить и капать? Баб она ему не разрешает домой водить, вон чего. Так-то живи себе до самой смерти, но как же Михалычу без баб? Как ему без этих чудесных созданий с раздвигающимися ногами, которые будут кричать ему: "Ты ювелир, Михалыч!", или: "Yeah, Mihalich, london is the capital of great britain!" Или чего они там кричат, я не знаю, когда с ними по взаимной липкой собачьей страсти дважды в день, а не за деньги раз в месяц.
   Есть ли у корейца Кима бабуленька неизвестно. Может быть где-то далеко? За морковными полями, через которые он бежал? За широкими реками, в которых водится рыба хе, через которые он плыл на детском матрасике с регистрационным номером? Не разглядеть отсюда.
   Ким при кочегарке теперь живёт. Устроил себе выгородку в соседней комнате с навеки потухшим котлом, а за ней панцирная койка, шкафчик с одеждой, шкафчик с книгами и посудой, да старый, больной трясучкой холодильник. Ещё при кочегарке живёт пёс, которого Ким назвал Калачом. У него хвост калачом. Михалыч, понятно, ржёт: "Ы-ы-ы! Собаку любишь! На китайскую пасху его откармливаешь?" Вообще-то Ким собачатину ел, а кто её не ел? Но разве можно убить и съесть то, чему ты дал имя? Замахиваться мячиком, в уме деля припавший передними лапами силуэт по карте из мясного отдела? Чесать пузо, одновременно щупая как там дела с жирком?
   По выходным Ким моется в душе для персонала. Надевает синий костюм, похожий на тот, что носили школьники в СССР. Достаёт из холодильника и прячет в портфель кусок свиной вырезки и бутылку водки. Проверяет наличие паспорта, как будто из пыльного воздуха станции "Тарифная" могут соткаться два стареньких мальчика с пронзительными глазами, в таких же как у него школьных костюмчиках, и спросить: "Куда идёте, товарищ? Почему не на работе?". Ким тогда выхватит паспорт, крикнет: "Я ни слова не понял, чурки узкоглазые! Я гражданин России!", а они сразу зашипят и расточатся.
   На двух троллейбусах едет Ким в другой конец города, где на втором этаже трёхподъездной "хрущёвки" его ждёт женщина. Он говорит ей: "Ан йо!", она отвечает ему: "Жуум ачим!" Они делают любовь, именно делают - долго, обстоятельно, как шкаф из "ИКЕИ", или как торт "Киевский", возвращаясь и переделывая, если что-то не получилось, останавливаясь и обсуждая, нахваливая и поругивая. У неё никогда не было такого с мужчинами. После того, как в шестнадцать лет ей из-за трофической язвы ампутировали левую ногу до колена, как-то у неё не ладилось с любовниками.
   Слово-то какое - любовник. Это значит порывистый, трое суток в седле, надушенный платок с её вензелем в рукаве, стреляться туманным утром, букет пурпурных роз, отдалась ему среди ромашек в стогу сена, а он умирал и рождался, умирал и рождался, а когда она нависла над ним персями - персями, а не сиськами! - он её крестик с цепочки скусил.
   Или, скажем, ёбарь. Конкретный мужчина в меховой кепке. Картошечка, селёдочка. В пойме заебись - природа! Ухватил за жопу в гардеробе. Батя мой мне сразу тогда всё про баб и объяснил. Брюлики тебе? Николай крутой мужик - повёз бабу в Геленджик! Из ламината можешь гроб себе заказать, а это - паркетная доска! Ол инклюзив! Не рамси, коза!
   Не было у неё ни любовников, ни ёбарей. Всё какие-то очистки мужской породы. Как будто она им должна что-то, кроме себя. Как будто она и себя им должна! Типа, она бракованная кукла без ноги, которую нельзя любить, а можно только иметь. "Дашь мне сначала полизать твою культю?" А у самого очки запотели от похоти, сбежал, долговязый, ещё и банку латвийских шпрот украл.
   Молчаливый кореец сначала показался ей закономерностью в этом ряду: "Наша-то блядища из двадцать пятой, гляньте, чукчу себе завела!" С кем ещё чукче корейскому на среднерусской возвышенности, как не с ней? А он только на третьем свидании увидел её отстёгнутую мадам Ходулькину и спросил: "Это чья нога?" Женщина обиделась, что он шутит так тупо, а он вовсе не шутил, он просто не сразу обратил внимание на эту маленькую подробность.
   Потом они готовят еду и поглощают её, сидя перед телевизором. Женщина пьёт водку. Бутылки, которую приносит мужчина, ей хватает на неделю. Он пьёт пиво, закусывая морской капустой. На половине второй бутылки мужчина обычно задрёмывает сидя в кресле. Тогда женщина собирает посуду и моет её, открыв кран вполсилы. Раскладывает недоеденное по судкам. Курит в туалете. Заглядывает в коридорное зеркало - спит, чукча. Пляшут телевизионные блики по лицу, по кисти правой руки, по стакану с пенным ободком. Он такой не такой. Без волосков, пятнышек и жировичков. Его замешивали не на бледном обрате с пупочными катышками, а на оливковом масле с шафраном. Членик маленький, как сосисочка.
   Женщина осторожно достаёт из кармана его паспорт, раскрывает. Мужчина смотрит на неё оттуда, чёрно-белый, испуганно и строго. А зовут мужчину - Виктор Рафаэльевич Цой. А родился он в тысяча девятьсот пятнадцатом году, стало быть, сто два года в феврале исполнится.
   Он хорошо выглядит для своего возраста. Это всё оттого, знает женщина, что вместо крови в его жилах течёт соевый соус - густой и солёный. Она его булавочкой ткнула в плечо, пока спал, а он проснулся и спросил: "Ты чего?" А она ответила: "Ничего. Я хотела твою кровь на вкус попробовать". А он ей: "Ладно, попробуй" и опять уснул. Как-то она не распробовала, но уверилась, что да - соус. Да они и похожи на вкус-то.

*

   Вечером семнадцатого февраля Ким разгадывал кроссворд в газете, отвлекаясь на то, чтобы подбросить в топку уголь. Кроссворд попался непростой, над восьмёркой по горизонтали: наполнитель погремушек для пенсионеров, десять букв, пятая "Д", он ломал голову битый час. Ким прикурил от кочерги, выпустил дым в закопчённый потолок, глянул на крупные цифры настенного календаря, засаднившие, будто старая мозоль, как вдруг кто-то торопливо постучал в чугунную дверцу топки изнутри. Ким очень удивился, потому что никто на его памяти из топки наружу не просился, но дёрнул рычаг и отворил.
   - Эй! - заорал голос из бело-оранжевого нутра. - Меня слышно, эй?!
   - Слышно! - ответил Ким, прикрывая лицо брезентовой рукавицей. - Вам чего?
   - К аппарату подойди!
   - К какому "аппарату"? - удивился Ким, но вдруг понял к какому.
   Он закрыл топку, попил воды из мятого чайника и зашёл в свою выгородку. За шкафчиком с посудой, на стене, висел старый телефонный аппарат с торчащим эбонитовым раструбом, куда надо говорить и с трубкой, откуда надо слушать. Сверху у аппарата располагалась медная чашечка, из которой Ким извлёк бурую вату, яичную скорлупу, царскую копейку и ломтик зеркальца. Освобождённый от мусора, звонок немедленно зазвенел.
   - Алло? - сказал Ким, осторожно прижимая к уху трубку.
   - Алло! Ну, наконец-то! - отозвался из телефона мужской голос, точь-в-точь такой напористый, ироничный и язвительный, каким и должен быть голос, сначала зовущий вас из топки, а потом разговаривающий с вами из давно сломавшегося телефона.
   - Почему не брали трубку? - строго спросил голос. - Думаете, мне просто по каменно-угольной доораться?
   - Звонок был неисправен, - ответил Ким.
   - Бардак! Вечно там это вот, - сказал голос. - Позовите Трусковца из отдела кадров.
   - Откуда? - удивился Ким.
   - Вы пьяный с утра, что ли? - возмутился голос.
   - Сейчас вечер, - ответил Ким. - Даже ночь. А у вас утро?
   - А! Вы еврей? Почему отвечаете вопросом на вопрос?
   - Я - кореец, - ответил Ким.
   - Надо же, и я кореец, - удивился и обрадовался голос. - А как вас зовут?
   - Виктор Рафаэльевич Цой, - ответил Ким.
   В трубке замолчали. Замолчали так весомо, словно и не говорили никогда. Вот, случается, человек замолкает в трубке, не знает что сказать. Он тогда дышит - тяжело, или яростно, но дышит, или всхлипывает, или сопит. А этот голос не дышал, и Киму показалось, что дышать голосу нечем.
   - Эй... Послушайте! - снова раздался голос. - Но ведь это я - Виктор Рафаэльевич Цой...
   - Бывает, - согласился Ким.
   - Как зовут ваших родителей? - спросил голос, наливаясь подозрением.
   - Не скажу, - ответил Ким и почувствовал, как у него мигом вспотели ладони.
   - А! Это шутка?! - возмутился голос. - Это ты шутишь так, Анцоус!? Ты никакого права не имеешь! Я на тебя кляузу в Канцелярию подам! Я тебя...
   Ким повесил трубку. Сердце колотилось. Он открыл шкафчик, достал из пиджака паспорт и переложил его во внутренний карман спецовки. Подбежал Калач, покрутил хвостом, заглянул в глаза: "Чего боишься? Пусти гулять!" Ким выпустил пса побегать, глянул на внутренний дворик, засыпанный снегом. Со второго этажа кто-то мощно проорал: "Ма-ми-на-по-ма-да-са-по-гис-тар-шей-сест-ры!" Через форточку замазанного мелом окна вылетела бутылка из-под шампанского, косо воткнулась в снег.
   На обледенелом балкончике второго этажа курили двое крепко татуированных мужчин в простынях. У одного на голове была шерстяная будёновка, а второй - просто с босой головой.
   - Позвольте не согласиться с вами, Глобус, - сказал тот, что в будёновке. - Никаких гнилых векселей за мной не водится, на них подпись Набокова стоит!
   - Набоков в искусстве словесной филиграни совершенен, - возразил босоголовый, раздражённо стряхивая пепел. - Но его невозможно читать долго. Я бы сравнил его прозу, уважаемый Рашпиль, с красотой горных вершин. Что сравнится с ними в красоте? Но долго ли проживёшь там, на восьми тысячах метров? Нет, Рашпиль, вы сомлеете там без кислорода, вернётесь обратно и хорошо если живой, если при полном комплекте пальцев. Мне ближе Чехов, он уютный, дачный.
   - Базара нет, - согласился Глобус. - Весь дачный массив под чехами.
   - Господа, хватит о скучном! - раздался юный женский голос, и в распахнувшуюся дверь повалили клубы пара. - Идёмте же ебстись!
   - Идёмте-идёмте! - заторопились мужчины, длинно затянувшись и выкинув окурки в снег.
   Ким спустился в кочегарку, проверил манометры, подбросил угля в топку. Опять зазвонил телефон.
   - Алло? - сказал Ким, взяв трубку.
   - Ты - не Анцоус, - сурово заявил давешний голос. - Я проверил.
   - Ага, - согласился Ким.
   - Но ведь ты - не я? - сказал голос, и Ким уловил в нём нотку неуверенности, потаённого какого-то ужаса.
   - Точно, - успокоил его Ким. - Я - это я. Не вы.
   - Это хорошо, - обрадовался голос. - Ещё нам этого не хватало, да?
   - Да, - сказал Ким.
   - А Трусковца из отдела кадров ты, получается, не знаешь?
   - Не знаю.
   - А Сундукова знаешь?
   - Немного, - ответил Ким, представив себе огромного и страшного директора Сундукова.
   Если Сундуков не ночует на работе, а такое случается, то его привозит утром большой пожарный автомобиль с медной рындой. Сундуков выбирается из кабины, как слонёнок из слонихи. Бухарики, торгующие сухими дубовыми вениками, становятся во фрунт. Сундуков ставит ногу на первую ступеньку парадной лестницы и всё здание, скрипнув, кренится в его сторону - капитан зашёл на борт. Кто может знать Сундукова? Это надо иметь голову, размером с книжный шкаф и сердце мощностью в триста лошадиных сил, чтобы знать его.
   - Ладно, - сказала трубка. - Выходит, ты теперь кочегаром работаешь, Виктор Рафаэльевич?
   - Работаю, - согласился Ким.
   - А имена у нас одинаковые просто так - по совпадению?
   - Не знаю, - ответил Ким.
   - А я знаю! - вдруг заорал голос. - Ты моё имя украл, жопа! Сволочь! Надувала! Маровихер! Я на тебя Анцоуса натравлю! Это из-за тебя я тут завис! С какого ты круга? Я тебя достану! Моё слово крепкое!
   - Простите, я вас не понимаю, - ответил Ким.
   - Эй! Парень! Погоди! - заволновался голос, - Не вешай трубку! Я не дозвонюсь снова! Эй! Жопа! Парень! Цой! Эй! Рафаэльевич! Ты мне нужен! Какой у тебя круг? В чём-то я тебя понимаю! Осуждаю, но понимаю! Жирного хочешь? То есть нет, хочешь, скажу, где в кочегарке золотые червонцы закопаны? Эй!
   - Простите, - повторил Ким и повесил трубку.
   Он достал из аптечки тубу с ватой, оторвал хороший клок и аккуратно затолкал его в чашечку телефонного звонка. А если опять по каменно-угольной попробует докричаться? Ну, во-первых это нелегко, он сам так сказал, а во-вторых - пусть докрикивается, завтра работает Михалыч, а этот русский по воскресеньям и не такие голоса слышит.
   Ким ещё раз проверил манометры, поставил кипятиться чайник и открыл дверь кочегарки, чтобы впустить Калача, если тот уже нагулялся. За дверью стоял мужчина. Киму показалось, что это Пузырь - бухарик с фингалом и плоским лицом, торгующий у парадного хода вениками. Потом он вгляделся в одежду - мужчина был втиснут в кургузый пиджачишко с открытой грудью, из рукавов далеко торчали белоснежные манжеты, в левой руке он держал бутылку из-под шампанского.
   - Анчоусов, - представился мужчина. - Пустите поговорить.
   - Посторонним вход запрещён, - покачал головой Ким.
   - Я не посторонний, я - Анчоусов, - объяснил мужчина. - Я могу быть страшен.
   Он присел, поставив ноги в первую позицию, с трёх ударов разбил бутылку об бетонный парапет и встал с жуткой "розочкой" в руке. Ким отшатнулся на шаг, ловя дверную ручку, когда Анчоусов с хрустом вонзил стекло себе в живот. С рубашки отскочила пуговица, чёрная кровь плеснула тугой струйкой.
   - Поговорим? - спросил Анчоусов, отбросив "розочку" и торопливо засунув пальцы свободной руки в проём между дверью и косяком.
   Ким представил, как захлопывает железную дверь кочегарки, оставляя Анчоусова снаружи, а отсечённые дверью пальцы упадают на бетонный пол, издавая дробный стук. Затошнило. Анчоусов останется снаружи, будет стоять у двери, держа на лице искательную улыбку, а через десять минут прибежит нагулявшийся Калач...
   - Проходите, - пригласил Ким, отступая.

*

   Анчоусов промокнул кровь вафельным полотенцем и с интересом заозирался. Похоже, глубокая рана в животе его не беспокоила.
   - Миленько, - сказал Анчоусов, усаживаясь за стол.
   Ким поставил две эмалированных кружки, плеснул заварки, разлил кипяток, пододвинул Анчоусову пачку рафинада и тарелку с маковыми сушками.
   - Тичот ысял, мин с титав! - сказал Анчоусов, пристально глядя на Кима. - Ежу явад!
   - Я вас не понимаю, - ответил Ким.
   - Жирного бы мне, - пояснил Анчоусов.
   - Сейчас придёт мой напарник, Михалыч, - сказал Ким. - Вы хотели поговорить?
   - Ты - не Цой, - сказал Анчоусов, приставив окровавленный палец к носу Кима. - Цой умер!
   - Я - Цой. Я жив, - ответил Ким, отстраняясь.
   - Верно! Экая из вас двуустка получилась! - стукнул кулаком по столу Анчоусов, расхохотался, но вдруг насупился и процедил. - Епут с вудов иклотен оге исорпссар...
   Ким пожалел, что сидит далеко от ухватистой лопаты, которой в топку закидывают уголь. Да и перешибёшь ли этого Анчоусова лопатой? А ещё Ким вспомнил, как называется пиджак, в который одет Анчоусов - фрак он называется, в нём музыканты из телевизора греют руки о свои скрипочки.
   - Покажите же мне ваш паспорт, - сказал Анчоусов и пощёлкал пальцами. - Возможно, я неубедителен?
   - В руки не дам, - сказал Ким. - У вас руки в крови. Испачкаете.
   Анчоусов удивлённо посмотрел на свои руки, держа их так, словно это были резиновые протезы, вставленные в рукава его фрака и принялся быстро, один за другим, облизывать пальцы, как ребёнок, перепачкавшийся вишнёвым вареньем.
   - Жирненько, - сказал Анчоусов, закончив. - Покажите же! Желаю живо!
   - Из моих рук, - сказал Ким, доставая из кармана документ.
   - Чив е... Лэ афар рот кив... - прошептал Анчоусов, вытянув шею. - Вам сто два года?
   - Увидели документы? Теперь идите, - сказал Ким, пряча паспорт во внутренний карман. - Мне работать, а сейчас ещё напарник придёт.
   Ким сделал глоток горького чая, представил себе любимую детскую игрушку, шарик из фольги и цветной бумаги, обжатый по меридианам резиночками, похожий на очищенный мандарин. Хорошенько размахнувшись, он швырнул Анчоусову этот мысленный мандарин, на дольках которого было написано: "Уходи! Тебе тут нечего делать!" Этот приём часто работал и Михалыч, получив мандарином в лоб, поднимался со своего матраса, спеша домой пораньше, вспомнив, что ему надобно заскочить в магазин, взять куриных потрошков по распродаже.
   Приказ Кима провалился в Анчоусова как в дёготь, даже не булькнув. Под чёрной гладью произошли тягуче-стремительные движения, резинка натянулась, Ким ощутил рывки, словно несколько рыб дрались из-за его игрушки, принесённой отцом с работы тридцать лет назад. Наконец мандарин вернулся. Угловатыми буквами на нём было написано: "ЗЫРЬ ЧО Я УМЕЮ!"
   Ким вскочил, опрокинув табуретку и бросился в соседнюю комнату. Анчоусов ухватил пригоршню рафинада, набил им рот и захрустел, зачмокал.
   - Жрать - это миленько, - сказал Анчоусов, роняя крошки. - Жрать! Жр-р-р-р-р-р-р-р-р! А-а-а-а-у-у-у-ау-ау-ау-ау! Ти-ти-ти-ти-ти-ти-ти! Тарж! Артж! Рать! Ра-ра-ра! Ра-ра-ра! Нас загрызли доктора!
   Ким выдернул из угольного ящика лопату, обернулся на освещённый тусклой лампой скособоченный профиль Анчоусова. Странный гость не обращал на Кима никакого внимания. Одной рукой он сгружал себе в пасть рафинад прямо из коробки, другой рукой заливал туда же дымный кипяток.
   Стукнуть его лопатой по голове? Упадёт с табурета лицом вниз, получит удар по хребту, спрячется под стол. Стоять рядом, не решаясь ударить лезвием в мягкое, добить как визжащую крысу. Добить? Он себе живот резал, что ему лопата? Будет сидеть, втягивать носом, шебуршать, хихикать, потом вытащит длинную руку и сцапает кубик рафинада, рассыпанного вокруг стола.
   Бежать на улицу? Вставить лопату в дуги дверных ручек, чтобы Анчоусов не выбрался? И мчаться, оскальзываясь на застывших лужах, добежать до памятника лысому старику в кепке, с треугольной лютней в руках, обернуться, глотая воздух. "Сундуковские Бани" похожи оттуда на кирпичный броненосец, который зашёл в асфальтовую гавань, раздвинул плавучие сараи домов, подгрёб бортом пивные ларьки. Сейчас даст залп из главного калибра, бросит шлюпки и высадит десант, который перережет всё дышащее, а утром вернётся на борт, таща корзины, полные пятирублёвых монет и позорных плюшевых игрушек из автомата, десяток пивных кег, мешок астраханской воблы и жопастую продавщицу чебуреков с папиросой в зубах.
   Ну, вот он убежит - и что? Куда идти? Некуда ему идти. А раз некуда...
   Анчоусов отшвырнул чайник за спину и упал лицом в стол. Его правая нога принялась отбивать чечётку. Ким перевёл взгляд на манометры и стал забрасывать в топку уголь. Там никто больше не разговаривал, там полыхало белым, грелась вода, пробегая по ржавым трубам, возносилась на верхние этажи, вырывалась паром, висла туманом над каменными лежбищами хамама и кто-то плескал из шайки, ложился и говорил: "Ништяк!"
   Ким закрыл топку и развернулся. Анчоусов стоял прямо у него за спиной, широко раскинув руки. "Садись, прокачу!", - крикнул Анчоусов и раскрылся как оригами, или как тропический цветок, до сего момента скрученный в бутон и вот взорвавшийся навстречу солнцу, дождю или мясным мухам, уж и не знаю на что там цветы реагируют. Из бархатного нутра Анчоусова протянулись цепкие чёрные руки и втянули в себя Кима, а вся эта мутотень сомкнулась вокруг него по неявным линиям склейки.
   Так русалка втягивает в болото грибника, нагнувшегося над россыпью кровавой клюквы. Так домовой втягивает в чулан гостящего у бабушки третьеклассника, решившего поискать земляничное варенье. Но оказался Ким не в гиблой трясине и не в паучье-лохматой изнанке деревенского дома, а в собственной кочегарке, только странно преобразившейся.
   Посреди комнаты, широко расставив ноги, стоял Сундуков. У него во рту дымилась чёрная сигарета, но дымилась обратной съёмкой, дым втягивался в неё, а сама она отрастала. На табурете стоял сундуковский самовар с водкой, без которого он никуда, а на столе лежал старичок, мёртвенький и жёлтый, одетый в рабочий комбинезон.
   - Требуется новый кочегар, - сказал Сундуков.
   Тут стало понятно, что кроме Сундукова и самовара в комнате есть ещё люди, невидимые до того, незаметные, как спекшиеся планеты на фоне двух бушующих солнц.
   - Я справлюсь, товарищ директор Сундуков, - сказал Михалыч и пал на колени, сняв шерстяную шапочку с надписью "ЦСКА".
   На Михалыча налетели сундуковские кассиры, схватили его под руки и вынесли наружу в коленопреклонённой позе. Рядом с Сундуковым из нечистого пола вырос бледной поганкой смутно известный Киму человек с блокнотом в руках и зашептал что-то в лохматое ухо с золотой серьгой:
   - ... сбежал... тотчас выдадут... а там - расстрел! ...хи-хи-хи... через жёлтое море... на матрасике, вообразите!
   - Так приведи мне его, Трусковец! - гаркнул Сундуков, убирая целенькую чёрную сигарету в платиновый портсигар. - И пусть подбрасывает уголь, пусть кипятит мою воду, пусть делает дым!
   - Слушаюс-с-с... - прошипел Трусковец и Ким вспомнил его, хоть и не знал никогда по фамилии. Этот человек пришёл в подвал, где Ким рубил сечкой капусту и растирал соевый порошок вместе с двумя десятками земляков. Этот человек поманил его скрюченным пальцем, прижал в углу и зашептал жарко по-корейски, что есть для Кима работа, а к работе - жильё, свобода и новое имя. Обдавал его запахом водки, искушал, совал в пальцы шариковую ручку, звенел монетками, расстилал по стене мутные бумажки и тыкал пальцем: "С-с-сомьём! Сом-и-о-м! Тут подпис-с-сь!"
   - И чтобы не отличить было! - гаркнул Сундуков, вынимая из кармана и потрясая в воздухе обтёрханной книжечкой с крупными буквами "ПАСПОРТЪ".
   - Одно лицо, Сундуков! - шипел Трусковец, увиваясь ужом, наливая в стакан холодной водки из самовара, протягивая Сундукову. - Как по одной монете чеканенный!
   Тут Анчоусов, вместе с заключённым в его нутро Кимом, рванулся к Сундукову и клацнул зубами, пытаясь ухватить "ПАСПОРТЪ", но никто его не заметил, только взбаламутилось пространство, заревело обманутое время, поползло всё трухой и пятнами, расселось цветным сугробом.

*

   - На круге-то, слышь, не сахар. Мутно тут, что-то вроде свалки, нора Анцоуса, он сюда понатаскал всякого, чепухи какой-то. Пугал меня, сволочь, это я потом понял, что ничего он мне сделать не может, коль я уже помер, а сначала-то как я ссался, как чертей гонял! И не надейся, с тобой он всё что я попрошу может сделать - убить, запытать, бабу твою найти, вторую ногу ей выдернуть.
   - Заткнись.
   - Посидишь на круге тридцать лет и не так споёшь. Некуда тебе деться, парень, потому что ты моё имя живёшь, а своё имя оставил. Ты мне теперь вроде якоря, через тебя мучаюсь мучмя, зачем мне это, скажи, а? Этот Анцоус таскает меня, как собака игрушку любимую. То зароет в землю, то закинет на чердак, то грызёт, то трахает. Уа-у-у-у-у! Стал бы я мёртвый - утёк бы себе дальше, стал бы я живой - пил бы ханку, да уголёк подкидывал. Не будь падлой, земляк, ты ведь тоже не вечный, погоди, я приготовлю тебе гостинчик, ты у меня...
   - Не боюсь.
   - Вот зря. Честно. Не бери грех на душу, не порть себе карму, не копи жирного. Обрежь верёвочку.
   - Чего тебе нужно, Цой?
   - За этим аппаратом, по которому ты говоришь, гвоздик есть, гнутенький. А на нём ключ висит махонький, серебряный. Это от сейфа. Сундуков обронил, а я подобрал и пришкерил до времени. Там паспорт мой лежит. Достань, паспорт-то, да в топке спали.
   - И что тогда?
   - Тогда я расточусь. Как дым. Освобожусь, сбегу из круга. Отмучаюсь, кончусь. А иначе...
   Ким повесил трубку, глянул за телефонный аппарат. Среди густой паутины, на стене висел ключ. Из кочегарки раздалось деликатное покашливание Анчоусова. Ким тронул ключ пальцем, но не стал снимать с гвоздика. Анчоусов кашлянул громче. Ким вышел из своей выгородки и вопросительно посмотрел на гостя.
   - Надеюсь, всё понятно? - спросил Анчоусов.
   - Да, - ответил Ким.
   - Мне ведь не надо будет ехать на двух троллейбусах через весь город? И так далее?
   - Нет, - ответил Ким.
   - Ну что-ж... В таком случае мне пора, - Анчоусов отвесил короткий поклон и щёлкнул каблуками.
   Он повернулся кругом, в три широких шага достиг котла и открыл чугунную дверку голой рукой. Тяжело вздохнув, Анчоусов резким движением влез в топку по плечи. Фрак на его спине затрещал, задымился, полыхнул тусклым огнём. "Отчаянная теснота у вас тут!", - глухо прозвучало изнутри. Анчоусов оттолкнулся ногами и влез в топку по пояс. Запахло шашлыками и жжёным сахаром. Ким ошарашенно подумал, что Анчоусов, вероятно, напихал полные карманы рафинада, пока они с Цоем разговаривали по телефону. Шаркнули последний раз лаковые туфли, скрипнула чугунная дверка, да выскочил на пол белый уголёк. Стало тихо.
   Ким подошёл к топке и заглянул в неё - на раскалённом колоснике чадила, сворачиваясь в трубочку подошва. Он закрыл топку, вытер со лба пот и первый раз в жизни перекрестился. За входной дверью возмущённо гавкнул Калач.

*

   Каждая паркетная шашка в коридоре норовила скрипнуть. Каждая чугунная розочка на перилах пыталась ухватить за карман. Ступеньки ёжились под ногами, ковёр морщился. Упади! Гробанись! Сломай себе шею! Люстры звенели возмущённо, фикусы фыркали, портреты пучили глаза, собирали губы для плевка.
   Ким прокрался тёмными коридорами до двери с табличкой "Директор Сундуков" и остановился перед ней. Густые коридорные тени скрещивались на этой двери. Ворсинки ковра выстраивались по невидимым силовым линиям, сходящимся за ней в пучок. Распахнулась штора и месяц небесный указал на дверную табличку острым рогом, да и сам этот месяц был всего лишь сияющей буквой "С", а какие сущности и начала скрывались за остальными буквами Ким старался не думать. Он сжал в руке серебряный ключ и толкнул дверь от себя.
   Внутри было темно, только стояли на подоконнике шесть изумрудных шампанских бутылок, да торчала из каждой чёрная гвоздика. Ким ступил в кабинет, осторожно притворив за собой дверь.
   Сундуков возлежал на сундуке с мылом. Полупрозрачные рыбы плыли вокруг его головы, бледные мертвецы с кривыми ножами восставали над Сундуковым, скалили треугольные зубы, чёрный конь бил его горящей подковой в сердце, лохматый недотыкомка скусывал заусенцы с его ногтей.
   "Это сны товарища Сундукова", - подумал Ким.
   "Сейф в чулане!", - крикнул внутри головы Анчоусов.
   "Прочь от меня!", - рявкнул Ким.
   "Кто... Тревожит... Мой... Сон... ?", - тяжко удивился неповоротливый Сундуков и Ким с Анчоусовым притихли и потускнели.
   Ким обогнул лежбище директора, раздвинул шторки, оказался в чулане, где над пузатым сейфом мигала розовая лампадка. Ключ вошёл в замочную скважину с третьей попытки, будто что-то внутри замка упиралось, не хотело пускать. Чужак! Прочь! Но всё же щёлкнуло, удивившись само себе, звякнуло, клацнуло, совместилось, дверь скрипнула сытым зверем, отворилась, зажглась внутри тусклая лампочка, как в холодильнике.
   Чудовищной гроздью лежала на сейфовом дне лоснящаяся связка ключей. Она позвякивала, эта связка, то ли от проехавшего по улице ночного грузовика, то ли от внутренних причин, как драгоценное сердце подземного змея.
   "ПАСПОРТЪ" лежал на маленькой полочке, тощий и неважный, Ким схватил его, сунул в карман и потянул сейфовую дверь, чтобы закрыть.
   "Опаньки!", - радостно сказал Анчоусов.
   Ким повернулся и увидел два лемурьих глаза, сияющих как кружочки розовой фольги на солнце.
   - Ш-ш-то ты с-с-с-пёр, с-с-сволочь?! - прошептал обладатель глаз.
   Он распластался на стене под самым потолком, вывернув руки и ноги, похожий на огромного геккона. Ким узнал сундуковского кассира, Патрикеева, раз в месяц выдававшего банным работникам получку. Кассир Патрикеев хрустнул суставами, зашипел и сполз пониже, глаза его при этом маневре разъехались, один следил за Кимом, второй же испуганно развернулся в сторону Сундукова.
   - Пореш-ш-ш-шу! - сказал Патрикеев и капнул слюнкой на паркет.
   "Не тормози, Корея!" - крикнул Анчоусов.
   - Пятью шесть? - спросил Ким, делая маленький шажок вперёд.
   - Тридцатьшес-с-сть! - ответил Патрикеев на секунду задумавшись.
   - Тридцать шесть да тридцать шесть? - спросил Ким делая ещё один шаг.
   - С-с-семьдес-с-сят четыре... - ответил Патрикеев, подбираясь для прыжка.
   - Семьдесят четыре на семьдесят четыре? - спросил Ким.
   Кассир Патрикеев заскрипел, как ржавый арифмометр и ретировался в потолочные тени. Ким покинул чулан и бросился к двери из кабинета. Тьма взвилась, прыгнула у Кима из-под ног худая тень, звякнула цепочкой и вцепилась в ногу зубами. Ким ногу выдернул, ударил с хрустом каблуком, но тень, скуля и причитая укусила снова.
   - С-с-емь тысяч двадцать! - гаркнул за его спиной кассир Патрикеев и прыгнул с потолка белкой-летягой.
   - Моё! - заорала темнота голосом кассирши Тепляковой, а сама Теплякова перестала кусать Кима за ногу, но яростно бросилась на кассира Патрикеева, сбив его влёт.
   Они сцепились клубком и принялись кататься по кабинету, сбивая стулья, опрокинув этажерку с фикусом, вырывая друг из друга куски лохматой шерсти. Кассир Патрикеев откусил кассиру Тепляковой ухо и сплюнул его на пол хохоча, только серьга зазвенела. Кассирша Теплякова извернулась и набросила кассиру Патрикееву на шею свою цепь, так что рожа у него тут же посинела. Кассир Патрикеев ударил кассиршу Теплякову головой об чугунную батарею, которая от страшного удара треснула и зашипела кипятком.
   Ким не дожидаясь окончания схватки выскочил из кабинета и побежал вниз-вниз-вниз к своей родной кочегарке. И когда он почти достиг конца коридора, из кабинета раздался звонкий грохот, с каким, наверное, грянулся оземь Царь-колокол во время Троицкого пожара. Всё здание содрогнулось, каждый кирпич ощутил себя и замер в восхищённом ужасе, а потом ночную тьму разорвал рык Сундукова:
   - Вы что, самовар мой уронили?! Курвы!
   "Ходу! Ходу, скорее!", - отчаянно завопил Анчоусов.
   И Ким побежал что есть мочи, перемахивая по три ступени, срезая углы, взвихряя пыль. Но из кабинета донеслось:
   - Украл?! Кто?! В погоню!
   И тотчас распахнулась дверь кабинета, разлетелась мелкой щепой, выпрыгнул оттуда Сундуков, а глаза горят, как автомобильные фары! Ухватил он своими ручищами ковровую дорожку, да и потянул на себя. А следом поползли к Сундукову пол, стены, воздух и самоё пространство. Коридор накренился, превращаясь в шахту, Ким едва ухватился за лестничные перила. Выкатился из бильярдной и с воем пролетел мимо рояль, ледяным градом подвесок осыпалась хрустальная люстра, а Ким полз вперёд, уворачиваясь от банкеток и мохнатых голых людей.
   Сундуков всё тянул, всё затаскивал, треща вылетали из рам картины, скатывались рулонами шёлковые обои, пластами валилась штукатурка. Поскакала по стенам всякая банная мелочь, какие-то мочалки, шайки, веники, мыльные брусочки, гранёные стаканы, пепельницы, бильярдные шары, розовый тапок, надкусанный солёный огурец.
   А Сундуков тянул! А Ким убегал!
   Даже краски стали вымываться из реальности, скручивались дымными жгутами, утекали в жерло воронки, а за ними посыпались формы и объёмы, звуки и запахи, константы и переменные, так что стало всё черным-черно, только светилась где-то высоко топка, гудела басовой струной, сыпала искрами. И Ким, цеплявшийся уже невесть за что, за меридианы и параллели, за треки элементарных частиц, за поверхностное натяжение времени и торсионные поля, которых вовсе и на свете нет...
   Добрался! И! Сунул! "ПАСПОРТЪ"! В! Топку!

*

   Если доехать вечером на двух троллейбусах до станции "Тарифная", и сесть на лавочку возле среднего подъезда пятиэтажной "хрущёвки", то можно увидеть скромного корейца, возвращающегося с работы. Если вы кивнёте ему, то он кивнёт вам в ответ, чуть настороженно, но в общем спокойно.
   - Ким! - крикнут ему со второго этажа, а он помашет ладошкой и скроется в подъезде.
   Возможно, вы успеете заметить женщину в цветастом халате, которая отвернётся от кухонного окна с луковицами в банках и пойдёт отпирать дверь мужу. Больше в этом дворе не случится ничего интересного, так что я даже не понимаю, зачем вам нужно ехать сюда на двух троллейбусах.
   Разве что...
   Если дождаться акварельных летних сумерек, то можно увидеть звёзды, каких нигде в мире больше нет. Они огромные, лохматые и жёлтые, как на той картине.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Галина Осень "Шаг в новый мир" (Фэнтези) | | У.Соболева "Твои не родные" (Современный любовный роман) | | Я.Ясная "Академия Семи Ветров. Спасти дракона" (Любовное фэнтези) | | Н.Ильина "Мама для Мамонтёнка" (Короткий любовный роман) | | Т.Блэк "Невинность на продажу" (Современный любовный роман) | | Л.Миленина "Жемчужина гарема " (Любовное фэнтези) | | В.Свободина "Дурашка в столичной академии" (Городское фэнтези) | | С.Елена "Пламя моей души" (Приключенческое фэнтези) | | Р.Навьер "Искупление" (Молодежная проза) | | Д.Соул "Публичный дом тетушки Марджери" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"