Тихонова Татьяна Викторовна: другие произведения.

Дьюри

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.16*18  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "...А флейта вдруг в руках распалась надвое. Чистый ровный распил открывал ее витиеватые внутренности, хитро изогнутые полости, и я вспомнила девочку со вскрытой черепной коробкой. "Как же так, люди?!.. - обида полыхнула во мне, - а, впрочем... это же просто научное открытие... дьюри ведь наивные, смелые... они исчезнут, люди же скажут - и не было никакой магии... Не было целого мира... Мы его разрезали, проанализировали, измерили пульс, давление, магнитное и прочие поля... Ничего интересного... ""
  
  
  Синопсис и раскрытие темы: Все мы имеем какое-то мало-мальски сложившееся представление о себе и о мире, в котором живем. Так думала и Ольга до той поры, пока ей не пришлось утонуть в старом пруду. И познакомиться с дьюри - королем Вересии Харзиеном и его младшим братом Милиеном. Вересия, мир дьюри, затерянный в лесах, сказочный, с живой водой, с добрыми магами и путешественниками во времени, ведет давнюю войну с миром роботов, в который превратился мир людей в будущем. Но существует Серебряная Флейта, которая может закрыть временной вход в воинственный мир Ошкура, и Хозяйкой Флейты оказывается Ольга. Ей удастся закрыть этот вход, но война возобновится через некоторое время вновь, и Ольга останется одна без поддержки друзей и короля дьюри. Она не будет знать, что дьюри, ее любимый, рядом, и, как окажется впоследствии, это спасет ее от невольного предательства. В этом и есть раскрытие темы: король знал, с какими силами придется столкнуться его друзьям, и решил умолчать о том, где и под видом кого он скрывается от них.
  
  
   Книга 1
  
   Часть 1
  
   1
  
  Подвешенные в обгорелой миске над пылающим огнем благовония "благовонили" ужасно. Иначе не скажешь. Но что поделаешь, если у хозяина дома, Элизиена, был "пунктик": ему казалось, что все вокруг кишит духами. Духами-то оно кишело, конечно, но ему мерещились духи недоброжелательные.
   Поэтому у него и на груди, кроме кожаных мешочков с оберегами, всегда чадила холодным дымком серебряная табакерочка с вонючим хилерийским табаком. Сколько раз я ему уже говорила, что находиться рядом с ним невозможно, но он лишь добродушно посмеивался в ответ, поправлял табакерочку на груди, и отвечал:
  - Забей...
  Гадкое словечко, но опять же - порой иначе не скажешь. А притащила его к дьюри я сама, теперь пожинаю плоды своего разгильдяйства. Это было мое первое, нет - второе слово, сказанное мной в этом непостижимом мире.
  Хотя, что еще можно сказать, если, только-только закончив полоть ненавистную грядку с морковкой по заданию партии во главе с бабушкой и пойдя искупаться на заброшенный пруд у себя на даче, ты начинаешь тонуть.
  Это сейчас я могу посмеяться по этому поводу, а тогда, когда мутное, светлое пятно неба удалялось все дальше, мне было не до смеха. И то ли дна у пруда не оказалось, то ли я не успела до него добраться, но помню лишь отвратительные водоросли, тину и свои беспомощные барахтанья в зеленой, теплой воде.
   Следующее, что я помню, это был мой полет вниз... Непостижимый полет! Откуда? Из озера!
  - Эл, ну, убери ты с огня эту сковородку! - буркнула я, не в силах уже больше вдыхать жуткий, навязчивый аромат.
  Элизиен, нахмурившись, помотал отрицательно головой.
  - Не уберу, - ответил он и противно захихикал, - ты ничего в этом не смыслишь. Вот ползет по тебе сейчас гнусный вейда, а ты и не знаешь! А мне и знать не надо, корень сныти болотной его отпугнет. А еще сныть отпугивает порусей и болтунов.
   Поруси и болтуны у дьюри - это наши русалки и водяные. Вейда - дух, что-то похожее на слизня... Я без конца спрашиваю Элизиена, что означает то или другое слово, услышанное мной здесь, и он отвечает мне, но отвечает загадками, недомолвками.
  - Так это она так воняет? - проворчала я, сморщив нос, - недаром все болтуны разбегаются, я, пожалуй, тоже пойду...
   Элизиен молчал. Может быть, даже и не слышал меня. Выбравшись из глубокого, плетеного из ивы, кресла, я лениво потянулась и плюхнулась обратно. Нет, идти мне здесь некуда.
  - Элизиен, - проговорила я, - расскажи, как ты меня нашел.
  - Я ж тебе рассказывал, - удивленно посмотрел собеседник на меня.
   Я вздохнула.
  - Рассказывал. Ну, может быть, я тупая, не знаю. Только непонятно мне все равно: утопленница я или нет?
  - А кто тебя знает? Если утопленники у вас с неба падают, тогда по вашему ты - утопленница...
   Опять - двадцать пять, подумала я. В который раз пытаюсь выяснить, что все-таки со мной произошло, почему я падала, утонув в озере, но Элизиен всегда очень уклончиво отвечает на мои вопросы.
  - Где находится ваша страна, кто такие дьюри? - опять принялась я за свое. - Элизиен, я уже месяц нахожусь здесь и до сих пор не знаю, жива я или нет!!! - стукнула я кулаком по подлокотнику кресла. - И вернусь ли когда-нибудь домой, - уже тихо добавила под конец.
   Элизиен, сидевший невозмутимо перед очагом, выложенным гладким черным камнем посреди комнаты, повернулся. Его глаза, не мигая, уставились на меня. Это было странное существо. Назвать его человеком теперь у меня не повернется язык, хотя на первый взгляд сходство бесспорное.
   Когда его серьезное, с почти немигающими глазами лицо уставилось на меня там, над озером, в которое я падала, провалившись в свое, мне стало совсем плохо. С одной стороны, я отчетливо понимала, что утонула в своем пруду, как последняя идиотка, с другой - я вывалилась из своего пруда в чье-то небо и повисла в воздухе, похоже, по воле этого... нечеловека. Висела я головой вниз и молчала, у меня вообще такая реакция на страх, я теряю голос. А дьюри подошел по воде, шлепая громко босыми ногами, перехватил меня одной рукой за пояс и так и пошел, словно я бревно какое...
   Я рассмеялась вслух. Элизиен удивленно посмотрел на меня.
  - Я вспомнила, как ты испугался, когда я заговорила с тобой первый раз...
   Открыв широко рот, он беззвучно рассмеялся.
  - Я уронил тебя, - кивая головой, смеялся Элизиен. - Немножко уронил...
  Ну, да, так и было, немножко уронил, когда я вдруг проговорила: "Черт!", а немножко потому что, когда я уже чуть не шваркнулась лицом об землю, он опять меня подвесил в воздухе и заботливо спросил: "Не ушиблась?", на что я ему, вися вниз головой, с достоинством ответила: "Забей". Это очень понравилось дьюри, и он также, вот как сейчас, беззвучно рассмеялся.
  - Элизиен, почему ты так странно смеешься - беззвучно? - спросила я.
  - Потому что шишилла услышит, - опять удивление мелькнуло на лице дьюри.
  Ну, надо же, удивляется... моей глупости, наверное, - не знаю, кто такой шишилла.
  - Это такой пушистый, с блестящими глазками? - спросила я наугад.
  - Не-ет, - еще больше прикрыл глаза от удивления Элизиен и заговорил тихо и таинственно, - он безглазый и холодный, как лягушка, и двигается на твой голос все ближе и ближе, ему нужно тепло, и он движется к тебе, и ты замерзаешь...
   Голос Элизиена понизился до шепота, и мне стало не по себе. Но останавливать его не хотелось.
  - Шишилла живет под старыми корягами у дорог, троп. Он ждет тебя долго, замерзая там, в темноте своей норы. Он издалека услышит тебя, и пойдет, потянется навстречу. Помню, я был совсем молодой, глупый. Лето стояло жаркое, а мне холодно. Я костер запалил, а все равно мерзну. Не просто мерзну, двигаться не могу, чувствую, конец приходит, а дров я все подбрасывал и подбрасывал, и вдруг - отпустило. Потом знающие сказали - видно с дровами в костер синий мох попал, его запах отогнал шишиллу. А ты говоришь, воняет! Тут... - дьюри похлопал нежно по табакерочке на груди, - у меня все: и синий мох, и сныть, и потрошки бородатой жабы, рога дохлой улитки...
  - Фу-у-у, Элизиен!!! Лучше бы я не знала, что у тебя там! - зажмурилась я, представив, что вот уже месяц дышу вялеными потрошками дохлой жабы, и такое омерзение передернуло меня, что я даже глянула на Элизиена - не обиделся бы...
   Но нет, дьюри сидел на земляном ровном полу, как ни в чем ни бывало, скрестив ноги и вороша красные угли в очаге, переворачивая большие, белые луковицы, которые после того, как их испечешь, на вкус сладкие и сочные.
   На улице давно стемнело. В узкие окна, распахнутые на обе створки, смотрела недавно взошедшая луна, и я в который раз себя спрашивала, почему здесь, под моим прудом, в чужом небе она тоже есть?
   Когда Элизиен меня притащил вымокшую и полуживую сюда, к себе домой, то казалось, что мы очень долго пробирались через непроходимый лес, которому не будет никогда конца. Дом его оказался обычной землянкой, очаг был выложен прямо в полу, и, когда затрещал огонь, наполняя дымом небольшое помещение, дьюри посмотрел на огонь и сказал:
  - Дыму - дымово. Ступай на волю...
   Пламя вдруг выровнялось, и дым потек вверх, уходя в отверстие в крыше. Я смотрела на это дикими глазами. Зачем ему я - полумертвая от страха, посиневшая утопленница? Наглотавшись вонючей воды из пруда, проболтавшись вниз головой, пока дьюри меня тащил по лесу, я тогда чувствовала себя отвратительно. И когда послышалось быстрое шлеп-шлеп-шлеп по полу, я перепугалась окончательно.
  Тогда я впервые увидела Мильку. Милиена... Мальчишка выбежал навстречу Элизиену, шлепая маленькими босыми ножками, выбравшись из подпола, где он, похоже, прятался, и обхватил дьюри за колени. Тот беззвучно рассмеялся и взял малыша на руки. Потом повернулся ко мне и сказал:
  - Милиен.
   Так и началось мое знакомство с дьюри - со знакомства с маленьким Милькой. Только после того, как я кивнула головой и улыбнулась, Элизиен назвал себя:
  - Элизиен.
   Маленький и большой дьюри были не похожи друг на друга. У ребенка были прямые, черные, как смоль, волосы, падавшие ему на плечи, смуглая кожа, пристальный, серьезный взгляд удивительных светло-серых глаз и очаровательная грация, как у игручего котенка. У Элизиена же черные, с проседью кудрявые волосы, обрезанные грубо до плеч, были стянуты полоской кожи и все равно топорщились в разные стороны. Ходил он совершенно бесшумно, в его взгляде, движениях, таились угроза и настороженность. Он, словно опасаясь чего-то мне неизвестного, иногда вдруг бросал свой застывший взгляд вокруг, поверх моей головы или выходил на улицу и вновь вскоре возвращался.
   Вот и сейчас, оборвав себя на полуслове, он вдруг замолчал. Прислушавшись к чему-то, он встал и, кинув быстрый взгляд в сторону Милиена, спавшего в гамаке, подвешенном к потолку, в углу комнаты, бесшумно подошел к двери.
   Безотчетный страх заставил меня встать вслед за дьюри, но он, быстро вернулся и, улыбнувшись, сказал:
  - Показалось. Пора спать.
  Поскольку гамаков было только два, то с того дня, как в доме появилась я, Элизиен спал на полу, растянувшись во весь свой немалый рост на волчьих шкурах.
   Засыпал он почти сразу, я же еще подолгу ворочаюсь. В этой оглушительной тишине каждый треск, шорох гонит сон прочь. Смутные ночные тени мечутся на стенах, ухает филин и сверчки... Десятки, сотни сверчков оглушительно пилят своими скрипицами. Пилят и пилят... Все мозги пропилили. Их много, они окружают меня, вокруг одни сверчки, скрип их челюстей слышен уже совсем близко...
  
  
   2
  
  
  Я проснулась. Кромешная тьма в доме, и скрип. Жуткий, навязчивый. Что так скрипит? Где Элизиен? Вдруг от окна метнулась тень, стало светлее. И тишина.
  Заплакал Милиен.
  Выбравшись из своего гамака, я подошла к нему и взяла на руки. Уткнувшись мне в шею, Милька быстро затих. Оказавшись рядом с очагом, я поняла, что скрипела болтавшаяся из стороны в сторону миска с благовониями, которая, еще раз качнувшись, остановилась. Глаза мои, привыкшие к темноте, еле разгоняемой луной, лихорадочно искали и не находили в доме Элизиена. В приоткрытую дверь потянуло сквозняком. На холодном земляном полу ноги быстро замерзали. Толкнув дверь, я почувствовала, что что-то держит ее с той стороны.
  Ребенок сладко засопел под ухом, и я, положив его в гамак, укутав одеяльцем из звериных шкурок, вновь вернулась к двери.
  Прислушавшись к тишине леса, я еще раз осторожно толкнула дверь и замерла. За ней кто-то зашевелился. Послышался глухой стон, шорох... Не зная чего ожидать, я стояла, прижав к себе топорик Элизиена на длинном древке, который прихватила впопыхах для защиты. Но за дверью все стихло.
  И все-таки страх за Элизиена пересилил мой страх за себя. К тому же дверь на этот раз легко подалась, и я, высунув голову, безумно боясь получить тут же по ней, сразу увидела дьюри. Он лежал под дверью своего дома, неловко согнувшись и повалившись на бок.
  И тут над головой раздался чей-то шумный вздох. Мощный удар в спину внезапно сбил меня с ног. Отлетев с какой-то нечеловеческой силой в сторону, я сдавленно вякнула, ударившись боком о дерево и крепко получив рукоятью собственного топорика. Стараясь не замечать боль, жаром разлившуюся по телу, я уставилась в непроглядную тьму, окутавшую лес и поляну, на которой стоял дом Эла.
  Внезапно луна вышла из-за туч, и необычное зрелище повергло меня в ужас. Кто-то непомерно большой, присев на корточки, шарил рукой в доме через открытую настежь дверь... И в этот момент раздался плач Мильки. Он словно подстегнул меня. Сжав длинную рукоять топора, я рванула туда, где чудовищных размеров существо добиралось до плачущего в темноте дома ребенка... Мне показалась бесконечной поляна, ноги проваливались в какие-то норы, спотыкались о кочки... Вот уже он рядом, он не слышит меня. Его огромная туша шевелилась в темноте. Стоявший на коленях, он был сейчас совсем близок, его шея... Вот он крякнул довольно, и отчаянный визг Мильки обдал меня жаром... Мой топор с силой опустился на загривок чудовищу, и еще раз, и еще... Хруст костей и вязкое хлюпанье... Опять визг Милиена... Верзила неловко повалился вперед, дверь затрещала под его тяжестью.
  И стало тихо. Лишь слышно было, как всхлипывает уставший уже от страха и плача Милька. Руки мои дрожали мелко-мелко, но лихорадочно сжимали древко топора. Жуткая мысль, что я сейчас кого-то убила, не давала мне предпринять что-то, и только икающие всхлипывания мальчишки заставили очнуться.
  - Сейчас, Милька... - прошептала я, - подожди, малыш... Милиен, я здесь, - крикнула я уже громче. - Не бойся, я сейчас приду...
   Ребенок затих. Стали слышны его легкие шаги, он ищет меня в темноте. А мне надо найти Элизиена, может быть, он еще жив. Куда отбросил его этот урод?.. Зачем ему нужен был Милька?
   Наткнулась на Элизиена я внезапно. В темноте выйдя к кустам по правой стороне поляны, мне сразу показалось, что я слышу его хриплое дыхание. Элизиен лежал ничком.
  - Эл, как ты? - прошептала я. - Что же мне с вами, дьюри, делать? Одного тушей неподъемной в доме завалило, другой сам валяется, откликнуться не хочет. Ты, Элизиен, безответственная личность... развалился тут, а Милька?! Кто будет пацана спасать? - болтала я чушь несусветную, сама чуть не плача от отчаяния, пытаясь сдвинуть рослого Элизиена с места.
   Мне отчего-то казалось очень важным быстрее оказаться в доме, страх очутиться в этом шумящем темными кронами чужом лесу нос к носу с еще одним таким здоровяком придавал мне сил, и я тянула дьюри, ухватив его подмышки. Когда его рука вдруг ухватилась за мою, меня словно кипятком обдало...
  - Эл!.. - зашипела я, говорю же - голос теряю от страха. - Ты как?
  Рука его дрогнула, сжав мою.
  - Подожди... - Элизиен опять замолчал, и я испугалась, что он больше ничего не скажет, но он заговорил, а я, наклонившись, вслушивалась в его тихие слова, и страшно мне стало вдруг, потому что я поняла, что теряю его навсегда, а он все шептал тяжело: - Видно не зря ты свалилась на мою голову и значит... не суждено мне увидеть Милиена на белом ардагане... Жди Харза... Никуда не уходи от дома... Опасайся большеротых, они ненавидят дьюри и убивают их...
   И Элизиен тихо вздохнул и затих. А я вдруг остро почувствовала, что осталась одна. Странная пустота в голове, когда не знаешь, что делать дальше, куда идти, не знаешь ничего, что ждет впереди...
  
   3
  
  
   Стук в окно разбудил меня уже под утро. Светало. Ночью я, кое-как забравшись в узкое окно, уснула на шкурах на полу, слабо удивляясь сама себе: там, на поляне - труп Элизиена, за дверью - огромная мертвая туша. Но деваться мне было некуда. Здесь же в доме меня ждал Милька. Мальчишка сейчас сопел рядом, даже не подозревая, что в его жизни произошли такие перемены. И теперь рядом с ним вместо отца непонятно кто, хотя я не знаю даже, был ли Элизиен отцом Милиена.
   Стук в окно повторился. Ну, в конце концов, не враг же стучит в окно? Враг уже давно вломился бы в дом, - хрупкое желтоватое стекло не стало бы для него препятствием.
   Я, выбравшись из-под шкуры, обойдя ручищу трупа, которую ночью забросала одеялами, чтобы Милька утром не испугался, подошла к окну.
   В окно заглядывал кто-то. Не видя меня, он вновь, уже сильнее застучал в окно и позвал:
  - Милиен!
  Голос был резкий, я бы даже сказала, властный. Мальчик подскочил, проснувшись, и растерянно посмотрел вокруг.
  - Харз... - позвал он.
  "Значит, это и есть тот самый Харз", - подумала я и, откинув железный крючок створки окна, открыла его.
  Мужчина быстро забрался в окно, и, коротко на меня взглянув, присел на корточки возле Милиена.
  - Живой?..
  Своими кошачьими движениями ранний гость был очень похож на Элизиена. Но он был молод. Высок. Короткий хвост грубо обрезанных, черных волос. Красивое лицо. Он посмотрел на меня. Тот же немигающий взгляд светлых глаз.
  - Слышал о тебе. - Коротко сказал он, небрежная и снисходительная нотка неприятно задела меня. - Харзиен.
   Ишь ты, представился. Именно представился, что-то неуловимо в нем заставляло думать, что он выше других.
  - Оля... Ольга. - поправилась я.
  Он кивнул и встал.
  - У нас несчастье, - проговорила я, растерянно рассматривая его. - Элизиен погиб. - Добавила я тише.
   Но Милька услышал. Он не заплакал. Мальчик был очень серьезен, словно понял, что я сказала. Честно говоря, я так и не могла понять сколько ему лет. По росту и внешности, так лет пять-шесть. По его реакции на некоторые события - лет десять. Вот и сейчас, я видела, - он понял, что произошло.
  - Да, я знаю... - ответил Харзиен. - Милиена я заберу.
  - Заберешь? - протянула я, эта новость странно расстроила меня, и я посмотрела на Мильку. - Но... кто ты, в конце концов?.. Почему я должна отдать тебе Милиена?
  - Милиен - мой брат. - Опять коротко ответил Харз. - Элизиен был добр к нам, и присматривал за ним, пока меня нет.
  - Значит, он не его отец?.. - совсем растерялась я.
  - Значит, нет, - сказал дьюри.
  Я замолчала. Куда деваться мне? Оставаться в этом доме, рядом с гниющей тушей? Уйти отсюда? Но куда? А дьюри тем временем бросал вещи Милиена на одеяло. Мальчишка то прыгал возле него, то повисал на нем... Харзиен улыбался, стаскивал его с себя и вновь продолжал собирать вещи.
  - И что, вы даже не похороните Элизиена? - спросила я, глядя на эту идиллию.
   Дьюри на меня удивленно посмотрел.
  - Элизиен - маг... Его праха уже нет, дух его об этом позаботился, - ответил Харз. - Ты, видимо, совсем ничего не знаешь о нас? Откуда ты, Оля-Ольга? Странное имя, очень короткое. Из Гигаса... или из Ланваальда? Но для гигасцев ты слишком бледнокожа... - все также с насмешливой полуулыбкой говорил он, - для ланваальдцев - слишком мала ростом... Откуда же ты?
   Я слушала его и все больше понимала, что вляпалась во что-то невероятное. Гигас... Ланваальд...
  - Я из... России... - да, прозвучало, по меньшей мере, странно, но вдруг дьюри слышал это название.
   Нет, не слышал. Это стало понятно по его взгляду, брошенному искоса на меня.
  - России... - повторил он, - не знаю, что ты имеешь ввиду под этим названием, но похожа ты больше на недоделанного дьюри...
  - А ты, значит, доделанный? - с ехидцей спросила я.
  Последовала длинная пауза. Ответ же чуть не довел меня до истерики.
  - Я... король Вересии, страны дьюри... Сын погубленного наемниками большеротых Вазиминга Второго. - Он пнул носком сапога из тонкой коричневой кожи руку мертвого гиганта. - А Милиен - принц Вересии...
   Я некоторое время растерянно следила за его хождением по дому. Что ж... Короли... наследные принцы... Куда мне-то, бедной утопленнице, деваться?
   Милька подошел очень тихо ко мне и, подняв руку, раскрыл ладошку. На ладошке его лежала маленькая сахарная звездочка. Такие очень часто приносил ему Элизиен.
  - Это мне, Милиен? - спросила я. - Кушай сам, ты же их очень любишь...
  Мальчик рассмеялся и, накрыв звездочку другой ладошкой, через секунду вновь протянул мне руку, и раскрыл ладонь. На ней лежало уже две звездочки.
  - Все это я говорю сейчас только потому, что Элизиен тебе, похоже, доверял. - Проговорил Харзиен, связав углы одеяла в совсем небольшой узел и вскинув его на спину, и, наблюдая с улыбкой за братом, добавил: - Бери-бери... Он себе их хоть сколько наколдует, он же дьюри. Ну, давай прощаться, Олие.
   Так странно было слышать свое имя, произнесенное Харзом совсем по другому, но, наверное, мне это даже понравилось. Все, что этот дьюри говорил и делал, мне катастрофически нравилось. И вот тебе на - давай прощаться... Засунув сладкую звездочку в рот, чтобы не разреветься, я молчала.
  - Ты можешь остаться и жить здесь, - проговорил Харзиен, обернувшись уже от окна. - Этого я уберу теперь же...
   И выбрался в окно. Милька ловко нырнул за ним. Я лихорадочно полезла за ними, не желая оставаться один на один с трупом. Харз тем временем достал длинную, тонкую, словно спица, палочку и чиркнул ею по голенищу сапога. Палочка задымилась, огонек заплясал на ней, и дьюри поднес ее к жестким волосам убитого громилы.
   Я поморщилась, - это же сколько и, самое главное, как! будет гореть такая гора мышц! Но губы Харза шевельнулись еле заметно, и труп исчез... Будто его и не было. Милька развел руки в стороны и сказал, смешно округлив глаза:
  - Нету...
  Харзиен вновь обернулся ко мне, пряча палочку за пазуху.
  - Ну, вот. Теперь можно жить. Думаю, хозяин тебе позволил бы... - рассмеялся он вдруг.
  То ли его развеселила собственная остроумная шутка, то ли рассмешил мой дурацкий вид, - после исчезновения трупа я еще минуты две озиралась, пытаясь обнаружить, куда он подевался...
   Но мне было не до шуток.
  - Вы, дьюри, конечно, доделанные и знатные... - проговорила я хмуро, - а мне вот, недоделанной, не до смеха. Вы бы меня хоть до города ближайшего довели бы, что ли... Может быть, я бы своих там нашла. Здесь ведь не жить мне...
  Харзиен слушал меня, и улыбка его сменилась удивлением.
  - Но с нами опасно тебе идти, - проговорил он, пожав плечами. - Наследников Вазиминга приказано убить, за что обещана большая награда. Даже сейчас, оставаясь здесь, с нами, ты очень рискуешь...
  - Ну и что! - перебила его я. - Вы - единственные, кого я знаю в этом мире, и вы уходите, - быстро заговорила я, боясь, что дьюри сейчас перестанет меня слушать, - я даже меч не умею держать в руках!
   Харз внимательно разглядывал меня, словно принимая решение.
  - Зато топором у тебя ничего получается, - проговорил он и добавил: - Но задерживаться дольше мы не можем, и оставить тебя здесь я тоже не могу, раз ты просишь о помощи! И помни, ты можешь оставить нас в любую минуту...
   Его слова летели уже мне в спину. Я вбежала в дверь дома и, совсем ополоумев от радости, хватала, что попадется под руку из теплых вещей - ночи здесь были холодные, а из моей собственной одежды на мне был лишь купальник, прикрытый впоследствии длинной, старой рубахой Элизиена, перевязанной куском тесьмы. Тонкие старые кожаные ботинки на ногах, которые я называла мокасины, вряд ли выдержат долго, но больше ничего моего размера в доме из обуви не было. А вот, увидев сушившиеся на веревке штаны Элизиена, я обрадовалась. Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что я так буду рада старым штанам малознакомого мужика, пусть даже дьюри, я бы ему не поверила...
  
  
   4
  
  
   Здесь, в домике Элизиена, я прожила почти месяц, никуда не высовываясь дальше заросшей травой поляны. Во-первых, местность, которую я успела увидеть, падая с неба, была совершенно мне незнакома, а во-вторых, рассказы Элизиена о большеротых, порусях и болтунах и прочей живности, населяющей эти места, отбивали у меня всякую охоту отправиться в лес одной.
   Поэтому все мои исследования окрестностей сводились к походу за водой к роднику и прогулкам с Милиеном. Именно у родника я впервые встретила эту самую порусь.
   Я тогда еще скептически относилась ко всем живностям, и лишь домашнее мелкое колдовство дьюри вводило меня в сомнение. Поэтому когда всколыхнувшаяся стоялая в небольшом озерке возле родника вода разошлась кругами, и показалась половина серо-зеленой, мокрой головы, я то ли от неожиданности, то ли желая защититься, уронила свой кожаный мешок для воды прямо на эту самую голову. Причем под водой была именно та половина, которая должна дышать.
  Голова исчезла, а под водой мелькнуло длинное туловище. Воды я набрала, а когда, уходя, еще раз оглянулась на родник, то вновь увидела половину головы, смотрящую мне вслед мутными, беззрачковыми глазами. Но почему порусь не утащил... или не утащила... хотя кто их разберет... меня под воду? Ведь наши русалки славятся именно этим? Тогда мне подумалось, что утопленник утопленнику не нужен. И стало еще тошнее, значит, точно, утопленница. Но я тут же рассмеялась тихо себе под нос, и, обернувшись, отчего-то показала поруси фигу - болтаться в болоте, как оно, я не собиралась. А голова исчезла...
  ...Сейчас, пробираясь через колючий кустарник вслед за Харзом, который словно нарочно шел по таким зарослям, будто про дорогу в этих местах и слыхом не слыхивали, я уныло думала, что это, наверное, связано с нашей безопасностью. Шли мы уже давно, без остановок, как если бы нам надо было прийти в назначенное место в назначенный час.
  Милиен ехал на плечах брата, там же что-то постоянно жевал, ныряя рукой в кожаный заплечный мешок Харза. Иногда дремал, порой что-то тихо спрашивал, наклонившись к самому уху брата. Харзиен время от времени оглядывался на меня, и, увидев, что я все еще тащусь следом за ними, опять шел вперед, уворачиваясь от веток...
  "Обычные березы, осины. Ничего не понимаю я в этой стране дьюри. Словно я никуда и не попадала, а пошла по грибы у себя дома..."
  Наконец, уже начинало смеркаться, когда дьюри остановился. Дождавшись, пока я доплетусь до него, и, некоторое время прислушиваясь к тишине леса, он вдруг легонько подтолкнул меня в самую гущу колючих ветвей шиповника. Я, опешив и выставив вперед руки, шагнула...
  Ступенька! Еще одна... Куда подевались эти чертовы кусты?! Лес пропал, словно его и не было...
  Темно. Тихо. Я в каком-то помещении. Пахнет затхлостью и пылью.
  - Харз? - неуверенно произнесла я в темноту, все также таращась вперед руками и выпучивая глаза.
  - Я здесь, - спокойный голос дьюри оказался у меня за спиной.
  И зажегся свет. Сразу несколько факелов освещали длинный коридор впереди меня. Каменный мешок с высоким сводом...
  Милька, едва ступив на пол, побежал по коридору, заглядывая в открытые двустворчатые двери по правой и левой стороне.
  - Милиен, - позвал его Харз, - там никого нет. Подожди, мы пойдем вместе.
  Мальчик остановился. Он стоял напротив раскрытых дверей. Я подошла к нему.
  Огромный зал терялся в темноте, еле освещаемый факелами из коридора. Толстый слой пыли лежал на каменном, мозаичном полу. Гигантских размеров люстра тускло поблескивала десятками, сотнями бликов на хрустале сквозь сетку паутины.
  Милиен сделал несколько шагов и оказался в пустом зале. Звук его шагов долетел до стен, прошел глухой дробью где-то в темноте, и затих.
  - Папа! - неожиданно звонко крикнул в мрачную пустоту Милиен.
  Папа-папа-папа... раскатилось эхо его слов по всему залу. Шелест крыльев сорвался в темноте, и летучая мышь слепо шарахнулась в лицо Мильке.
  Он вскинул руку, и ночная тварь упала ему под ноги, словно парализованная. Она судорожно затрепыхалась, забилась, пытаясь взлететь, но ей удалось лишь опереться на крылья, и мышь уползла в тень, оставляя след на пыльном полу.
  - Испугался? - проговорил Харзиен, оказавшись минутой раньше рядом, и положив руку на плечо Мильке.
   Тот вскинул голову вверх, и его глаза уставились на брата.
  - Отца больше нет, Милиен. - Старший брат смотрел на младшего, и я чувствовала себя чудовищно посторонней.
  Сделав несколько шагов назад, я пошла по сумрачному коридору. Справа на уровне моей вытянутой руки тянулись зажженные факелы, слева - старое зеркало плавилось тенями в их свете. Дальше - открытая двустворчатая дверь - все в тот же зал с огромной люстрой. И опять зеркало. Шагов моих почти не слышно. Иногда я слежу за своим отражением... Худая, длинная, с хвостом темно-русых волос, перетянутых кожаной полоской, в лохматом, мехом наружу, жилете Элизиена, в рубахе, выпущенной туникой поверх штанов, заправленных в мокасины - зрелище не для слабонервных...
  - О!.. - услышала я за спиной. - О! Ты где?
  Оказывается, меня зовут. Никогда не могла предположить, что меня можно так назвать.
  - Я здесь, - откликнулась, не в силах оторвать глаз от того, что только что увидела.
   Здесь широкая лестница поднималась вверх. На стене висели старинные, потемневшие полотна. Лица давно умерших королей и королев смотрели на меня свысока. А по лестнице, волоча за собой собственную кровоточащую призрачной кровью руку, поднималась белесая, прозрачная тень. Призрак вдруг оглянулся и посмотрел на меня. Его рот раскрылся и, пока я, похолодев от ужаса, соображала, что же он сейчас скажет, дикий вой, от которого кожа моя в миг стала гусиной, раздался из его глотки...
  
  
   Часть 2
  
  
  
   1
  
  
  
  - Ну, что вы разорались, Велиамин, в самом деле! - чей-то голос крикнул с самого верха лестницы, но увидеть мне его сразу не удалось. - Опять руку потеряете, ваша призрачность, - кто-то, судя по голосу, спускался вниз по лестнице.
   Призрак, услышав этот голос, перестал истошно орать и, забормотав себе что-то под нос, подтягивая за собой кровоточащую голубой, дымящейся кровью руку, скрылся в стене под одним из портретов.
  - У нас гости, судари и сударыни! - голос раздался у меня над ухом и я, совсем одурев от сегодняшнего безумного, бесконечного дня, и, видимо, устав беспрестанно пугаться, проговорила вполне внятно на этот раз:
  - Капец какой-то!
  Рядом со мной хмыкнули, потоптались, потом громко чихнули...
  - Олие, ты уже познакомилась с Никитари? - Харзиен подошел и хлопнул по воздуху словно бы по плечу кого-то. - Наш с Милиеном воспитатель и учитель, Никитари...
   Тот, кто появился передо мной после этих слов, заставил меня пропустить мимо ушей слова дьюри. А зря...
   Пушистый, серый котяра сидел скромно возле наших ног. Его круглые глаза неподвижно уставились на меня, хвост нервно дернулся и, обернувшись вокруг своего хозяина, замер. Глаза, желтые, сонные, моргнули, зажмурились и вновь кругло уставились на меня.
  - Котик... Кис-кис-кис... Где же Никитари, Харзиен? - спросила я, поднимая кота на руки и блаженно прижимая к себе его замурлыкавшую пушистую тушку, мимоходом отмечая, что только что готовый вот-вот разреветься Милька смотрит на меня во все глаза... и дьюри-гад почему-то прикрыл глаза и того и гляди лопнет от смеха... Да что же это такое-то!
   Котик отчего-то становился все тяжелее и тяжелее, чем они его кормят кота этого? А кот тарахтел все громче и становился больше и больше, словно его распирало от удовольствия, лапы его уже висели, кажется, до моих колен, когда руки не выдержали и выпустили этого странного распухшего кота.
   Котяра шмякнулся тяжело на пол... и встал на ноги... в сапогах. И вот уже напротив меня стоял полноватый мужчина в объемном, крупной домашней вязки свитере, кожаных, потертых основательно штанах, заправленных в мягкие сапоги, и посмеивался. Он наклонил голову с большими ушами, из которых торчали седые волосы, и произнес:
  - Никитари...
  И тут всех прорвало. Словно все обрадовались тому, что я им дала возможность от души посмеяться. Милька заливался громче всех, как колокольчик, Никитари посмеивался сдержанно в короткую, седую бороду. Харз хохотал беззвучно, замолкал и вновь, махнув рукой, смеялся... Я же, представив себя с мужиком на руках, остановиться не могла и уже тихонько, по-дурацки хихикала, безуспешно, всем лицом силясь посерьезнеть...
  От шума, поднятого нами, опять вышел из стены Велиамин, таща за собой свою несчастную руку, и вновь, разинув рот, горестно завыл.
   И Никитари, еще раз сдержанно хмыкнув, строго ему сказал:
  - Велиамин, ваша призрачность, угомонитесь вы сегодня, наконец?!
  Призрак, продолжая выть, повернулся и вошел в стену.
  - Это нам надо бы угомониться, Никитари, - сказал ему Харз, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы смеха с него, но это ему не удалось, и его глаза по-прежнему замечательно улыбались, - всех призраков распугали. Но и ты, учитель, тоже хорош! - покачал головой он, - взгромоздился на руки девчонке и сидишь. Ты, О, с ним осторожнее, он горазд у нас на такие проделки, - смеющиеся глаза дьюри с интересом смотрели теперь на меня.
   Я же улыбалась и молчала. Что я могла сказать? Нравилась мне их компания. Забавный Милька, теперь этот Никитари с волосатыми ушами, и больше всех - Харзиен...
   А дьюри тем временем повернулся к Никитари и спросил:
  - Ты уже знаешь, учитель?..
  Милиен же взял меня за руку и, потянув за собой, шепнул:
  - Пошли...
  Я не могла отказать ему, и, сжав его маленькую крепкую ручку, пошла за ним. Хотя так интересно было узнать, что будет говорить Харзиен, что ему ответил его странный с волосатыми ушами учитель Никитари, мне все здесь было интересно.
  Этот укрытый от посторонних глаз замок со следами былого величия после дома Элизиена был для меня словно гром среди ясного неба, хотя вообще-то уже после слов Харзиена о том, что он король Вересии, можно было насторожиться.
  Лестница была не очень крутая, широкие каменные ступени вели наверх, переходя в длинную галерею, нависавшую над залом первого этажа. Сквозь перила было видно, что Харзиен что-то рассказывает Никитари, а тот смотрит нам вслед. Думаю, что в этот момент дьюри про меня рассказывает. Но что про меня можно рассказывать? Ничего. Вернее, нечего...
  
  
   2
  
  
   Комнату, куда привел меня Милька, слабо освещала настольная, пузатая лампа, стоявшая на круглом, высоком столике, больше похожем на подставку. Огонек слабо плясал в стеклянном колпаке серебряного светильника. Затейливая вязь рисунка на стекле отражалась на стенах комнаты, и удивительные звери и травы плыли в ее неярком свете.
  Вся мебель здесь была накрыта белыми чехлами. Огромная круглая кровать с плотно закрытым балдахином стояла посреди комнаты, большой ковер под ногами, по которому бежали олени, спасающиеся от охотников. Пахло сыростью, пылью, мышами.
   И вдруг балдахин заколыхался и распахнулся. Круглолицая толстушка в цветастом платье с оборками и белом фартуке, кряхтя, сползла с кровати, продолжая поправлять замысловатое кружево простыней. Большущее одеяло ловко взлетело в ее руках, расправилось и легло.
  - Брукбузельда! Брукбузельдочка моя! - вскрикнул Милиен и бросился к ней.
   Толстушка охнула и оглянулась. Она присела на корточки и обняла мальчика. Он затих, а Брукбузельда посмотрела на меня и грустно улыбнулась.
  - Вы уже здесь, мой славный принц! - проговорила она, погладив Милиена по черноволосой голове, - как же я скучала по вам! Посмотрите-ка, какой здесь несносный порядок, пора вам разобраться с этой армией лентяев...
   Милька обернулся и посмотрел в ту сторону, куда показывала ему улыбающаяся Брукбузельда. Там вдоль стены стояло множество деревянных воинов. Интересные это были воины - лица у них были добрые. А ближе к кровати сидел, склонив голову на грудь, большой, размером с самого Мильку тряпичный клоун... или скоморох, или шут. Его разрисованное веселое лицо было видно лишь наполовину, но пестрое, лоскутное одеяние все равно придавало шутовской вид.
  - Привет, Сато, - проговорил Милиен, глядя на него.
  Голова клоуна приподнялась, стало видно полностью добродушное лицо. Нарисованные синим большие глаза, красный рот, нос - картофелиной, неподвижно улыбались.
  - Привет, - прозвучал ответ.
   Голос был нарочитым, искусственным, но пока я раздумывала, не сам ли Милька ответил за клоуна, мальчик уже отвернулся от игрушек, и, выбравшись из объятий не знающей, чем еще порадовать его, Брукбузельды, забрался на кровать. И голова Сато вновь опустилась на грудь и ослепительно заулыбалась в пол.
  - Кто же это с вами, мой маленький принц? - видно было, что толстушке очень хочется отвлечь мальчика от грустных мыслей, и она теперь переключилась на меня, - я могла бы принести вам сюда сладких ватрушек и пирожков с мясом. Вы же, конечно, проголодались с дороги?
   Она мне отчаянно подмигивала, и я, разведя руками, усмехнулась и кивнула.
  - Это О, - проговорил Милька, не поворачивая головы. - Она убила великана, который поймал меня.
  Брукбузельда смотрела на меня, и ее маленькие, светлые бровки медленно ползли вверх.
  - Убила ланваальдца?! - повторила она озадаченно.
  Я пожала плечами и махнула рукой.
  - Сама не знаю, как получилось. К тому же было темно, он стоял ко мне спиной и на коленях, - ответила я.
  - Кто же вы тогда, милая девушка? - спросила, улыбнувшись, толстушка. - Никак не могу определить... Вроде бы и похожи вы на дьюри, но имя у вас чудное, и словно бы вы не были давно в Вересии... и вернулись недавно...
   В эту минуту Сато опять поднял голову. Его улыбающееся лицо смотрело на нас с Брукбузельдой и в тоже время мимо нас.
  - Брукбузельда, ты ватрушки обещала. Так хочется твоих ватрушек. - Сато проговорил все это деревянным голосом, смолк и вновь уронил голову.
   А толстушка, глядя на меня, тыкала пальцем в направлении Милиена, улыбалась и кивала утвердительно головой. Значит, все-таки Милька сам разговаривает вместо клоуна. Маленький хитрец. Я усмехнулась и предложила:
  - Давайте, я вам помогу все принести сюда, Брукбузельда.
  Та, принявшись быстро снимать белые чехлы с кресел и диванов, стоявших вдоль стен, удивленно на меня посмотрела и согласилась:
  - Пойдем, пусть мой славный принц спит, - проговорила она, поглядывая на него, свернувшегося клубочком посреди огромной кровати, - видимо, придется мне отдать молоко кошкам...
  - И молоко, Брукбузельда, принеси Сато, Сато любит молоко больше, чем ленивые кошки, - опять проскрипел деревянно клоун.
   Брукбузельда рассмеялась и, забрав узел с пыльными чехлами, махнула мне рукой и добавила вслух:
  - Только сначала схожу, напою белого олененка в конюшне, Никитари вчера из леса привел, маленький такой, славный и на лбу рыжее пятнышко, как солнышко...
   В этот раз гнусливый клоун промолчал, а голова Мильки слегка повернулась в нашу сторону.
  - Ну, пошли, О, кормить мужчин...
  - И я! - Милька подскочил мигом, - и я пойду кормить мужчин...
  - Нет, Милиен, лучше ты пойдешь кормить олененка, - засмеялась я, беря его привычно за руку.
   Брукбузельда погасила огонь, махнув рукой в сторону светильника и едва шевельнув губами.
  Мне же оставалось лишь смотреть и удивляться этим удивительным событиям, разворачивающимся на моих глазах, и надеяться, что когда-нибудь все вопросы мои получат ответы, и я найду свое место в этом мире, или найду выход из него. Но этого мне хотелось все меньше и меньше...
  
  
   3
  
  Спустившись вниз по лестнице, и войдя в открытую дверь под ней, мы оказались в большой, жарко натопленной кухне. На выбеленных стенах были развешены большие сковороды, половники. Вдоль правой стены стояли два буфета с посудой, посредине - стол, заваленный овощами, тут же рядом с овощами было блюдо внушительных размеров, накрытое белоснежной салфеткой с вышитыми на ней золотыми вензелями. Сладкий дух свежей выпечки заставил меня вспомнить, что я ужасно голодна. А жарящееся на сковороде щедрыми ломтями мясо заставило заскулить жалобно мой желудок.
  - Да здесь еще конь не валялся! - воскликнула хозяйственная Брукбузельда, отправляя тюк с бельем во встроенный возле двери в стену шкаф. Тюк ухнул, судя по звуку куда-то вниз, слышно было, как он еще пару секунд летел и глухо ударялся о стенки и, наконец, приземлился где-то в неведомых для меня недрах замка.
  Никитари сидел на маленьком деревянном стульчике у большой печи и подкладывал дрова в топку. Блики огня весело плясали на его лице, глаза щурились, глядя на пламя. Милька, подойдя к нему, взобрался на колени, и затих, подперев щеку рукой. Никитари, обнял его и обернулся к нам и, также умиротворенно щурясь, ответил:
  - Мясо, Брукбузельдочка, жарится. Чего тебе еще желать, кошечка моя? Да брось ты эту кастрюлю, опять за свои овощи принялась, - он говорил лениво, разморившись от огня и спокойствия, - овощами твоими только мясо портить. И хлеба не надо.
  Брукбузельда деловито расхаживала по кухне, брала какие-то кастрюли, мыла морковь и картофель, перебирала лук, укроп и петрушку, продолжая при этом ворчать о мужской недальновидности, что мяса всегда мало, что надо подрезать и хлеба, и похлебку сварить. Но ее никто не слушал.
  Не зная, чем могу помочь хозяйке, я принялась разбирать завал на столе. Спрашивая у Брукбузельды, что, куда положить, раскладывала овощи по корзинам и уносила их в кладовку. А Брукбузельда, уже позабыв о мужской недальновидности, счастливо рассмеялась:
  - Мы же тут, О, совсем одни с Никитари, как сычи, жили. Если бы не принц Харзиен, ох, глупая голова, я все его по-старинке, принцем величаю!
  - И правильно делаешь, Брукбузельда, - неожиданно ответил ей дьюри, когда он появился на кухне, я не заметила, - король без короны и королевства это пустой звук.
  Харзиен теперь стоял рядом со мной. Едва оказавшись возле стола, он откинул салфетку с блюда и, выбрав самую большую и аппетитную ватрушку, отхватил от нее добрую половину. Нарезая хлеб, я искоса разглядывала его.
  Как можно объяснить, отчего тот или другой человек начинает нравиться тебе? Видимо, что-то совпадает. Вдруг, понимаешь, что даже паузы в предложениях делаешь с ним в одном и том же месте... И взгляды, коснувшись друг друга, не бегут быстрее прочь, заменяя случайное прикосновение дурацкой улыбкой, а словно проходят насквозь, выжигая горячую дорожку в тебе... и ты начинаешь приглядываться к тому, кто вызвал это странное ощущение...
  Так и сейчас, отвернувшись, я поняла, что дьюри тоже разглядывает меня. Но это-то, как раз, и понятно: поди, разберись, что за дикобраз в моем лице затесался в их славную компанию.
  А народ этот мне, действительно, нравился все больше. И хоть в моей голове неразбериха полная была с их национальностями или принадлежностями к каким-то вымирающим народностям, я их однозначно причислила к "хорошим людям".
   Брукбузельда тем временем принесла из кладовки кувшин и, налив в кружку молоко, поставила его на край печи подогреть. Но Милиен уже потянулся за ним, и Никитари подал ему кружку. Брукбузельда всплеснула руками, а Никитари махнул на нее рукой:
  - Не лезь, Бру, он же мужчина, - проворчал он. - Сейчас мы пойдем с Милиеном проведать нового жильца нашей конюшни, ему тоже потребуется кувшин молока. Приготовь-ка нам лучше его, Бру...
  И она промолчала, грустно улыбнувшись, глядя, как Милька жадно припал к молоку. И видно было, как любят мальчишку они оба. А я между тем взяла себе на заметку, как сократить это безумное имя - Брукбузельда.
  - Сейчас, сейчас, - засуетилась она.
  А Никитари одной рукой обнимал Мильку, а другой переворачивал шкворчавшее мясо на сковороде и приговаривал:
  - Вот уже и готово. Еще чуть-чуть, чтоб кровушка запеклась. Милиен, встань-ка, сынок...
   Никитари важно пронес сковороду к столу и поставил ее на стол, на что Брукбузельда, бежавшая с подставкой в руках, только ахнула, но возражать не стала. Рассевшись вокруг одного конца стола и вооружившись трехпалыми вилками, некоторое время все сосредоточенно жевали. Мясо было фантастически вкусное и сочное, с хлебом и молоком. Молоко я обычно не пью, но здесь капризы выкаблучивать нечего.
  - Надолго вы к нам, Харзиен? - наконец, отложив вилку, спросил Никитари. - Может быть, пусть хоть Милиен поживет пока здесь?
   Дьюри молчал. Уставившись в какую-то одному ему известную точку на деревянном столе, он жевал, уже не так жадно, но кивнул головой, и Никитари по-своему перевел этот знак.
  - Ну, вот и хорошо! - воскликнул он, - значит, поживете, стало быть, еще немного...
   Брукбузельда, улыбнувшись своей славной, доброй улыбкой, счастливо вздохнула и погладила по голове Милиена, важно насаживающего на вилку мясо и опять роняющего кусок в жир.
   А Харзиен, видимо, решив внести ясность, проговорил:
  - Милиен останется, но не надолго, учитель. Все рано или поздно становится известно ошкурцам. Так случилось и с Элизиеном.
   Никитари, сложив руки на столе, кивнул, соглашаясь. Его коротко остриженные, седые волосы торчали в разные стороны, пучки седых же волос торчали из ушей, небольшие умные глаза сонно и сыто глядели на дьюри. Котяра. Только не мурлычет.
  - Ошкурцы всегда пользовались слабостями живых существ, - ответил он, - особенно Ангерат. Только его дьявольский ум и привел ошкурцев к победе над дьюри. Да еще беспечность Вазиминга, прости меня, Харз, но я слишком хорошо знал твоего отца.
   Дьюри, пропустив его слова мимо ушей, задумчиво посмотрел на меня. Глаза его словно прощупывали меня, перебирали мои мысли, добираясь до того, что его интересовало.
  - Олие, - сказал он так, словно бы пробовал мое имя на вкус, - завтра ты пойдешь со мной.
   А это уже интересно...
  - Слышала ты когда-нибудь о Серебряной Флейте?
  - Серебряная флейта... - проговорила я растерянно, - нет, пожалуй. Ведь вас не интересует флейта, сделанная из серебра? - усмехнулась я, - судя по тому, как прозвучал вопрос, это что-то особенное.
   Харзиен кивнул утвердительно. Милька, положив голову на стол, уже спал, и Брукбузельда, взяв мальчика бережно на руки, понесла его наверх. Дьюри же продолжил.
  - В те времена, когда подлунный мир был прост, и все живое и неживое жило вместе и говорило на одном языке, - Харзиен говорил медленно и даже улыбался, словно сам давно не верил в эти сказки, - жил-был один великий волшебник, имя его давно забыто. Много прекрасных вещей подарил он людям, но, говорят, не сохранилась ни одна из них до наших дней. Так вот одной из этих вещиц... - Харз наклонился вперед при этих словах.
   - И была серебряная флейта, - закончила я, - так чем же она примечательна, эта флейта?
  - Не торопись, О, - улыбнулся Никитари, - самое интересное впереди.
  - И стали люди воевать друг с другом, и наказаны были они за это, - опять продолжил дьюри, - заговорили они на разных языках и перестали понимать один другого. Волшебник же, устав от их разноязыкой болтовни, изготовил чудесную флейту, которая открывала своей музыкой двери в другие миры. И вскоре враждующие народы разошлись по своим мирам и перестали видеть и ненавидеть друг друга...
   Харзиен замолчал, наблюдая за мной. Наверное, он надеялся, что откроет в моей безнадежной памяти дверь, и я вспомню про серебряную флейту. Не тут-то было. В памяти моей было глухо, как в танке. Дьюри кивнул головой, словно прочитав мои мысли. Совсем плохо, Олька, он читает тебя, учись думать красиво.
  - Темный Ангерат, король ошкуров, вызвав демонов прошлого, отыскал эту флейту и открыл дверь из своего мира в наш, - продолжил Харзиен.
   Какой настойчивый! Эх, жаль, что тебе досталась такая бездарность, как я...
  - Так вот, Олие, учитель мне рассказал, что Элизиен в последнее время искал Хозяйку Серебряной Флейты, - теперь Харзиен говорил очень серьезно, - Хозяйка может призвать флейту к себе, где бы та не находилась, и закрыть открытую дверь в другой мир.
   "Вах! Какой вкусный вещчь...", - как говорил наш сосед по даче. Сказка - одним словом. Конечно, и волшебства, и всяких магических штучек, я насмотрелась здесь достаточно, но не до такой же степени! Теперь мне предлагали поверить, что мир поделен на множество миров, словно на этажи, и на каждый этаж есть свой вход. А можно на лифте? А мой мир на каком этаже?
   Тут я встретила немигающий взгляд Дьюри. Он ждал. Да, он ждал меня.
  - Хорошо, я слушаю, Харз, - терпеливо сказала я. - И кто же эта хозяйка флейты, ее разбудить надо, наверное? Спит где-нибудь беззастенчиво в дальнем углу леса, взгромоздившись на вековой дуб...
   Теперь не очень весело рассмеялся Никитари.
  - Это точно разбудить ее надо, Олие, чтоб она с дуба рухнула! - в сердцах проговорил он. - И это в твоих силах!.. Потому что это ты сама.
   В эту минуту я не очень умно хихикнула, потом посмотрела на дьюри, и улыбка стала медленно сползать с моего лица. До меня стало доходить, что отшутиться не получится.
  - Не получится, - опять ответил на мои мысли Харзиен, улыбнувшись на этот раз мне, - а на каком этаже твой мир, я думаю, ты очень скоро вспомнишь сама...
  
  
   4
  
  
   Я поковыряла застывший уже кусок мяса, сама не знаю зачем, - есть мне уже не хотелось. И посмотрела на дьюри. Потом на Никитари. Вот сидят они передо мной, ждут чего-то. Но чудо не произошло. Я ничего не вспомнила. И спросила:
  - Я должна что-то сделать? Нет, что надо призвать флейту и открыть дверь, я поняла...
  - Закрыть дверь, - поднял указательный толстый палец Никитари.
  - То есть закрыть дверь. А вот, что я должна сделать, чтобы это получилось?
   Дьюри и учитель переглянулись. И Никитари сладко потянулся, зевнул и кинул потрясающую фразу:
  - Может, не она?
  Харзиен, подперев подбородок кулаком, помотал головой:
  - Нет. Она. И ланваальдца уработала, и Милиен ее любит...
  Замечательно. Ау... Я еще здесь! А Никитари, вздохнув, добавил:
  - И его призрачность при ней выходил, при чужих он не выходит. И опять же, Элизиен говорил, что она с неба свалилась, когда он Хозяйку вызывал, значит, точно она. - И задумчиво предложил: - Может, нам ее того... побить, ну чтобы, значит, просветление нашло или...
  Он замолчал. Харзиен тоже молчал, и Никитари, еще раз вздохнув, бросил небрежно:
  - Ну... я спать. Бру уже, наверное, заждалась меня, моя кошечка...
   И вышел. Дьюри же, улыбнувшись глазами, сказал:
  - Устала. Ты очень красивая, О. Оля. Где будешь спать, Оля? Самая теплая комната здесь - Милиена. Кровать большая - вам хватит. Ложись пока там - а завтра будет видно...
   Что будет видно завтра? Завтра вам воочию станет понятно, что я не то, что надо...
  - Вы очень добры, принц Харзиен, - ответила я.
  - Почему-то от тебя мне не хочется слышать эти слова. Спокойной ночи, О...
   "Спокойной ночи... Спокойной ночи... Ты очень красива, О...", - повторяла я его слова вновь и вновь, забравшись в пуховые воздушные одеяла, стараясь не разбудить сладко сопевшего Мильку.
   Мальчик спал на спине, широко раскинув руки. И когда я уже засыпала, его ручка схватила мою и замерла.
   Спи, маленький...
   В комнате было очень темно. Беспокойные мысли надоедливо толклись в моей голове, не давая уснуть. Под пуховым одеялом было очень жарко. И белое напудренное лицо Сато виднелось в темноте. Жалкие всхлипывания слышались в звенящей тишине. Сато плакал. Он протягивал мне свою оторванную руку и жаловался на темного Ангерата. А рука Сато протягивала мне флейту. Она твоя... Она твоя... Она твоя... И казалось мне, что этот голос я никогда не слышала...
  
  
  
   Часть 3
  
   1
  
   ...Солнечные блики пляшут на воде в пруду. Рябь от легкого, теплого ветра бежит от берега. В старом парке людно и шумно. Все скамейки заняты. Детский смех, размеренные разговоры. Мне здесь лет пять, не больше. Платье в мелкий голубой цветочек с рюшами и крылышками. Отчего-то я знаю, что мама шила мне его сама. Мама здесь же, вон она - в батистовой, легкой блузе, в молочного цвета юбке, которую я очень любила примерять перед зеркалом, натянув ее подмышки, и говорила "мама, я - Золушка...", а мама смеялась и отвечала: "конечно, ты - моя маленькая Золушка".
   Я иногда оглядываюсь на нее, вижу ее и опять принимаюсь подметать в своем доме. Дом мой огорожен четырьмя палочками, там у меня хранятся очень важные вещи: ведерко для песка, пупсик, носовой платок, который сейчас укрывает Ирочку, моего пупса, и дудка. Дудку, серую, почерневшую в некоторых местах, я таскала везде за собой, и теперь она стояла рядом с Ирочкой, выполняя роль стража.
   Закончив подметать дом, я поворачиваюсь к маме, и кричу:
  - Мама, смотри, у меня порядок в доме!..
  В эту минуту за моей спиной, я сейчас это вижу отчетливо, словно мне кто-то показывает его, появляется человек. Странное, очень белое лицо, белая, мучнистого цвета рука протягивается к моему дому, и забирает самое важное из него - старую дудку... Она исчезает мгновенно в кармане прохожего, я оборачиваюсь, замечаю пропажу и еще некоторое время вижу его высокую фигуру в толпе, кричу маме, она подходит, но прохожего уже и след простыл.
  - Мы купим новую дудочку, Олюшка, не плачь...
  Но я горестно мотаю головой и говорю сквозь слезы:
  - Нет, мне нужна моя дудочка!..
  ...Я проснулась. Сквозь плотно задернутые шторы пробрался солнечный луч. Разрезая ночной сумрак комнаты на две части, он прочертил светлую полосу на стене, на лице Сато. Клоун поднял голову и посмотрел на меня:
  - Доброе утро, Олие, - проскрипел он.
  Я улыбнулась, хоть какое-то неприятное чувство и шевельнулось во мне при звуке его голоса. И обернулась к Милиену. А его не было. Одеяло было откинуто, вместо Мильки валялся его длинный синий носок.
  - Милиен, - позвала я, вытянув шею, думая, что тот сидит, спрятавшись, где-нибудь за высокой кроватью.
   Тишина. Голова Сато была по-прежнему запрокинута, словно она, откинувшись, так и повисла на мягкой тряпичной шее.
   Я снова посмотрела на него, уже внимательнее. Но его синие, почти круглые глаза ничего не выражали, а улыбка до ушей показалась мне на этот раз какой-то отчаянной. Иногда, когда человек вот так очень уж ярко улыбается, на него бывает больно смотреть. Вот и мне было отчего-то больно смотреть на милькиного клоуна...
   Да, комната была пуста. Если не считать Сато... А не считать его я уже не могла.
   Посмотрев на себя и свою мятую одежду, я, вздохнув, решила сегодня же обратиться с просьбой к Брукбузельде подыскать мне хоть что-нибудь. И, зачем-то поправив голову клоуна, вышла из комнаты.
  Спустившись вниз, я нашла Брукбузельду на кухне. В кастрюльке пыхтела каша, большой, с начищенными боками чайник шумел во всю, горка золотистых оладий на белом блюде исходила теплым духом молока, муки и масла...
   Стащив одну оладью, ткнув в стоявшую рядом в миске сметану, я засунула ее в рот. Брукбузельда оглянулась на меня и рассмеялась.
  - Проголодалась? Бери чашку, наливай чай...
  Обхватив большую белую кружку руками, я некоторое время следила за прыгающим зайчиком на янтарной поверхности чая и таскала одну за другой оладьи.
  Брукбузельда, шикнув на поползшую было из кастрюльки кашу, и, вернув ее тем самым в родные берега, наконец, сняла и отставила на край печи - допревать.
  - Где все, Бру? - спросила я ее, когда она подсела ко мне, сложив руки перед собой на столе.
   Была она вся такая аккуратненькая, круглолицая. Светлые, длинные волосы подобраны кверху шпильками. Она опять засмеялась. Небольшие ее глаза, лучистые и добрые, смотрели на меня открыто. От этого взгляда мне становилось понемногу легче, странный сон и жуткий Сато со своим утренним приветствием отступали.
  - Принц Милиен, только проснулся, сразу потащил Никитари в конюшню. Он так расстроился, что вчера его не разбудили, а унесли спать... - полная ручка Брукбузельды поправила видный только ее глазу непорядок в ряду тарелок и ложек на столе, - а король еще не появлялся, - добавила она очень сдержанно. И осторожно сказала: - Мне Никитари сказал, что ты из Асдагальда.
   Я отметила, что сегодня она назвала Харзиена королем. И отхлебнула чай. Вкусный. Черный чай. Ее второй вопрос застал меня врасплох. Значит, я из...
  - Как ты сказала, Брукбузельда? Асгадальда?
  - Асдагальд, земли людей, - повторила Бру. Она пожала плечами: - Почему ты спрашиваешь? Разве ты сама не знаешь, откуда ты?
  - Я то знаю, - улыбнулась я, - вот только, как это у вас называется, я не знаю. Теперь буду знать. И что - много у вас таких, как я?
   Ее тонкие бровки удивленно вспорхнули вверх.
  - Что ты?! Я, по крайней мере, не видела никогда! - воскликнула она, - только вот чай, да разные штуковины диковинные от вас привозят торговцы, навроде кофемолки, мясорубки... Придумают же люди! Но оно и понятно, как же прожить без магии?! - рассмеялась она, - как ланваальдцы?!
   Пока я переваривала сказанное, которое совсем неожиданно ответило сразу на несколько моих мучительных вопросов, она продолжала меня забрасывать ворохом все новых известий.
  - Да и откуда взяться у нас людям, - говорила Бру, сыпля коричневый сахар в чай, - им никогда не пересечь границу своего мира. И у нас не каждому по силам это. - Тут она вдруг зашептала: - Только дьюри и могут, поэтому Элизиен и жил на отшибе в своей хибаре, торговцы захаживали к нему частенько.
  - Понятно, - глубокомысленно протянула я, хотя это скорее было наоборот, ведь если дьюри такие всесильные, то почему бы им самим дверь к ошкурцам не закрыть.
  Но спрашивать у Брукбузельды я не решилась, потому как неизвестно, докуда простирается ее посвященность в королевские дела. Пока же Бру о моей дудке молчала. Но об одной вещи мне ее очень хотелось расспросить.
  - Бру, а ты уверена, что вместо Сато всегда говорит принц? - спросила я.
  Она удивилась и, озадаченно на меня посмотрев, пожала плечами.
  - Ну-у, - протянула она, - а почему ты спрашиваешь?
  - Так ведь он со мной сегодня поздоровался, а Милиена в комнате не было, - ответила я и посмотрела в окно.
   Сразу как только зашла в кухню, я поняла, что что-то не так. И во время разговора я несколько раз ловила себя на мысли, что мне что-то мешает. Сейчас же я, наконец, поняла, что мешало мне именно окно.
   Вчера вечером было темно, и его темный квадрат меня никак не привлекал, да и что там может быть, если в замок мы вошли в непролазной чаще. Та же чаща...
   А за окном, за легкой голубой занавесью, виднелся город. Это для меня было большой неожиданностью, примерно такой же, как приветствие Сато... с тем только отличием, что неожиданность эта была приятная и таинственная.
  Мне видна была только черепичная крыша дома напротив, небольшая мансарда да башня. А на башне были часы, и стрелок на них было четыре. Ну, зачем им четыре стрелки?..
  
  
   2
  
  Подойдя к окну, я отвела штору в сторону. Дом напротив был в один этаж. Внизу двор, мощенный гладким красноватым камнем, дальше кованые, массивные ворота. Часы же теперь были хорошо видны.
  - Бру, а почему на часах четыре стрелки? - спросила я, не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос, и обернулась.
   За столом сидел сам король собственной персоной. Брукбузельда суетилась с кашей возле него, а под ногами у нее вился серый кот. Его круглые глаза хитро сверлили ее спину, когда она отворачивалась от него, пушистая спина выгибалась дугой и терлась об ее ноги...
  - Ники! Что б тебя!.. - в сердцах проговорила Бру, перешагивая через кота в очередной раз, а кот, запрыгнув тяжеловато на лавку, едва не свалившись назад, замер, моргнув на меня желтыми сонными глазищами.
   Через мгновение удлинились его лапы, потом появились волосатые уши Никитари, и вот уже сам приятный домохозяин замка короля дьюри сидел на лавке.
  - А потому что это и не часы вовсе, - проговорил он, пододвигая к себе оладьи, - это очень древняя башня, ей уж лет восемьсот с лишком... Милиен, вымой руки и садись...
   Милиен, разрумянившийся и шумный, уже плескался в воде в большой умывальне рядом с кухней. Его было видно в открытую дверь, по краю голубой фарфоровой раковины возле него прыгал на тонких ножках белый олененок.
  - Сразу слепил из глины, как только вернулись из конюшни, - рассмеялся Никитари, кивнув Харзиену на брата, - золотые руки у парнишки и доброе сердце.
   Харзиен улыбнулся.
  - Он очень похож на маму. До сих пор вспоминаю, какие сказки она мне рассказывала перед сном, - проговорил он, - с волшебными оленями, принцессами... Да... - он оборвал себя на полуслове и замолчал.
   Милька пробежал вприпрыжку к столу, уселся и принялся быстро есть. Потом вдруг хитро взглянул на меня, и из руки его побежал ко мне олененок. Словно теплая рука чья-то коснулась моего сердца, - этот мальчишка становился мне все дороже.
   Поставив ладони на столе на пути игрушки, я улыбнулась. Ему совсем не с кем играть, но он не докучает никому. И словно пытается меня приободрить. Словно чувствует мое отчаяние. Игрушка уже добралась до ладони, пробежала по ней, раскрытой, и побежала назад. А Милиен, проглотив две ложки, следил за ней во все глаза.
  - Так вот, Олие, - заговорил опять Никитари, наблюдая за нами, - ты спросила про башню...
   Я быстро кивнула головой. И он продолжил:
  - Башня Валиенталя показывает, какой мир сейчас открыт, - Никитари вдруг пошевелил своими волосатыми ушами, такого я никогда не видела и хмыкнула, а он, как ни в чем ни бывало, говорил: - самая неподвижная стрелка - в Асдагальд - этот мир закрыт от нас навсегда, иногда открывается Гурмавальд, но лучше бы этого не случалось никогда - его голубые туманы приносят в наш мир безумие, и тогда рождаются уродливые и больные дети, Ошкур навсегда был закрыт флейтой Валиенталя...
  - Ты же сказал, что имя этого волшебника давно забыто? - я искоса поглядела на сидевшего сбоку от меня дьюри.
   Он задумчиво катал по столу кухонный нож, ладонью поглаживая его по круглой рукояти. Обернувшись ко мне и прищурившись на солнце, он кивнул:
  - Валиенталь означает всего лишь добрый волшебник на старом дьюри, - проговорил он.
  - Так вот Ошкур до недавнего времени был закрыт, но Ангерат открыл его, и стрелка вместо черной половины показывает белую, - что означает, что этот мир открыт для нас, - Никитари, рассказывая все это, лениво следил за мухой, ползающей по столу, и сейчас прихлопнул ее рукой и смахнул со стола, - вот такие часы-нечасы у нас, Олие...
  - Но ведь есть еще одна стрелка, четвертая, - я стояла теперь к ним спиной и видела, что именно эта стрелка была ближе остальных к белому.
  - А когда эта стрелка окажется на белом, мы с тобой уйдем из Затерянного города, - голос дьюри раздался совсем рядом, за моей спиной, когда он подошел, я не слышала.
   Затерянный город, значит. Вот и я - затерянная. В непонятных мирах, городах... в себе.
  - Как же мы вернемся сюда, ведь часы эти только здесь? - тихо спросила я.
  - Будешь со мной, вернешься, - сказал он и отошел.
   Вау... Но, думаю, это было лишь предложение быть в союзниках. Не больше.
   А Брукбузельда, убирая со стола, мне в спину пробурчала:
  - Я вот все думаю, Олие, что ж ты у нас как бродяжка-то одета? Или, может, надо так?
   Дьюри рассмеялся - первый раз за все утро. Я тоже отошла от окна и села напротив него.
  - Отчего же... Ты, Брукбузельда, подыщи что-нибудь ей, но сильно не усердствуй, - сказал Харз, с усмешкой разглядывая мое одеяние.
  - То есть король считает - и так сойдет, Бру, просто дай чистый носовой платок, ну, и пару носков в придачу, - не без ехидства добавила я.
   Брукбузельда сдержанно хихикнула и поглядела на короля. А тот невозмутимо добавил:
  - Что-нибудь подходящее для ярмарки...
   Никитари оживился:
  - Так вы отправляетесь на ярмарку в Гигасе?! Привези ты мне оттуда кофемолку асдагальдскую, ту, что с дивной мельничкой. Очень мы с моей Брушенькой, любим кофей ихний пить после обеда, а старая кофемолка сломалась.
   Брукбузельда всплеснула руками.
  - Совсем ты, Ники, обленился, уж, мух не давишь, смотрю я! Мы уж по-старинке как-нибудь, поколдуем-разотрем, - затараторила она, переводя смущенный взгляд с ухмыляющегося лица Никитари на улыбающегося Харзиена.
  - Хорошо, учитель, - ответил он. - Привезу тебе кофемолку асдагальдскую. А Милиен в этот раз с вами останется. Слышишь, брат?
   Милька, зажав прыгучего олененка в кулаке, не сводил глаз с Харзиена, и сейчас только кивнул головой в ответ.
  - Ну, и хорошо, - повторил дьюри и посмотрел в окно. - Пора собираться, О...
  
   3
  
   Оказалось, что никто не знает, когда точно та или другая стрелка перейдет на светлое поле этих странных часов, сколько она там пробудет. И те, кто жили в Затерянном городе, старались никогда не покидать его.
   Сейчас, пока Брукбузельда торопливо забрасывала меня тряпками, какими-то башмаками, сапогами с очень длинными и короткими голенищами, со шнуровкой и с пуговицами, я вдруг опять вспомнила сон... белое лицо словно наяву встало передо мной, и я вздрогнула...
  - Чего это ты? - удивилась Бру. - Примеряй, давай. Вот, смотри, какие сапожки с пуговками, а каблучок какой...
   Я же потянулась за мягкими, длинными сапогами. Коричневая кожа-чулок сразу приятно обхватила ногу. Вон тот длинный пуловер и, пожалуй, нужна легкая туника и лосины...
  - Лосины, - рассмеялась Брукбузельда, всплеснув руками, когда я ей объяснила, что мне нужно, - что за дрянное название! Крейзы... - и она зашептала укоризненно, - но это же все мужская одежда! Хотя по лесу шататься в наших юбках тоже не резон. Но! Когда ты вернешься, я тебя наряжу, как принцессу. Я приготовлю тебе белое платье, собранное под грудью, заколю в твои волосы жемчуг, и заставлю надеть атласные туфельки, и ты забудешь про свои крейзы и готы...
  - Обязательно, - пропыхтела я, натягивая сапоги поверх их крейзов, нет, это не лосины, конечно, но сапоги просто класс. - Ты заколешь мне в туфельки жемчуг, и я забудусь в платье и готах...
   - Хи-хи, - захихикала Брукбузельда, - какая ты смешная, Олие, у вас все такие странные?
   - Нет, Бру, все люди, как люди, но есть больные на всю голову, оттого-то я, похоже, и здесь...
  - Тебе у нас плохо, - очень серьезно спросила она, прижав к груди платье, которое я только что отвергла, - наверное, ты скучаешь? У тебя там остался... он?
   Сдержанное покашливание раздалось у двери. Привалившись к косяку, спиной к нам стоял дьюри. Надо же - подслушивает, но не подглядывает. По-королевски...
  - Пора уходить, О. - Сказал он.
  - Иду. - Шаря глазами по вороху одежды и прихватывая мелочи, я уже у двери глянула на Брукбузельду и сказала ей: - Спасибо тебе, Бру!
   И вышла, а Харзиен пошел быстро впереди меня. Остановившись перед оружейной комнатой, он сказал, махнув рукой в сторону оружия:
  - Бери вон тот меч, пару тех ножей, и еще... пригодится.
  Он протянул мне руку, и в протянутую мою ладонь заструилась легкая кольчуга. Она уместилась вся в моей ладони.
  - Надень. И плащ. Меч - на пояс, ножи - тоже. - Он говорил коротко, сам уже стоя в плаще, наблюдая, как я неумело креплю меч, ножи. - Твоя задача номер один, запомни, не лезть на рожон, твоя задача номер два, не быть беззащитной, когда меня нет, а такого, надеюсь, не случится.
  Видя, как я запуталась в тончайших металлических кольцах, он забрал кольчугу, и, быстро расправив ее над моей головой, отпустил. Невесомая вещица упала и словно потекла по мне. Бросив мне плащ, черный, плотный, скрывший меня почти всю, он уже уходил по направлению к выходу, через который мы пришли.
  Здесь было сумрачно. В свете факелов все также плавилось старое зеркало, а на входе в большую залу сидел кот. Его глаза кругло уставились на меня, словно хотели напомнить что-то очень важное...
  Когда рука моя легла на круглую ручку открытой двери, в нее повеяло лесным прелым духом, и мы готовы были покинуть этот затерянный город, старый кот оказался у наших ног, путаясь и ластясь.
  - Ну, что ты, - прошептал дьюри, - с чего ты взял?.. Мы обязательно вернемся сюда...
  Опять ступеньки, опять шиповник. Дьюри уже ждал меня на тропе.
  - Здесь недалеко селение, - проговорил он, - дойдем, купим лошадей...
  Он пошел впереди.
  Ветра почти не было. Пахло прелым листом и старым деревом. Паутина блестела на кустах каплями то ли вчерашнего дождя, то ли не высохшей ночной росы. Птаха малая следовала за нами и чвикала, чвикала.
  Последний день, день, когда погиб Элизиен, встал живо перед глазами. Тот же лес, те же звуки, те же запахи, а его нет. Человек приходит в этот мир зачем-то, что-то ищет, к чему-то идет и погибает... Что это значит, - что он дошел? Или его остановили на полпути? Кто это знает? Кто отмеривает, кому сколько шагов идти до края?
  - Дьюри, кто такой ардаган? - спросила я в спину Харзиена.
  Он удивленно на меня оглянулся.
  - Крылатые ардаганские скакуны? - быстро спросил он, не останавливаясь, - откуда ты про них знаешь?
  - Элизиен говорил, - ответила я ему в спину.
  Харзиен промолчал. Он шел, ступая быстро и тихо, скользя между деревьями словно тень. Я со своим плащом, мечом кое-как справлялась, продираясь вслед за ним через кустарник, чертыхаясь и кляня все на свете, свою глупость, любопытство и еще черт знает что. Все то, что заставило меня оказаться здесь. Чучело огородное с мечом и забралом!..
   Дьюри в эту минуту вдруг оглянулся и, что-то шепнув, исчез.
  Не успела я даже что-то подумать, как меня дернула неведомая сила, приподняла и засунула обратно в кусты. "Будь здесь", - слова дьюри над ухом заставили вздрогнуть. Чувствовалось его присутствие рядом, даже еле слышалось дыхание, но видно не было. Посмотрев на себя, я не увидела ничего. Невидимы?..
  И вот тут-то уже и я услышала, что кто-то идет по тропе.
  Как в дурном сне, я смотрела на существо, появившееся вдруг на тропе, больше напоминающее гору мышц, одетое в военную униформу. Оно и не пыталось идти тише, это ему и не требовалось. Казалось сам лес затих, видя этого урода внутри себя. Откуда здесь в стране лесов и озер это чудовище? Тряхнув головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, я видела одутловатое неприятное лицо с металлическим глазом-окуляром, бешено вращавшемся в своей орбите. Отвратительные грубые швы вокруг глазного инородного яблока были красными, будто глаз был вшит всего лишь неделю назад. Рука в черной беспалой перчатке лежала на короткоствольном автомате, и металлические пальцы поигрывали лениво на его стволе. Когда это почти двухметровое чудовище прошествовало мимо нас, повернувшись к нам спиной, жуткая, рваная рана на ней, сверкнувшая холодным металлическим блеском в порванной куртке, заставила меня вздрогнуть.
  Глупая фраза "он совсем робот" пролетела в моей голове. Если в начале я думала, что это человеческое существо, достигшее невиданных высот в пересадке органов, то теперь с ужасом поняла, что это груда металла, лениво маскирующаяся под живое существо. И вот этому противостоят дьюри. Никитари. Брукбузельды. Милька?!..
  Шаги инородного тела еще долго были слышны в притихшем лесу. Резкий звук автоматной очереди разрезал вдруг эту березовую тишину, осыпавшись треском сучьев и шорохом листьев. И все стихло...
  Я оглянулась, отыскивая глазами Харзиена. Он оказался совсем рядом.
  - Ошкур, - коротко сказал он.
  - Меч против автомата, - проговорила я, растерянно глядя в его глаза, - страшная война. Война на уничтожение...
  - Взяв оружие Ошкура, дьюри теряют свое прошлое и будущее, - тихо ответил Харз. - Так погибли многие дьюри. Магия не подчиняется больше тем, кто берется за это оружие. Ошкур это будущее Асдагальда. Если бы люди могли увидеть свое будущее...
  Он не договорил. Потянув меня за руку, он просто пошел вперед. А его слова еще долго бродили в моей голове. Будущее мира людей. Неужели все наши стремления к высотам медицины, науки скатятся вот к такому уроду, шествующему по мирной стране с автоматом наперевес?..
  - Тогда получается, что мир дьюри это?.. - тихо спросила я, не надеясь, что меня услышат.
  - Одно из ваших прошлых, - ответил Харзиен.
  
  
  4
  
   Вскоре мы свернули с тропы и пошли вдоль склона холма, поросшего кустарником с душистыми бело-серыми метелками. Я продиралась через него вслед за Харзиеном и теперь в душе радовалась, что надела высокие сапоги и плащ.
  Лес здесь уже заметно поредел. А дальше внизу виднелось большое желтое поле. И длинный хвост пожарища на горизонте справа заставил нас остановиться.
  - Это в Меновице, - проговорил Харз, с тревогой глядя на дым. - Значит, оттуда шел ошкурец. И это значит, что там теперь живой души не осталось. И мертвой тоже... - тихо добавил он.
  Не понятны мне были последние слова, но спрашивать не хотелось. Зловеще прозвучали они. А Харз пошел быстрее, он словно спешил в это пекло. Дыма становилось все больше, и вот уже, обогнув холм, мы с небольшого обрыва увидели всю выжженную дотла деревню.
  Деревня-то уже и не горела, лишь черный дым стелился над пожарищем, торчали обломки стен, печных труб. Горело же сено в небольших стогах, рассыпанных по всей округе, и чадило едким дымом.
  Некоторое время Харзиен молчал. Закрыв глаза, он некоторое время стоял неподвижно. Потом начал спускаться вниз, проговорив:
  - Ни живых, ни мертвых. Никого.
  Еле обозначенная тропинка вилась вниз, с холма. По узловатым корням кустарника легко было идти, но смрадный дым тянулся удушливо с поля, и дышать было тяжело. Черным саваном висела копоть над выжженной деревней, и целые тучи золы носились в воздухе.
  На краю деревни дьюри остановился. Губы его шевелились. И казалось, что он будто разговаривает с теми, кто здесь жил совсем недавно. Словно прощается с ними.
  Харзиен выдернул из-за голенища сапога тонкую палочку и чиркнул ею об сапог. Затеплившийся огонек заиграл, затрепетал, то опадая, то вспыхивая...
  И потянулись на огонек тени. Они выходили из-под земли, почерневшие, обугленные. Выбирались тяжело, стеная и крича от боли, разевая страшные рты. Тянулись к маленькому всполоху, протягивали к нему обожженые руки, словно хотели согреть свои сожженные тела. Их было множество. Люди молодые и старые, женщины и дети... они все шли и шли к огню дьюри... светлея ликом, теряя страшные раны, они становились прозрачными, легкими. И ветер подгонял их воздушные, невесомые тела, поднимал над землей...
  Они кружились вокруг меня, незнакомые, что-то говорили, просили о чем-то, я слышала гул их голосов, или это ветер поднялся над пепелищем и образы умерших пришли ко мне средь бела дня?.. И больше ничто не держало эти тела. Словно страшная тяжесть темной смерти покидала их, оставалась здесь, в руках дьюри. Будто огонь, зажженный им, поднимал их все выше и выше. И каждый норовил задеть его. Они прикасались к нему, шептали на ухо свои тайны, а он кивал им в ответ. И лишь шептал иногда:
  - Свет с вами. Прощайте...
  Ноги уже не держали меня. Сев прямо на траву, я все смотрела и смотрела на него. И потеряла счет часам и минутам.
  А тени становились все светлее, словно страшный жар покидал их. И они уходили вместе с легким вечерним ветром, пришедшим из леса и сливались с небом...
  Наконец, дьюри словно очнулся. Он посмотрел на меня и тихо сказал:
  - Надо идти...
  
  
  
   Часть 4
  
   1
  
  
  
   Идти, так идти. Надо, так надо. По выжженной земле, по дороге, петлявшей между бывшими домами, между сгоревшими скелетами людей и деревьев, по тропинкам, по которым еще утром, может быть, бегали смеющиеся дети...
   Однако идти нам пришлось недолго. Едва миновав пожарище и пойдя по полю, по высокой траве, клонившейся к земле тяжелыми желтыми колосьями, я вновь потеряла из виду дьюри. Он пропал, словно сквозь землю провалился, и опять я поняла, что меня тоже нет. Он вновь, почувствовав опасность, сделал нас невидимыми...
   А металлический, глухой звук полз уже навстречу нам издалека, оттуда, где поле текло желтыми волнами у горизонта. Черная точка, сначала еле видимая, теперь становилась все больше. Вот уже стали различимы правильные линии тяжелой машины, которая не очень быстро ехала, урча, лязгая гусеницами.
   Машина остановилась метрах в тридцати от нас. Внутри нее что-то ухнуло, и от темного корпуса отделилось четыре мощных, длинных выступа-ноги, которые с размаху врезались в землю, зарывшись в нее, точно сваи, метра на полтора.
   А литой корпус продолжал делиться и множиться на наших глазах. Все новые и новые выступы разворачивались в темнеющем воздухе. Махина, врывшаяся в землю, уже высилась метров на пятнадцать вверх, и, наконец, глухой звук забиваемой сверху сваи разорвал тишину.
   И опять что-то скрежетало и разворачивалось внутри адской машины. Она вся сотрясалась и визжала металлическими механизмами, а я смотрела на ее силуэт в темнеющем небе, и жутко становилось мне. Ну и что же такого в этой машине? Ерунда какая... Только она была словно живая, эта машина.
   Вот она, будто передумав, выдернула бур из земли и, выдрав ноги, и задрав их кверху, лязгая гусеницами, отъехала еще метров на десять от нас и вновь ухнула всеми четырьмя своими ступами в желтые колосья. Опять ее жало впилось в землю, и затряслось, натужно урча. И снова выдергивается бур, задираются ноги, и адское создание в этот раз сворачивает к нам.
   Тяжелый металлический бур ухает где-то совсем близко от нас, а шелохнуться нет никакой возможности, в этом колышущемся золотом поле, в ранних вечерних сумерках каждое наше движение, как на ладони...
   Машина вновь поднимает бур, и он со свистом разрезает воздух почти над нашей головой. Дьюри выдергивает меня из-под него, тянет к лесу, стараясь обойти монстра сбоку. Но вот корпус его вздрагивает и разворачивается вслед за нами, - он увидел нас, или почуял. Железная клешня отделяется от него и клацает передо мной в воздухе металлическими суставами. И снова Харз выдергивает меня из-под нее.
   Бежать по рыхлой земле тяжело, но все-таки из последних сил я бегу, не вижу дьюри. Падаю. Пытаюсь развернуться, слыша за спиной совсем рядом железный лязг. Неужели, не успею даже встать...
   Белое крыло хлещет больно по лицу...
  Что это уже все? Уже ангелы? Не-ет, я так не хочу!
   Но кто-то с силой меня дергает за шиворот, выхватывая из клешни взбесившейся машины. Ее бур со свистом разрезает воздух, нацелившись в небо...
   Белый конь расправляет крылья, несколько раз касаясь копытом корпуса машины, вставшей на дыбы... легко проходя по нему... избегая клешней, мечущихся вокруг, поднимается в небо белой стрелой на сильных крыльях...
   И огромная трещина змеится по полю, разрывая его на части. Там, где только что были мы, земля трескается, рвется, ползет обвалами под тяжелыми гусеницами... Корпус механического монстра заваливается сильно вбок. Собственный вес ее тянет вниз, туда, в бездну, раскинувшую свои черные объятия...
   Я сверху смотрю на проваливающуюся вниз махину, вязнущую в темноте. Земля осыпается вслед за ней, сыплется и сыплется на нее, и вот уже ее словно и не было. Лишь полузасыпанный ров чернотой прорезывает светлое поле.
  Белые крылья распахнуты в наступающей ночи. Конь летит к лесу, все дальше удаляясь от страшного поля. Все дальше на восток, прочь от краснеющего края неба. И лес волнующимся морем шумит внизу.
  Рука дьюри похлопывает коня по изогнутой, напряженно вытянутой шее. Конь всхрапывает, дергает головой. Я вижу его черный, влажный глаз, косящий назад. Они рады друг другу. Конь и дьюри...
  - Как он здесь оказался, Харз? - спрашиваю я, обхватив дьюри руками сзади.
  - ...ждал... - донеслось до меня сквозь шум крыльев.
  
  
  
  
  
   2
  
  Внизу на многие километры тянулся лес. Вечерние сумерки поднимались от его темнеющих вершин вверх, тянулись туманными сизыми клочьями, словно чьими-то холодеющими час от часу руками, сочились влажной, сосновой прохладой. Ночь ложилась темнотой на землю. И вот уже черное стылое небо лишь вокруг. Холодно.
  - Сколько он сможет лететь? - спрашиваю дьюри, потянувшись к его уху.
  - Не много. Но достаточно, чтобы долететь до Аруазии, - ответил он, повернувшись вполоборота ко мне.
  - А это что такое - Аруазия? - вновь спрашиваю, ерзая и пытаясь усесться удобнее, но без седла это почти невозможно, и я вновь начинаю скатываться вперед, прямо на своего короля - вот черт...
  - Местечко около Гигаса. Там раньше жили дьюри. Теперь вдоль Гигасского тракта лишь пустоши, поросшие дероком и лес. Перед ярмаркой там всегда тиану табором стоят. Вот там и переночуем, - ответил Харзиен и добавил, - если Ошкур и туда не доберется.
  - Сколько же вас дьюри тогда осталось на белом свете-то? - тихо говорю и замолкаю, выжженная деревня воочию встает перед глазами, призраки вновь поднимаются из земли, и я встряхиваю головой, чтобы не погрузиться вновь в это тянущее душу видение.
  - Не осталось. Я да Милиен. Да, может быть, единицы бродят по стране, - проговорил еле слышно дьюри.
  - А как же Затерянный город? Это разве не город дьюри? - с удивлением спрашиваю, поежившись от холода, здесь, на высоте пробиравшего до костей.
  - Затерянный город, - проговорил Харзиен, - раньше когда-то был столицей Вересии. Но один из королей дьюри лишился столицы по вине своего брата, который флейтой Валиенталя перенес ее в другой мир, а брата прогнал. Многие дьюри тогда не смогли вернуться домой, в родной город. С тех пор его и называют Затерянным. И живут теперь там все, кто угодно, но не дьюри. Но замок открыть могут только Вазиминги.
  Я видела, как рука Харзиена вдруг потянула на себя повод, заставляя коня замедлить полет. Широкие, кожистые его крылья, покрытые короткой шерстью, замерли неподвижно, распластавшись в ночном небе, позволяя ардагану без всякого движения планировать в потоке холодного воздуха. Затем Харз несильно дернул повод влево, и конь, слегка наклонив голову и тело, стал забирать налево, снижаясь и движением своим словно очерчивая спираль.
  Под нами виднелся лес, и в ночи казалось, что нет ему края. Как крылатый конь сможет приземлиться в этих дебрях? Ардаган снизился совсем к вершинам деревьев, и иногда ветки самых высоких сосен касались моих ног. Однако конь уверенно летел, изредка перебирая ногами, словно ища опоры и находя ее.
  Скоро туман усилился, но в его клубах стала угадываться излучина неширокой реки. Лес в этом месте будто набегал темнеющей волной на ее высокий берег и заглядывал в ее воды, свешиваясь неясными очертаниями прибрежных кустов вниз. Выглянувший ненадолго месяц выхватывал из темноты их ветви, высокий, нависающий над водой обрыв, узкую тропинку, бегущую вдоль него по самому краю.
  На эту самую тропинку и свернул ардаган, повинуясь руке хозяина. Немного потянув поводья на себя, словно прося умное животное не торопиться, дьюри, отпустил повод и позволил лошади самой приземлиться.
  И, почти сложив крылья, конь, наконец, коснулся земли. Пробежав несколько шагов по тропе, он всхрапнул и, подняв морду, несколько раз дернул ею. Дьюри сильнее отпустил повод, и некоторое время конь медленно шел, опустив голову, щипля влажную от росы траву у обочины.
  Харзиен похлопал его по шее, и ардаган, тряхнув головой, пошел вперед, постепенно переходя на легкую рысь. Вскоре тропа свернула в лес, стало совсем темно, однако конь шел уверенно, будто много раз ходил этой дорогой.
  - Аруазия дальше, - проговорил тихо дьюри, - там тропа переходит в широкий тракт, и идет до самого Гигаса. А табор обычно стоит подальше от чужих глаз...
  Я, наклонившись к его спине, слушала тихий голос Харзиена, и казалось мне, что я могу слушать его бесконечно. Голос был необычный, иногда, как сейчас, доходивший до самых низов, становившийся сильным, глубоким баритоном, а то вдруг мальчишеские, резкие ноты заставляли меня удивленно взглянуть на его обладателя.
  Вскоре потянуло дымом костра, послышался многоголосый, будто приглушенный шум, в него встревало множество других звуков: звяканье посуды, жиканье ножей, шум льющейся воды... Помимо всего прочего, я с удивлением выделяла из всего этого еще один знакомый звук: время от времени кто-то будто лениво проводил по струнам. Густой сочный перелив тянулся долго, и когда он затихал, я вновь ждала его появления...
  Открывшаяся, наконец, взгляду поляна была сплошь усеяна расставленными вразнобой шатрами. Ближе к лесу паслись стреноженные, привычные моему глазу кони, и только два из них были ардаганы. Эти красавцы держались рядышком и стояли особняком от других лошадей.
  Возле шатров, несмотря на поздний час, ходило много людей. Костров на поляне было несколько, но больше всего людей возле самого большого из них. Люди стояли, сидели, одни полулежали, расстелив плащи, ковры, другие подходили и, некоторое время постояв, уходили по своим делам...
  Наше появление вызвало удивление. Нам помахали издалека руками, подзывая к костру, кто-то почтительно поклонился, многие останавливались и смотрели вслед.
  Дьюри, спешившись, едва конь вышел на поляну, вел теперь ардагана за повод. Я же осталась сидеть на коне, перебравшись на место Харзиена.
  Вкусно пахло едой, большие котлы аппетитно дымились паром, а над большим костром висела туша, может быть, кабана, судя по коротким ногам и такому же туловищу. Так рассудила я, представив глубокомысленно, что олень более крупное животное. Такие размышления немного отбили у меня охоту есть эту жарящуюся животину, но голод махнул на меня рукой и продолжал свербить в мозгу.
  - Да это же дьюри! - кто-то воскликнул удивленно возле костра.
  Я же пробормотала тоже удивленно себе под нос, впрочем, несильно надеясь на ответ:
  - Кто-нибудь объяснит мне, почему я всех здесь всегда понимаю? Не могут же все они разговаривать на одном языке? На моем, к тому же?
  Дьюри, подняв приветственно руку, однако, ответил мне, усмехнувшись:
  - Есть такое маленькое заклинание Гееви, что на старом дьюри означает Понимание, я его к тебе применил... Добра всем и света, тиану! - проговорил он уже значительно громче.
  Нет, он ко мне применил, мне это нравится, а до этого, наверное, Элизиен - применил. Однако, свет с ним. Не стоит про мертвецов-то к ночи...
  Тиану тем временем приветствовали дьюри. А один из них, больше похожий на старшего здесь, судя по тому, как все почтительно расступились, подошел и, положив руку на плечо Харзиену, улыбаясь, некоторое время смотрел на него.
  - Ты становишься все больше похожим на своего отца, принц Харзиен, - проговорил он, взяв руку Харза в обе свои, и пожал ее. - Приветствую тебя и рад видеть вас у своего костра.
  Харзиен в свою очередь положил руку поверх руки тиану и тоже пожал ее.
  - Приветствую тебя, славный Илено, - ответил Харзиен.
  - Кто это с тобой, Харз? - спросил Илено, взглянув на меня.
  Я же молча наклонила голову в знак приветствия и улыбнулась.
  - Олие, - ответил коротко дьюри, - ничего не могу сказать больше, Илено, и хочу просить тебя о ночлеге.
  Илено, приложив правую руку к груди, и, слегка наклонив свою крупную голову, другой рукой пригласил нас к костру. Харзиен пошел за ним, а я, оставшись сидеть, как пугало, на коне, про себя подумала: "Ой... Оёёёй! Как же я слезу с ардагана-то!?"
  Но, отчего-то похлопав коня по шее, то ли чтобы унять свою растерянность, то ли умоляя его не двигаться с места, пока буду слазить, я перекинула ногу и с удивлением увидела, как умное животное слегка отвело крыло назад. Соскользнув вниз, на мгновение зависнув, зацепившись плащом за упряжь, я все-таки оказалась на земле и вздохнула с облегчением.
  А рядом стоял уже тиану. Воин наблюдал за мной и невозмутимо ждал, пока все закончится, и теперь взял коня под уздцы. Я же, улыбнувшись и пожав плечами, пошла вслед за дьюри, который уже оглянулся, отыскивая меня глазами. Ну да, не звезда, что поделаешь, простая синяя утопленница вам досталась, мой король!
  У костра сидели несколько мужчин и только две женщины. Мечи, ножи, колеты, снятые и брошенные на траву, виднелись повсюду. Внешностью они походили на наших цыган, черноволосые, черноглазые, смуглокожие. И лишь длинноватые уши у некоторых с серьгой в мочке придавали им сходство с эльфами из сказок. В кожаных штанах, таких же куртках или безрукавках, в белых или цветных рубахах с пышными рукавами, что казалось странным для жизни в лесу...
  В эту минуту дьюри, не поворачиваясь ко мне, проговорил:
  - Тиану - бродяги, племя певцов и музыкантов. Но лучше не встречаться с тиану на темной безлюдной дорожке, и не влюбляться в тианайскую женщину, закружат, заворожат и оставят ни с чем. Правда, Лессо?..
   Пока я хмуро раздумывала, ответил ли дьюри на мои мысли, или это его так удачно осенило, что он ответил на них, эта самая Лессо, молодая девушка, сидевшая близко к огню и перебиравшая струны музыкального инструмента, похожего на гитару, не сводила с него глаз. Она как-то не очень доброжелательно вспыхнула, когда он к ней обратился, и отвернулась.
   Двое тиану принесли ковер с кучей подушек, и дьюри невозмутимо улегся на него. Я плюхнулась устало рядом, немного посидев, привалилась к подушке, еще немного помедлив, чувствуя, что на меня никто не обращает внимания, легла. Честно говоря, я устала так, что, когда моя голова коснулась прохладной атласной поверхности подушки, мне стало наплевать и на тиану, и на Лессо, и на дьюри. И просто закрыла глаза.
  Лессо продолжала теребить струны, только теперь уже это не доставляло прежнего удовольствия, потому что ее пальцы нервно дергали их одну за другой.
   Голоса разговаривавших вскоре превратились в монотонный гул. Лишь голос дьюри заставлял еще меня прислушиваться к разговору. Сначала беседа кружила вокруг сегодняшних событий: о выжженной деревне, о трансформере, встреченном нами, что раньше эти машины не нападали на людей, а лишь искали везде... что искали, я уже не разобрала. Потом отчего-то Илено взял бубен и пошел плясать возле костра... Он долго кружил вокруг нас... А Лессо вдруг взмахнула черными крыльями, взлетела на сосну и запела... голос ее тоскливо летел над лесом, мне становилось все холоднее от ее безрадостной песни и я проснулась...
  
  
   3
  
  
  Возле костра никого не было, кроме меня и Лессо. Я все также лежала на ковре, только уже укрытая лохматой шкурой, а тианайка, завернувшись в черную шаль, перебирала струны и тихо пела, уставившись в угли, а они то вспыхивали ярко, то угасали почти совсем, будто отзываясь на ее слова:
   ...Птица черная
   в небе кружит,
   И не помнит она,
   И не тужит...
   Только плачет
   О ней тихо ветер,
   Ведь летать ему
   Больше не с кем
   Только плачет
   О ней небо, в дождик
   Превращаясь и
   Смотрит в лужи,
   Птица черная
   В небе кружит,
   Ей бы вспомнить
   Как сердце любит
   И не может,
   И снова кружит...
  
  Лессо пела очень тихо. Последние слова она шептала, положив руки на свою многострунную гитару, и упрямо глядя на прогорающий медленно костер:
  Только плачет
  О ней тихо ветер,
  Ведь летать ему
  Больше не с кем,
  Только плачет
  О ней небо, в дождик
  Превращаясь и
  Смотрит в лужи,
  Птица черная
  в небе кружит...
  
  А угли то вспыхивали, то гасли, освещая и вновь погружая в темноту лицо Лессо. Ее шепчущий голос все больше и больше походил на заклинания, мне хотелось исчезнуть куда-нибудь, чтобы не слышать этой боли, но я будто завороженная смотрела и смотрела на умирающий огонь.
  Когда я на углях увидела себя, не знаю... Но я была не одна, со мной был он. Мой дьюри. Мне хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю. Но я вместе с Лессо смотрела и смотрела на нас, не в силах отвести глаз... так далеко я не заходила даже в своих самых смелых мечтаниях... Когда же все исчезло, там, в мареве серо-красной золы долго еще виделась флейта, моя, та самая. Вскоре истлела и она...
  И наши глаза с Лессо встретились...
  - Ты знаешь, где моя флейта? - спросила я, глядя на нее.
  Я поднялась и стояла теперь напротив тианайки. Она, опершись руками на гитару, смотрела на меня, словно прислушивалась к себе, хочет ли она отвечать. Потом я поняла, что и смотрит она не на меня, а куда-то за мою спину. Оглянувшись, я увидела дьюри. Он стоял в нескольких шагах немного в стороне.
  - Даже не думай об этом, Лессо... - проговорил он вдруг. - Ты же знаешь, она не сможет тебе противостоять.
  Она молчала, лишь выпрямилась, как струна. Ветер зашумел, налетев внезапно, в вершинах деревьев, заскрипели стволы. Повеяло холодом из темноты леса. А я видела, как по рукам Лессо поползла черная паутина. От пальцев она поднималась все выше и выше, и вот уже по шее и щекам заскользила сеточка тонких линий. Тианайка затряслась мелкой дрожью, она поводила плечами, нервно встряхивала головой, словно пытаясь освободиться от внезапного наваждения.
  Но вдруг Лессо обмякла и, сгорбившись, как старуха, закрыла руками лицо, склонившись над гитарой. Длинные волосы скрыли ее всю, и она глухо проговорила:
  - Вам надо уходить отсюда, отец в сговоре с Ангератом. С минуты на минуту здесь будет Ошкур...
  Я видела, как Харзиен горько усмехнулся и стремительно бросился к коню. Он уже был там, когда Лессо оказалась возле меня. Она подошла так близко, что я отчетливо увидела уползающие, словно съеживающиеся следы паутины на ее лице. Было видно, что эта сетка стягивает ее кожу, судорога передергивала красивое лицо, причиняя боль. Но Лессо, схватила меня за руку и лихорадочно зашептала:
  - Я все равно пропащая, мы все пропадем, нас всех сожрет паучья чума, я видела это, - она торопилась, глаза ее горели болезненным блеском, красные пятна оставались там, где только что была паутина, - но ты спасешь моего дьюри. Не спрашивай, - остановила она меня, вытянув вперед руку, - я видела. Ты ничего не можешь, да, но ты сильнее многих из нас...
  Лессо закашлялась, тяжело, со свистом втягивая воздух, она кое-как остановила кашель, понемногу успокаиваясь.
  - А я тебе за это подарю силу, - проговорила Лессо, наконец.
  Видя мое замешательство, она расхохоталась, судорога боли передернула ее лицо, и я, не задумываясь, притянула ее, обняла, и проговорила:
  - Молчи.
  Лессо замерла, уткнувшись в мое плечо, но это длилось лишь мгновение. В следующую секунду она уже выпрямилась и отстранилась от меня. Глаза ее искали дьюри. Нашли. Потеплели на какую-то долю секунды, и застыли.
  А ардаган был уже рядом. Дьюри протягивал мне руку, я же смотрела, как снова лицо Лессо затягивает черная паутина. Кожа ее сморщивается, пальцы скрючиваются, и уже, поворачиваясь и протягивая руку Харзу, я увидела, как ее скрюченная рука кидает нож в дьюри, и дикий хохот вырывается из ее рта. Вцепившись в руку Харзиена, я резко поднимаюсь вверх, оказываясь прямо перед ним и вижу его глаза. И больше ничего... Лишь красное пятно мешает мне увидеть его, оно растет во мне, растет...
  
  
   Часть 5
  
   1
  
   ...Белые стены, пустая комната, белый квадратный плафон на потолке. Черный коридор впереди меня. В конце его радуга. Я ухожу, оставляя позади себя белую комнату. Но кто-то тянет меня за руку. Тянет обратно, что-то говорит. Его слова комариным писком лезут в уши, пытаясь быть услышанными. Отмахиваюсь, отворачиваюсь. Мне туда. Я иду к радуге...
  - Долго еще я тебя буду звать?! - громкий голос Элизиена добирается до моего сознания, и я вздрагиваю и открываю глаза.
   Белый, яркий свет... потолок с белым квадратным плафоном завертелся вместе со стенами, потолком. Быстрее. Еще быстрее. Зажмуриваюсь. Откуда здесь Элизиен? А комната продолжает кружиться вместе со мной. Тошнота подкатывает к горлу. Значит, жива...
  - А я тебе что говорю?! - удивляется Элизиен, и я слышу, как он улыбается.
  - Ты всегда мне удивлялся, Элизиен, - отвечаю, не в силах открыть глаза, - я же говорю, я - тупая...
   Слышу, как он беззвучно хохочет. И замолкает. Почему я это слышу?
  - Потому что я этого хочу, Олие, - ответил Элизиен.
  Я открываю глаза. Белая комната продолжает кружить, но я ищу этого хитрого дьюри. Он спрятался от меня, он за моей спиной.
  - Меня нет, Олие. Я умер, ты помнишь? - тихо говорит он у самого моего уха.
  - Помнишь... - повторяю машинально за ним, - значит, ты... А я... А Харзиен?..
  - Поэтому ты и должна вернуться, - отвечает Элизиен, - а ты вот уже третий день идешь к своей радуге. Но ведь если сильно далеко зайти, можно не вернуться оттуда.
   Продолжаю пытаться остановить вращение комнаты и взбесившегося плафона, но у меня ничего не получается, и я вновь спрашиваю Элизиена:
  - А как же ты? Ты ведь вернулся?
  Элизиен знакомо хмыкает и отвечает:
  - Я и не уходил.
  Что за черт?! Не получается шевельнуть ни рукой, ни ногой.
  - Какие проблемы, О! Сейчас отвяжем...
  Отвяжем? Я привязана?! Капец какой-то!
  - Ну, наконец-то, первое здравое слово, услышанное мной от тебя за эти три дня! - засмеялся Элизиен. - Как же я мог уйти, Олие, если сам вызвал тебя? Надеюсь, ты собираешься вставать, потому что я уже отвязал тебя?
  Белая, ровная, как стол, лавка, на которой была привязана я, стоит посредине комнаты. В комнате я одна.
  - Если не считать меня, а не считать меня ты уже не можешь, - ворчит тихо Элизиен.
  Это мне что-то напоминает. Где-то я это уже слышала.
  - Сато? Это ты был тогда? - удивленно спрашиваю пустоту.
  - Я, конечно. Пора уходить, Олие.
  Дверь, слишком большой прямоугольник для таких мелких, как я, была наглухо задраена, видимо, с обратной стороны. Но, случайно коснувшись ее, вижу, как пальцы входят в нее будто в масло. Отдергиваю руку.
  - Что со мной, Элизиен?
  - Лессо умерла. Чума доела ее на следующий день. Она передала тебе свою силу.
  - Где я?
  - В Ошкуре.
  - Почему же я все еще жива?
  - Они хотят с твоей помощью отыскать последнего дьюри.
  - Харзиена?
  - Милиена. Короля дьюри они теперь считают мертвым.
  - А он? - по-прежнему стоя лицом к двери, я жду ответа, и кажется мне, что ни тени волнения во мне, но это просто я перестала дышать.
  - Харзиен жив.
  - Тебя не могут слышать?..
  - Они могут слышать мертвых?
  - Я не знаю, что смогут люди в будущем, но то, что они этого хотят, это точно. И еще...
  - Что еще, О? Надо уходить...
  - Ты считаешь, что это надо делать через дверь? - с сомнением покачала головой я, и пол качнулся под моими босыми ногами.
  Вздохнув, я провела по стене рукой.
  Лессо, веди меня... Куда пошла бы ты, тиану? И не забудь про флейту, Лессо...
  В голове моей возникло слово Мизери и... я исчезла. Поискала глазами окно и, не найдя его, прошла сквозь дверь.
  Коридор, огромный, холодный, освещаемый множеством квадратных белых светильников на высоком потолке. Не раздумывая, поворачиваю направо, коридор тянется далеко вперед, я не вижу ему конца. Сворачиваю, прямо передо мной дверь, задраенная также наглухо, словно ее закрыли и заварили, и скрыли от чужих глаз швы.
  Прохожу сквозь нее. А-а-а... внезапный крик давлю в себе. Я падаю. Широкая лифтовая камера уходит далеко вверх и вниз. Лифт бесшумно катит на меня сверху. Вижу его тяжелую махину, скользящую без единого шума. Поднимаю руки, словно бы собираюсь прыгнуть в воду с вышки, и лечу вверх. Навстречу лифту. Лессо, ты сошла с ума... Там может кто-нибудь быть...
  - Лессо в тебе нет. Есть ее память и дар, - Элизиен вовремя вмешивается в мой междусобойчик, иначе точно мне бы башню сорвало в разговорах с двумя покойниками. - Это точно, - добавляет он с усмешкой. - Но обращаясь к ней, ты, похоже, заставляешь ее помнить о тебе и помогать...
  Я представила Лессо, красавицу-тианайку, уходящей по черному коридору, черная шаль вьется за ней, словно крылья птицы, а в конце коридора бьется радостным светом радуга, Лессо оборачивается на мой зов и останавливается, и смотрит на меня издалека...
  Ухожу вправо от надвигающегося лифта в стену, морщась, ожидая прикосновения к лицу холодного бетона. Но опять не чувствую его, словно став невидимой, стала бесплотной.
  Стены, коридоры, этажи, белые комнаты и страшные образы распятых на столах тел.
  - Я такая же, Элизиен? - со страхом спрашиваю и не могу забыть лицо девочки с раскрытой черепной коробкой и разноцветной электроникой в голове.
  - Ты прежняя, О, но тебе нельзя к дьюри.
  Молчу. Значит, что-то не так. Прежняя, чтобы быть приманкой. А вот что-то не так, это чтобы меня не потерять из виду, но представляю ли я опасность для дьюри?
  Бесконечный бункер. Где же выход? Рвусь все быстрее вперед, все свободнее отыскивая дорогу. Она теперь словно стрелка компаса в моей голове, как маячок, который отмечает мой выбор сигналом в мозгу true или false...
   И вдруг сигнал стоп. Я пришла! За этой стеной свобода!..
  Прохожу. И опять белая комната...
  То, что я вижу перед собой, я не ожидала увидеть здесь, в Ошкуре. Огромный, во всю стену орган. Множество медных труб, трубок, трубочек, тонких, почти капилляров. Густой долгий звук раздается и долго вибрирует, и кажется, сам воздух дрожит в такт с ним...
  
  
   2
  
  Ошкурец, большеголовый, коротконогий, стоит спиной ко мне. Ушей у него почти не видно. Они у него - небольшие отверстия на месте обычных ушей - как у птиц...
  Очень длинная трубка, пожалуй, самая тонкая из множества всех, что составляли орган, сейчас была снята со стены, и он, вводя тихо жужащий инструмент в нее, прислушивался к его звуку...
  Ошкурец вдруг оглянулся.
   "Он меня видит, Элизиен?", - повторив лихорадочно несколько раз заклинание невидимости, спрашиваю я.
  "Чует, похоже", - отвечает тихо призрак.
  "А ведь это флейта, дьюри", - тихо говорю я, обходя ошкурца, который, скрестив короткие руки на груди, изучает то место, где я только что стояла у самой стены.
  "Где?", - быстро спрашивает Элизиен.
  "Очень похоже на орган... ", - провожу рукой по холодной поверхности одной из медных труб на стене, - "Множество труб разного диаметра. Не зря, значит, я сюда пришла. Это Лессо меня привела...", - прошептала я. - "Что же будем делать, Элизиен?"
  А ошкурец вдруг проговорил отчетливо:
  - Она здесь. Присутствие живой и ментальной энергий...
  Я же в это самое мгновение увидела свою флейту. На огромном столе, среди обрезков металлических трубок, больших тисков, множества пил, шлиф-машин, множества наушников и фонендоскопов, мусора... валялась она. Моя дудка. Почерневшее от времени благородное серебро казалось здесь чем-то чуждым, словно из другого мира. "Она и есть из другого мира", - подумала я, взяв ее в руки.
  А флейта вдруг в руках распалась надвое. Чистый ровный распил открывал ее витиеватые внутренности, хитро изогнутые полости, и я вспомнила девочку со вскрытой черепной коробкой. "Как же так, люди?!.. - обида полыхнула во мне, - а, впрочем... это же просто научное открытие... дьюри ведь наивные, смелые... они исчезнут, люди же скажут - и не было никакой магии... Не было целого мира... Мы его разрезали, проанализировали, измерили пульс, давление, магнитное и прочие поля... Ничего интересного... "
  - Вижу ее, - между тем спокойно, словно наблюдая за футбольным матчем, докладывал безухий коротыш кому-то неведомому.
  Конечно, что тебе трепыхаться, ведь у вас есть своя флейта. А я должна выйти отсюда и привести вас к последнему дьюри, к тому, кто еще может противостоять и противостоит вам.
  Войдя в стену, я, сжимая остатки флейты в руке, быстро шла. Где-то я видела... Сейчас. Недалеко.
  - Что ты задумала, Олие? - осторожно спрашивал Элизиен, следуя за мной. - Ты возвращаешься?
  "Возвращаюсь..."
  Он еще что-то спрашивал. Я молчала. И шла.
  Здесь. Закрытые двери... и темно, и пахнет слесаркой.
  Включаю свет. Стройные ряды оружия, всякого, бесконечные ряды матово поблескивающих, в отменном состоянии автоматов, винтовок, гранатометов, базук... здесь было столько всего, что моего словарного запаса не хватит даже на четверть. Мне бы хороший огнемет, Элизиен...
  - Не делай этого - ты потеряешь силу Лессо и станешь видимой, - зудит надоедливо мне в ухо Элизиен.
  Точно. Зато взорву ошкуровскую флейту.
  - Ты даже не дойдешь до нее, О!
  И это правильно, Элизиен... Останавливаюсь.
  Разворачиваюсь и вновь - сквозь дверь, в стену... иду, назад, теперь уже к выходу, отсюда выход близко, я чувствую его... он зовет меня лесом, полем... чем-то настоящим...
  А злость душит меня. Отпускают, гады. На себе чую все время чей-то тяжелый, выматывающий душу взгляд. Следят. Равнодушно уставившись окулярами металлических глаз, просчитывая мои шаги и мысли в неживых кибермозгах.
  "Но, главное, моя флейта со мной. Во мне бьется мое сердце, и со мной летит моя душа... и Элизиен", - улыбаюсь я. - А теперь, Лессо, давай!!! - шепчу зло, - режь ошкуровскую флейту на мелкие кусочки! Ты же можешь, Лессо!..
  ...Старый тианайский меч, тихо звеня, повис в воздухе перед флейтой в белой комнате. Словно прислушиваясь к кому-то, он то принимался дрожать от нетерпения, тихо постанывая, то вдруг затихал...
  Жуткий визг древнего ожившего существа заставил обернуться ошкурца. Оружие висело перед ним. В следующее мгновение голова робота с шумом покатилась по полу, а тело его грузно рухнуло.
  Меч, взлетев в воздух, будто подчиняясь невидимой руке, разрубил с визгом несколько трубок. Они падали и катились по полу, а древнее оружие заметалось неистово, иссекая их и рубя, сокрушая злобный промысел бездушного мира.
  Я опустила руку. Она еще продолжала сжимать рукоять древнего меча, которая мне виделась словно наяву... Тиану, как я хотела бы, чтобы сон мой стал явью!
  - Ошкурская флейта разрушена, О... - тихо проговорил Элизиен, и я слышала, как он улыбался...
  А сзади слышался вой сирены. И, казалось мне, что это весь Ошкур взвыл от злости... Теперь еще один поворот, еще одна стена, и я на воле...
  Только вот куда мне идти?
  
  3
  
  
  Город на поверхности оказался невзрачным. Бетонные коробки, шоссе, избитые гусеницами. Множество машин. И ничто его не могло украсить или оживить, даже прекрасный августовский день. И от лета-то здесь было только одно небо - задымленное, серое, невзрачное.
  Роботы текли вокруг меня непрерывным потоком. И никому не было до меня дела. Словно ничего и не произошло. Никто не бежал, не искал меня, не кричал: "Ловите ее!"
   Шагая невидимо по теплому асфальту босиком в драной тунике, я поначалу испуганно шарахалась от каждого показавшимся мне человеческим облика.
   Но даже если мне вдруг казалось, что в толпе металлических остовов, колес, рук, клешней мелькнуло человеческое лицо, и я начинала в него вглядываться, в надежде увидеть хоть искру неравнодушия: злости, ненависти, радости, уныния... но нет. Лишь начинали щелкать самонаводящиеся линзы, ворочаясь в пластиковых глазницах, и киберлицо через короткое мгновение теряло интерес к моей "живой энергии" и отворачивалось.
  Только раз, когда уставшая я плелась по очередной безликой улице, мимо меня проехал трансформер, везущий пассажира.
  Чудный белый кабриолет вез на заднем сидении человека. Машина неслышно прошуршала превосходными шинами по асфальту. Водительское место в ней было не предусмотрено. Прекрасный открытый кожаный салон вмещал в себя два широких дивана, развернутых друг к другу...
  Я долго изучала непроницаемое лицо пассажира. Самое странное было в нем то, что если бы я его встретила в толпе, то никогда не узнала бы. Серое, безликое существо. "Можно поставить тебе на лбу номер... только это заставило бы меня узнать тебя вновь...", - шипела про себя я от усталости и злости.
  - Что ты пытаешься увидеть в этом ошкурце, О? - наконец, не выдержал и спросил Элизиен.
   Не решаясь все же разговаривать вслух, я же не призрак, ну, во всяком случае, Элизиен меня в этом уверил, я подумала:
   "Это не человек?"
  - Запомни, Олие - в Ошкуре нет больше людей.
  Я молчала. Трансформер моргнул фарами, поднял кожаный верх наполовину над своим невозмутимым пассажиром и прибавил скорость. Я даже засомневалась на мгновение, - вдруг было что-то еще живое в этом роботе, ну хоть мозг, или не знаю что, и ему стало жарко под палящим солнцем.
  Но Элизиен скептически хихикнул, и я вспомнила надписи на упаковочных коробках из магазина, которые всегда предупреждали - хранить вдали от открытых солнечных лучей.
  Вот и трансформер-кабриолет хранит себя и своего пассажира вдали от солнечных лучей.
  Проплутав по городу до вечера, от усталости путаясь и кружа подолгу на одном месте, я, наконец, с помощью Элизиена выбралась из него, когда солнце уже почти село за горизонт. Призрак словно вел меня, короткими фразами направляя в известном только ему направлении, и сейчас, оказавшись на широком раскаленном от жары шоссе, по которому удалялась от нас колонна поблескивающих на солнце буровых машин, таких же, как напала на нас с Харзиеном тогда в поле... Я, сойдя на обочину, остановилась...
  "Что они ищут... неужели нефть, Элизиен?", - спросила я, глядя на их зачищенные до блеска бока.
  - Не знаю, что такое нефть, О... Они ищут воду. Воду, которая может оживить то, в чем не может быть жизни. И находят. И выкачивают ее из наших родников, осушая их навсегда.
  "Господи, неужели живая вода, действительно, существует, Элизиен?", - подумала я и развела руками - сколько можно уже удивляться, а вот поди ж ты.
  - А чего ей сделается, воде-то... если в роднике железякой не ковыряться?! - не на шутку вскипятился призрак. - А они ведь целыми озерами за раз ее выкачивают! Ну, ты иди, иди... Ты только иди, Олие...
   "Да куда же идти, Эл? Куда ты меня все ведешь? Я уж и идти-то не могу...", - думала я.
   А вокруг города потянулись чередой безрадостные черные поля. Они, с засохшей потрескавшейся землей, тянулись до самого горизонта, и хоть бы один маленький клочок травы. Нигде. Ничего. Чернота. Пыль. Ни звука надоедливых кузнечиков и сверчков, что трещат под вечер, там, дома, ни запаха травы и леса.
  "Зачем же им, Эл, столько живой воды, ведь железяки они насквозь, - мысли в моей голове путались, словно спотыкались одна об другую, - мне бы сейчас хоть каплю водички этой живой", - попыталась я даже пошутить, но выходило как-то уж больно криво.
  - Выращивают они в хранилищах под землей мерзость редкостную, вот ее и оживляют...
   "Что ж за мерзость?"
  - Ну, я так понимаю, им хочется выглядеть, как люди, вот они и ростили ошметки кожи, глаза, руки, ноги...
  Я вспомнила сегодняшнего пассажира в кабриолете, а Элизиен тихо продолжал говорить:
  - Только, похоже, все по отдельности им стало скучно выращивать, так теперь они ростят человека, а потом...
   "Фу... Действительно, мерзость, - подумала я, - ну, а зачем же живая вода-то, коль человек живой?"
  - Да, не живут они у них долго, и потом жизнь отдельных частей надо поддерживать...
  Передернувшись от отвращения, опять вспомнив, как трансформер заботливо надвинул над седоком крышу, и, понимая, что так он сохранял живые ткани от загара и старения, хмуро глядя себе под ноги, я опять пошла, уже не оборачиваясь на тяжелые машины, разбросанные везде, куда хватало взгляда, деловито роющиеся в земле. Только спрашивала иногда Элизиена:
  "Ты еще здесь, мой призрак?"
  - Куда же я денусь, О? - отвечал он...
   Когда же совсем стемнело, и в черноте неба и бескрайнего ровного поля мне стало все равно, где остановиться, я так и легла, свернувшись калачиком, на твердую, словно камень, землю недалеко от дороги, благодаря Лессо, я была по-прежнему невидимкой.
   Мысли, одна мрачней другой, лезли в мою голову.
   "Элизиен, неужели в Ошкуре совсем не осталось людей?", - спросила я просто для того, чтобы хоть что-то говорить, чтобы нарушить эту тягостную тишину.
  - Нет, нету. Поначалу, говорят, были, и Ангерат долго человеком был, а теперь у него живого ничего не осталось. - Голос Элизиена был тихий, словно и он тоже терялся в этих бескрайних черных просторах, слабел.
   "Ты сейчас сидишь или... лежишь?", - вдруг подумала я и улыбнулась, мне почему-то показалось, что он сейчас где-то рядом, как раньше в его землянке - на шкурах.
   И услышала, как он беззвучно рассмеялся:
   - Я - нигде, я - дух, воздух. Зачем мне лежать или сидеть, если я не имею тела?
  Я рассмеялась. Странное дело - улыбка, даже если все плохо, безнадежно и беспросветно, и ты улыбнулся, пусть даже через силу, безнадега вдруг отпускает... удавка на шее ослабевает. А Элизиен тем временем говорил:
  - У них здесь было восстание машин. Границы между мирами только открыли, тогда еще люди прилетали к Вазимингу на железных птицах, и было сказано немало прекрасных слов о дружбе и братстве. И тут же вскоре разыгралась у них война. Страшная то была война... Точно как в предании говорится: и сравняется земля с небом, и будут лететь железные птицы, и огненный дождь прольется на ваши головы...
   Я слушала, и мне становилось страшно. Слова из писания.
   "Элизиен, это единственное наше будущее?"
  - Единственное, которое открыто пока. Ты же видела башню Валиенталя? - ответил дьюри.
  "Видела. Четыре мира. Харзиен сказал, что ваш мир это одно из наших прошлых, значит, известно, другое?"
  - Да, Гурмавальд. В том мире живут уродливые люди и звери, страшные - двухголовые, безрукие, трехногие... оттуда приходит к нам паучья чума и страшные туманы. Но рассказывают некоторые бродяги, есть где-то прекрасный мир, Гелания, что среди прекрасных лесов и рек стоят белые высокие дворцы, а люди, живущие там, добры и прекрасны лицом. Они управляют добрыми машинами и летают на железных птицах к далеким звездам. Некоторые говорят, что это будущее Асдагальда, но оно пока скрыто от людей, а вот Ошкур, напротив, проявляется все больше...
  Я уже не могла больше пытаться заснуть, и, усевшись по-турецки на голой, нагретой за день земле, смотрела в ту сторону, откуда пришла. Красное зарево большого технополиса освещало небо на горизонте. И, казалось в этот ночной час, что там, живет страшное чудовище, изрыгающее смрад и дым, пожирающее то, что породило его, и высасывающее жизнь из того, что встречалось ему на пути, и, если его не остановить сейчас, оно погубит все живущее на этой прекрасной земле очень скоро...
  
  
   4
  
  
  ...Что я делаю в этой черной степи, в этом времени, где меня не должно быть, вообще? Что мне делать там, куда рвется душа, если я могу причинить зло, тому, кого так глупо и навязчиво хочу видеть?..
  А Элизиен говорил и говорил тихо, он слышал, что творится во мне.
  Это отчаяние или черная пыль чужих дорог чуждого мира заставляет противно слезится глаза?.. Или преследующий неотрывно взгляд Ошкура довел меня до истерики?..
  Мотнув упрямо головой, я опять уставилась на багровеющий вдали горизонт. Я не видела выхода, кроме как снова идти, выбираться из этого мира деловито и равнодушно жужжащих машин. И никогда больше не возвращаться в мир дьюри.
  Внезапно исчезли все звуки. Отдаленный лязг гусениц трансформеров потонул словно в вате в навалившейся на меня неожиданно тишине. Их тяжелый гул сначала стал тягучим, будто клейстер...
  А потом смолк. За ним замолчал и Элизиен. Его тихий голос утекал вслед за другими звуками прочь, и мне стало страшно... Остаться совсем одной, здесь, в этой тишине?..
  Что-то прозрачное вырастало вокруг меня, мне казалось, что меня обступает кто-то своим присутствием неслышно. Выставив руки вперед, я уперлась во что прохладное и гладкое. Будто стекло. Оно уже сходилось у меня над головой острой пирамидой, и стены ее тянулись до земли, а земли под ногами не было. Босые ноги мои стояли на стекле прозрачной пирамиды. Я казалась себе маленькой и беспомощной, вглядывалась сквозь толстое мутное стекло и не видела ничего...
  Никто не откликался на мой зов. Элизиен больше не отвечал на вопросы. Но странное спокойствие наваливалось все больше. Я легла на чистый, прохладный пол, прижавшись разгоряченным лицом к нему, и необычное ощущение, что все будет хорошо, коснулось меня, оно убаюкивало незатейливыми песенками детства, шептало на ухо маминым голосом добрые сказки со счастливым концом...
  И та, которая лежала на полу, уснула...
  А я оставила ее. Я не хотела спать. Мне хотелось летать. Но места было мало в пирамиде, и я билась о ее стены, разбивая лицо и крылья в кровь. Отпустите меня!..
   Но иногда я смотрела вниз, на ту, что оставила там, и мне становилось жаль ее.
  Она лежала на спине, и грудь ее была рассечена, и видны были бело-розовые, влажные от крови и слизи легкие. Сердце билось... медленно... будто из последних сил. И зеленый глаз чужеродного тела мигал непрерывно в груди ее, вот он замигал быстро-быстро, словно испугался, что его увидели...
   И вдруг погас. Я отчего-то очень обрадовалась этому. Будто кто-то перестал, наконец, смотреть мне в спину. Будто кто-то очень добрый запретил чудовищу из города следить за мной.
  И я подошла к той, что лежала на полу.
  Грудь ее была теперь сшита грубым портновским швом. Чья-то рука прикоснулась к страшному багровому рубцу, пересекающему ее грудь. Рубец побледнел, и вскоре исчез, оставив лишь еле заметный след. Та, что уснула крепко на полу пирамиды, вздохнула.
  И мне стало легче дышать, и распахнула крылья. Мне оставалось лишь проснуться вместе с ней.
  И я проснулась. И открыла вместе с ней глаза. Но я знала то, что не знала еще она. Я знала, чьи руки были со мной. Руки дьюри. Но я расскажу это себе только во сне...
  
  
  
  
  
   Часть 6
  
   1
  
  
  ...Костер горит ярко. И оттого лес, обступивший небольшую поляну, кажется еще темнее. Треск насекомых и надоедливый, тонкий звон комаров. Совсем близко слышно ручей. Он бежит говорливо по корягам, по корням деревьев. Чья-то рука протягивается ко мне и поправляет наброшенное на меня одеяло.
  - Откуда здесь взяться одеялу, Олие, - голос дьюри заставил меня вздрогнуть.
   Ощупывая потихоньку тяжелую, теплую вещь, укрывавшую меня, я, надеясь, что меня не видно в темноте, по-дурацки улыбаюсь. Сама с собой. От радости. Потому что жива, потому что не в Ошкуре, потому что флейта была со мной, я чувствовала, как рука занемела, оттого, что сжимала до боли дудку, и потому что...
  - Я знаю, почему, О, - опять сказал он, и я увидела в профиль его лицо, обращенное к огню.
  - Хватит подслушивать мои глупые мысли, - ответила я шепотом, голоса у меня почему-то нет.
   И улыбаюсь. Тихо смеюсь, уткнувшись в плащ Харзиена. Он обернулся ко мне, теперь, в тени, его не видно совсем.
  - Они не глупые, они - простые, - ответил дьюри и опять отвернулся к огню. - Простые мысли, - это редкость теперь. - И вновь посмотрел на меня, - на ярмарке за них дали бы высокую цену.
   Я перестала глупо улыбаться в свое одеяло.
  - И что - сколько дают за килограмм? - прошептала я и попыталась откашляться.
   Не тут-то было, голос не возвращался.
  - Ну, не килограмм, конечно, - говорил дьюри, - пинта простых мыслей у тианайцев, например, стоит доброго коня, ланваальдцы же любят их и напиваются до отвала, поэтому выбивают их из всех, кого встречают на пути...
  - А дьюри, что делают с ними дьюри? - прошептала я. - Они варят из них зелье, и врачуют тяжкие раны?
   Харзиен усмехнулся и ответил:
  - А ведь ты угадала. Дьюри и геммы лечат ими. И живой водой. Как тебя, например. Познакомься, О, - гемма Лой.
   "Кажется, тебе пора встать, сколько можно валяться, к тому же здесь, оказывается, уйма народу". Кое-как оторвавшись от земли, я, по-прежнему кутаясь в плащ, уселась, привалившись к стволу дерева, растущему рядом. Спрятав заветную флейту в складках плаща дьюри, я протянула замерзшие руки к костру и удивленно посмотрела на того, кого, видимо, дьюри назвал геммой. И кивнула головой.
  - Это вы лечили меня? - спросила я, подумав при этом, что гемма похож ужасно на Никитари.
   Гемма пошевелил невозмутимо волосатыми ушами.
  - Лечу, - уточнил он.
  Я поежилась. Холодно. Трава была сырая от росы. Но ощущение радости не проходило. Как же я люблю лес. Ночные звуки, дурманящий дух неизвестных мне трав... неведомые шорохи в траве, в ветвях деревьев... ночная птица вскрикивает где-то. Мама ее называла смешно "сплюшка... сплюшка кричит, не бойся, Олюшка...", а я и не боялась, ведь мама со мной. Я и сейчас не боялась, ведь со мной дьюри. И еще этот... гемма. Значит, Никитари - гемма.
  - Да ведь, дьюри? - с ехидцей спросила я вслух, понимая, что Харзиен самым наглым образом сейчас читает мои мысли.
  - Нет, О. Никитари - не гемма. - Ответил Харзиен негромко. - Гемма значит - лекарь.
  Ну и пусть читает, ему можно.
  - Тяжко вам со мной, наверное, пришлось, гемма Лой? - спросила я, глядя на сидящего неподвижно невысокого мужчину.
  - Совсем немного, ты не тяжелая. - Последовал короткий ответ.
  Не тяжелая. Как будто я об этом спрашивала. Чудак какой...
  - Мне одно время довелось ухаживать за своей бабушкой после операции, - усмехнулась я, - и поэтому я знаю, что такое - бессознательный больной. Это не только благородное занятие, но и очень тяжелое, и неблагодарное к тому же, потому что пациент в отключке, хотя это, может быть, и лучше. Поэтому спасибо вам, гемма Лой.
   Его волосатые уши шевельнулись в мою сторону, и я поняла, что моя благодарность принята.
  На гемме был вязанный, сильно или растянутый, или с чужого плеча бредень, который с трудом можно было назвать свитером, и длинный жилет, вывернутый мехом наружу. Этот гемма будто изрядно потрепан. Всклокоченные седые волосы на голове торчали сногсшибательным коком. Когда он иногда протягивал руки к огню, открытыми ладонями к пламени, то становилось видно, что руки с тыльной стороны тоже волосаты.
   На его невозмутимом, морщинистом лице словно застыла улыбка. Глаза сонно щурились. Интересно, Лой тоже превращается в кошку?
  - Лой - лекарь, - заговорил вдруг гемма, - зачем ему быть кошкой, но Лой - гемма, и поэтому он может быть, кем захочет.
  - Значит, у вас тут все худо или бедно приколдовывают, - улыбнулась я, обратившись к Харзу. - А я думала, одни дьюри такие крутые.
  - О хочет есть, - вдруг проговорил гемма и встал.
   Беззвучно рассмеявшись, голос все не возвращался, я глядела, как он принялся доставать из мешка белые печеные луковицы, кусок соленого мяса, тонкую лепешку, и удивлялась.
  - Вот это я понимаю. Лой, как вы это определили? - спросила я.
  - Ты злишься. - Ответил коротко Лой.
  - Синий свет... - проговорил дьюри.
  Ох, ты, блин... Еще понятней стало. Ну, знаю я, что утопленница. Объяснение Лоя мне, пожалуй, ближе.
  - От человека, от растения, от всего живого идет свет, - дьюри, ответил, улыбаясь, - если быть внимательным и хотеть это видеть, ты увидишь, что голодный человек светится синим светом, здоровый, спокойный человек - светлым, желтым. У больного человека свечение рваное...
   А гемма протягивал мне уже кусок мяса, завернутый в лепешку. Вдруг его рука остановилась. Лой потянулся другой рукой в сторону. Там в темноте он что-то сорвал на ощупь. Воткнул это в середину моего бутерброда и кивнул головой, качнув свой восхитительный, седой кок.
   Лепешка оказалась совсем пресной, но она прекрасно дополняла сильно пересоленное мясо, травка же была жесткой, и, попадаясь на зуб, скрипела...
  - ЧУдная травка, - пробормотала я, в очередной раз скрипнув зубами на ней.
   Гемма довольно и беззвучно рассмеялся.
  - Неужели всесильный гемма боится шишиллу и поэтому так тихо смеется? - мне вдруг вспомнился Элизиен.
  - Ошкур. - Коротко ответил Лой, перестав смеяться.
  Ошкур... Страшное место.
  - Харзиен, как ты меня вытащил оттуда? - прошептала я. - Это страшное место со вскрытыми головами и оживленными кусками плоти, с трансформерами, ползающими по черным безжизненным полям и ищущим живую воду. Элизиен сказал, что мне нельзя идти в Вересию.
   Харзиен слушал. На его лице играли неясные тени от костра. И, казалось, что неведомые древние силы сейчас слушают меня вместе с ним.
  - Было трудно найти тебя, - ответил дьюри, гемма согласно кивал головой, как китайский болванчик, - но, когда ты умудрилась достать древний тианайский меч, принадлежавший Илено, гемма Лой сообщил мне, что оружие древних разбужено. Это могла сделать только Лессо, дочь Илено. Но Лессо ушла в мир мертвых, отдав тебе свою силу. Дальше все было бы просто, если бы Ошкур не вживил в тебя свой глаз. Помог гемма Лой, это великий лекарь. Он рассказал мне о древнем обряде очищения.
  - Застывшая вода... - пробормотал гемма, все также соглашаясь с каждым словом дьюри.
  - Застывшая вода? - переспросила я, - это была вода?
  - Остановленная на время живая вода, - пояснил Харзиен, - она позволяет делать удивительные вещи...
  - Удивительные вещи, - повторила я.
   И вытянула руку, и показала лежавшую на ней флейту. Она была совершенно цела. Даже следов прежнего тончайшего распила на ней не было.
  
  
   2
  
   Дьюри долго смотрел на меня, словно хотел забраться в самые отдаленные закоулки моей памяти, будто хотел увидеть, что я что-то вспомнила. Я же покачала отрицательно головой.
  - Ничего, - прошептала я, - ничего мне не приходит в голову, Харзиен. А просто так сыграть на своей флейте я боюсь, вдруг закрою не тот мир, или открою путь чудовищам пострашней Ошкура...
   Он кивнул головой.
  - Олие, ты просто не знаешь, что после того, как ты достала меч тиану, все изменилось, - дьюри по-прежнему смотрел на меня, мне же было не по себе под его пристальным взглядом.
  - Тогда мне бы пришлось уйти и оставить ошкурцам флейту. - Растерянно пожала я плечами, - их флейту. Свою я нашла распиленной пополам, - им хотелось знать, как она устроена. Им было все равно, что я забрала свою, никто даже не остановил меня, хотя я чувствовала, что за мной следят, меня вели спокойно и расчетливо. Ты понимаешь, что если бы их флейта у них осталась, вы бы никогда не закрыли бы их мир? Они бы вновь и вновь приходили к вам за вашей водой, разрушая ваш мир.
  - Ты думаешь, они не смогут ее сделать вновь? - щурясь от дыма, спросил Харз.
  - Думаю, нет, - ответила я, - мне кажется, эту флейту мог сделать только человек...
  - О права, - вдруг заговорил гемма, - еще в пору прихода людей из Ошкура они похвалялись тем, что силой ума достигли таких высот, каких нам со своей магией не достичь никогда. Тогда все восхищались их железными птицами. Но дьюри говорили своему народу, что у нас есть ардаганы и древние драконы. Так вот тогда же речь зашла о серебряной флейте, на что люди отвечали, что смогли открыть наш мир благодаря своему собственному изобретению. - Лой пошевелил ушами, видимо разволновавшись, - теперь становится ясно, что свою флейту люди сделали, используя нашу.
  - Но ты, О, не поняла самого главного, - улыбнувшись, проговорил Харзиен, - с тех пор, как ты разрушила флейту Ошкура, их нет в нашей стране. Лишь те, которые не успели уйти...
  - Да? - удивилась я, - значит, я ни в чем не виновата, и я не навлекла на вас новые бедствия?! Честно говоря, Харз, ты изрядный... хитрец! - хмыкнула я. - Нет, чтобы сразу сказать. Но тогда, это означает, что их мир закрылся?
   Гемма Лой вновь закивал головой.
  - Похоже на то, вовремя ты сделала оттуда ноги, - засмеялся он беззвучно, - а то пришлось бы тебе самой выбираться.
   Он замолчал и потянулся за хворостом. Костер почти прогорел, угли тлели и радостно вспыхнули огнем, скручивая сухие ветки. Дрова затрещали, распространяя приятное тепло. Начинался рассвет, и становилось холоднее.
   А мне не хотелось даже думать о том, что было бы, если я осталась бы в Ошкуре.
   Над темной стеной леса посветлело, и в предрассветных сумерках над поляной носилась летучая мышь, прочерчивая черной полосой серое, набухшее дождем небо.
   Гемма дремал, сидя. Его уши и щеки обвисли, как у старого кота. Дьюри спал, уронив голову на руки. Мне же было не до сна. Потому что в слабом утреннем свете становилось ясно, что буквально в пяти шагах деревня.
   В густом тумане среди деревьев вокруг нас виднелись дома. Небольшие, под соломенными крышами, они словно стайка нахохлившихся больших птиц расположились вдоль опушки леса.
   Вдалеке прогремел гром, глухими раскатами перекатываясь где-то за лесом. И пошел дождь. Крупный, теплый, он застучал по листьям. Дьюри проснулся и, подставив лицо дождю, улыбнулся:
  - Хорошо-то как... Пошли в дом, Лой!
   Гемма, кряхтя, поднялся и пошел к одному из домов. Харз, схватив меня за руку, потащил вперед плетущегося сонно геммы.
  - Пошли быстрее, тебе надо в тепло! - крикнул он мне.
   Вбежав на небольшое крыльцо первого с краю дома, я остановилась. Дождь, прошумев первой сильной волной, теперь сеялся мелко, легкий туман шел от теплой земли.
  - Грибной дождь, - проговорила я, - дома у нас сейчас грибная пора.
  - На весь день зарядил, - подхватил мои слова гемма. - Ну, пошли в дом, будем чай пить с пирогами...
  
  
  
  3
  
  
   Дом оказался теплым и уютным. Пахло чем-то вкусным, сладким. Домотканые пестрые коврики лежали повсюду в большой комнате. Печь правильной квадратной формы стояла прямо посредине. Вокруг нее, вдоль стен, располагались лавки из светлого, грубо оструганного дерева, такой же буфет с гнутыми ножками. Чувствовалось, что все здесь сделано своими руками. За теплой печкой стоял стол.
   Маленькое существо, спавшее на нем, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к печке, зашевелилось.
  - Опять ты спишь на столе, Ос! - воскликнул недовольно гемма. - Я же просил тебя этого не делать. Маленький он, тепла ему не хватает, вот и топим печку все лето.
   Сонное лицо уставилось на меня. Смышленые глаза хитро блестели. Ос вдруг потянулся всем небольшим своим телом, и стало видно, как он мал. Очень мал - с обычную кошку.
  - С самого рождения расти перестал, - проговорил опять гемма, беря под мышки малорослика и опуская его на деревянную маленькую кровать, стоявшую здесь же за печкой, - и ноги слабые у него. В тот год, как ему родиться, туманы у нас стояли страшные, с Гурмавальда. И мать его померла от паучьей чумы... Много тогда народу померло.
   Ос же сидел теперь на кровати и болтал тонкими ножками. Короткие штаны не скрывали их, руки у него тоже были белые, хрупкие, словно фарфоровые, сам же он, слушая свою историю, теперь с вызовом поглядывал на меня.
  - Что это вы, гемма Лой, словно оправдываетесь, - тихо прошептала я, все кутаясь в длинный мокрый плащ, - что ж я зверь какой? Вы мне лучше что-нибудь из одежды дайте, а то я вашего сынишку напугаю своими лохмотьями.
  - Это меня-то, - расхохотался вдруг Ос громко. - Даже не надейся! Отец, она говорит, что напугает меня! Ты слышал? - видно было, как мальчишка с пушистыми ушами хорохорился изо всех сил, и больно было на него смотреть.
   Лой же, рывшийся в тряпье, забравшись чуть ли не целиком в кованый железом сундук, что-то невнятно пробубнил ему в ответ.
  А мне оставалось лишь развести руками удивленно, на что дьюри, усмехнувшись, сказал:
  - Ос, накрывай на стол. Есть хочется!
  Ос посерьезнел и, щелкнув длинными тонкими пальцами лохматой ручки, что-то шепнул. На стол плавно опустилась тарелка с нарезанным мясом, попадали лепешки, пироги, большой же пирог с вареньем плюхнулся начинкой вниз. Ос зыркнул серыми лукавыми глазами в спину отца и быстренько перевернул руку ладонью вниз, заставив, похоже, тем самым пирог перевернуться. Начинка вся осталась на столе. Но Оса это не смутило. Сделав руку лопаткой, он будто подцепил варенье со стола и плюхнул все это на пирог. И вздохнул с облегчением.
  Дьюри, тихо посмеиваясь, уже взял солидный кусок мяса с аппетитными прослойками жира и, завернув в лепешку его, принялся есть. А гемма бросил мне вещи и покосился на сына:
  - Молодец, сынок, - видя же, что я со своими тряпками не знаю, куда спрятаться, добавил: - мизере...
   Я почувствовала, что покраснела. Но этого уже никто не видел. Я уже стала невидимой. Сама ведь смогла бы, наверное, воспользоваться этим заклинанием.
   На всякий случай уйдя за печку и быстро переодевшись, я провела рукой по шее, груди, там где во сне был багровый грубый рубец. Ничего.
  По толстому стеклу барабанил дождь. В доме была тишина. Лишь гемма Лой вздохнул шумно, и придвинул стул к столу, да под Осом скрипела деревянно кровать, оттого что он болтал ногами.
  Одежда была мне впору. Серое вязаное пончо, по-другому не знаю как назвать эту вещь, и штаны. С удовольствием почувствовав себя вновь одетой, я вышла и, подтащив тяжелый табурет к столу, потянулась за мясом. Гемма Лой улыбнулся, пошевелив ушами:
  - Оказывается, Харзиен, хозяйка флейты прехорошенькая! Ишь ракраснелась вся. Да-а... - протянул он глубокомысленно, глаза его прищурились, - если бы не война, милая моя, не бродить бы тебе по лесам да пустошам нашим, а жить в замке короля дьюри да радовать нас красотою и добротой своею...
  - Если бы не война, гемма Лой, - ответила я, с удивлением замечая, что голос мой начинает меня слушаться, то ли оттого, что в тепле я оказалась, то ли раны в груди затягивались постепенно, и добавила уже громче: - не увидеть бы никогда мне ни Вересии, ни короля дьюри, никого из вас. Нет худа без добра, как говорит моя бабушка.
   Харзиен слушал меня и молчал. А гемма ответил:
  - Мудрая женщина, верно подмечено.
  Ос же звонко перебил его:
  - Значит, по вашему, если воин в бою погиб, то ему от этого какое-то добро есть?
   Лой обернулся к сыну.
  - Ты еще молод, сынок...
  - Есть добро, Ос, - сказал Харз мягко, - его любимая, дети его, родители жить будут. Если же и они все погибли, то и тогда добро есть: он выполнил свой долг перед ними, он умер, защищая их.
  - Все красивые слова! - крикнул Ос, разозлившись, - мне?! Мне - какое добро в том, что я - урод? - голос его сорвался.
  И он заплакал, заплакал тихо. Белые, тонкие руки мальчика вскинулись к лицу, закрывая его.
  Все молчали. Гемма торопливо подошел к сыну, и попытался обнять его, но мальчик изо всех сил отбросил его руку. Лой тяжело опустился на кровать рядом с Осом. Сгорбившись и опершись на руки, он смотрел в пол и молчал...
  - Нет никакого добра в том, Ос, - проговорила я в наступившей тишине, мой прорезавшийся голос показался мне неприятно громким, и я добавила тише: - это - несчастье...
   Ос вскинул голову и сейчас смотрел на меня, прищурившись зло и жадно ловя каждое мое слово, словно намереваясь вцепиться в меня, лишь только я замолчу.
   А говорить ничего не хотелось. И так много сказала. Может быть, зря. Не люблю говорить. Слова, если их много, теряют свою ценность и звучат фальшиво. И режут больно этой фальшью.
   Маленький Ос, сжавшись всем хрупким телом, словно его били, молчал. И все молчали.
  Стало слышно, как дождь шуршит по соломенной крыше, стекает с нее и каплями ударяется о мокрую землю. По лесу пробежал ветер, и еще, и еще раз. И солнце, прорвавшись сквозь тучи, выглянуло и заиграло на мокром окне, на железном чайнике, на глиняных кружках, облитых глянцем.
  - Вот и дождь кончился, сынок... - тихо проговорил Лой.
  
  
  
  4
  
   А я вышла на крыльцо. Тяжело видеть чужую боль, особенно, когда ничем не можешь помочь или что-то изменить.
  Глубоко вдохнув лесной, пахнущий дождем, мокрым деревом, листвой воздух, мне не хотелось никуда уходить. Так бы и остался на этой поляне, в одном из этих домов под соломенными крышами, с уютными крылечками, маленькими окнами с толстым, желтоватым стеклом... вдали от жестокого Ошкура, выжженных деревень, страха и боли.
   Солнце припекало все сильней, поднявшись уже над лесом. А я села прямо на теплый деревянный пол крыльца и, откинувшись на беленую стену дома, уже не думала ни о чем.
   Но вот дверь в дом открылась, и появился тот, которого я бы хотела взять с собой в ту жизнь, где мне только что было так хорошо.
  - Ты меня звала? - тихо спросил дьюри.
  - Нет, - улыбнулась я.
  - Я ошибся, - пожал плечами он.
  Но не ушел. Он сел рядом, положив локти на колени. И некоторое время молчал. А потом я услышала его:
  "Мне хорошо с тобой, О"
  Повернувшись к нему, я долго смотрела на дьюри, но он молчал и улыбался... глазами. И опять я услышала его:
  "Даже когда ты молчишь. Почему?"
  А я подумала в ответ:
  "Почему тебе хорошо со мной, или почему я молчу? - и рассмеялась, то ли оттого, что не выдержала пафосности этой минуты, то ли оттого, что не знала ответ на этот вопрос. - А может быть, я хочу, чтобы ты сам ответил на этот вопрос..."
  Но то, что я услышала в ответ, заставило меня покраснеть:
  "Как можно объяснить, отчего тот или другой человек начинает нравиться тебе? Видимо, что-то совпадает. Вдруг, понимаешь, что даже паузы в предложениях делаешь с ним в одном и том же месте. И взгляды, коснувшись друг друга, не бегут быстрее прочь, заменяя случайное прикосновение дурацкой улыбкой, а словно проходят насквозь, выжигая горячую дорожку в тебе... и ты начинаешь приглядываться к тому, кто вызвал это странное ощущение... "
  - Зачем тебе мои глупые мысли? - сказала я вслух, чувствуя, как горит лицо и бешено колотится сердце.
  - Я люблю тебя, - тихо сказал дьюри.
   ...А солнце уже спряталось вновь. И глухие раскаты грома громыхнули над лесом. Дождь радостно застучал вновь по листьям, по траве, зашуршал по соломенной крыше. Он шел и шел... по мне, по нему, по его и моим рукам... А нам было все равно. Нам было хорошо в этом дожде. Где никому не было дела до нас...
  
  
  
  
   Часть 7
  
   1
  
  Дожди зарядили на всю неделю. Лес стоял притихший, сырой. С ветвей деревьев падали тяжелые капли. Густой туман сменялся моросящим дождем. Он барабанил занудно по толстым стеклам окон, стекал по соломенным крышам, собирался в лужицы. Земля чвакала под ногами, травы стояли наливные, душистый горьковатый аромат пижмы плыл над некошеной поляной, а желтые цветки на длинных стеблях тянулись вверх, к солнцу, будто спрашивая его, когда же небеса перестанут лить воду и отпустят золотое жаркое солнце на волю...
  Я живу здесь уже неделю. И каждый день, боясь открыть глаза, говорю себе, что вчера был самый счастливый день в моей жизни. И открываю глаза, и вновь он со мной, мой дьюри...
  Однако Харзиен исчезает иногда. Его нет подолгу, вот и сегодня, проснувшись на чердаке под соломенной крышей геммы, завернувшись в теплое лоскутное одеяло и глядя в маленькое оконце на клочок серого, дождливого неба, я думаю о том, что дьюри нет уже второй день.
  Когда я пытаюсь спросить у геммы Лоя, куда исчезает дьюри, он лишь улыбается и говорит, что так надо, и король вернется.
  Я же начинаю скучать без него, и тогда, накинув длинный плащ геммы, натянув капюшон, отправляюсь в лес.
  И хоть и не знаю здешних мест, и боюсь всяких неведомых мне существ, наверное, обитающих здесь, но больно уж похожи эти места на мои родные, возле Михайловки, где была у бабушки дача, и где всегда в это время мы ходили за грибами.
  В первый раз я ушла недалеко. Деревенька оказалась немаленькой. Домишки тянулись еще долго по обеим сторонам широкой просеки, образуя красивую лесную улицу. Высокие сосны поскрипывали стволами, толстый слой влажной хвои скрадывал звук шагов. Иногда из какого-нибудь из домов выходил мужчина, чем-то похожий на Никитари, или выглядывало в окно женское миловидное лицо, очень напоминающее Брукбузельду, и я кивала им головой в знак приветствия. Нет, я не знала никого из них, но они-то, наверняка, уже знали, что в их деревне живу я, и они приветливо кивали мне в ответ.
  Этот народец, живущий в лесах, как рассказал мне Харз, зовет себя уллами. Уллы легко общаются с духами и силами природы, поэтому они и слывут хорошими лекарями. Именно уллы всегда были в большой дружбе с дьюри, и сейчас, в смутное время войны и хаоса, только здесь и можно еще найти надежный приют.
  А война, оказывается, и не думала прекращаться. И Харзиен как-то грустно рассмеялся в ответ на мой наивный вопрос, почему же не окончилась война, если Ошкур закрыт.
  - Да, Ошкур закрыт, но ведь те ошкурцы, которые были здесь, никуда не исчезли, - ответил он, - и к тому же - война начата не ими. А ивенгами, убившими моего отца и мать. Теперь же они, ивенги, ошкурцы, прибившиеся к ним, и ланваальдцы, злобствуют, отыскивая и убивая тех, кто еще выжил из дьюри и уллов.
   Вспоминая этот разговор сейчас, я с болью понимала, что исчезает мой дьюри неспроста. И тревога начинала грызть меня изнутри. И вновь я собиралась и уходила в лес. Здесь в четырех стенах маленького дома мне становилось вдруг тяжело дышать, хотелось вырваться и остаться одной, и просто идти и идти, и молчать.
  С каждым разом я уходила все дальше, следуя узенькими, еле приметными тропками жителей деревни.
  Отыскала и их родник, где вода выбивалась из каменистой стены неглубокого оврага, стекала в большую, выложенную из камней купель, и падала с почти метровой высоты из нее на землю, образуя озерко.
  А однажды забрела очень далеко и поняла, что не знаю, как вернуться...
  Тропинка здесь сворачивала вправо. Вниз уходил глубокий овраг, заросший высокими деревьями. А в нише, вырубленной в кустах, на небольшом круглом камне стояла маленькая статуэтка. Женщина, тщательно вылепленная из белой глины, закутанная с головой в светлое покрывало, как индианка в сари, протягивала свои ручки ладонями вверх. Ее приветливое лицо, раскрашенное как у куклы, было обращено ко мне.
  На камне лежали разные камешки, бусы, стрелы, букетики засохших цветов, детская игрушка - глиняная свистулька-птичка...
  И вдруг чья-то рука протянулась из-за моей спины к камню и положила на него колоски то ли пшеницы, то ли ржи.
  Я оглянулась. Старая женщина небольшого росточка с любопытством взглянула на меня. Седые волосы ее были подобраны в гладкий пучок. Серый, выцветший от времени, вымокший от сырой травы плащ, скрывал ее всю. Приблизившись к камню со статуей, она убрала засохшие цветы и двумя руками бережно взялась за руку своей богини. Так она стояла некоторое время, немного наклонившись к ней...
   Я же, стараясь не нарушить глубокую тишину леса и таинство этой минуты для незнакомой мне женщины, отошла. И хотела уже уйти, как услышала ее оклик.
  - Это ты живешь у старого Лоя?
   Обернувшись, я улыбнулась и пожала плечами:
  - Я. Здравствуйте...
   Она же ничего больше не сказала. Лишь кивнула головой. И пошла совсем в другую сторону. И вроде смотрела я ей вслед, но так и не поняла, как она исчезла буквально через мгновение из глаз.
   А я вдруг вспомнила, что так и не знаю, куда идти, и пожалела, что не спросила.
   "Лессо, добрая душа, - прошептала я, - опять мне твое заклинание-компас пригодилось, что бы я делала без тебя... "
   В последнее время я все чаще обращалась к ней за помощью, что-то уже помнила на память, а что-то узнавала вновь.
  Умершая красавица-тианайка словно вела меня, она заставляла чувствовать то, что раньше было недоступно - увидеть за шевельнувшейся веткой убегавшую белку, в траве слышать шорох ползущей невдалеке змеи, почувствовать взгляд и понять, чей он... посмотреть на человека и осознать, что он такое.
  Так случилось и сейчас. Возвращаясь к деревне, я вновь и вновь вспоминала встречу у маленькой глиняной богини. И у меня было чувство, что сегодня я встретилась с кем-то очень добрым и мудрым, с тем, кто будет очень много значить для меня скоро.
  
  
   2
  
  
  Дни шли, а Харзиен все не появлялся. Каждый раз, возвращаясь домой, как я уже привычно стала называть дом геммы, мое сердце замирало на какой-то миг. Но где-то внутри меня сидел кто-то, который холодно говорил глупому сердцу, что не стоит попусту трепыхаться - дьюри сегодня не придет. А я не хотела слушать дальше этот холодный голос ненужного мне сейчас знания. Я просто боялась услышать страшное.
  И старалась заняться чем-нибудь, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Но по дому работы было мало, толку в других делах от меня не было, и я только мешала гемме Лою.
  Однако, в короткие перерывы, когда дождь переставал моросить, старый улла принимался чинить крышу своего маленького дома. И тогда я забиралась на чердак и подавала охапки разложенной здесь для сушки длинной травы сушеницы, как называл ее Лой. А он сидел на крыше, на деревянном коньке, связывал ее и укладывал ровные вязанки на крыше. Трава эта была шершавая, и вода скатывалась по ней, совсем не смачивая.
  - Как с гуся вода, - смеялась я, выглядывая с чердака, когда вновь начинался дождь, и мы с геммой сидели там, пережидая его.
  А гемма удивленно спрашивал:
  - Какой такой гуся?..
  Потом Ос громко звал нас к столу. И мы отправлялись обедать.
  Мальчик деловито собирал на стол, сидя на своей кровати и качая короткими ножками. Хрупкие его руки взлетали и опускались, раздавая команды кастрюлькам, чайнику, чашкам. Иногда чашки падали и разбивались. Он тут же лихо их сметал под кровать, словно ничего и не случилось.
  Горячий суп с зайчатиной исходил парком, хлебные лепешки горкой лежали посреди стола. Сидеть у печки было жарко. И Ос, раскрасневшийся, протягивал руку со своего стула возле окна, на который он с трудом перебирался, и распахивал створки. Влажный лесной воздух шевелил легкую занавеску. А гемма Лой говорил каждый раз одно и тоже:
  - Оська, сорванец! Заболеешь...
  Ос смеялся, но окно притворял.
  А вечером третьего дня гемма, выметая из-под кровати осколки чашек, озадаченно проворчал, что чашки в этом доме никак не приживаются.
  И достал большой железный таз, полный кусков голубоватой глины.
  Его быстрые, смуглые руки, смоченные в воде, ласково поглаживая бесформенный комок глины, принялись крутить его. Через пару мгновений, пока я с удовольствием наблюдала за ним, глина превратилась в глубокую миску. Скатав тонкую колбаску, гемма ловко прикрепил ручку к миске, из мисы получилась славная увесистая кружка. В следующий раз колбаска получилась слишком длинной, тогда гемма разорвал ее пополам, и у следующей кружки появилось две ручки.
  Я же, подтащив упиравшегося Оську к тазу, тоже забралась по локоть в теплую вязкую массу. Ос лишь бубнил и ехидно посмеивался над моими мучениями, видя, как мои неумелые руки неловко пытаются крутить глину, одновременно делая выемку в ней. Слепив пару кривобоких кружек, чтобы вроде как внести свой вклад, я с чувством исполненного долга принялась за оленя. Первого моего зверика добрый гемма Лой похвалил:
  - Славный зайчишко...
  Ос вынести этого уже не мог, и хохотал, не щадя мое покрасневшее самолюбие. Однако, вскоре и сам забрался руками в таз, и некоторое время его было не слыхать.
  Уже составляя готовые кружки в печь, я заметила, что Оська сует туда же с краю маленького глиняного ардагана. На спине крылатого коня сидел всадник в плаще. И Оська посмотрел на меня.
   Не знаю, как вышло это у меня, может быть, мне сильно захотелось, чтобы случилось так, только когда я коснулась маленького коника, он шевельнул крыльями и мотнул упрямо мордой.
  И Оська засмеялся. Тонкие пальчики его рук быстро взметнулись как крылья, и коник с маленьким важным всадником полетел...
  А у меня перед глазами стоял Милькин олененок, бегающий по столу. Как они были не похожи и как похожи одновременно. Дети, растущие во время войны. Дети с недетским взглядом...
  
  
   3
  
  
  Иногда мне казалось, что время остановилось на этой опушке леса. Жизнь здесь текла размеренно. Малочисленные жители, в большинстве своем старики, редко появлялись на улице. И лишь иногда увидишь, как за пожилым уллой плывет по воздуху мешок или узкогорлый кувшин с водой, или за женщиной, возвращающейся из хлебной лавки, тянется ряд покупок, свертков.
  И я снова начинала скучать, и вновь уходила в лес. А может быть, это тианайка бередила мне душу своей вольной, бродячей сутью? Ее последняя песня часто снилась мне во сне и словно звала куда-то...
   И как-то Ос, хмуро наблюдавший, как я собираюсь, со своей кровати вдруг сказал:
  - Вот встретится тебе зет триста пятьдесят один, тогда передумаешь в лес одна ходить...
  Я озадаченно посмотрела на мальчишку. Опять издевается? Нет. Ос сидел, обхватив худые коленки тонкими ручками и упершись подбородком в них, исподлобья смотрел на меня.
  - Тебе - прогулочки, а мы - беспокойся тут за тебя, - добавил он как-то очень по-взрослому.
  Я перевела взгляд на гемму Лоя. Тот улыбнулся и, кивнув головой, словно говоря, что, мол, иди, не беспокойся ни о чем, ответил Осу:
  - А мы с тобой, Ос, ждать будем О. Легко возвращаться, сынок, когда тебя кто-нибудь ждет.
  Я же спросила Оса:
  - Что же это за страшилка такая, Ос, зет триста пятьдесят один? Название у нее больно странное, как у машины какой-нибудь, - добавила я, посмотрев на гемму.
  - Ошкуровская штуковина, - ответил улла, - иногда их подолгу не видать, а то как повылазят отовсюду...
  - Железная сороконожка! - Ос выпрямился, глаза его загорелись, - я видел, как от одной отделяется еще одна, и еще, и еще!.. Их множество, где сороконожка проползет по живому, там будет кровь. А еще они плюются огнем!
  Гемма кивал головой.
  - Да, Ос, да... Но... - сказал он, - теперь Ошкур никогда больше не придет к нам.
  Ос упрямо замотал головой и посмотрел на меня.
  - Если встретится тебе зет триста пятьдесят один, что будешь делать? - хитро прищурившись, спросил он.
  Я улыбнулась.
  - Вот тебя и спрошу, Ос. Что делать мне в этом случае?
  Мальчишка серьезно насупился и, немного помолчав, ответил:
  - Зря на рожон не лезь. Это раз.
  Я видела, как гемма Лой, сидя у теплой печки, покашливал довольно в кулак, а мальчик очень важно продолжил:
  - Если увидела малУю зеточку, надо сжечь ее.
  - Как же я сожгу ее? - мне нравилось говорить с Оськой, он отвечал всегда очень обстоятельно, не любил, когда его прерывают или указывают на неправоту, и словно по обоюдному уговору, мы с ним больше не заговаривали на тему того первого неприятного спора.
  Тут он хмыкнул и, дернув худым плечиком, ответил:
  - Не может быть, чтобы ты этого не умела, - и добавил, - у тебя же флейта! А в Уллаеле записано, что Хозяйка флейты может все. Ну, или почти все...
   Я опять недоверчиво покосилась на гемму Лоя. Старый улла дремал, прислонившись спиной к печке.
  - Что же это за Уллаела? Может быть это сборник анекдотов, а ты им веришь, Ос?
  Ос недовольно вскинулся:
  - Уллаеле - книга преданий, а про какие э.. энэкдоты ты говоришь, я не знаю и знать не хочу! - выкрикнул он, и я поняла, что ляпнула что-то не то.
  - Не кипятись, Ос! - выставив руку ладонью вперед, проговорила примирительно я. - Вот бы мне почитать Уллаеле, а анекдоты - это просто смешные истории.
  По стеклу вновь забарабанил дождь, и я, подумав, что с прогулкой лучше подождать, села на кровать рядом с Осом, привалившись к ее высокой спинке, и посмотрела в окно. С этой стороны лес подступал совсем близко к стене дома Лоя.
  - Рассказывай, Ос, - сказала я, - опять зарядил дождь, а в такую погоду особенно хорошо сидеть в теплом доме у печи и слушать удивительные истории. К тому же я совсем ничего о себе не знаю, а ты говоришь, там было что-то про меня.
  Ос обернулся. В его небольших серых глазах заблестел озорной огонек.
  - Так уж ничего не знаешь?.. - с сомнением проговорил он.
  - Про себя в моем мире я знаю побольше, а про себя в вашем мире узнаю только вот так - случайно, - улыбнулась я, - а ведь по всем раскладам в вашем мире ничего про меня и не должно быть...
  Ос поерзал на месте. И опять оглянувшись на меня, сказал:
  - Уллаеле есть только у старой Висы. Она живет за Кривым оврагом. Но я не смогу проводить тебя к ней, - и хмуро прибавил, - ноги меня слушаются все меньше.
  - А ты ведь молодец, Ос, - тихо сказала я.
  - Это почему же? - спросил он, не оборачиваясь.
  - Не ноешь потому что, - ответила я.
  Мальчик молчал.
  - В тот первый день, - говорила я, глядя на его светлый с нежными кудряшками русых волос затылок, - я подумала, что ты нытик, я ошиблась, Ос, прости меня...
   Голова его дернулась, и он резко обернулся ко мне. Его глаза испытующе смотрели мне в лицо, ожидая насмешки. Через секунду взгляд его стал растерянным, и он улыбнулся. Улыбнулся беспомощно.
  - Хочешь, мы вместе пойдем к старой Висе? Сейчас кончится дождь, и пойдем, - говорила я.
  А Ос опять взглянул на меня недоверчиво. И горько усмехнулся.
  - Я понесу тебя...
  - Ясное дело! - пожал плечами он и буркнул, - как маленького...
  - В рюкзаке...
  Увидев, что он не понимает меня, я пояснила:
  - Такой мешок, надевается на плечи. Очень удобно, и руки свободные, - осторожно говорила я, а сама смотрела, как он сидит, отвернувшись, - плюнь на то, что подумают об этом другие, ты не представляешь, как мало они о нас думают. Хочешь пойти со мной, Ос?
   Старый гемма всхрапнул и заворчал что-то во сне. А Ос продолжал молчать.
   Вдруг он сказал:
  - А такой подойдет?
  И в руках его оказался серый мешок с двумя лямками.
  - Не маловат будет? - засомневалась я.
  - Нет. Смотри.
  Ос накинул мешок на себя, прикрывшись им, как одеялом. А я улыбнулась.
  - Смотри, Ос, и дождь как раз кончился.
  Гемма Лой проснулся. Прищурившись, он смотрел на нас и улыбался.
  - Что-то ты, Олие, так и не пошла?
  - А мы сейчас вот вместе с Осом пойдем, гемма Лой, можно? - спросила я, понимая, что старый улла очень переживает за своего больного сына и очень даже может быть против.
   Но Ос воспротивился.
  - Я уже не маленький, О, и могу решить сам! - хмуро сказал он.
  А гемма кивнул головой.
  - Да, Олие, Ос всегда был отчаянным мальчишкой, и только этот год я вижу моего сына все время дома, - и так грустно он это сказал, что у меня больно сжалось сердце.
  - Неужели ничего нельзя с этой бедой поделать? - тихо сказала я. - Хотя, что я говорю...
   Старый улла молчал. А Ос гневно замотал головой и зажал уши руками. Тихо потрескивали дрова в печи. На улице хлопнула соседская дверь...
  - Бродяги рассказывают, - вдруг проговорил гемма Лой, - что в Гелании вы, люди, умеете лечить такие болезни. Но как туда попадешь? Если даже никто не знает, есть ли она на самом деле...
   Ос обернулся ко мне и, упрямо вздернув подбородок, спросил:
  - Ну, так мы идем? Или нет?
  
  
  
  4
  
  
   Забравшись в мешок, Ос долго там гнездился, психовал, вылезал из него и вновь забирался. Наконец он скомандовал мне:
  - Ладно, пойдет.
  Я приподняла мешок и надела лямки на плечи. Чувствовалось, что веревки будут мешать мне, но гемма Лой, заметив мое сомнение, уже рылся в своем сундуке. И вскоре протянул мне кожаную, изрядно потертую безрукавку. И действительно, веревки через толстую кожу давили меньше. Оглянувшись, через плечо я встретила настороженный взгляд волнующегося Оськи, и подмигнула ему:
  - Ну! Показывай дорогу, Сусанин!
  - И ничего я не с усами, - проворчал мальчик, но указания степенно выдал, - сначала до родника... Надеюсь, это-то ты знаешь?
   Я уже вышла на улицу, и, посмотрев на хмурое, набрякшее дождливыми тучами небо, сошла с крыльца.
  - Знаю, - ответила я.
  Идти было легко. С ветвей сосен и осин падали иногда тяжелые капли. Теплый, сырой воздух, пропитанный запахом хвои и трав, до того сладко было вдыхать, что сразу вспоминался другой, воздух Ошкура, тяжелый, смрадный от копоти и пыли... И не верилось, что всего каких-то несколько дней отделяют меня от того жутко-черного мира...
  Мы с Оськой уже подходили по тропинке к каменной купели, когда он опять направил меня на путь истинный.
  - Потом свернешь направо, - сказал маленький улла, продолжая копошиться у меня за спиной.
  - К оврагу? - спросила я, - там еще статуэтка глиняная стоит...
  - Не статупетка, - строго поправил меня Ос, - это хранительница деревни нашей, Уллаелле.
  - Так, значит, книга преданий - ее? - удивилась я.
  - Ее. Уллаелле успела написать книгу, до того, как ланваальдец купил ее мысли на ярмарке.
   Быстро шагая по мокрой траве, я растерянно слушала Оса. Второй раз уже слышу о том, как покупают чьи-то мысли, и даже подумать не могла, что это может быть правдой.
  - Ос, вот объясни ты мне глупой, что значит, купил ее мысли на ярмарке? Это как?..
   Еще поворот. Показался родник. Вода, переливаясь через край купели, с плеском падала в озеро. Из-за шума воды я не услышала, что сказал мне Ос.
  - Что? - переспросила я.
  - Тихо, - прошипел он, - это Виса...
  К роднику с другой стороны подходила та самая женщина, которую я встретила тогда у Уллаелле. Она двигалась, словно не замечая нас, хотя я шла по той же самой тропе навстречу ей. Однако, зачерпнув большим узкогорлым кувшином воду из купели, Виса проговорила:
  - Как поживаешь, Ос э Лой?
  Я в это самое время поравнялась с ней, и остановилась, потому что маленькая ладонь мальчика легла на мое плечо, словно прося притормозить здесь.
  - Хорошо, Виса Лэя, - ответил он.
  - Как твои ножки, хороший мой? - обернулась Виса, ставя кувшин на землю.
  - Плохо, Виса Лэя.
  Она стояла близко. Ее внимательные глаза, скользнув по мне, смотрели теперь на Оса, выглядывавшего из-за плеча. У меня было странное чувство, что я почти осязаю тепло, исходящее от нее.
  - Ты помнишь, Ос э Лой, что я просила тебя забыть свои плохие мысли? - спросила женщина.
   Ни тени улыбки не было на этом лице. Темные большие глаза с тяжелыми веками, с гусиными лапками мелких морщинок, протянувшихся от внешнего угла их, казалось, застыли неподвижно.
  - Помню, Виса Лэя, - проговорил Ос, - заберите их у меня все... Но их останется столько же.
   Мне послышалось знакомое раздражение в голосе маленького уллы, и я проговорила, надеясь, что разговор изменит свое неприятное направление:
  - Мы шли к вам, Виса Лэя. Это я просила Оса проводить меня, и он согласился.
   Женщина посмотрела на меня и ответила:
  - Ос э Лой всегда был смелым уллой. В его груди бьется храброе сердце. Что же тебя, Олие, ведет ко мне?
  - Она хочет увидеть книгу преданий, Виса Лэя, - опередил меня Ос, уже выбравшись из мешка мне почти на плечо и облокотившись острыми локтями об меня, - а я так соскучился по Бублику!
   Тут я впервые увидела, как улыбка мелькнула по неподвижному ее лицу. Уголки губ дрогнули едва, и глаза вдруг стали беззащитными, словно спала маска.
  - Бублику обрадуется тебе, Ос э Лой, - проговорила она тихо, и посмотрела все с той же грустной улыбкой на меня, - идите за мной.
  Она кистью маленькой руки поманила кувшин с водой с земли, и, когда он поднялся, пошла. Кувшин же поплыл медленно за ней. Однако через пару шагов Виса очертила взмахом руки в воздухе перед собой фигуру, похожую на большой прямоугольник. Этот прямоугольник принялся темнеть на глазах...
  - Это дверь в ее дом!.. - зашептал горячо мне на ухо Ос.
  И вот уже дверь, деревянная старая, повисла в воздухе перед нами. Виса оглянулась и кивнула головой, приглашая следовать за ней. И толкнула дверь, которая со скрипом отворилась.
  Кувшин чинно последовал первым. Потом я и Ос. Что-то загремело и затявкало там, впереди, в глубине дома...
  И навстречу нам выкатился с визгом и лаем пушистый клубок. Он оказался у нас под ногами, умудрившись попасть под кувшин и зад этого заполошного существа наподдал кувшин из-под низу. Вода плеснула ему на спину, существо заверещало, сигануло на меня и уже через мгновение восседало на моей голове...
  Ос хмыкнул.
  - Ничего смешного не вижу, - пробубнила я, поскольку видела я лишь свесившийся у меня перед носом чей-то зад, пусть и пушистый.
  - Бублику! - воскликнул Оська, и я почувствовала, как мальчик ухватил это весьма жизнерадостное существо и потянул на себя.
   Бублику же отчего-то понравилось на моей голове, и он вцепился всеми силами мне в волосы. Вода капала с его спины мне за шиворот.
  - Оставь его там, Ос! - поморщилась я, когда поняла, что обезумевшего Бублику просто так не отодрать от моей головы, а только с частью моего скальпа. - Он, наверное, решил там свить гнездо...
  - Бублику! - укоризненно проговорила Виса и сняла перепуганное существо с меня. - Вот вы и познакомились, Олие, - улыбнулась она. - Проходите.
   Из маленькой прихожей мы сразу попали в небольшую, светлую комнату. Два окна с легкими желтоватыми шторами, маленький диванчик, обтянутый тканью в цветочек, с гнутыми ножками и с множеством подушечек, три кресла. Все это стояло посредине комнаты, вдоль стен же ее тянулись шкафы с книгами. Небольшой овальный столик перед диваном тоже был завален книгами. А в одном из кресел уже восседал Бублику. Существо непонятное совершенно, что-то среднее между белкой и собакой. На коротких лапках, с длинным пушистым хвостом, с ушами-кисточками. Черные глаза-бусины следили за мной настороженно, а когда из своего мешка выбрался Оська, Бублику, восторженно тявкнув, оказался в одно мгновение возле него.
   Виса Лэя уже сняла свой плащ и осталась в домашнем, длинном платье в мелкий горошек. Если бы не морщинки на ее серьезном лице, то она легко сошла бы за молоденькую девушку, - такая она была худенькая и маленькая ростом.
  - Садитесь, друзья мои, - сказала она негромко, - сейчас будем пить горячий шоколад с булочками с корицей. Как ты любишь, Ос...
   А Ос уже висел вниз головой, заглядывая под кресло. Бублику от него прятался, а потом неожиданно выскакивал и ловил его за руку. В миленькой его пасти виднелись хорошенькие такие зубки, которые с легкостью бы разгрызли, например, куриную лапку. "Вот тебе и белочка!", - озадаченно смотрела на это веселье я.
   А на столе тем временем появились маленькие белые чашечки с дымящимся шоколадом и блюдо с миниатюрными круглыми булочками, посыпанными сахаром и корицей.
  - А ты, Олие, любишь шоколад? - спросила Виса Лэя, усаживаясь на диван напротив нас. - Ты ведь из Асдагальда?
  - Люблю, правда мне он больше нравится застывшим. Хорошо слопать целую плитку горького шоколада, это просто песня! - рассмеялась я.
   Она очень внимательно слушала меня, словно пробовала мои слова на вкус. Тень удивления мелькнула в ее глазах при моих последних словах. И она улыбнулась.
  - У нас шоколад ведь привозят именно из Асдагальда, тайными тропами и знаниями попадая к вам. Ос э Лой, кушай, - она подала мальчику чашечку шоколада, и положила на край его блюдца булочку. - Сколько раз просила старого Бакару привезти мне семечко, чтобы вырастить у себя такое дерево.
   Я пожала плечами:
  - Такие деревья растут в очень теплой стране, там очень много солнечных дней, вряд ли здесь, в этих лесах будет расти оно.
  - У Висы Лэи есть дверь и в теплую страну, О! - сказал Ос, опустошив свою чашку в два глотка, и теперь дожевывая булку, а одной ногой отмахиваясь от неуемного Бублику. - Покажите ей, Виса Лэя...
  - Покажу, обязательно покажу, Ос э Лой, - с улыбкой ответила Виса. - Бублику, оставь Оса, я тебе положила угощенье на кухне.
   Бублику, еле выбравшись из-под дивана, потрусил в соседнюю маленькую комнатку, вход в которую виднелся по правой стене и был прикрыт дверью.
   А Виса Лэя смотрела на меня и улыбалась. Удивительно доброе и мудрое лицо было у этой женщины. Казалось мне, что она видит меня насквозь. А я и не думала ничего скрывать.
  - Знаете, Виса Лэя, чем дольше нахожусь здесь, тем больше удивляюсь этой стране, - проговорила я, - само то, как я попала сюда, потом Ошкур, потом пирамида, отделившая меня от самой себя... теперь ваша дверь в теплую страну... Неужели она действительно существует? А торговля мыслями на ярмарке мне до сих пор не дает покоя!
   Пока я сумбурно выдавала свои вопросы, она сидела молча и улыбалась.
  За окном опять застучал дождь. Однако, при упоминании о торговле мыслями, она нахмурилась.
  - Торговля чужими мыслями - это отвратительное явление, которого никогда не было раньше в Вересии, - тихо проговорила она. - В этом суть Ошкура, залезть в чужие мысли, с полным пренебрежением к живому существу, они делают это цинично, в своих, только им известных целях, а все ненужное продают на наших ярмарках. В маленьких стеклянных скляночках. Приветствуются ужасы, страхи, мании, безумства... Все это с азартом поглощается нашей молодежью... Это, к сожалению, модно.
   Я слушала ее, и было странно, как ее слова перекликаются с моим собственным миром.
  - Не будь этих скляночек, - сказала я, - ваша молодежь найдет другие способы изменить свое состояние, у нас это наркотики, алкоголь... Мой друг, который каждую ночь уходит и возвращается пьяным, а мать его ждет, и вновь и вновь просит не пить, удивляется и говорит ей: зачем ты - зря все это... А она ему: мне бы, говорит, ночь простоять и день продержаться, а там, может быть, тебе покажется скучным и ненужным все то, что ты делаешь сейчас...
  - Это страшно, видеть, как погибает дорогой тебе человек, - тихо ответила Виса, - и ждать, иногда, нет сил, потому что знаешь, что промедленье смерти подобно.
   Она встала и отошла к окну. А Ос прошептал мне:
  - Ее сын ушел к ивенгам, он подсел на крэб...
  - Крэб? - переспросила я.
  - Крэб - это то, что собирают зеточки, - шептал он, - трахнет по башке, сознание потеряешь, а они его собирают...
  - Да, и передают своим хозяевам, - неожиданно заговорила, все также не оборачиваясь, Виса, - а те, отобрав нужное себе - сведения о стране, знание, остальное как-то обрабатывают и в стеклянных бутылочках переправляют обратно. Здесь же их уже ждут... тысячи крэбберов. Только это уже не только мысли, что-то еще неуловимо меняет сознание тех, кто принимает крэб. Это уже нелюди.
   Повисла тягостная тишина. Оська сопел сонно, забившись маленьким телом в угол мягкого кресла, Бублику свернулся клубком рядом с ним, и иногда приоткрывал глаза-бусины и смотрел на хозяйку, Виса Лэя стояла у окна, обхватив себя руками, словно ей было очень зябко в этой теплой комнате, и, казалось, лишь струи дождя, стекающего по стеклу, говорили о чем-то с нами, успокаивали, убаюкивали...
  
  
   Часть 8
  
  
   1
  
   Когда появился этот звук? Тихий, скребущий... Не знаю. Сначала мне казалось, что это ветка шебаршит по стене, качаясь от ветра, потом он слился с шумом дождя.
   И вдруг он стал отчетливым, резким. Звук уже был в доме.
   Виса Лэя быстро оглянулась и отыскала глазами Бублику, но тот мирно посапывал под моим креслом... посмотрела на Оса... Словно не доверяя себе, своему предчувствию.
   А оно, это предчувствие, вдруг сдавило мне глотку так, что перехватило дыхание. Опасность... и очень близко. И я видела, что Виса тоже чувствует, что и я.
   Бублику выбрался из-под кресла своим длинным, коротконогим туловищем и, усевшись напротив хозяйки, замер, не шевелясь. Он не скулил, не гавкал, а молчал. И в его молчании было что-то особенно жуткое, словно он знал, чего испугалась его хозяйка.
   Я покосилась на Оса, и встретилась с его настороженным взглядом. Побелевшие губы его прошептали:
  - Еллой...
  - Ты прав, малышшш, - тихий шепот, от которого у меня волосы встали дыбом, раздался неожиданно сверху.
   Шаги на потолке. Остановились. Я отшатнулась. Передо мной, свисая с потолка вниз головой, покачивался мужчина. Он безразлично смотрел на меня полуприкрытыми глазами, из уголка его синих губ стекала тонкая струйка слюны. И вдруг он протянул ко мне руку. Но рука его прошла еще немного ниже и ухватила заскулившего жалобно Бублику. Зверек повис в воздухе.
  - Бублику, дружищщее... - прошептал мужчина сонно.
  - Ты пришел, сынок... - проговорила тихо Виса Лэя.
  Она беззвучно подходила сзади.
  Мужчина молчал. Его пушистые уши висели, как тряпичные. Казалось, он спит с открытыми глазами. И вдруг он облизнул сухие губы. И бросил Бублику. Тот шмякнулся тяжело об пол и, скуля, забился под диван.
  - Простые мысли... - прошептал Еллой.
  На ладонь его из рукава просторной, словно бы не по росту, грязной туники скользнуло железное насекомое, которое было размером с куриное яйцо.
  - Это зетка, О, не дай ей вырасти! - крикнул Ос, а мужчина протянул к нему свободную левую руку и зажал рот.
  - Молчи, Оська, - шептали синие губы.
  А полузакрытые глаза по-прежнему были безразличны ко всему. Насекомое же, выпрастывая из-под брюха лапы, увеличивалось с каждым мгновением все больше. И уже свешивалось туловищем с ладони...
   Я, влипнув в спинку кресла, лихорадочно искала в себе огонь, нутро мое вопило отчего-то матами и звало на помощь Лессо... Ох, терпеть не могу пауков! Рука моя со сжатым кулаком машинально ударила по ладони Еллоя, сороконожка свалилась на пол, на спину, но быстро перевернулась.
   Железная букашка, безголовая, безголосая, уже была слишком велика... Ос мычал, пытаясь избавиться от руки Еллоя, а тот уже стоял на ногах перед нами. Схватив тощее тельце мальчика за шею, он оглянулся на мать и прошептал, сильно растягивая слова:
   - Тыыы меня не тронешшшь...
  Виса замерла и не двигалась больше. Ее лицо словно окаменело. Я же, лихорадочно выбросив вперед руку, пыталась зажечь огонь... Но кто-то во мне смеялся над моими жалкими потугами, заставлял вспомнить, что огонь это тепло, тепло, которое есть и во мне... Голос внутри меня уже хохотал над моим бессилием и кричал, что "...сейчас... сейчас вы все превратитесь в мясо, сейчас осталось несколько мгновений и щупальца зет триста пятьдесят один выпьют твои мысли, затем Оса, а потом и этой несчастной матери, которая никогда не поднимет руку на сына... Ты понимаешь это?! Ты! Которая может, лишь протянув руку, сжечь это отвратительное существо! Если не будешь холодна, как дохлая рыба!.."
  Что он кричал еще, я уже не слышала, краска бросилась мне в лицо, отчаяние от вида задыхающегося перекошенного лица Оськи, висевшего уже почти неподвижно в руке Еллоя, полыхнуло во мне с такой силой, что рука невольно вскинулась, и жарким маревом поплыл воздух. Вспыхнул ковер... а рука шла дальше... и пламя коснулось железного корпуса сороконожки, которая уже одним щупальцем зацепилась за Вису, и кровь текла по ее руке... Однако, оказавшись в огне, зеточка хоть еще некоторое время двигалась, но уже через мгновение ее щупальца оплавились, потекли... Что ж это за огонь такой?!.. Виса отшатнулась, охнув от боли, а сороконожка завертелась вокруг себя, издавая тихий шипящий свист.
  А Оська уже не шевелился. И Виса, прижав окровавленную руку к груди, бросилась к Еллою.
  - Отдай мне Оса, сын! Отдай, - приговаривала она, а Еллой заторможенно следил за ней мутным взглядом, - ну, зачем он тебе, маленький слабый мальчик? Ты же с ним играл, помнишь, Еллой? Как вы забирались на пасеку и воровали мед у старого Бакару?.. Это ведь Ос, Еллой!
   А мужчина поворачивался медленно вслед за ней, и с его губ тонкой струйкой стекала слюна. Голова Оськи безвольно повисла, свесившись набок, а у меня рука не поднималась против крэббера, видя отчаянное лицо Висы.
  - Ты, глупая... - забормотал он тихо, постепенно повышая голос, - чего тебе надо? К тебе пришел сын, а ты не рада... - эта мысль вдруг словно застряла в его мозгу, - почему ты не рада сыну? А?! - неожиданно взвизгнул он слабо и схватил мать за волосы. - На! Получай своего Оса!
   Его рука сильно дернулась в сторону, и тело Оськи полетело в стену. Я бросилась за ним, протянув к нему руки, и вдруг поняла, что движение его тела замедлилось, будто неведомые силы, поняв мою боль и страх за мальчика, остановили этот жуткий полет. И тело Оса уже не приближалось с безумной силой к стене, а падало, падало вниз... и я подхватила мальчика уже у пола...
   Что-то творилось со мной, какая-то сила вмешивалась в меня и помогала, и, чувствуя ее, я обернулась к Еллою. Крэббер стоял, словно сомнамбула, выпустив из руки волосы Висы. Виса заплакала, закрыв лицо руками. А Еллой, словно забыв вдруг, зачем он здесь, покачивался из стороны в сторону и молчал.
   Но через минуту он медленно шагнул вперед, наступил на диван, потом, все также с полузакрытыми глазами, шагнул на его спинку, диван начал заваливаться назад, однако, крэббера это не смутило. Подняв руки, он пальцами коснулся потолка и, повиснув лишь на них, подтянул все тело вверх. И встал на ноги, если можно это так назвать. Но он выпрямился в полный рост и вниз головой пошел к двери.
   Прижав к себе тело Оса, я не отрывала глаз от этой тощей фигуры на потолке. И тут Ос вздохнул. Сначала тихо, прерывисто, словно долго плакал перед тем, как потерять сознание, и открыл глаза.
   Еллоя уже не было. И лишь неясный шорох еще доносился некоторое время...
  
  
   2
  
  
   Оказывается, наступил вечер. Сумерки наползали из углов комнаты. А я все прислушивалась к тишине, мне казалось, что сейчас опять повторится тот неясный, зловещий теперь для меня звук. Я сидела, забившись в мягкую глубину кресла, и маленькое тельце Оса лежало неподвижно у меня на руках. Мальчик был жив, но очень слаб, словно Еллой вытряс из него остатки его и так невеликих сил.
   Выжженный ковер с оплывшей сороконожкой на нем еще дымился, и если бы не Виса, то от костра, зажженного моей неумелой рукой, вспыхнул бы весь дом. Она словно заговорила огонь, который остановившись вдруг, стал угасать.
  Виса же потом еще долго сидела на полу, прижав руки к лицу, и раскачивалась тихо из стороны в сторону. Однако сквозь тягостное наше молчание скоро стало слышно ее бормотанье, заунывное, будто молитва. Она произносила слова то быстро-быстро, то растягивая и повторяя, и вдруг стало ясно, что это песня. Монотонный мотив ее бередил душу, заставлял вслушиваться в его неясные, тревожащие звуки. А Виса продолжала раскачиваться...
  Я не понимала ни слова, но в какой-то момент увидела, что стена напротив становится прозрачной. Воздух дрожал на том месте, где она была только что, и стал виден лес. Я отрешенно думала, что, наверное, вот также выглядят миражи в пустыне...
  А Виса Лэя все бормотала свою песню, иногда ее голос становился тонким, и тогда казалось, что песня сейчас оборвется. Но женщина горестно продолжала петь. И Ос, лежавший у меня на коленях, проговорил тихо:
  - Еллой.
  Да, за прозрачной стеной шел, пошатываясь, Еллой. Улла шел по мокрой от дождя траве. Метелки сушенницы хлестали его по омертвевшему, безразличному лицу. Словно слепой, он натыкался на деревья, останавливался, обходил их. Иногда его невидящий взгляд поднимался к темнеющему небу, но вновь бесцельно скользил вниз, будто что-то тревожило его, и он не понимал - что это. А Виса пела... Еллой отчего-то обернулся назад, равнодушный взгляд его сонных глаз скользнул по нам, но не увидел...
  Виса теперь отняла руки от лица и опустила их, упершись ими в пол, будто силы покидали ее совсем и, продолжая тихо петь, не отрывала глаз от сына. А он двигался все медленнее, и, наконец, остановился и осел тяжело в высокую траву. Но мне все равно было видно его, упавшего навзничь, раскинувшего широко руки, взгляд матери следовал за ним по пятам, и я видела его ее глазами. Лицо его стало хорошим, будто то, что так сильно довлело над ним, вдруг отступило.
  Слова песни становились громче и отчетливее, они все больше напоминали мне колыбельную. И Виса раскачивалась так, словно укачивала ребенка.
  А Еллой закрыл глаза. Он спал и улыбался во сне.
  Виса Лэя проговорила, повернувшись к нам:
  - Я провожу вас домой, Олие. Здесь вам больше нельзя находиться.
  - Я знаю, Виса Лэя, ты хочешь опять его забрать домой! Только уллы легко становятся крэбберами, и еще ни один из них не стал уллой!
  Я молчала. Мне было отчаянно жаль эту маленькую, худенькую женщину. А Виса, устало закрыв глаза, ответила:
  - Да, Ос. Но помнишь, я говорила тебе, забудь навсегда свои плохие мысли, они тебе мешают увидеть радость, а зачем тогда жить, хороший мой? Уходите все, я останусь с моим сыном, - добавила она, посмотрев на нас.
  - Но что вы можете сделать? - тихо спросила я.
  - Если не знаешь, что делать, делай то, что должен, - ответила мне Виса. - Он - зло, - голос ее сорвался, - но я не могу его убить... я так его люблю... Пусть спит...
  И она замолчала. Ее усталые глаза неотрывно смотрели на лежавшего навзничь Еллоя, а губы шептали опять слова песни. Бублику выполз из-под дивана и положил морду на колени хозяйке, сидевшей на полу...
  - Я могла бы помочь перенести вашего сына, - проговорила я, не надеясь на ответ, такое отчаяние было на лице Висы.
   Но она улыбнулась и повернулась ко мне.
  - Спасибо, Олие, но мне поможет Бакару, я позову его...
  Уже у дверей, когда мы с Осом собирались выходить, Виса остановила нас:
  - Подождите...
  Вернулась она быстро, неся в руках Бублику.
  - Заберите его. Ему с вами будет лучше, - Виса гладила пушистого зверька, - а про себя я теперь ничего не знаю. Не ищи меня, Ос э Лой, я сама вас найду, если это будет нужно.
   Она смотрела и словно прощалась с нами. И, протянув Бублику мне, она больше не сказала ни слова. А Бублику лизнул ее в нос и заскулил, тоненько так, горестно...
  
  
   3
  
   От родника я шла быстро. Ос с Бублику молча болтались в рюкзаке за спиной. Дождь прекратился, но небо по-прежнему было затянуто тучами, и поэтому темнело особенно быстро.
  Теперь, после того, как я увидела загадочную зеточку в действии, мне мерещились ее паучьи лапы в каждом сучке, ветви, коснувшейся в сумерках моего лица. Бр-р...
  И я торопилась. Кроме того, все ближе подходя к деревне, я отчетливо стала ощущать опасность. Даже остановилась у покосившегося плетня первого от леса дома.
  Было тихо. Слышно, как падают капли с листьев деревьев.
  Ос отчего-то отчаянно пихнул меня в спину. И я поняла вдруг, что сзади кто-то стоит. Дыхание сиплое, редкое. И странный звон, будто кто-то вязал на спицах за моей спиной...
  Обхватив рукой, сколько могла достать рюкзак с Оськой, чтобы хоть как-то прикрыть его от опасности, я обернулась.
  В темноте передо мной виднелось бледное лицо, высокая фигура, нависшая надо мной. Полузакрытые глаза, безвольно обвисшие углы вялого рта, слюна, стекающая струйкой по подбородку. Крэббер. Но не Еллой. Значит, тот сюда пришел не один. Что же с деревней?!
   А вот и она... Та, что вязала за моей спиной. Тонкие, как иглы, лапы сороконожки потянулись к моему лицу откуда-то сзади. Они шевелились, тускло поблескивая.
  Зет-351 сидела на рюкзаке. Оська не шевелился. И Бублику не слыхать. И тут машина нанесла удар. Спица сильно ударила мне в шею. Но наткнулась на что-то и отскочила. И еще одна, и еще. Я же отчаянно вцепилась в лапы, шевелящиеся у меня перед глазами, и отбросила железную тварь. Сороконожка, еще не успев впиться мне в загривок, легко вылетела вперед и упала на тропу.
  Становилось совсем темно. Отступив с дорожки в траву и быстро укрывшись за деревьями, я увидела, как крэббер тенью скользнул вслед за мной.
  Но я уже вынула меч... Не знаю, это было даже не заклинание. Древнее оружие в какой-то момент отзывалось на мой зов. И не вояка я, а иногда в такие минуты как сейчас, - когда слабое существо полностью зависит от меня, - во мне будто что-то закрывается... или открывается... Так и сейчас...
  Старый тианайский меч повис в воздухе перед вялой фигурой крэббера, крадущейся за мной. Тихий звон металла перешел в нарастающий свист, и тело тяжело рухнуло на землю. А меч уже искал следующую жертву. И раздался скрежет металла о металл... Недолгая возня и все стихло...
  А я уже бежала по деревне. Тревога не утихала во мне. Странная тишина. Мертвая. Двери многих домов раскрыты. И, чем ближе становился дом геммы Лоя, тем сильнее чувствовала я опасность и страх.
  Вот и дом. Темные окна. Дверь распахнута. Взбежав на крыльцо, я влетела в дом и остановилась.
  - Не ходи туда, О... - прошептал Ос.
  Но я шагнула в темноту.
  И зажгла свет.
   И сердце мое словно ухнуло как-то страшно, словно с большой высоты в бездну и повисло... на тоненькой ниточке... Оно заколотилось бешено, забилось... То что я увидела, не должно было случиться!
  В комнате лицом ко мне стоял Харзиен. Мой дьюри. Руки его висели плетьми вдоль тела. Его глаза были полуприкрыты, и по подбородку текла слюна...
  А перед ним повис мой меч. Он и не мог иначе, ведь я призвала его защищать нас с Осом от опасности. И мой, мой дьюри был этой самой опасностью! Но я прошептала мечу:
  - Уходи, Визару... Этого человека я тебе не отдам.
  И меч растаял в воздухе, словно его и не было.
  
   4
  
  Дьюри слабо улыбнулся. И двинулся на меня.
  - Не боишься... - прошептал он, - а зряя...
  Харз сильно растягивал слова и подходил все ближе. Его глаза были безжизненны, как ни пыталась я найти в них хоть каплю тепла...
  - Я ведь так люблю тебя... - проговорила я, отступая к двери, чувствуя, как за спиной дрожит то ли Ос, то ли Бублику, то ли оба сразу, - ты был моей сказкой, моим сном... Ты не можешь причинить нам боль...
  На что я надеялась? Что этот остекленевший взгляд оттает, что эти губы вдруг улыбнутся по-человечьи? Вряд ли. Я видела Еллоя. Вот если бы...
  И мои лопатки уперлись в стену. Лицо Харзиена нависло надо мной, он сглотнул слюну и, подняв ладонь, подбросил на ней горсть маленьких черных шариков. Я, посмотрев, уже не могла оторвать от них взгляд. Это были зеточки, совсем маленькие, они разбегались по руке дьюри...
  И наши с ним глаза встретились. Его зрачки-точки впились в меня, что-то вдруг мелькнуло в них... И его ладонь сжалась в кулак.
  - Беги... - прохрипел он, с силой сжимая руку. - Или убей меня! Ну! - крикнул он, что есть силы, - Лессо!!! Научи ее быть безжалостной!..
  В эту минуту позади Харзиена мелькнуло полено и опустилось на его голову...
   Дьюри, закрыв глаза, стал оседать на пол. А довольное лицо геммы Лоя участливо склонилось над ним. Я стояла, зажав рот руками, чтобы не закричать от отчаяния, меня трясло мелкой дрожью, а старик улыбчиво успокоил:
  - Я все ждал, - проговорил он, - думаю, неужели ж дьюри и не справится с этой лихоманкой! - улла покачал головой, - уж, совсем было, отчаялся, - и, не без усилия разжав кулак Харзиена, он кивнул удовлетворенно, - не дал им раскрыться, ишь ты!
   Стянув рюкзак, я села на пол и некоторое время молча смотрела на распростертое тело дьюри. Лицо его просветлело, как тогда у Еллоя. Губы приоткрылись. Казалось, вот-вот он вздохнет и проснется, и его глаза улыбнутся мне... Но он лежал недвижим.
  - Ты убил его? - прошептала я.
   Гемма глянул на меня и рассмеялся:
  - Зачем же мне его убивать, глупая? Он первый из всех крэбберов зеточку задавил, а его - убивать?! - и покачал головой, - не-ет, мы еще повоюем!
   Старик поманил рукой что-то, и вскоре ему в раскрытую ладонь упала стеклянная, толстостенная бутылочка, с заткнутым тряпкой узким горлышком. В ней плескалась прозрачная жидкость. Улла зашептал непонятные слова быстро-быстро и открыл горлышко. Вода полилась над Харзом и остановилась, замерла, и вновь потекла. Но медленнее... Стало видно, как она струится, переливается на свету и раздваивается, растраивается на глазах... И зеленые холодные грани пирамиды заключили в свой плен дьюри.
   Только сейчас, когда тепло малой надежды согрело меня, я увидела, что Ос выбрался из рюкзака и тащит за собой упирающегося Бублику. Наконец, они повалились оба на пол, а гемма рассмеялся, глядя на смеющегося Оса:
  - Шустрый байсенок!
  И я тоже тихо засмеялась. Байсенок, значит, этот зверек называется. И спросила гемму о том, что теперь мучило меня неотступно:
  - Получается, гемма Лой, Харзиен крэб употреблял?
  Улла удивленно посмотрел на меня и пожал плечами.
  - Да ты, я вижу, ничегошеньки-то не знаешь! Крэбберами ведь не только те становятся, которые его употребляют, это вот Еллой у Висы из этих будет. А зетка, если проткнула хребет, и мыслишки вынула, - тот же самый крэббер получится. Видно не легко ему пришлось, Олие!
  - Ты же пробовал, отец, Еллоя держать в пирамиде, - проговорил негромко Ос, - и не помогла пирамида.
  - Не помогла, - повторил его слова гемма, - не помогла, Ос, только дьюри Харзиен не обычный улла, мой мальчик.
   Зеленая пирамида переливалась струящейся водой, которая будто текла и текла по стенам ее, а я не могла оторвать глаз от тусклого бессмысленного взгляда, устремленного из ее глубины на меня. Существо поднялось на четвереньки и пошло по стене, и повисло вниз головой... А потом упало и затихло.
   И мне стало страшно...
  
   Часть 9
  
   1
  
  
   Ночью я забылась тревожным сном. Часто просыпаясь, в жутком страхе оглядывалась вокруг себя. Взгляд мой вновь замирал на еле видимой в темноте, тускло поблескивающей грани пирамиды. Ухо тревожно пыталось уловить какие-то звуки, шорохи. Но все было тихо. И я опять закрывала глаза.
   ...И Виса Лэй пела мне песню. Ее колыбельная все больше пугала меня. Я просила ее не петь, но женщина пела и пела. А потом уходила от меня куда-то вдаль. Впереди нее, пошатываясь, шел Еллой. Очертания этих двух растворялись где-то вдали. А Лессо поворачивалась ко мне страшным потемневшим лицом и принималась хлестать меня по лицу ладонями, и говорила:
  - Ты должна спасти дьюри. Ты должна спасти дьюри...
   Я проснулась. Я так и уснула возле пирамиды на полу, лишь гемма Лой подложил мне подушку да укрыл одеялом. Бублику спал возле моего лица на подушке. Его пушистый беличий хвост отчего-то там в его сне мотался из стороны в сторону и по моему лицу...
  Положив руку на вздрагивающее тельце байсенка, я улыбнулась, почувствовав, как он вздрогнул и проснулся. Его мордочка ткнулась мне в ладонь и куснула легонько.
  В окно ярко светило солнце. Печь уже топилась, а с улицы слышался шум множества голосов. Кто-то сильно застучал в окно. Стекло задребезжало под ударами. И гемма, выглянув, заулыбался:
  - Кто там? - услышала я слабый голос Оса.
  - Никитари, - радостно проговорил старый улла и заторопился к выходу.
   Встретившись со мной глазами, он улыбнулся:
  - Вставай, доченька, пошли гостей встречать...
   Оставаться в доме я больше не могла. Вытянувшееся тело Харзиена, еле видневшееся в пирамиде, его спокойное сейчас лицо, не давало мне ни о чем думать. И я, быстро вскочив, как была в легкой черной тунике, выбежала на крыльцо. И остановилась. Гемма Лой стоял рядом со мной, и я видела, как он улыбается.
   Вся поляна, еще вчера поросшая высокой травой, сейчас была уставлена множеством шатров. Уллы, тиану... Все было в движении. Множество лошадей, повозок, ардаганы и кони паслись поодаль...
   Я же, обалдев от такого количества народа, после тишины этой, как мне казалось, заброшенной деревни, сейчас искала глазами того, чье имя мне показалось спасением. Никитари...
   А вот и он. Улла махнул приветливо мне рукой. Окруженный множеством воинов, он вскоре отделился от них и торопливо подошел к нам. Взяв руки геммы в свои, он пожал их и обернулся ко мне и улыбнулся:
  - Здравствуй и ты, Олие.
  - Здравствуй, Никитари, - ответила я и грустно улыбнулась, отчего-то вспомнив, как он оказался у меня на руках, и немного времени прошло с тех пор, а как все изменилось. - Как Милиен, Брукбузельда? - спросила я.
   Никитари кто-то окликнул, но улла, быстро ответив, опять повернулся к нам:
  - Хорошо, О. Принц скучает и вспоминает о тебе часто, а Бру все мечтает пошить тебе самое красивое платье, - улыбнулся он.
  - Никитари, - проговорил тихо гемма Лой, - ты должен знать, что произошло с королем... Пойдем в дом.
   Улла сразу сменился в лице. Его небольшие глаза потемнели и сузились словно в ожидании удара. Но он молча прошел вслед за геммой.
   Здесь, оказавшись перед пирамидой, он некоторое время молчал. Тягостная тишина повисла надолго. Никитари всматривался в лицо дьюри сквозь зеленую толщу воды и словно пытался увидеть то, что могло произойти.
  - Этого не должно было случиться... - вдруг он произнес мои слова, сказанные накануне, и я чуть не задохнулась от отчаяния. - Он столько сделал для победы, которой сейчас радуется вся страна...
  - Война закончена?! - воскликнули мы с геммой в один голос.
  Удивление и недоверие, и радость... все смешалось в этих словах. Неужели это случилось?! Но эта радость горько смешалась во мне с ощущением непоправимого...
  - Да, - задумчиво ответил Никитари, кивнув головой, - временное перемирие, заключенное три дня назад у ивенгов в Галаовилле, закрепляющее границу вдоль реки Галы, было подписано окончательно с некоторыми уточнениями вчера. И король присутствовал, и подписывал его. Э-эх! - с такой болью произнес он, и его рука сжала рукоять меча. - Говорил я ему: "Подожди, поедем вместе!" Но он спешил. Сколько еще этих тварей разбросано по нашим лесам!..
   А я стояла позади них, прислонившись к стене, и не было сил слушать эти слова. Харзиен спешил, спешил сюда... И пришел, но пришел уже не он. Если бы не было войны...
  
   2
  
   Народу в эти дни понаехало множество в маленькую деревню уллов. Всех надо было разместить, накормить... Конечно, я могла бы остаться в стороне, но так мне было легче. Меньше думалось о том, что я не могла исправить... Гемма Лой так и сказал мне тогда в первую ночь, когда я, не в силах оторвать взгляд от дьюри, как пришитая, сидела и сидела у пирамиды. "Надо ждать... Он справится... Слишком много дьюри знает того, о чем мы с тобой даже не подозреваем... За ним стоят большие силы... Он и ведет себя не как обычный крэббер...", - сказал тогда старый улла и похлопал меня по плечу.
   А с каждым его словом мне будто становилось легче. То ли его неравнодушие, участие смягчало мою боль, то ли старый хитрец колдовал потихоньку, но тяжесть непоправимой беды отступала от меня, ослабляя удавку на шее...
   А иногда я и сама забывалась и с удивлением и восхищением смотрела на всех этих воинов с пушистыми ушами, в искусно выполненных кольчугах и легких, блестящих доспехах, на ослепительных в своих атласных рубахах тианайцев, лихо гарцующих на тонконогих жеребцах. Первое время их было особенно много, долго вечерами звучали их песни, а потом тиану стали понемногу разъезжаться. Не сиделось им на одном месте...
  - Зачем они все здесь собрались? - спросила я Никитари, глядя, как приветствуют очередного, только что подъехавшего гостя.
   Прилетел он совершенно один на гнедом красавце ардагане, и мне теперь думалось, что его некуда селить. А Никитари ответил:
  - Они хотят видеть короля, О. Никто не знает о том, что случилось. Здесь ведь собрались его друзья, те, кто шел с ним столько лет к этой победе, - тут он с улыбкой посмотрел на меня, - и которая кстати не случилась бы, если бы ты, Олие, не разрушила флейту Ошкура и не закрыла этот мир тогда...
  Я вымученно улыбнулась. Тогда я сама оказалась в пирамиде, и до сих пор помню, как страшно смотреть на руки, по-хозяйски распоряжающиеся твоим телом. Что сейчас чувствует Харзиен? Чувствует ли он, вообще, что-нибудь? Может быть, он слышит сейчас нас?..
   А солнце, вечернее, рассыпающееся сотнями лучей сквозь резную листву и хвою, играло на траве, на сбруе лошадей, на оружии воинов, на стеклах домов под соломенными крышами. Все улыбались, переговаривались. Шум сливался в один многоголосый гул. Ощущение всеобщей радости отвлекало, уводило от мрачных мыслей.
  И я, помолчав, вновь спросила Никитари:
  - Кто этот вновь прибывший? Какой конь у него... Знать, он не простая птица.
  Улла усмехнулся:
  - Да уж, Зееран не прост - это точно. На первый взгляд простой улла, а конь у него царский. Сам Вазиминг подарил ему коня за то, что спас он маленького принца Харзиена от чумы паучьей. Она ведь болезнь эта, темная, проклятьем вызванная, ползет от одного живого существа к другому и цепляется за того, кого ее темный хозяин изберет. А избирает он тех, кому путь предначертан яркий, и косит тех косою смертною. Порча, одним словом, - Никитари поежился, а я вдруг отчетливо увидела тоскливые глаза Лессо перед собой в тот день, когда видела ее в последний раз, - а Зееран, тогда он при детях царских был воспитателем, он жертву принес - руку себе отсек. Древний обряд жертвования этот уже забываться стал, больно кровав он. Вот так то... Ну, пойду и я, поприветствую старика.
   Улла быстро пошел навстречу Зеерану. Тот же, похлопывая по шее своего нервничающего в толпе людей коня, нетерпеливо осматривался. Требовательный взгляд старика будто искал в толпе кого-то. Его замечательная выправка, гордо вскинутая седая голова выдавали в нем отважного воина. Лишь черная повязка на левой руке плотно обтягивала культю. Но правая рука привычно лежала на рукояти меча.
   Вот Никитари подошел к нему, они приветствуют друг друга, а глаза Зеерана все равно настойчиво ищут... ищут дьюри, становясь все тревожнее. И вот он скользнул взглядом по мне. Задержался на мгновение... изучая, сверля меня взглядом. И медленно наклонил голову в мою сторону. Я тоже коротко кивнула и улыбнулась.
   А Никитари ему что-то говорит. Зееран пристально смотрит на него, нетерпеливо спрашивает, мотает недоверчиво головой, и, наконец, прищурившись, замолкает. Но уже в следующее мгновение он быстро разворачивается и идет ко мне. Никитари еле поспевает за ним.
  - Ты - Олие... - то ли спросил, то ли констатировал факт этот странный гость, оказавшись спустя считанные секунды возле меня.
   Мне же остается лишь кивнуть головой.
  - Да, здравствуйте, Зееран, не знаю, правильно ли произношу ваше имя, - сказала я, - вот, - и развела растерянно руки, - стою, думаю, где бы вас поселить, слишком много собралось народа, и хоть многие ставят шатры, мне не хотелось бы...
   Суровый старик нетерпеливо оборвал меня.
  - Здравствуй и ты, Олие, здесь я всегда найду себе кров, об этом не беспокойся, у геммы Лоя всегда останавливался я раньше, - голос Зеерана был сильным, низким, почти баритоном.
   Я же понимала сейчас отчетливо, что он уже почуял неладное. И быстро взглянула на Никитари, - не люблю хитрить и изворачиваться, да и это столпотворение в то время, когда Харзиен лежит бревном в пирамиде, меня уже начинало доставать, хотелось крикнуть им всем, чтоб убирались по домам...
   Зееран же вдруг посмотрел мимо меня, тень неуверенной радости мелькнула на его лице, и он разулыбался. Глаза старого уллы потеплели и, раскинув широко руки, он громко сказал:
  - Да здравствует наш король, Вазиминг Третий!..
  Он говорил что-то еще, но я уже больше ничего не слышала. Голос Зеерана подхватили десятки голосов...
   На пороге дома геммы Лоя стоял Харзиен.
  Шквал голосов обрушился на него, люди окружили низенькое крыльцо старого дома, приветствуя короля, стараясь коснуться его, и я лишь видела бледное лицо дьюри, и его глаза, которые, отыскав меня в толпе, улыбнулись...
  
  
   3
  
  Утро. Внизу, в доме все спят. Всхрапывают кони... но это там далеко. Здесь я и он. Первый луч солнца заглядывает в маленькое окно сеновала, бежит золотой дорожкой по его лицу, губам, глазам... Он просыпается. И его рука вскидывается и ищет мою. И, найдя, сжимает:
  - Ты здесь...
  И улыбается. А в лучах солнца, прочерчивающих серый утренний полумрак, летит маленький белый ардаган... На нем сидит маленькая, прекрасная принцесса в белом чудном платье с жемчугом на белых туфельках... И я узнаю в ней себя...
  - Так не бывает, дьюри, - шепчу я и смеюсь, - а ты все-таки подслушивал нас тогда...
  - Просто я все знаю про тебя, - говорит он...
   ...А потом было возвращение в Затерянный город, и встреча с Милькой, и Брукбузельдой, которая сентиментально шмыгала носом и пришивала, пришивала жемчужины к моим башмачкам, а я все смеялась и говорила ей, что хватит, Бру, мне столько не унести... И Никитари важно посмеивался в свои кошачьи усы...
  
  
  
   Книга 2
  
   Часть 1
  
   1
  
  Осенний вечер мрачно сыпал дождем за окном. На мокрых черепичных крышах мерзли под холодным ветром желтые листья березы. По карнизу стучали капли.
  Развернув глубокое кресло к окну, я в длинном платье лежала в нем поперек, свесив ноги с подлокотника, недовольно разглядывая свое отражение в стеклах больших книжных шкафов, стоявших вдоль стен. Светильник мягко очерчивал тени в библиотеке, которую все здесь называли читальней.
  Устав от многолюдной суеты замка, которая не прекращалась теперь до глубокой ночи, я потихоньку забиралась сюда и подолгу листала старинные книги.
  Даже Мильки теперь не было в замке, он уехал учиться в закрытую школу на юге Вересии и вернется сюда только зимой на каникулы.
  Иногда Бру находила меня и тащила к себе кормить чем-нибудь вкусненьким или примерять новое платье, но этот номер у нее проходил все тяжелее, потому как я понимала с каждым разом все отчетливее, что жизнь в замке в этих воздушных платьях, туфельках и с тонкими шпильками-бусинами в волосах становится мне все ненавистнее. Хорошо, еще что одеваться так нужно было не всегда.
  Ведь он был необычный король, мой дьюри. Получив корону по наследству, Харзиен совсем не хотел ее. Он был скорее странником, блуждающим по другим мирам, и поэтому раньше пропадал подолгу, оставляя Мильку у Элизиена. И теперь, я часто заставала его сидевшего в одиночестве в своей башне и уставившегося в одну точку. Там, в круглой комнате с камином, он проводил большую часть своего времени. Как-то он сказал, притянув меня к себе и так грустно улыбнувшись, что сердце мое больно сжалось:
  - Когда судьба дает нам власть, она забирает у нас все остальное, а я этого не хочу. Давай убежим с тобой?
  - Куда? - рассмеялась я оттого, что его мысли так отчетливо совпали с моей тоской по воле в стенах этого старого замка.
  - Да хоть куда, куда глаза глядят, - улыбнулся он, - если пойти через Гурмавальд, то можно выйти к чудному миру хезов, думаю, такого ты никогда не видела, а можно отправиться в Геланию...
   Но мечтая о далеких мирах, которые он увидит когда-нибудь, сейчас Харзиен с головой уходил в кипы прошений и тяжб, в строительство дорог и лечебниц, он не мог по-другому, ведь он король и на него надеялись, и лишь вечерами я вновь видела своего прежнего дьюри.
  Вот и сегодня, я ушла сюда, в читальню, злясь на зарядивший к вечеру дождь, вновь оставив Харзиена в большой угловой комнате с прибывшим ближе к вечеру гостем. Он показался мне отчего-то странным на первый взгляд, а оказался всего лишь посланником из Гигаса по делам торговли.
  Да, если бы не дождь, то я с радостью бы оседлала ардагана и проболталась бы в небе до самого позднего вечера, пока дьюри не освободится и не пойдет меня искать.
   А искал он меня очень просто. "О, ты где?..", - возникал его голос в моей голове, и я улыбалась и отвечала: "В небе, где же еще, дьюри..."
  Теперь же, уставившись на корешки книг, я лениво перебирала названия, если не было названия, рассматривала потертый переплет и выбирала книгу постарее...
  Но читать истории давно умерших королей мне уже не хотелось, историю Вересии перечитывать по несколько раз интересным занятием не назовешь, и поэтому, положив на колени очередную ветхую книгу со стертым от времени названием на обложке, я тупо смотрела в окно...
  "Ты заколешь мне в туфельки жемчуг, и я забудусь в платье и готах... ", - мысли мои текли довольно мрачно и, вспомнив, как Брукбузельда собирала меня в поход, я хмыкнула. "Не забудусь, Бру, не получается...", - подумала я и открыла книгу сразу на середине.
  "...Если же ты, мой маленький друг, лентяй и неряха, - я опять скептически хмыкнула, но читать продолжила, - это очень нехорошо, но об этом наверняка тебе много раз уже говорили и еще не раз скажут твои добрые родители. Я же тебе расскажу о добрейшем и трудолюбивом духе Вухе. Этот дух вездесущ и любопытен, он с радостью исполнит твою просьбу почистить одежду и обувь, пришить пуговицу, помыть посуду, достаточно сказать: "Почисти, Вуха" или "Вымой, Вуха", и все будет сделано.
  Но ты не должен его просить сделать то, что он не любит - делать за тебя уроки. Вуха учился плохо и обидится на тебя, и перестанет исполнять твои просьбы... "
  Рассмеявшись, я открыла самый первый лист безымянной книги и прочла самые верхние строки:
  "Приветствую тебя, мой маленький читатель! Я буду рад рассказать тебе о тех существах, которые станут твоими друзьями в играх и добрыми помощниками в делах..."
  "Ничего себе - помощники в делах. Детеныш будет просить этого трудягу Вуху, а сам ничегошеньки делать не должен... Не жизнь, а малина!..", - покачала головой я.
  И захлопнула книгу, и решительно встала. "Пойду гулять", - подумала я.
  Выйдя из читальни, мне оставалось пройти метров десять по полутемному холодному коридору до своей комнаты.
  Вернее, это была целая анфилада комнат, соединенных двустворчатыми дверями. Большая спальня с огромной кроватью посередине под тяжелым бархатным балдахином соединялась с двумя будуарами и гардеробными, его и моим, соответственно.
  Чувствовалась жуткая старина этих покоев, тени, вечерами играющие на стенах, завораживали и пугали порой. Кованные каминные решетки со сценами охоты, ковры, гобелены, оружие... о чем бы я ни спросила Харза или Бру, или Никитари, истории всех предметов в замке начинались с таких давних лет, что я до сих пор ощущала себя здесь пришельцем, а на Харзиена смотрела с удивлением. Ведь гемма Лой мне повторял не один раз, что дьюри несут в себе память всех поколений магов-дьюри, все, что происходило с кем-нибудь из его давних пращуров, дьюри помнит, как-будто это происходило с ним самим...
   Скинув быстро свое перламутрово-белое платье из здешней тончайшей фелюсы, расшитое Брукбузельдой нежными незабудками по глубокому декольте, сбросив туфли, я с удовольствием натянула готы - обтягивающие, плотные штаны, почти лосины. Свитер домашней Брукбузельдовой вязки и не длинный теплый плащ с капюшоном, длинные сапоги - крейзы и вязаная шапочка, обшитая по краю коричневым мехом с черными подпалинами, похожим на нашу лису жесткостью волоса, вот и все, что мне надо было сейчас для счастья. Потому что я уже чуяла волю. Вырваться из темного холодного замка, где меня радовало только присутствие симпатичных мне людей, было теперь моим чуть ли не главным желанием... после желания быть с дьюри.
   Почти бегом спустившись в конюшню, я отыскала глазами черного красавца Гро, который тихо заржал, вскинув морду, нетерпеливо переступая ногами. Он радовался мне. В последнее время, я часто брала его или ардагана Харза. Надеть сбрую, перекинуть седло - недолгое дело. Конь потянулся губами к моей руке. Кусок сахара быстро исчез с ладони. Замшевые губы осторожно собирали сладкие крошки.
  - Пошли, Гро, - потянула я повод.
   Пока я собиралась, дождь закончился. Холодный осенний воздух вкусно пах опавшим листом, мокрой мостовой, деревом.
   И только я оказалась в седле, как ворота медленно поползли в разные стороны, выпуская, а часовой помахал мне рукой - они уже привыкли к моим частым вылазкам в город.
  
  
   2
  
  
  Эти восточные ворота замка выходили на узкую улочку, застроенную чаще одноэтажными домами из красного камня, прятавшимися за высокими заборами. Строения все были добротными и очень старыми. Если я даже в этом и сомневалась бы, то рассказ Никитари о том, что Затерянному городу не меньше девяти столетий, заставил меня с каким-то особенным ощущением взглянуть на эти стены, улицы, площади.
  Гро, цокая по мостовой, иногда срывался на быструю рысь, жадно втягивая ноздрями холодный воздух и вскидывая свою красивую голову, хотя я старалась вести его помедленнее, опасаясь налететь на встречавшихся пусть и редко прохожих.
  С каждым разом я уходила все дальше от замка. Казавшийся на первый взгляд небольшим город, однако, был пересечен таким количеством узеньких улочек, что и до сих пор встречались места, где я не бывала еще.
   Особенно не приглядываясь к лицам прохожих, я ехала вдоль высокого забора и знала уже, что скоро он закончится, и улица выйдет на небольшую площадь. Ее окружали дома, нижние этажи которых сплошь были заняты торговыми лавочками и небольшими магазинчиками.
  Вот и площадь. Еще было достаточно светло, и городские фонари, круглые стеклянные колпаки, висевшие над входами домов, пока не горели. А значит, лавочки еще работают. Они закрывались в Затерянном городе лишь с наступлением темноты.
  Мне очень хотелось попасть в магазинчик "Всякая всячина", который был здесь же, на площади, возле хлебной лавки.
  Зайдя сюда в первый раз, я с удивлением обнаружила на узких пыльных полочках и чай, и кофе, и коричневый сахар, даже темный шоколад нескольких сортов, а сколько здесь было чудесных пирожных!.. Поэтому сегодня я сюда шла целенаправленно за своей пайкой сладкого.
  Спешившись, и привязав к железному кольцу в стене у двери магазинчика Гро, я вошла.
  И, спустившись быстро вниз по трем деревянным ступенькам от двери, счастливо замерла. Аромат шоколада и корицы плыл до самых дверей, и дразнил, заставляя меня раскошелиться и на шоколадные пористые шары - юкколы, и на большущую плитку черного шоколада с апельсином, и на сахарные крендельки с корицей и ванилью - брисы. Стоило все это безумно дорого по местным меркам. Но... деньги у меня водились. Как мне однажды, смеясь, сказал дьюри, он мне открыл доступ к королевской сокровищнице Вазимингов, и мне достаточно сказать Хлип, как счет будет оплачен. Ну, хлип так хлип, рассмеялась я тогда.
  Помещение магазина было небольшое, светлое и теплое. Прилавок, узкая стойка, заставленная конфетницами, круглыми стеклянными вазами и железными коробочками с чаем и кофе, тянулся, пересекая комнату пополам. А на стенах, на полочках и на крючках были развешены маленькие золотые сита для чайников, серебряные щипчики для колки сахара, прелестные маленькие чашечки для кофе и чая. И я вспомнила Вису, у которой мы тогда пили шоколад как раз вон из тех чашечек, голубых с белыми кляксами, похожими на облака. "Как теперь там Виса?",- вдруг больно кольнула услужливая память.
  Хозяина, невысокого старого уллу, пока не было видно. А дверь снова открылась, и я оглянулась на вошедшего. Наши глаза встретились, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
  Вошедший был высокого роста, что было необычно здесь в Затерянном городе, где в основном жили уллы, дьюри не в счет, потому как их было всего двое, а тиану здесь не появлялись совсем. Глаза вошедшего были совершенно бесцветны, и нижние веки странно провисали вниз... как у бассета, этой грустной собаки, вдруг пришло мне в голову. А кожа была мертвенно бледна. И я вдруг вспомнила того, кто так давно, в детстве, унес мою дудку... серебряную флейту. Может быть, это был не он, но так похож, что мне пришлось буквально заставить себя отвернуться, чтобы мой интерес к пришедшему не показался оскорбительным.
  Тем временем хозяин магазина уже появился из двери, ведущей внутрь дома, и отчего-то заискивающе закрутился возле незнакомца. Мне пришлось отойти к прилавку и сделать вид, что я выбираю шоколадный шар, хотя уши мои, казалось, сейчас вытянутся, словно заячьи, в сторону их негромкого разговора. А подслушивать я не люблю. Поэтому решила прервать этот их междусобойчик и быстро повернулась, сказав:
  - Мне две юкколы, пожалуйста, вон тот шоколад с апельсином и штук шесть ванильных брис, - я говорила, а сама видела замешательство уллы.
  Но почему? Что такого может быть таинственного в их встрече, почему ему надо опасаться того, что их услышут?..
  Улла что-то быстро прятал в карман плюшевого оранжевого жилета и, продолжая преданно глядеть в глаза "бассету", мелко-мелко кивал головой. Но отходил от него к прилавку маленькими шажками, шаркая кожанными домашними туфлями по полу. А тот перевел тяжелый взгляд на меня... и быстро прошел мимо к выходу. Его не длинный, для верховой езды, плащ распахнулся, и стал виден меч. Незнакомец вышел, впустив холодный воздух с улицы.
   Улла же, разведя руки в стороны и поклонившись, вежливо сказал:
  - Простите великодушно, вам которые?
  Я показала на те пирожные, которые мне приглянулись, и вскоре, прижав к себе бумажный пакет с покупкой, вышла на улицу.
  Уже было достаточно темно, и круглый фонарь тускло светился на доме напротив.
  А моего Гро нигде не было. Лишь обрезанный острым клинком повод болтался в кольце на стене...
  
  
   3
  
  
  И на улице не было ни души. Дождь прекратился окончательно. На звездном небе не видно ни облачка. И заметно похолодало. Ветер гнал мокрую листву по дороге и стыло завывал в трубах.
  Растерянно оглянувшись на окна "Всякой всячины", я увидела прижатое к стеклу лицо хозяина магазина и быстро отпрянувшее. Свет в окне погас.
  "Засада прямо какая-то... Похоже, "бассет" увел моего коня... ", - подумала я, а вслух сказала:
  - Гро... Грошик!
  И быстро пошла в сторону замка. "Дьюри... не нравится мне все это, - мысли мои принялись лихорадочно искать Харзиена, - у меня украли лошадь, и не верится мне, что украли..."
  И вдруг очень тихо, сливаясь с шорохом застывающих на морозном воздухе листьев, прозвучали слова:
  - И правильно, что не верится...
   ...заставив меня вздрогнуть.
  Тихий сдавленный смех прошелестел за спиной. Я обернулась. Темная улица, тусклые фонари отбрасывали идущие за мной на длинных ногах тени. Я отступила назад. Тени потянулись за мной. Длинные пальцы одной из них, той, что ближе всего, попытались прикоснуться к моему лицу, скользнув мерзло по шее, там, где висел шнурок с флейтой.
  "Что ж за пакость такая... и ведь прямо в Затерянном городе?..", - страх и холод сковывал меня все больше, не хотелось больше ни о чем думать. "Ну же!.. - мне показалось, что я гневно крикнула, но я лишь подумала крикнуть, - ну же, очнись... "
   А тень наклонилась... и дернула меня за ногу. Я упала, брякнувшись о мостовую.
  Ух ты!.. Похоже, просветление наступило, даже искры посыпались из глаз.
   А черная тень наползала на меня, ее рот открылся, растягиваясь все больше. Тень закрывала уже все небо. И острая боль обожгла шею, но шнурок не оборвался...
   Вдруг где-то вдалеке раздался топот копыт. Он стал стремительно приближаться, надвигаясь на меня...
  Вскочив на ноги и оказавшись нос к носу с тенью, я опять заметила лицо хозяина "Всякой всячины" у окна. В его руке тлел огарок свечи, и он пытался разглядеть, что происходит на улице. Со мной, значит, что происходит, вяло отметила я...
  - Олие!.. - голос дьюри показался очень громким на этой пустынной улице, он отскакивал дробно от темных окон, пустыми глазницами уставившихся на меня.
   Но он еще очень далеко. А тень неожиданно потеряла свои очертания, будто испугавшись. Слилась с темнотой. Лишь в шорохе листьев я слышала смех... удаляющийся, тихий.
  - Помни... - шептала мне, кажется, сама темнота.
   Топот галопом несущихся лошадей. Всадники окружили меня. Никитари, дьюри спешились. Кто-то из них пошел по соседним домам, застучал в окна. Никто не откликался. Всадники нетерпеливо кружили на узкой улице, разъезжаясь по переулкам, темным свороткам.
   А Харз уже рядом. Он молчал. Но я чувствовала, как мой страх постепенно отступает под его тревожным взглядом...
  - Все хорошо, Харзиен. Только вот коня я потеряла... - сказала я и кивнула на жалкий кожанный обрывок в кольце на стене "Всякой всячины".
   И только сейчас заметила в руках смятый пакет со сладостями. Эх!.. Все мои купленные с такой жадностью плюшки, шоколад, юкколы превратились, конечно, в слипшееся, фу-какое месиво. Открыв пакет и заглянув в него, я подняла глаза и встретила насмешливый взгляд Харза. "Да, представь себе, дьюри!.. Если бы сейчас тут не было всех вас, я бы пошла искать Гро и по дороге от страха все это слопала!..", - подумала я.
   А дьюри расхохотался, его смех показался чем-то лишним на этой темной осенней улице. Холодный ветер по-прежнему гнал желтые листья по дороге. Тени от фонарей метались по стенам невысоких, по ночному притихших домов за заборами. И, словно почувствовав это, дьюри вдруг помрачнел и зашагал к магазинчику. Его кулак увесисто застучал по двери. Заглянув в окно, Харзиен махнул требовательно кому-то там, в темноте, и мне вспомнилось прижатое к стеклу желтым блином лицо хозяина магазина.
   Замок щелкнул, и толстый улла показался на пороге, будто все это время стоял за дверью. Его настороженный взгляд перебегал с одного лица на другое. Вернувшись к королю эти испуганно бегающие глаза словно застыли, уставившись исподлобья куда-то в ворот распахнутой на груди туники дьюри.
   - Слойе, - негромко, словно задумчиво сказал Харзиен, - ты слышал, что происходит и не помог...
  - Я не слышал ничего... - слишком быстро ответил улла, ежась то ли от пронизывающего ветра, то ли еще отчего-то и еще ниже опустил голову.
  А я смотрела на него и видела, что на самом деле страх Слойе понемногу проходил, и напугал его совсем не король, перед которым он сейчас стоял даже с плохо скрываемой усмешкой. Что-то другое... И мне казалось, что я знаю - что. Потому что сама не могла забыть ни "бассета", ни тень, висевшую надо мной. Отчего-то они у меня складывались в одну невнятную картину, в которой помимо уллы, хозяина магазина, угрюмого "бассета", зловещей тени... было очень много белых пятен.
   А Харзиен тем временем вдруг улыбнулся этой откровенной лжи и ответил:
  - Ее страх, Слойе, был слышен за квартал отсюда, и ты, трясясь за этой дверью, не мог не слышать его. Но ты же знаешь, что складываешь свои поступки в большо-ой... - дьюри наклонился к лицу уллы и посмотрел ему в глаза, - заплечный мешок судьбы, а вот что достанешь ты оттуда в следующее мгновение - добро, которое кто-то не пожалел и положил туда или свою собственную подлость - зависит, видишь ли, не от тебя. А пока положи-ка нам юкколы, добрый улла, и несколько брис... Да, я знаю, О, - ответил он мимоходом на мои запрыгавшие радостно и прожорливо мысли: "...и еще шоколад... с апельсинами!".
   Слойе попятился от Харзиена, глаза его забегали, пытаясь оторваться от взгляда дьюри. Он спиной засеменил в темноту магазина и мелко кивал головой, бормоча при этом:
  - Да-да... добрые юкколы и апельсиновые брисы... как же как же... И за счет магазина... за счет магазина...
   В это мгновение стылая тишина ночи дрогнула, и часы на старой башне глухо пропустили один удар. А я неожиданно заметила, как Слойе вздохнул вроде как с облегчением. Его плечи вдруг расправились, круглый живот выкатился вперед, и он затарахтел без умолку, будто только заметил нас и обрадовался:
  - А как же ж, обслужим по высшему порядку! Слава нашему доброму королю!.. - улла оживленно засновал по магазину, зажигая свет, шурша бумажными пакетами...
   Потом он стоял на пороге, провожая нас, улыбался и кивал седой головой. А я, оглянувшись, опять поймала себя на мысли, что не верю ему, даже в то, что он просто "отпраздновал труса" не верю...
   А пока открывались ворота замка, я, сама не знаю почему, взглянула на часы. Затеряный город был открыт.
   Значит, "бассет" ушел. Вот почему так изменилось поведение уллы...
  Но я продолжала смотреть на стрелки, как завороженная. Потому что их было теперь пять. И пятая стрелка сейчас была на границе белой и черной половин.
  
  
  
  
   4
  
  
   Брукбузельда взяла меня в оборот, лишь только я появилась на пороге кухни. Она принялась меня заматывать в колючие шали, из горной козы, как приговаривала она сама. Не знаю, не знаю, похоже, прямо с горным чертополохом и спряли эту драгоценную пряжу.
   В общем, уже через мгновений десять я сидела с пузатой кружкой горячего молока в руках, вся в шалях, а ноги мои засунули в какие-то чудные обувки, напоминающие обрезанные по щиколотку валенки... Брукбузельда же, не переставая, трещала.
  - Как?! Я спрашиваю тебя, Ники, - она оглянулась в поисках Никитари, и не увидев его, продолжила: - Как такое возможно в Затеряном городе? Кто мог напасть здесь? И увести коня?!.. Скоро уже и из замка не выйдешь!.. Ники!
   Бру всплеснула руками и покачала головой.
   По полу кухни перед ней прыгала кудахтающая курица.
  Откуда здесь взялась курица? Ничего не понимаю... А курица трясла короткими рыжими крыльями по толстым бокам, подпрыгивала высоко и кудахтала... И вдруг сиганула на голову Бру и клюнула ее в самое темечко, и свалилась мешком... Я поперхнулась, увидев лицо Брукбузельды.
  - Ники! Чтоб тебя перекособочило!.. - крикнула в сердцах она и, сморщившись, потерла голову...
  А Никитари, отвернувшись, уже деловито шурудил кочергой в печи, лишь рыжее перо торчало в его волосах ... Повернувшись, он усмехнулся.
  - Что, Брушенька, замолчала?.. - его невинные глаза смешливо уставились на Брукбузельду.
   А та обиженно молчала. И я, сдержав смех, спросила:
  - Вот я не поняла, Бру, что это ты меня греешь, будто я в ледяной речке искупалась...
   А сама вдруг поняла, что вся трясусь от жуткого озноба.
  - Что это со мной? - буркнула я, не рассчитав и лязгнув зубами по кружке.
  - Хотела бы я знать. - Ответила Бру с холодком, все еще обиженно поглядывая на спину невозмутимого Никитари.
   А тот пожал плечами и, приложив волосатые ладони к пышущей жаром стене печи, проговорил:
  - Что-то случилось в нашем Затерянном городе... Вот и Зееран нагрянул, на ночь глядя. - И задумчиво добавил: - А он здесь не появлялся давным-давно... С тех пор, как убили старого короля...
  - Зееран здесь? - удивилась я.
  То-то дьюри сразу быстро прошел в свою любимую угловую башню.
  Этот улла показался мне с самой первой встречи какой-то загадочной личностью. Оттяпать себе руку по самый локоть да еще из-за чужого ребенка, пусть даже короля, не каждый сможет. И он теперь здесь.
  - А что, Олие, ты ничего не видела необычного сегодня? До того как тень испугала тебя? - посмотрел на меня своими сонными глазами Никитари.
  - Видела, Никитари, и эта встреча до сих пор не выходит у меня из головы, - ответила я, пытаясь согреть руки о кружку. - Во "Всякой всячине"... пока я ждала хозяина, вошел... не знаю, кто он... Глаза у него такие...
   Я поставила кружку на стол и пальцами оттянула нижние веки. И увидела, как Никитари нахмурил брови.
  - Ивенги в Затерянном городе? - задумчиво произнес он, - с каких это пор они сюда вхожи?.. Эх!.. Всегда этот Слойе был с червоточиной, а ты Бру все снуешь туда, все снуешь...
   - Вот только не надо, Ники, с больной головы на здоровую валить! - воскликнула Брукбузельда, - сам-то каждый день брисы с молочком ел бы и ел! И кофеем ихним запивал! - кивнула она на меня, - с коричневым сахарком!..
   Никитари же и ухом не повел в ее сторону. Он сидел на лавке возле меня, и то задумчиво вытягивал губы трубочкой вперед... то растягивал их в улыбку, оставаясь при этом очень серьезным.
   - И миров на часах на башне теперь пять... - буркнула я, держа чашку под носом, я по-прежнему не могла согреться.
  - Пять... Да... Ох, уж эти мне часы, - проворчал Никитари, проведя рукой по взъерошенным седым волосам, - не было бы часов, и знать бы никто не знал про эти миры, а так только и разговоров, что про них, и король того и гляди сбежит... - тут домохозяин замка дьюри глянул на меня, - с тобой вместе... Все они, эти миры, ему покоя не дают. А кто страной править будет? Не хочет он, видите ли... А кто хочет?.. Я? А может Брукбузельда? Вот скажи, Бру, хочешь ты быть королевой?
   Бру заулыбалась и утвердительно кивнула.
  - А чего ж... - мечтательно начала она.
  - Правильно, не хочешь! - прервал ее Никитари, многозначительно и укоризненно посмотрев на нее, - потому как это дело не простое, и простому смертному этим заниматься никак нельзя. Ведь что такое король? Вот, например, яблоко это королевство. И жрет это яблоко червь. Ты вот, Бру, что сделаешь с таким яблоком?
   Брукбузельда тряхнула светловолосой головкой и решительно махнула рукой... и сказала:
  - Выброшу...
  - Во-от, а король не выбросит, потому как король без королевства пустое место. Но дурак-король будет пожирать свое королевство вместе с червем, а умный - сделает это яблочко таким, что залюбуешься... Да-а... Ну что, согрелась? - посмотрел она на меня и успокаивающе добавил: - Ничего, это ничего. Это просто страх. Перед неизвестным. Многого ты еще не знаешь... вот и боишься, Олие. Смерть это за тобой шла... Но ты ее не бойся. Иногда она совсем рядом идет, только ты ее не видела раньше. А теперь вот - лицом к лицу. Да-а... - опять задумчиво протянул он. - Холодно в той, ее стороне-то, для нас, простых смертных.
   И Никитари замолчал. Тихо стало. Потрескивали дрова в печи, а где-то в дальнем крыле замка протяжно и горестно завыл Велиамин. Призрак выл долго, голос его все приближался, вот он уже прошел мимо кухни, волоча по полу свою оторванную руку... и все смолкло. И не хотелось никому нарушать эту тишину.
  
  
   Часть 2
  
   1
  
  От Брукбузельды я вырвалась не скоро, терпеливо выпив две кружки питья, похожего на горячее вино, просидев в обрезанных пимах часа два, пока она не поверила, что трясти меня перестало. И то она еще долго прикладывала прохладную ладошку к моему лбу и качала головой, и совала в горшок, бухтевший на печи, какие-то травки.
  - Это тебе питье на завтра, Олие, - приговаривала она.
  Никитари хмуро поглядывал на нее и отворачивался. Я же видела тревогу в его обычно сонных глазах, и все происшедшее вновь и вновь вставало перед глазами.
  - Никитари, а разве ивенги никогда не бывали раньше в Затерянном городе? - спросила я его, поморщившись от запаха горячего вина.
  - Нет. - Быстро ответил он. - Никогда.
  Его волосатые уши зашевелились. Он вздохнул. Рука тяжело легла на пустой обеденный стол, который Брукбузельда старательно вычистила.
  - Кто бы мог подумать, что перемирие будет таким коротким, - проговорил он задумчиво, - к тому же, расклад сил так изменится...
  - Неужели даже наши друзья стали нашими врагами? - шутливо спросила я.
  Улла посмотрел на меня.
  - Ты ткнула пальцем в небо, а попала мне в глаз, - усмехнулся он, - хотя это очень скоро будет известно всем. Ладно, я поднимусь к королю и Зеерану, Бру, не жди меня скоро, моя кошечка, ложись спать без меня.
   Он бесшумно вышел.
  И уже поднимаясь к себе, я видела, что в угловой комнате у дьюри все еще горит свет. В приоткрытую дверь виден был Харзиен, склонившийся над столом, разглядывая что-то. Седая голова Зеерана виднелась над изголовьем кресла. Слышались их голоса, голос Никитари. Заходить и мешать не хотелось, ведь не просто так Зееран появился в замке уже почти ночью, значит, что-то случилось.
   И, придя в спальню, я, не раздеваясь, легла. Какие-то смутные тревоги одолевали меня, темнота добавляла жути, но зажигать свет не хотелось.
  "Бойся... Бойся...", - шипел в темноте "бассет". Глаза слипались от выпитого вина. Я засыпала...
   ...Но голос дьюри меня будил, не давая уснуть.
  - Давай руку, давай же, - просил он настойчиво, и я увидела, что он ждет меня, переступив с одного висевшего в воздухе островка на другой.
   Стало удивительно светло. И каменные островки, размером разве что под ногу, шли чередой до противоположного края расщелины, плыли и вправо, и влево в таком множестве, что, казалось, будто кто-то проложил себе дорогу по воздуху. Скалы поднимались вокруг, насколько хватало взгляда. Холодный туман поднимался из глубины. Камешки осыпались под ногами, и не слышно было, как они долетали до дна.
  - Что это за невозможное место, дьюри? - рассмеялась я тихо, протянув Харзиену руку.
  - Тропа Сёнагон, - улыбнулся Харз. - Она любила творить такие вот выпадающие из обычности мелочи. Ты еще ее водопад Фэ не видела!..
   Его негромкий голос эхом отозвался от скал, повторился много раз и затих где-то во влажной глубине ущелья.
  Следуя за ним, я перебиралась с островка на островок. Они мягко покачивались под ногами, проседали и выпрямлялись. Иногда островок отплывал от меня, но пока я в растерянности стояла, вытянув ногу, как цапля, следующий островок подплывал ко мне, и я благополучно продолжала путь. Эта необычная тропа тянулась уже достаточно долго, она даже свернула пару раз вдоль горы.
  - Я думала, мы просто переберемся на противоположный край расщелины...
  - Он не так близок, как кажется. Это всего лишь слившиеся в одно целое острова.
   Я с удивлением еще раз посмотрела в сторону правого края. Но дьюри шел и шел вперед, все также легко перескакивая с острова на остров, и мне ничего не оставалось, как следовать за ним.
  Вдруг я поняла, что кто-то еще идет со мной рядом. Фигура незнакомца двигалась легко, немного впереди меня. И вроде бы парила над вертлявыми островками. "Да это ведь Элизиен... - медленно, будто во сне, подумала я, - откуда он здесь, и почему дьюри его не видит?" А Элизиен повернулся ко мне бледным, словно прозрачным лицом, и сказал:
  - А тропа Сёнагон снится к несчастью, Олие...
   ...Я проснулась.
  Было темно. И тихо. Я поняла, что уснула, так и не дождавшись дьюри.
   Ощущение странного сна никак не отпускало. Необычное место так и стояло перед глазами, и, казалось, если бы я еще хоть немного прошла бы по этой тропе, то узнала бы гораздо больше.
  Но где же Харзиен? Уже далеко за полночь, а его все нет. Какие-то страхи опять бродили в голове, и в темноте мне мерещился то равнодушный взгляд "бассета", то тропа Сёнагон...
  Выйдя в холодный и темный коридор, я быстро пошла к лестнице и спустилась на второй этаж. Дверь в угловую комнату была приоткрыта, свет все также горел. Я вошла.
   Дьюри сидел за круглым столом. Возле стола на полу были разбросаны бумаги, словно их в нетерпении сбросили, а посреди стола лежала карта.
   В комнате кроме Харза никого не было. В приотворенное окно дул холодный ветер. Но дьюри, кажется, этого не замечал. Запустив руки в волосы, он смотрел на карту.
   По комнате гулял сквозняк. Шевелил тяжелые, шоколадной парчи шторы. Листы плотной, желтоватой бумаги разлетались по ковру, пухлым кожаным диванам, гнутоногим креслам, подтянутым и оставленным теперь так стоять вокруг стола. Тяжелый взгляд Харзиена прошелся по мне.
  "Не спишь?", - услышала я его молчаливый вопрос.
   "Нет...", - ответила я.
  - Я слышала, что прибыл Зееран, - сказала я вслух, забираясь с ногами на холодный диван, - удивительный улла - твой воспитатель, Никитари рассказал мне о нем.
   Усталое лицо дьюри осветилось улыбкой. Он кивнул и встал.
  - Да, если бы не Зееран тогда, не знаю, что было бы с нами, - Харзиен потянулся до хруста и, остановившись напротив окна, проговорил: - Ты знаешь, мы ведь всегда жили, как на пороховой бочке. Сколько себя помню, всегда была война. То ивенги, то уллы, то Ошкур... Отец пропадал постоянно и надолго со своей летучей гвардией, а мама оставалась с нами то в этом замке, то в Аруазии, которой теперь нет.
  - Ты сказал, уллы, - удивилась я, - уллы были когда-то вашими врагами?
   Дьюри грустно рассмеялся.
  - Иди сюда, - сказал он.
  Я подошла к столу.
  - Смотри. Вот Вересия, - его палец очертил круг над разноцветьем карты, обрисовывая песочного цвета пятно, по форме напоминавшее одноухого зайца, улегшегося вдоль серых массивов гор с надписью Гандия, и остановился в аккурат над ухом этого самого зайца, которое нагло вторгалось на территорию неизвестного мне красно-коричневого пятна, - это Уллалия. А вот это, - дьюри ткнул пальцем в красно-коричневую страну, - ИвЕнога, или Ивенга, как ее все теперь называют. Теперь понимаешь?
   Чего уж тут понимать? Уллалия всем своим севером, да чего там, она почти до середины раполагалась на землях ивенгов.
  - И где эта река Гала, по которой теперь проходит граница Вересии? - спросила я и подняла глаза на дьюри.
  Он кивнул головой, словно подтверждая, что мои мысли пошли туда, куда ему и хотелось. И его палец прошелся по синей ниточке реки, которая очерчивала самую северную границу Уллалии. "Значит, не отдали уллов ивенгам этим летом...", - подумала я, рассеянно глядя на дьюри, который, упершись локтями в стол, смотрел на меня.
  И опять он кивнул: "Не отдали."
  - А теперь, - проговорил он вслух, - северные уллы отправили ко мне послов с сообщением, что они отделяются от Вересии. Вот так-то. Только Никитари и теперь Зееран говорят, что уллы не хотят этого.
  - Два голоса - это еще не все уллы, - пробормотала я, - а что тебе так не нравится в этом? Почему их народ не может сам решить, с кем ему быть?
   - Потому что вслед за ними об этом же заявили тиану и гигасцы, - мрачно ответил Харз.
  - Ого! - я посмотрела на него.
   Вот тебе и на... А он переживает всерьез. А ведь еще два дня назад дьюри мне говорил, что королевская власть не для него.
  - Разве тиану имеют свои территории в Вересии, мне показалось, что это кочевники? - спросила я, чтобы как-то нарушить тишину.
   Дьюри задумчиво и утвердительно покачал головой. Потом, словно спохватившись, пояснил:
  - Как таковой территории у них нет, но они запросили свои будто бы исконные земли возле бывшей Аруазии.
   И ткнул в середину песочного зайца на карте. А я смотрела на дьюри и тихо спросила:
  - Но почему, Харз? Ты знаешь, почему они хотят уйти?
  Дьюри стоял очень близко. Я видела его серые, сейчас потемневшие от бессонной ночи глаза.
  - Кто я для них? - усмехнулся он горько, - представитель исчезнувшего навсегда народа. Меня помнят лишь те, кто шел со мной плечом к плечу в бою, кто помнит моего отца. Я им благодарен. Остальные же не прочь поиграть в кровавые игры в борьбе за власть. Но и это не самое страшное, О, - оборвал сам себя Харз, - Милиен...
   Эх... как душа испуганно заметалась, задергалась, испугавшись услышать страшное.
  - Нет, дьюри! - прошептала я, - только не говори, что его школа находится именно в этом отростке, который именуется Северной Уллалией...
   Засунув руки в карманы, Харзиен помотал головой:
  - Так близко к ивенгам я бы его не оставил, он далеко оттуда... Был. Теперь его там нет. Зееран сегодня прибыл оттуда. Милиен пропал...
  
  
   2
  
  
  - И виноват в этом я. Только я. - Дьюри теперь стоял ко мне спиной.
   А за окном занимался рассвет. Осенний, холодный, безголосый. Очень рано и очень тихо. Лишь двери где-то скрипнули во дворе. Звякнуло ведро. Полилась вода. Все, как обычно.
   Меня всегда ранит больше всего эта обычность, равнодушно длящаяся даже тогда, когда тебе кажется, что время остановилось. А дьюри продолжал говорить:
  - Взявшись писать законы, строить школы, больницы, я забыл о том, что следует начинать с армии. Теперь у меня ничего нет, О...
  - Ну да, зачем мне нищий король, - проворчала я, потянув его за рукав туники.
   Он быстро повернулся ко мне.
  - Ты, как и тогда, в первый наш день, можешь оставить меня, - быстро проговорил он, - я помогу тебе вернуться.
   Вот сейчас самый раз психануть... но именно сейчас он был мне дороже всего на свете. Почему?.. Не знаю. Хоть и так прямолинейно отправил меня восвояси. Я ведь знала, что и объяснять он мне ничего не будет. Он считает, что возле него быть опаснее, поэтому проще обидеть посильнее, чтобы быстрее отстала. Сама раньше так делала...
  - Даже не надейся, что обижусь. Вопрос закрыт, дьюри.
  Он вдруг рассмеялся. И наклонившись, поцеловал.
  "Мне надо было это услышать."
  "Понятно... Э-эй, полегче!.."
   Ну да... Люблю я тебя, дьюри, а когда ты такой, теряю голову совсем...
  "Нет, это я люблю тебя..."
  Неведомая сила приподняла меня над полом, и глаза наши встретились. Опять морочит. Или мне это только кажется... Дьюри был теперь везде. Его глаза, его руки... Разве я смогу жить без него?..
   Холодный ветер листал разбросанные по полу бумаги. А воздух был горячим...
  
  
   3
  
  Не хотелось даже шевелиться... Дьюри рядом, и кажется больше ничего и не надо. Но мысли назойливо лезли в голову...
  - Харз...
  - Олие...
  Мы даже заговорили одновременно. И рассмеялись. И опять замолчали. Теперь Харз ждал.
  - Что теперь будет, дьюри?.. - сказала я тихо.
  - То, что должно случиться - произойдет, Олие. Я должен найти Милиена. Даже если не знаю, как это сделать, - ответил Харз.
  - Если не знаешь, что делать, делай то, что должен, - вспомнились мне вдруг слова Висы Лэи. - А что ты ответишь послам северных уллов и тиану?..
   Поднявшись с дивана, дьюри подошел к столу. Высокий, худой, в белой, распахнутой на груди, тианайской рубахе, с рассыпавшимися длинными волосами, он сейчас совсем не походил на короля. Он больше похож был на странника, который хотел бы все бросить и отправиться в путь, но ему не давали это сделать, и он злился.
   Глядя на карту, упрямо прищурившись, дьюри сказал:
  - Вазиминги никогда силой не удерживали власть. Поэтому уллы и сообщают о своем уходе из подданства, не сомневаясь в моем согласии, просто сообщая об этом. Но я встречусь с ними и спрошу, что заставило их сделать это, не виноват ли я перед ними в чем-то. С тиану же все сложнее. Не слышал я, чтобы Аруазия принадлежала когда-либо им, и Зееран говорил мне об этом, и Никитари...
  - Я никогда не видела возле тебя других помощников, советников. У тебя их нет, или я слишком мало здесь нахожусь и не видела их? - этот вопрос возникал у меня давно, и теперь, я вновь отметила, что дьюри слишком одинок для короля.
   Харзиен посмотрел на меня удивленно и улыбнулся:
  - Все эти помощники, министры, советники... лишь повод, чтобы приняться сдирать с народа три шкуры налогов и сборов. Короли дьюри никогда никакой платы не брали. Вересия слишком мала, слишком разные народы здесь живут, чтобы заставить их жить по одним правилам. Представь себе уллу, который не хочет платить налоги, ты его просто не найдешь. Магия... - пожал он плечами.
   Я вспомнила Никитари, превратившегося в кота, и улыбнулась.
  - Но ты сам пришел к выводу, что тебе нужна армия, армии нужны военоначальники, оружие, еда, одежда. Как ты обойдешься без сборов? - ответила я.
   Дьюри кивнул головой:
  - Да, и король Вересии обратится к народу, и они вместе решат и эту несложную сложность. Если беда угрожает твоему дому, ты отдашь все, чтобы кто-то защитил тебя. Это кстати не позволит королю вести захватнические войны, - рассмеялся Харзиен. - На самом деле были у нас и советники, и целый двор приживал, но сколько их не корми, не наряжай в богатые одежды, толку от них мало, ум их беднеет во столько же крат, во сколько растет богатство! После Смутного времени, в 505 году, когда был свергнут Агазейл III, Вересия выбрала сама короля из народа дьюри, отправив за принцем Вазимингом, моим прадедом, посланников. Дьюри никогда не были близки ко двору из-за своих странных взглядов на власть...
   Я кивнула.
  - Да, я читала про эти времена...
  - Вот!
  - Но как же ты поступишь теперь, когда народ разбегается в разные стороны? Ты дашь развалиться всей стране? - пожала плечами я. - И с кем ты будешь решать все вопросы, если народа нет?
   Дьюри стал серьезен. Засунув руки в карманы кожаных брюк, он молчал некоторое время. Потом, отойдя к окну, сказал:
  - Я буду с ними разговаривать. У короля есть право на вопрос и ответ, и я воспользуюсь этим правом. Если же целый народ заставить жить по своим, чуждым ему правилам, можно получить войну...
  - Но тиану... как можно отпустить тиану? Ведь они просят центральную часть Вересии. А если за ними стоят ивенги?
  - А они и стоят за всем этим! - ответил Харзиен, с силой рубанув воздух ребром ладони. - И Милиена забрали они. Самое скверное то, что они скорее всего продадут его в рабство. Вот здесь...
   Харз опять вернулся к карте, я подошла, и он обвел узкую полосу на границе ИвЕноги:
  - Здесь у ивенгов, в приморской области Ной, идет торговля. Корабли приходят со всех концов света за рабами. Страшное место. Добраться туда со стороны суши почти невозможно - на многие километры непроходимые болота.
   Он замолчал. А я опять спросила его:
  - Что теперь будет, дьюри?
  - То, что должно случиться - произойдет, Олие...
  А я уже слушала его в пол уха. Снизу, со двора, в открытое окно доносился шум множества голосов. Через секунду я была у окна. Несколько десятков воинов в полном военном облачении, с оружием толпилось в большом пространстве двора. Они переговаривались негромко, слышалось всхрапывание лошадей, Никитари строго отчитывал невидимого мне сверху кого-то:
  - Что значит ухожу из сотни? Ты сам-то понял, что сказал, дубина? Тебя кто сюда поставил, кто доверил тебе защищать страну свою? А-а! Народ! То-то и оно, что народ! А народ-то это кто? Калипея твоя с детьми - народ, сосед по дому - народ... А ты им, значит, хватит мне на вас пузо рвать... И пойдет твоя Клипа в рабство на рудник в Ивеноге! Так что ли?..
  Воин односложно огрызался в ответ, потом стало слыхать одного Никитари, потому что все стихло. Я услышала, как открылась и закрылась дверь в комнату - Харз вышел.
  Слышно было, как звякала упряжь, стремена на оседланных лошадях, скрип колеса колодца, и вдруг откуда-то от входа, который мне не был виден, раздался голос дьюри.
  - Пока я искал нужные слова, чтобы отыскать путь к вашим сердцам, друг мой и учитель Никитари-лой, их нашел! Все, что есть у меня, это вы и ваше доверие...
   Кто-то оборвал его:
  - А ивенги за доверие еще и платить обещают! Одними словами сыт не будешь!..
  После этих слов я уже не могла быть сторонним наблюдателем и, схватив меч дьюри, оставленный им, побежала, сломя голову, вниз, чтобы быть там, рядом. Харзиену придется туго, а рядом только Никитари...
  
  
  4
  
  
   Широкие двухстворчатые двери были распахнуты настежь. Я увидела из-за спины дьюри воина, который, положив руку на рукоять меча, злобно огрызнулся на слова Никитари. Учитель короля стоял совсем рядом с ним. Оба были одеты в доспехи, король же перед ними стоял, как был в своей белой рубахе. Холодный осенний ветер трепал ее, но дьюри не замечал холода, он тихо проговорил:
  - Сначала ивенги продадут в рабство твоих детей, его детей, - король повел рукой в сторону воинов, не вмешивающихся в разговор, но слушавших настороженно, - потом моего брата Милиена, - голос его дрогнул, - а потом этими деньгами заплатят тебе за то, что ты защищаешь их спины от меня...
   Воин зло сузил глаза, видно было, что слова Харза лишь обозлили его еще больше, но он понял, что чаша весов спора теперь накренилась не в его сторону, теперь не было гула недовольных голосов за спиной. Повисла тишина. Недобрая. Тяжелая. Но известие об исчезновении маленького принца оказалось той неожиданной каплей, от которой эта тишина на какую-то долю стала другой.
  - Ты клевещешь на меня, король! - зло прохрипел улла и вынул меч, тускло блеснувший в слабых лучах утреннего солнца, - тебе придется ответить за это!
  - Неужели и за это тебе заплатили?.. - грустно усмехнулся дьюри. - Подумай, что ты скажешь своим детям, Ширше-лой?
   А Ширше уже рассек воздух острым клинком и наклонил голову, злобно глядя исподлобья на короля.
  - Ты забыл свой меч, Харзиен, - тихо сказала я, держа тяжелый меч дьюри на вытянутых руках.
   Никитари, протянувший свой меч безоружному королю, встретился со мной глазами и как-то совсем безрадостно подмигнул.
   Дьюри же, вынув свой меч из ножен, взмахнул им и, склонив голову, на мгновение коснулся лбом холодной стали. И древнее оружее вздрогнуло и заныло нудно, высоко. Пронзительный звук нарастал, и толпа, во время спора было придвинувшаяся к дверям, теперь отхлынула назад, к воротам.
  В центре двора появилось пустое пространство, и Ширше отступил назад. Его глаза неотрывно следили за дьюри. А король медленно наступал на него. И остановился, опустив меч, тяжело глядя на уллу, словно предлагая остановиться.
  Улла же, не думая отступать, уже сделал шаг, бросив сильное тело вперед, и, казалось, сейчас пробьет клинком дьюри насквозь.
  Меч дьюри вспорол холодный воздух, отвел удар, зло лязгнув, и взвыл, направленный от правого плеча через грудь противника. Но лишь скользнул по груди, и кровь брызнула из рассеченного кожаного доспеха, расшитого железными бляхами. Гул древнего оружия слился с гулом голосов.
  Улла выругался и, занеся меч, опустил его сверху, рассекая зло пространство перед собой, но оружие опять только взвизгнуло, пройдя по холодной стали меча дьюри. И Ширше принялся наносить удары один за другим, стремительно наступая.
  А я словно впервые видела лицо дьюри... Зла не было, был холод и расчет.
  Улла же, обманутый неторопливостью и нежеланием противника нанести смертельный удар, наступал все стремительней. Он налетал и отступал, а дьюри предупреждал его движения. Его меч всякий раз с тонким воем встречал оружие противника и жалобно скулил, словно просил хозяина отпустить его на волю.
  Очередной выпад Ширше... король отступил вправо. Улла "провалился" вперед... И умелый удар сзади рассек, задев лишь мякоть, ногу воина. Улла упал на колено, заливая кровью гладкие камни мощеного двора, зло чертыхаясь.
  А холодный ветер уже затянул тучами и без того неприветливое небо. Брызнул мелкий дождь, лупя по белой рубахе моего дьюри, который, опустив меч, подал руку упавшему...
  - Не хотел бы я, Ширше-лой, чтобы ты был моим врагом, - проговорил он, когда улла, не хотя, подал ему руку, - жаль биться насмерть с таким смелым и честным воином...
   Кто-то из воинов крикнул ему:
  - Ага! Если денег заплатят!..
  Король отыскал глазами крикнувшего и сказал, усмехнувшись:
  - Зато он не ударил в спину. Ты свободен, Ширше-лой, Никитари поможет залечить рану и иди, коня своего бери - он твой... И вы, друзья, не держите на меня зла, легко было мне с вами в бою, за что и спасибо вам мое! - Харзиен наклонил голову, - а если и было что не так - простите.
   Он замолчал. И все молчали. Только Ширше, которому Никитари перетянул туго рану, остановив кровь, поднялся и, доковыляв к своему коню, возился с упряжью, прислушиваясь к словам короля.
   А дьюри, стоя по-прежнему в центре напряженно молчавшей толпы, проговорил:
  - Кто остается со мной?
   Несколько голосов раздались сразу, потом еще один, и еще, и еще, и еще, и сердце мое радостно забилось, оттаивая понемногу... Я видела, как рассмеялся дьюри, и смех его подхватили...
  
   Часть 3
  
   1
  
   Но уже через час стало ясно, что радоваться было рано. Из королевской сотни, призванной накануне Харзиеном, прибыла лишь треть воинов. Я видела, как мрачнеет дьюри, чувствовала, что вновь его грызет желание все бросить и исчезнуть. К тому же мысль о Мильке не оставляла его. Несколько раз он доставал все ту же тонкую палочку из-за голенища высокого сапога, огонек вспыхивал на ней, и дьюри, не отрываясь, всматривался во что-то, видимое лишь ему одному. Встретившись со мной глазами, он лишь закрывал их на мгновение, словно давая понять, что пока ничего не изменилось. Малоприятное утешение, конечно. Но иногда и отсутствие перемен в радость.
   Так прошло еще два часа. Все в замке, да и в городе, который теперь был наводнен вновь прибывающими людьми, находились в каком-то лихорадочном ожидании.
  - Все идут и идут, - сказала я Никитари, стоя у окна угловой комнаты, куда вернулась сразу после боя дьюри с Ширше.
  - Некоторые идут предложить свою помощь, некоторые - потому что Затерянный город пострадает меньше всего в войне, так всегда было, слишком мало он бывает открыт, - задумчиво ответил Никитари.
   Он зашел сюда за какими-то бумагами и уже торопливо выходил, когда бросил мне напоследок замечательную фразу:
  - Не переживай, дьюри нас и не из такой передряги вытаскивали...
  Ха, а батюшка-то Харза тогда как же?! Но Никитари, наверное, увидев мое чересчур озадаченное лицо, тут же исчез.
   "Вытаскивали! А никто не поинтересовался, чего им это стоило?! Может быть, им помощь требуется!.." Но я-то точно помочь ничем не могла. Несколько раз я отправлялась вниз, во дворе толпилось много людей, соседние помещения замка тоже все были заняты. С одной стороны, это меня хоть как-то успокаивало, а с другой стороны, я понимала, что этого количества воинов мало. Катастрофически мало. Скорее всего, это с опозданием и неохотой собиралась королевская сотня. Да, все устройство королевского двора Вересии во мне вызывало отчаянное возмущение. Все будто ждали чуда от короля, не собираясь прикладывать к победе никаких усилий.
  Опять же и объявления войны еще не было. Но все равно замок походил на растревоженный муравейник. И я снова начинала думать, что просто чего-то не понимаю в устройстве этой необычной страны.
  Так прошло еще полчаса в ожидании. Я была на кухне у Брукбузельды и помогала ей накормить всю эту прорву людей, когда услышала, как кто-то в коридоре крикнул:
  - Курьер короля!..
  Шумная, грубая речь стихла. Все смолкло, и курьер быстро прошел-пробежал мимо открытых дверей.
   Курьерская служба в Вересии была единственным способом сообщения между разрозненными небольшими городками, селениями, и особым был королевский отряд курьеров, который полагался королю в числе немногих его привилегий. Курьером короля служить было опасно, и это были люди из числа самых отважных. Носили они светлые, молочного цвета плащи с вышитым золотым вензелем, оставшимся еще от короля Агазейла III. Про все это я была особенно начитанная, потому что все самые замечательные приключения и истории, найденные мной в читальне замка дьюри были связаны именно с отчаянными и смелыми королевскими курьерами.
   Переглянувшись с Бру, я даже забылась и в волнении искромсала хлебную булку на мелкие кусочки, такие, из которых моя бабушка делала сухарики, и поставила это крошево на стол... чем порядком насмешила народ.
  - Ничего, королевна, не бойся, - засмеялся улла, сидевший ближе всего ко мне. - Сколько себя помню, здесь всегда война, а король наш отча-аянный, народ поднимет, что по лесам все отсиживается, и опять все поутихнет! Это поначалу тебе не впривычку, а потом пообвыкнешь...
   Он с добрым прищуром глядел на меня вполоборота и посмеивался, а мне словно становилось легче от его слов. Улла же нагреб добрую пригоршню моих сухариков и всыпал их в горячую густую похлебку с домашней ветчиной и фасолью и подмигнул мне. Я рассмеялась в ответ.
  - А королевна-то красавица! Чего уставились, дьюри на вас нет! - шикнул пожилой воин на молодежь.
  - Я все-таки нарежу хлеба, - спохватилась я, чувствуя, что покраснела, как свекла.
   Этот второй улла мне напомнил гемму Лоя своими обвисшими ушами с торчавшими из них седыми волосами. Только он был, пожалуй, моложе и покрепче.
   И сразу почувствовалось, что это старший здесь, потому что опять все замолчали, уставившись в тарелки.
   Я же, наконец, нарезав заново хлеб, вышла в коридор. Здесь гулял ледяной ветер, оттого что двери были настежь открыты. Пройдя мимо зеркала, я остановилась перед большим залом, в который сейчас все двери были заперты. Толпилось много народа. Уллы, тиану, несколько смуглолицых существ с крупными, словно слива, носами... Вели они себя с таким достоинством, камзолы их были так расшиты разноцветными камнями и золотом, что рябило в глазах, даже широкие штаны, похожие на галифе, не были исключением...
  - Олие! - голос Никитари заставил меня обернуться, и учитель, отойдя ко мне от внушительного вида уллы в толстом колете из светлой кожи, коротком, заляпанном грязью плаще, негромко проговорил: - А я ищу тебя!
   Хитрец. Чего меня искать? Я здесь...
  - Ты должна присутствовать на приеме, - Никитари, склонив немного голову, прибавил уже совсем тихо: - Переоденься, Олие. И приходи сюда.
  Я растерянно кивнула и отправилась наверх, сорвавшись сначала на бег, но, встретив удивленные взгляды, пошла медленнее.
  "Господи, то у них нет двора, то - прием, я ничего не понимаю в этой стране!.. Я ничего не понимаю!..", - думала я, нерешительно выбрав платье из вороха тряпья, свалившегося на меня, когда, вбежав в свою комнату, я буркнула:
  "Вуха, платья!"
  Невидимый трудяга-дух еще несколько мгновений бросал мне платья из гардеробной, а я перебирая их, все-таки остановилась на этом, серебристом, отороченном мехом с длинными черными подпалинами.
  "Что я буду там делать, ума не приложу! "
  "В этой стране в большой цене простые мысли, О. Только и всего. Будь собой.", - голос дьюри возник в моей голове в тот самый момент, когда я уже была готова не идти никуда. "Приходи, твоему народу важно видеть свою королевну, - я услышала, что он улыбается, - так они тебя назвали?.."
  Я смотрела на свое улыбающееся лицо в зеркале, натянув до половины мышиного цвета закрытое платье с серебряным шитьем на груди и отороченное тонкими полосами серебристо-черного меха по широкому рукаву и вороту. "Олька... Молчи и делай умное лицо, и не забудь: эти гады все... все поголовно читают твои мысли. ", - мне уже было все равно, что дьюри может услышать меня, так я переживала, выйдя из своей гардеробной и закалывая прекрасным серебряным гребнем собранные наверх волосы.
  Никитари ждал и, посмотрев на выбранное мной платье, кивнул одобрительно. Я приподняла край платья и показала хорошенькие белые туфельки, расшитые серебром...
  - М-м? - посмотрела я на него вопросительно.
  Он утвердительно моргнул и кивнул. Так мы и пошли с ним, я - впереди, он - за мной.
  
  
   2
  
  
  Двухстворчатые двери открылись сами. А как же еще? Конечно, сами. Никитари колдует. Я оглянулась на него. Улыбается...
  А зал полон народа. Уллы, их много. Низкорослые, коренастые с лохматыми ушами, одетые в кольчуги, колеты. Тиану... Красавцы. Этих видать сразу из-за высокого роста.
  Очень много было все тех же незнакомых мне смуглокожих, узкоглазых существ. "Гигасцы. Я тебе про них как-то говорил...", - чувствовалось, дьюри наблюдает за мной и словно ведет через эту разношерстную толпу.
   Стало тихо. Я прошла ко второму креслу с высокой спинкой рядом с дьюри. И краешком глаза отметила, что на нем пурпурная мантия, подбитая белым мехом, небрежно наброшенная на плечи. Длинные волосы дьюри распущены и откинуты назад. Лицо спокойно, даже холодно, взгляд серых глаз скользит по толпе.
  Негромкий говор шелестит над головами собравшихся. То стихает, то усиливается, добегает до переднего ряда и смолкает вдруг, столкнувшись с почти непреодолимым препятствием - необходимостью заявить о себе вслух.
  Наконец, первое мое смущение проходит, и я начинаю различать отдельные лица.
  Зал достаточно большой, огромные окна с толстым желтоватым стеклом освещают ее тусклым солнцем. Группа, стоявшая ближе всех к высокому креслу дьюри, девять улл, одетых по местным меркам богато - в золоте, хорошей выделки коже, дорогой парче - вели себя достаточно молчаливо, словно ждали чего-то. Среди них я увидела и Зеерана, который с достоинством наклонил голову, встретившись со мной глазами. Уллы настороженно оглядывались в сторону особенно напористых крикунов, и вновь поворачивались к королю. К моему появлению они отнеслись почти равнодушно, если не считать громкого покашливания старика с серьгой в ухе.
  Тиану стояли обособленно и вели себя шумно. Благодаря своему высокому росту, необычному пестрому обличью певцов и музыкантов, они выделялись ярким экзотическим пятном на фоне заурядных добротных одежд, тяжелых парчовых камзолов, кожаных колетов. Но даже за то короткое время, которое находилась в зале, я успела почувствовать напряженность, исходившую от них. И я не ошиблась. Уже через минуту напористый выкрик заставил меня покраснеть.
  - Почему решение не может быть принято без нее?!
  Выпрямившись и положив руки на подлокотники, я подалась вперед. Кричал тиану, тот, который сейчас с вызовом смотрел на короля. Резкие черты немолодого лица, крупная золотая цепь виднелась в распахнутом вороте зеленой атласной рубахи. Черный плащ, застегнутый на золотую пряжку на шее, был откинут назад, за плечи, и меч, висевший на поясе, кривой нож были хорошо видны. Он не пытался спрятаться за спины соплеменников, напротив, развернувшись к королю, ждал ответа. "Вот именно - почему?..", - подумала я. И встретилась глазами с тиану. Несколько мгновений мы продолжали молча сверлить друг друга, пока рука дьюри не легла на мою руку, сжавшую подлокотник.
  - Потому что именно она принесет вам наследника, - вдруг в наступившей тишине проговорил король.
   И тиану отвел взгляд. Все как-то сразу зашевелились, зашумели, прокатился смех. Словно всем стало вдруг легче отчего-то.
  - Ты, Киану, разве забыл, что происходит между мужчиной и женщиной? - крикнул кто-то с заднего ряда, - у них иногда бывают дети! И у королей тоже...
  - Нет, Киану, - зло выкрикнул необычно рослый улла, стоявший особняком в отдалении в компании еще нескольких, настроенных очень мрачно собратьев, - это нужно для того, чтобы она не предъявила впоследствии прав на наследование своим сыном, а отреклась вместе с королем здесь и сейчас!..
   Я услышала, как Харзиен вздохнул, и кричавший вдруг закашлялся. Все замолчали.
  - Не все королевы приносят наследников, - уже в тишине огрызнулся Киану.
  - Ты не веришь мне? - задумчиво спросил дьюри, глядя на тиану.
  На что тот ничего не ответил. Лишь упрямо мотнул головой.
  Дьюри же заговорил опять. Я не видела его, от внутреннего напряжения я сидела, не шелохнувшись, все также, подавшись вперед. Рука дьюри еще некоторое время лежала на моей, но, заговорив, он убрал ее.
  - Я рад видеть вас всех здесь вновь. В прошлый раз мы встречались в день похорон моего отца, - он помолчал и продолжил: - но это не означает, что в память о нем, вы должны безоговорчно принять то, что я вам скажу сегодня. Однако, от вас зависит: быть Вересии или нет, как государству, которое нас с вами объединяло, давало защиту от врагов, кров и хлеб в трудные годы. Потому что если уйдут уллы, то за ними требуют земли вокруг Аруазии тиану, а вы знаете, что аруазские владения тянутся от восточной границы Вересии вплоть до западной. Страна окажется разорванной на несообщающиеся друг с другом части. Хотите ли вы этого? Хотите ли вы, чтобы Вересия перестала существовать?.. Я не сомневаюсь в окончательности принятого вами решения, я хочу услышать это от вас, от представителей ваших, услышать, что вы избрали другого короля, и тогда я, хоть и с тяжелым сердцем, но с чувством, что я сделал все, что в моих силах, удалюсь в исконные свои земли.
   Дьюри замолчал и некоторое время всматривался в лица окружавших его людей. Но все словно в рот воды набрали. И только Зееран, стоя вполоборота, нахмурившись, казалось, всем своим видом давал понять, что не имеет ничего общего с этой толпой. Он теперь не сводил глаз с того самого необычно рослого уллы, который выкрикнул про наследование сына короля.
  - Я думаю, Огго-лой, - наконец, Зееран громко проговорил, обращаясь к нему, - тебе хватит молчать! Или ты пришел сюда, для того, чтобы отмалчиваться? Сколько тебе заплатил Иллиойз, что ты завилял перед ним хвостом?!
   Огго-лой вспыхнул, казалось, до кончиков лохматых, торчавших в разные стороны ушей. Лицо его багровело все больше, и он хрипло сказал:
  - Ты, наверное, забыл, подлый раб, что дед твой служил у моего деда конюхом и был бит неоднократно семихвостыми плетьми из шкуры синих уллалийских быков! Наши стада были несметны, и корабли с быками и шкурами плыли во все концы света!..
   Я видела, как рука его схватилась за меч. Зееран не шелохнулся. А лицо Огго-лоя вдруг перекосило словно от боли, и меч его тяжело брякнулся на пол.
  - Здесь не место, Огго-лой, - проговорил король.
  Надменный улла с ненавистью обернулся к дьюри. Но уже через мгновение лицо его стало каменным, и, подняв меч, он выкрикнул древние слова, которые были мне уже знакомы из хроник правления жестокого короля Агазейла. С этими словами жители Вересии всегда требовали свободы у своих правителей.
  - Меч или камень, король! Меч или камень!
   Легендарный жертвенный камень этот находился в Аруазии, в старом храме древнего народа верес, проживавшего в стародавние времена на территории этой страны. У камня вересов подписывались все законы, заключались союзы, короновались и развенчивались короли. Мечом угрожали тому правителю, который отказывался идти к камню. Теперь же к нему давно не ходили, но девиз остался.
   После слов уллы тишина повисла в зале. Стали подниматься правые руки собравшихся вверх в знак одобрения. Лишь малая горстка уллов, стоявших рядом с Зеераном, показывала большим пальцем левой руки вниз, что означало против.
  И все смотрели на короля, даже Зееран повернулся к нему. А Харзиен вновь положил руку на мою и легонько пожал ее, словно чувствуя то, что происходило в моей душе. И встал.
  - Вы знаете, - проговорил он, оглядывая зал, сейчас он хорошо был виден мне, - что дьюри никогда не удерживали власть силой! И теперь этого не случится...
   Он говорил, а я удивленно прислушивалась к тому, что происходило с ним, я слышала мысли дьюри и не могла поверить в то, что слышала - он был рад! Он был так рад, что, казалось, сейчас, как мальчишка, сорвется и исчезнет из зала. Что-то останавливало его пока.
  Я не сводила с него глаз. Высокий и худой, в этой небрежно накинутой королевской мантии он сейчас замер перед толпой и молчал. Но вот он вновь заговорил:
  - Простите и прощайте...
   И с этими словами он исчез... Или это я исчезла? Или зал провалился куда-то вместе с взревевшей вдруг толпой. Только в голове моей словно раскололся здоровенный орех... С треском. Стало темно.
   И моя бабушка вдруг проговорила:
  - Ну, и напугала же ты нас, Олюшка! Олюшка...
   Перед глазами все плыло, бабушкино доброе лицо в морщинках склонилось надо мной, а удаляющийся, словно улетающий от меня, голос дьюри мне говорил все тише:
  - Где ты, О? Олие, отзовись...
  Я пыталась что-то ответить ему, но он не слышал меня. И все звал и звал совсем уже издалека. В голове гудело, как в колоколе, а глаза ошалело смотрели и смотрели на бабушку.
  - Ох, ты ж боже ж мой, - причитала она и вытирала слезы...
  
  
  Часть 4
  
   1
  
  
  - Ну, что ж ты пучеглазишься все, Олюшка? - бабушка укоризненно смотрела на меня, вытирая бежавшие и бежавшие по морщинистым щекам слезы. - Неужто от страха-то и говорить разучилась, - пробормотала она, приблизив свое доброе лицо ко мне и близоруко прищурившись.
   Была она в том же полинялом, когда-то голубом, платье в горошек, что и в тот злополучный день, когда я "утонула". Солнце припекало полуденно также, как и тогда. Оттого-то я и "пучеглазилась" молчаливо на бабушку, потому что мысль о том, что здесь время не сдвинулось ни на йоту, меня повергла в ступор. Это что же получается, что все, что со мной произошло, не произошло вовсе?..
  - Да нет, бабуль, - просипела я и села, и закашлялась надсадно, - щас...
  Бабмаша, как я ее звала с детства, охнула и всплеснула руками.
  - Заговорила! Ох, и напугала ты меня, Олька! - и рассмеялась.
  И я рассмеялась. Потому что вдруг почувствовала, как рада была ее видеть. А она обхватила меня за плечи и сидела возле меня, раскачиваясь и улыбаясь, словно убаюкивая. И то ли мне жаль себя стало, то ли от радости, что вижу Бабмашу, но я поняла, что плачу.
  - А что, баба Маша, это ты меня из пруда-то вытащила... или я сама? - осторожно спросила я.
  Баба Маша отстранилась немного. От меня она была вся мокрая.
  - Да, я-то к Семеновне пошла за молоком, думаю, дай зайду, сполоснусь. Жара-то эвон какая стоит! А тут ты хрипишь, барахтаешься посреди озера-то! Ну, перепугалась я! Плавать-то я не умела никогда. Кричу: "Спасите!" А сама бегаю вдоль берега, как полоумная, и толку от меня никакого. И тебя понять не могу, то ли ты нырнуть хочешь, то ли выплыть не можешь!..
  - Вон значит как?! Ничего не помню, - глубокомысленно заметила я.
  - Перепугалась. Оно и понятно! А потом-то тебя словно выпихнуло что-то на мелководье, и ты замерла, уткнувшись носом в ил. Ну, тут-то я, уж, тебя вытянула.
   Теперь понятно, что так противно стягивало кожу на лице, ил на солнышке подсыхал.
  - Бабмаша, Бабмаша! - послышался Ленкин голос, который теперь мне показался голосом из ужасно далекого прошлого. - Ой! Что с Олькой?!
   Вот ленкина голова заслонила мне солнце и отшатнулась от меня:
  - Ой, - тихо сказала голова, - что это с ней?
  - Гюльчатай, отмой личико... вот что это такое! - просипела я, попытавшись встать.
  А баба Маша махнула на нас рукой и засмеялась.
  - Давай, Леночка, поможешь мне, до дома мне ее не дотащить, - проговорила она, тяжело поднимаясь с колен.
  - Чего это меня тащить, - заерепенилась я, - я и сама могу!
  Поднявшись и сильно покачнувшись, я все-таки потихоньку выправилась и пошла. А ноги не шагали домой, так и хотелось повернуться и броситься в эту зеленую теплую воду озерца. Но в первый раз там меня ждал Элизиен, а теперь - неизвестность. Что случилось в Затеряном городе? Почему меня выкинуло из Вересии?.. Как мне вернуться туда? Дудка... Я лихорадочно проверила тесьму на шее. Есть. Нащупала флейту под платьем. И с облегчением вздохнула. Моя дурацкая привычка не расставаться с флейтой ни на минуту, похоже, спасла меня и на этот раз. Флейта осталась со мной.
  - Ничего не понимаю, - бубнила рядом Ленка, поглядывая на меня искоса, - что за тряпье на тебе?!
  А платье мое после купания в озере имело жалкий вид. Но именно оно и флейта были той тоненькой ниточкой, которая вела отсюда, от этого пруда, в мою Вересию. И мою, не потому что я была ее королевой целых три месяца, а потому что там был мой дьюри...
  
  
   2
  
  "Да, словно ничего и не случилось... ", - подумала я, когда уже вечером сидела на веранде нашей дачи, машинально поедая крупную малину из большого эмалированного таза, приготовленную бабушкой для варенья.
  После возвращения с пруда Ленка, еще немного покрутившись возле меня, угрюмо молчавшей, повертев в руках позеленевшее от тины и ила платье, вскоре ушла, пригрозив, что вот вернется вечером и "вытрясет" все из меня.
  А я пошла в баню, которую бабушка начала растапливать еще перед моим походом на пруд. Помню, я ей еще тогда крикнула, что в бане в такую жару только ненормальные парятся. Правда, про ненормальных я уже себе под нос ворчала, удалившись на безопасное расстояние, потому как бабуля моя была решительная, и могла накостылять веником или еще чем, тем что было в этот момент у нее в руках. Теперь же баня мне оказалась в самый раз, и, забравшись на горячий полок, я замерла неподвижно. С одной стороны, жар и сосново-березовый дух заставил меня, наконец, расслабиться. С другой стороны, я оказалась одна, и не было необходимости стараться быть прежней Олькой... и мысли, одна тревожней другой, обступили меня.
  Одно не давало покоя больше всего - время. Такая разница во времени меня пугала. Ведь если с момента попадания в Вересию за три месяца там, здесь прошли считанные минуты, ну, от силы полчаса, то сейчас, пока я тут болтаю с Ленкой, с Бабмашей, сижу, как курица на полке... там прошло полгода.
  Но ничего путнего мне в голову не приходило. Я вновь, и вновь брала в руки флейту, лежавшую рядом на полотенце, и смотрела на ее гладкую почерневшую поверхность. Ведь что-то должно в ней быть для того, чтобы знать, какой мир открыть.
  Вскоре пришла бабуля, и, решив, что я тут заснула, застучала в окно. И я поплелась в дом, где свернувшись клубочком на кровати, уснула сразу, словно провалилась куда-то.
  Проснулась я уже под вечер. В доме никого не было, бабулин голос слышался в открытое окно где-то на улице по соседству. Набросив старую дедову рубаху от комаров поверх старых шорт и полинявшей майки-безрукавки, я выбралась на веранду и уселась на широкую, еще теплую от дневной жары лавку, и опять застыла в оцепенении, изредка таская ягоды. Сколько я проспала? Настенные часы показывали половину восьмого. Еще два часа. В Вересии прошел год... Я с ненавистью отодвинула от себя таз с ягодой.
   Веранда у нас была застекленная, но широкое окно было распахнуто в сад, и тюль едва шевелилась от легкого сквозняка. Духотой несло от дороги. Слышалась музыка. От калитки послышались быстрые шаги, и Ленка негромко позвала:
  - Оль...
  - Заходи. Я здесь.
  С Ленкой Мартынцевой дружили мы давно, встречаясь, правда, только летом на даче, дружны были и наши родители, а брат Ленкин, Саня Мартынцев, - это, вообще, отдельная история, которая, если бы не увидела я на свою беду дьюри, могла закончиться очень даже однозначно.
   Ленка, худющая, в настоящее время брюнетка с шоколадным отливом, расположившись на стуле напротив меня, потащила горсть ягоды в рот и рассмеялась:
  - Ну, что, оклемалась, утопленница? Что за платьице вот странное на тебе было, Олька? Какие-то меха, шитье диковинное?..
   Я же, глядя на нее, понимала, что рассказывать ей ничего не хочу. Во-первых, не поверит ведь, а во-вторых, не хотелось вообще ничего говорить.
  - Не бери в голову, - буркнула я, - у Бабмаши в шкафу нашла.
  Ленка с интересом на меня смотрела.
  - Да-а? - протянула она, - а шитье-то серебрянное.
  В этом Мартынцева не могла ошибиться. Она, закончив академию ювелирного искусства, теперь нашла работу в ювелирторге и была страшно начитанная.
  - Думаешь? - бросила я и засунула со зла ягоду в рот. - Откуда мне знать, откуда у Бабмаши такие реликвии? Я ее не спрашивала. Не успела. Вот сейчас придет, и спросишь ее.
   А у самой на душе кошки скребли. Ленка покосилась на меня и сказала:
  - Саня приехал. Зайдет, сказал.
  Я молчала. Саня. Надо же, как все изменилось, а ведь совсем недавно я бы уже радостно выпроваживала Ленку, и, услышав его шаги, неслась бы ему навстречу. Но теперь я слышу только твой голос и твои сказки, дьюри. Где, по каким дорогам ты теперь бродишь?..
  - Оль, - громкий бабушкин голос вдруг раздался от калитки. - Идите, посмотрите-ка, что творится-то?! Да ты, Федосеевна, чего болтаешь? - продолжала она говорить в темноту кому-то невидимому, - тебе все конец света мерещится! Оль, ну, ты где там?
   А я была рада вырваться от Ленки, и быстро выбежала в сад. Ленка еле поспевала за мной, крича мне в спину:
  - Да чего там, Бабмаш? Чего вы всполошились?
   А я уже была возле бабули и смотрела туда, куда мне показывала настойчиво она, протягивая руку по направлению к лесу.
   В небе над лесом, там, где заканчивается пруд, и начинаются ровненькие ряды молоденьких елочек, полыхало зарево.
  - Похоже на северное сияние... - проговорила баба Маша уже тише, - говорят, раньше здесь такое чаще случалось, да, Федосеевна?
   Невидимая в сумерках Федосеевна молчала, лишь охала и качала белой косынкой, которая моталась в темноте светлым отчетливым пятном.
  А холодные тона ночной зарницы все полыхали в небе, освещая макушки деревьев, заливая мертвенным светом часть деревни и охватывая дачи. Белые всполохи зигзагами исчерчивали край неба, размазываясь бело-фиолетовыми облаками, расплываясь ближе к горизонту и превращаясь в туман, который полз со стороны пруда густыми клубами.
   Очередная вспышка, словно молния, разрезала густую черноту неба, но не исчезла, как положено молнии, а продолжала дрожать и светиться. И это дрожание было похоже на высоковольтную дугу. Казалось, окажись рядом, и услышишь гудение высокого напряжения.
  - Ох-хо-хо! - вздыхала под белым пятном платка невидимая мне Федосеевна, - не к добру, видать, это. В прошлый-то раз, как сейчас помню, засуха случилась, саранча по всей округе жором прошла, и мой Петр так и запил, и запил, аж, на неделю...
  - Ага, - рассмеялась Бабмаша, - а теперь с чего он пьет-то уже полторы недели. Почитай, с самых именин у Нинки и пьет! Это у него предвестники, что ли?! Как у родихи?..
   Мне же было не до смеха. Глядя на это безумие красок и света, обреченно думала о том, что это сияние в ночи - следы других миров, по которым сейчас шагаю не я. Вспомнилась мне вдруг отчего-то тропа Сёнагон, дьюри, уходивший от меня и теряющийся вдали... Да, Элизиен, ты был прав. Тропа Сёнагон снится к несчастью. Только вот чем все это закончится, ты не сказал...
  
  
   3
  
  
   Небо все еще сияло во весь горизонт, конец света, обещанный Федосеевной никак не приходил, и Бабмаша, громко зевнув, сказала:
  - Ну, хорош, девоньки, глазеть-то! Вы, как хотите, а я пошла спать. Фу ты, хоссподи! Откуда ты взялся-то!
   Налетев на кого-то в темноте всей кормой своего массивного тела, баба Маша хлопнула раздраженно калиткой и ушла в дом, бурча что-то себе под нос.
  Вскоре свет в окнах погас. Федосеевна долго еще маячила своим белым платочком вдоль улицы. А я уже видела, как от дома Мартынцевых кто-то идет. Сердце пропустило один удар. Саша. Мне не хотелось сейчас никаких разговоров, хотелось спрятаться, исчезнуть в любом направлении.
  Мы с Ленкой сидели на лавке возле дома. Прислонившись к теплой стене, я отстраненно слушала болтовню Мартынцевой.
  - ...Ну вот, так я и осталась опять без работы. Но знаешь, за десять тысяч я пахать не собираюсь. В крайнем случае, такую работу я всегда найду, - самоуверенно говорила она.
   Пахать - это стоять за прилавком с брюликами и пять раз в день разговаривать с покупателями оных. Я хмыкнула.
  - А то! Не вздумай, Лен...
   Но, всматриваясь в приближавшуюся в темноте фигуру, лихорадочно думала о том, что прошел еще час и целые шесть месяцев там, в Вересии.
   И тут с облегчением вздохнула, - нет, это не Саня. Человек приблизился к калитке, и стало заметно, что он гораздо выше ростом и сухощавее, чем коренастый, широкий в плечах Мартынцев. Незнакомец шел медленно, словно задумавшись.
   И мы с Леной, тоже вдруг замолчавшей, переглянулись. Дорога от дома Мартынцевых уходила вдоль пруда прямо к лесу, и поэтому появление незнакомца в столь поздний час с этой стороны, где продолжало полыхать холодящее душу зарево, заставило ее и меня замолчать.
   А он шел все медленнее. Почти остановился. Слабый отсвет зарниц, освещавших ночное небо, выхватывал его лицо, заливая неприятной мертвенностью, и тогда становился виден длинный плащ и капюшон, надвинутый на глаза.
   Ленка схватила меня за руку и зашептала, наклонившись ко мне:
  - Пошли в дом! Что за придурок шарахается, кто его знает?
   А я, мотнув головой, то ли сказав этим да, то ли нет, сама не знаю, продолжала смотреть на незнакомца. Этот плащ. Рост. Неужели... Нет. Не может быть...
   А Мартынцева уже взбежала на крыльцо и дергала дверь, в панике никак не находя ручку.
  Незнакомец остановился у нашей калитки и повернулся.
  - ААААА, - заорала Ленка, и заколотила кулаками в дверь.
  И замолчала, вякнув, словно кто-то зажал ей рот рукой.
  Дверь медленно открылась. Спина Мартынцевой выгнулась, будто ее сильно толкнули, и Ленка влетела на веранду, как пробка. Дверь бесшумно закрылась за ней.
  Стало совсем тихо. А меня будто пригвоздило к лавке. Не отрываясь, я смотрела и смотрела на человека в плаще.
  Он же, как только закрылась дверь за Мартынцевой, быстро откинул капюшон, и исчезла моя вдруг вспыхнувшая с такой силой надежда. Дьюри... Но не мой.
  
  
  
   Часть 5
  
   1
  
  
  Подойдя к калитке, радуясь ей, как естественной преграде между мной и неизвестным, я теперь видела отчетливо лицо человека, пришедшего с той стороны сияния. Потому что я чуяла, что это сияние расплескалось по небу сегодня неспроста, а теперь убедилась, что была права.
  Этот дьюри был стар. Глубокие морщины прочерчивали его лицо. Белые совсем волосы убраны в хвост. Несколько жидких прядей выбилось из него, и поэтому было видно, что волосы старика очень длинны - почти до пояса. Несколько оберегов на кожаных веревочках виднелось на шее под замысловатой пряжкой плаща, и я улыбнулась, вспомнив Элизиена.
  - Я очень долго тебя искал, Олие, - тихо, почти шепотом, произнес дьюри.
   А вокруг стояла тишина. Казалось, все окружающее замерло, прислушиваясь к этому посланнику другого мира. Даже не слышно сверчков, которые в это время года в теплые ночи будто сходят с ума, не слышно шелеста травы, перебираемой ветром, да и самого ветра нет.
  - Здесь время следует другим законам, - ответила я тоже тихо и добавила: - где в Вересии проходит год, здесь проходит всего лишь два часа. И я страшусь услышать то, что могло произойти за это время там...
   Старик равнодушно смотрел на меня. В темноте сумерек было плохо видно его лицо, лишь всполохи зарниц, беснующихся в небе, освещали иногда человека напротив. Высокий морщинистый лоб, глубоко посаженые глаза, властная складка губ. Он слушал меня, а лицо его оставалось будто каменым.
  Я оглянулась на дом. В окнах было темно. Представляю, что думает сейчас Мартынцева, глядя на меня в окно. А в том, что она глядит на меня, я не сомневалась. Да и ладно. Только бы баба Маша не проснулась.
  - Меня просили отыскать тебя, - вновь тихо заговорил старик, - и спросить, хочешь ли ты, Асниету, вернуться назад, или твой путь по древней земле вересов окончен?
   Я удивленно смотрела на него.
  - Асниету?.. - неуверенно повторила я имя, - но я Олие... Оля.
  - Хозяйка флейты - Асниету, - нетерпеливо прервал меня дьюри, - всегда отличается непостоянством и взбалмошным характером. Предыдущая хозяйка выбросила флейту в водопад Фэ, а он течет сквозь все миры. Удивительное безрассудство, так поступить с подобной вещью, - в этот момент старик оглянулся на сияние, и я почему-то вдруг подумала, что оно и есть водопад Фэ.
   А старик медленно наклонил голову и проговорил, отвечая на мои мысли:
  - Да, это он и есть, - и ворчливо добавил, - поэтому я ничего хорошего не жду от тебя, Асниету, - это имя он произносил все более и более пренебрежительно, - да и может ли сытая и благополучная асдагальдка помнить о народе, который...
  - Который изгнал своего короля, - оборвала я его, - который забыл о том, что король этот не требовал от народа ни платы, ни почета, который готов был умереть за него, и доказал это не один раз. Где теперь этот король, посланник? - сказала я тихо, - ты знаешь что-нибудь о нем?
   Дьюри надменно молчал некоторое время, напоминая застывшую статую.
  - Нет. Никто не знает, где он. Поэтому я здесь. - Наконец, ответил он.
  
  
  
   2
  
   Слова старика подтвердили худшие мои опасения. Харзиен пропал. Милиен в плену. И неизвестно, жив ли кто-нибудь из них. А что в Вересии произошло после исчезновения короля? Ну, почти точно, поделена на куски.
  Такие, как Огго-лой, не упустят своего, и, скорее всего, будет посажен новый король. А поскольку королевских семей в Вересии только две - Агазейлы и Вазиминги, то это будет Агазейл. Или ивенг Иллиойз. Или кто-то из тех, кто заставил уйти Харзиена...
  - Из них, - ответил посланник, а я, углубившись в свои невеселые размышления, вздрогнула от неожиданности, - Огго-лой готовится к коронации по древнему обычаю у камня в храме Вересов.
   Значит, Огго-лой. Но Огго-лой, ставленник ивенгов, стало быть, Вересия теперь вотчина Иллиойза.
  - Именно. - Опять встрял в мои мысли тихий голос старика. - Поэтому-то и велено мне просить вернуться королеву, конечно, если асдагальдке не безраличны судьбы вересов, - ворчливо пробрюзжал он в конце.
  - Я вернусь, посланник. Только об этом и думаю каждую минуту. Но как? - проговорила я.
  - Странно слышать такое от Асниету. В твоих руках флейта. Флейта Валиенталя создана в верховьях Фэ, в нее втекают реки всех времен, их течение приведет свою хозяйку, куда ее взбалмошной душе вздумается. Да, много бед мы через это претерпели, - посланник, наконец, шевельнулся, до этого момента я ловила каждое его слово, шелестом слетавшее с его губ, но не могла заметить ни одно движение.
   Сейчас же он, словно оттаяв после моих последних слов, повернул голову в сторону мерцающего горизонта. Слабый свет очерчивал его профиль, глазницы его казались пустыми. Неужели старик слеп?
  - Это вы, асдагальдцы, желаете все потрогать, услышать, увидеть воочию, - посланник опять повернулся ко мне, сделав, однако, шаг назад, словно готовясь уйти, - мне же открыты все твои мысли, я чувствую абрис твоего лица, слышу трепыхание твоего сердца, - его правая рука поднялась ладонью в сторону от меня и притянутая неведомой силой летучая мышь застыла неподвижно возле нас в воздухе. - Рудники Ивеноги - страшное место, Асниету, принц Милиен погибнет там. Ивенги не отпускают дьюри, пока не умертвят его.
   Рука старика опустилась, и мышь, испуганно захлопав крыльями, улетела. А я услышала далекий, непонятный шум за спиной и оглянулась. Дверь, ведущая на веранду, сотрясалась от ударов, а за ней слышался гневный голос Бабмаши. Звуки же странным образом теряли свою силу, словно проваливались в вату, и я слышала их будто издалека. А старик покачал головой:
  - Глупые асдагальдцы, если дверь заперта, значит, отчего-то это происходит, значит, нельзя ее открывать...
  - Если верить твоим словам, - задумчиво ответила я, - если Харзиена нет, значит, это отчего-то происходит, значит, нельзя его искать, но ты пришел и призываешь меня заняться именно этим. А ведь они, - я кивнула головой в сторону двери, - хотят помочь мне, они думают, что я в опасности.
  - Твои мысли имеют другое течение, - ответил глубокомысленно старик, и не ясно было, одобряет ли он такой факт.
   Становилось прохладнее. Ночная роса выпала на траву, и босые ноги мои были совсем мокрыми. Поежившись, я сдернула дудку с шеи и, сжав ее узкое длинное горло рукой, сказала:
  - Глупая у вас Асниету на этот раз, посланник, - и улыбнулась, - мне требуется помощь. Не может ли так быть, что после вмешательства ошкурцев в нее, флейта откажется отвечать даже мне?
   Старик покачал головой.
  - Нет, ты слишком асдагальдка, ты просто не веришь в свои силы, и в то же время самонадеянно считаешь, что знаешь истину. Есть слово, оно спит в тебе, это слово откроет флейту. Я попробую помочь тебе, но пора уйти отсюда, раз ты хочешь продолжить свой путь по стране Вересов. Тебе пора проститься и идти за мной.
  - Я не вернусь сюда больше? - тихо спросила я.
  - Нет. - Отрезал старик.
  Голоса в доме стихли. Стало слышно, как ветер шумит в ветвях старой, разросшейся в палисаднике сирени. Сделав несколько шагов по тропинке к дому, ступив на влажные от росы ступени крыльца, я подошла к двери, подергала ее, - не открывается, и приложила обе ладони к ней. Наклонилась и прижалась ухом к прохладному крашенному дереву. За дверью было тихо. Но я чувствовала, что Бабмаша стоит за дверью. Здесь, рядом. Я отстранилась и заглянула в окно веранды. Прижав руки к лицу, Бабмаша с испугом смотрела на меня. Я улыбнулась ей, и медленно кивнула головой, давая понять ей, что со мной все хорошо.
  "Я ухожу, Бабмашенька, моя любимая и дорогая, ты заменила мне мать и отца - подумала я, вспомнив с горечью своих погибших восемь лет назад в автокатастрофе родителей, и вдруг увидела, как Бабмаша крутит отрицательно головой и всплескивает руками, неужели, слышит, - не ищите меня. Может быть, я вернусь когда-нибудь и все расскажу вам. Но это будет похоже на сказку. Я люблю его, Бабмаша... - и рассмеялась, увидев как ее испуганный взгляд метнулся к неподвижной фигуре у калитки, - нет, не его... Ленка, непременно, слышишь, непременно будь счастливой, а Саня пусть простит меня!"
  Они еще что-то кричали мне, но почему-то я их не слышала. Становилось совсем светло. И, оглянувшись, я увидела, что сияние заливало уже половину ночного неба. Слышался сильный шум, отдаленно напоминающий шум падающей воды, но он был таким сильным, что лишь слова посланника, о том, что это и есть водопад Фэ, заставляли меня искать сравнение в этом образе. Первое же пришедшее мне в голову сравнение с высоковольтной дугой, с молнией к сиянию подходило гораздо больше.
  Старик стоял лицом к сиянию, и подойдя к нему сзади, я громко, пытаясь перекричать сильнейший треск, обрушивавшийся с неба, сказала:
  - Я готова идти, посланник...
  Он кивнул и пошел. А я не сводила глаз с неба, оступаясь, спотыкаясь, шла вслед за стариком по дороге к пруду. Там сияние, начинаясь на границе неба и темнеющего леса, словно стекало вниз клочьями белесого тумана, который по мере того, как мы подходили, становился все холоднее, гуще. Казалось, его можно взять в пригоршню, будто студень...
  Но к пруду старик не свернул. Узенькая тропинка, ведущая к пасеке на краю деревни у самого леса, чуть в сторону от пруда, петляла среди скошенных полян. Стожки сена темнели вдоль деревьев. Сладкий дух ромашки, клевера, душицы плыл над землей. Здесь в этом перелеске всегда было много маслят. Коричневые маслянистые шляпки, торчавшие из травы тут и там. Их было так много, что на жареху, как говорили местные жители, хватало всем. И сейчас мне все казалось таким обыденным. Но это холодное зарево, беснующееся в вышине, лижущее длиными всполохами ночную, спящую землю, этот прямой, словно проглотивший аршин, старик, шагавший размеренно впереди меня по дороге, разбивали мою жизнь надвое, на прошлое и неизвестное, и оттого манящее, будущее.
  Туман становился все гуще, он стелился под ноги, холодом и сыростью обнимая ноги, его становилось все больше и больше. Он тек и тек с неба на землю, и уже эта холодная река была мне до колен. Старик иногда оглядывался на меня, ждал, и опять принимался брести по белому студню.
  Уже ничего не было видно под белым саваном, укрывшим землю. Все поле, лес, стога утопали в нем. Показалось одинокое, когда-то давно разбитое молнией дерево, всегда, сколько я себя помню, торчавшее возле дороги.
  К дереву была привязана узкая лодочка, покачивающаяся тихо на волне.
  Сев в нее позади дьюри, я с грустью смотрела на затопленный неведомой, падающей с неба, рекой родной край. Вода времени шумела, падая с высоты как раз в том месте, где в середине гречишного поля торчал обойденный тракторами мысок, заросший кустарником, березами. Там, рассказывали, торчат камни из земли большие, хоть гор нигде поблизости не наблюдалось никогда. И мне отчего-то вспомнился камень древнего храма Вересов...
  
  
   3
  
  
  Течение подхватило лодку, покрутив в белесом водовороте, но дьюри несколькими сильными гребками весла выправил судно, направив его туда, куда устремлялась туман-вода - в сторону от деревни, в сторону от дороги. Лодка неслась все быстрее и быстрее, скоро спавшая деревня и дачи остались позади. Клубы тумана или брызги воды, я уже не могла разобрать, застилали все вокруг. В какой-то момент мне показалось, что вода вдруг закипела, пошла высокими бурунами, словно впереди, там, у края были пороги. Такое я видела лишь однажды, на Катуни, в Алтае, когда с друзьями сплавлялись на рафте по беснующейся горной реке. И мне стало по-настоящему страшно - какие здесь могут быть пороги, камни какого времени породили их? В какое время рухнем мы на этот раз? Оставалась надежда на моего невозмутимого проводника, надежда на то, что он знает, куда направляет судно.
  - Возьми весло... - услышала я сквозь шум воды. - Греби только справа. Все время греби, что бы не случилось, пока не скажу - хватит...
  Весло... Где оно? Глаза мои шарили по дну и бортам лодки, и нашли весло прикрепленным к борту изнутри. Выхватив, я погрузила его в кипящее вокруг нас ледяное молоко. Нет, сильно глубоко... Еще раз... Еще...
  - Хорошо, - отчетливо прозвучал в шуме воды голос проводника. - Не останавливайся...
  Вцепившись изо всех сил в весло, я на короткое мгновение взглядывала вокруг, и с каждым разом все больше холодело мое сердце. Впереди стремительный поток вскипал с особенной силой, и огромные черные камни, словно гнилые зубы жуткого чудовища, время от времени виднелись в водяной пыли. Откуда они здесь взялись? Никогда я не слышала ни о чем подобном в округе.
  Водовороты клубились змеями, сворачивая в спирали огромные массы воды, и казалось мне, что не могло быть силы, которая преодолеет это препятствие.
  А весло опускалось и поднималось, опускалось и поднималось. Только бы сделать все правильно. Не подвести...
  - Как зовут тебя, дьюри? - крикнула я, глотнув сырой холодный воздух всеми легкими, и закашлялась, и еще крепче вцепилась в весло - не упустить бы.
  - Бакару... - услышала я и радостно вздрогнула.
  Бакару... Так вот, значит, какой ты...
  - Греби, Олие, не останавливайся...
  И лодка нырнула со страшной высоты, с гребня высоченной волны вниз, туда, откуда навстречу ей уже поднималась следующая, еще более страшная. И опять весло, какое-то короткое мгновение загребавшее ледяной воздух, принялось нырять и вылетать, нырять и вылетать на поверхность, поверхность, которой почти не было. Мы были в водяном мешке, где все тонуло в реве сошедшей с ума воды. Или не воды. Стена белой воды отделяла меня от Бакару. Старика совсем не было видно. Я слышала его. Внутри себя. Его тяжелое дыхание, сиплое со свистом на вдохе... его усталое, отрывистое: "Еще... Еще раз... Греби, Олие..."
   Вдруг на какой-то миг все стихло.
  - Отдых! - проговорил громко Бакару, положил весло на колени и провел ладонью по лицу.
  Я же не могла оторвать глаз от того, что мне открывалось вокруг. Здесь в этом времени или мире - не знаю - начинался рассвет. Солнце поднималось в тумане брызг реки Фэ, и первое, что я увидела, это огромный, гигантский колокольчик, склонившийся надо мной.
  Я видела его сердцевину, тычинки, обсыпанные золотистой пыльцой, чаша его цветка просвечивала на солнце, и множество тончайших прожилок пронизывали его и сливались в дивную, замысловатую сеть. Цветок был настолько велик, что капля воды, упавшая с него в мою ладони, наполнила ее всю.
  - Бакару, это можно пить, я козленочком не стану? - рассмеялась я счастливо, сама не зная отчего.
  - Пей... - ответил дьюри.
  И я услышала, что он улыбается.
  Вода из цветка-переростка оказалась холодной, сладкой и пахнущей свежими огурцами. А колокольчик уже уплыл от меня и скрылся в множестве своих собратьев. Огромные цветы склоняли свои головы над водами Фэ и заглядывали мне в лицо. И мне казалось, что я слышу их разговор.
  - Что это за страна, Бакару? - вновь спросила я.
  - Мир Хезов... - также, не поворачиваясь, ответил мне старик.
  Лодка, покачиваясь на белесой волне, плыла вниз по течению, которое впереди вновь закручивалось водоворотом, и отдаленный шум напоминал об опасности. И Бакару, обернувшись, искоса посмотрел на меня и проговорил:
  - Впереди - Два мудреца, очень опасное место, за ними - Вересия. Главное, ни на минуту не переставай грести, Олие...
   А я видела пустые глазницы старого дьюри, которые смотрели на меня, будто видели насквозь, каждое трепыхание моего глупого сердца, каждое движение, все мысли.
  - Да, Бакару, - ответила я, глядя в это испещренное морщинами, потеменевшее от времени лицо.
  Лодку уже болтало из стороны в сторону в бешенно несущемся потоке, когда дикий рев воды возвестил от приближении Двух мудрецов.
  Две черные скалы, поднимавшиеся из воды и нависавшие над рекой, почти смыкались, образуя малую нишу под собой. Эта ниша открывалась лишь на короткие мгновения и скрывалась тут же под огромной толщей воды. Поток здесь бесновался и ревел, разрываемый скалами, он набрасывался на них со всех сторон и падал куда-то вниз. "Нет... Там невысоко... Тебе просто не видно отсюда.", - шептала я сама себе, выбиваясь из сил, пытаясь удержать весло, которое водоворот, словно он был живой, пытался выдернуть у меня из рук.
  Мы неслись прямо на левую скалу, поток устремлялся туда стремниной, вскипая и поднимаясь бурунами на огромную высоту. Уже у самой скалы, он раздваивался, и я увидела, что дьюри будто ждал этого, и в последний момент сумел отправить лодку в нишу, которой не было видно сейчас, но она угадывалась здесь, когда находился так близко.
  "Задержи дыхание...", - возникли вдруг слова дьюри в голове.
  И мы провалились в толщу ледяной воды. Я видела, как лодка несется между двух огромных глыб. А весло опускалось и поднималось... Так даже легче... Мне... Весло, которое в этой необузданной стихии казалось жалкой игрушкой, щепкой, не давало мне отчаяться и бросить бороться... Потому что моего воздуха мне уже не хватало. Его просто не было. А падающая сверху вода все еще не давала вырваться наверх... "Лессо... Помоги...", - хрипела я, а остатки воздуха вылетали из меня.
  "Гладуи... Гладуи...", - откуда-то всплыло во мне незнакомое слово, оно билось во мне с остатками моего сознания, сознания, которое не давало мне бросить весло. Это злополучное весло, словно заколдованное, не давало мне забыть о нем, и руки, казалось, жили отдельно от меня. И вдруг острая боль обожгла шею, где-то за ушами. И воздух ворвался в мои легкие...
  Лодка же неожиданно вынырнула на поверхность, вода еще кипела вокруг, но уже не падала с большой высоты вниз. А я задохнулась от воздуха...
   И красавица-тианайка склонилась надо мной.
  - Зачем тебе теперь жабры? - улыбнулась она, коснувшись моей шеи, и сказала: - Иду гладуи...
   Я вздохнула глубоко и открыла глаза. Бакару склонился надо мной. Его рука поддерживала мою голову. Он улыбнулся мне, глядя куда-то поверх меня:
  - Мы в Вересии, Олие...
  
  
   Часть 6
  
   1
  
  
   В Вересии к моему возвращению прошло четыре года. Когда вечером того же дня, сидя на завалинке возле дома Бакару, я услышала эту простенькую цифру, то некоторое время молчала. Четыре года... За этот огромный промежуток времени с Харзиеном и Милиеном могло случиться все, что угодно. Даже страшно подумать. Ведь тогда я здесь никому, совсем никому не нужна.
   С холодного, скользкого берега Фэ, которая здесь разливалась огромным озером, ставшим почти невидимым с рассветом, в свой дом Бакару провел меня совершенно также, как когда-то это сделала Виса Лэя, нарисовав в воздухе рукой дверь. Только дверь оказалась не деревянная, как у Висы, а стеклянная. А на мой вопрос, как у него это непонятное действо получается, он ответил еще непонятнее:
  - Если тонкий мир пускает тебя, то отчего же этим не воспользоваться.
  Я тогда промолчала, но решила, что непременно об этом разузнаю побольше, как только отойду от ночного плавания. Сейчас же, чувствуя, что понемногу оттаиваю, узнав, что четыре года минуло и, понимая, что время на поиски братьев Вазимингов закончилось еще три-четыре года назад, я вновь вспомнила странные слова Бакару, потому что времени терять было нельзя.
   Вообще, я сразу, как только оказалась в доме старого дьюри, засобиралась в путь, но дьюри, скрипуче рассмеявшись, меня остановил, сказав, что идти лучше всего ночью и зная дорогу.
  Дорогу я, конечно, не знала, но карта так и стояла перед глазами, и Харзиен, склонившийся над ней, смотрел на меня с улыбкой. А ведь было это всего лишь вчера утром... нет... четыре года назад.
  В Вересии теперь стояла поздняя весна. Судя по тому, что Виса Лэя говорила о Бакару, как о близком соседе и друге, то находимся мы в Уллалии. Сосновый бор шумел над головой, вечернее солнце просвечивало сквозь ажурную сетку игл... Небольшой дом старого дьюри, спрятанный в зарослях колючих кустов, под лохматой крышей из стеблей сушенницы, был почти незаметен на краю небольшой лесной поляны.
   Дом показался мне, мало сказать, странным. Он был словно слепленный наскоро, или части дома достраивались в разное время. Основная часть дома, обычный сосновый пятистеночек метра три на четыре, а вот то, что было пристроено справа, из подручных материалов... Я огляделась еще раз... Нет. Из подручных материалов дьюри это никак возвести не мог. Бархатное дерево или пробковое. Ну, очень похоже - бархатистая на ощупь, теплая поверхность. Я такие деревья у нас встречала на Дальнем Востоке. Но здесь! Не было таких деревьев, и в округе я нигде их не видела. А стеклянная дверь, пусть и из местного толстого, желтоватого стекла - эта дверь тоже меня немало удивила. Похоже, дьюри путешествуя по мирам, прихватывал оттуда все, что ему нравилось...
   Слева была тоже небольшая пристроечка, к ней еще одна и еще одна. И дверь в последнюю была приоткрыта. Когда же я услышала негромкое фырканье, то, повернувшись, спросила Бакару:
  - Лошади?
  Старик сидел рядом со мной, прямой как жердь, в когда-то черной, теперь выцветшей тунике из мягкой шерстяной, жиденько пряденой пелевы. Из нее здесь шили вот такие теплые и легкие вещи, и особенно - детям. Я сама теперь сидела в такой же рубахе-тунике и широких штанах дьюри, - Бакару долго рылся в сундуке и, наконец, правда, с сомнением покачав головой, выдал их мне, чтобы я могла переодеться из мокрых шорт и футболки. К тому же весна весной, а от Фэ несло таким холодом, хоть и не было ее видно почти, лишь ложбина, где река текла, была покрыта густым туманом.
  - Лишь старый Квимент. Уже лет пятнадцать, как в небо не поднимался, - ответил Бакару на мой вопрос, покачав головой и слепо глядя вперед. - И убить рука не поднимается, и жить так ему тяжко. Летать в небе, словно птица, а теперь все время - в стойле. Разве это жизнь...
   Дьюри, подняв голову, посмотрел в небо, будто видел его, как раньше, здоровыми глазами, когда поднимался со своим конем вверх. Тоскливо смотрел. И вдруг повернулся ко мне. Старик словно заглянул мне в душу своими пустыми глазницами.
  - И это тоже жизнь, Бакару, - прошептала я, глядя на него.
   Дьюри задумчиво кивнул головой.
  - Твои мысли имеют другое течение, - проговорил он задумчиво, и опять было неясно, плохо это или хорошо, а он добавил, усмехнувшись, - асдагальдка. Вы любите бороться с болезнями и с собственной старостью... а стариков не любите...
   - Моя бабуля - самое дорогое, что у меня есть, - тихо проговорила я.
   - Для тебя - может быть, - отрезал он и замолчал.
   А мне и нечего было сказать ему в ответ, потому что я, может быть, здесь, в Вересии, впервые стала задумываться о многом таком, о чем раньше даже не помышляла. Жизнь моя текла сама по себе, мамины и папины, бабушкины и дедовы руки устраивали и упрощали ее незаметно для меня, их лица старились, волосы седели, спины слабели... незаметно для меня, но ведь и я шла незаметно для себя к той же черте, что и они...
   - Иди, порадуй старика, - вдруг сказал Бакару и кивнул на сарай.
   Я засмеялась. Удивительный старик. Обрезал тяжелую нить разговора легко и просто. Да и зачем длиться этому разговору, главное уже сказано. И пошла к пристройке.
   Пахнуло навозом и сыростью. В слабом свете, попадающем вовнутрь сквозь небольшое оконце, виднелась спина и голова лошади. Глаза мои все больше привыкали к темноте, и вот уже я видела коня, который, стоя очень близко к стене, уныло смотрел в какую-то, только ему известную точку на ней, одно крыло его было сложено и прижато к туловищу, а другое, перепачканное навозом, висело тяжело до земли.
  - Бакару! - крикнула я, выглядывая из конюшни.
  - Знаю, Олие, про что спросить хочешь. Знаю, что торопишься, - задумчиво проговорил дьюри. - Только пойдем мы с тобой ночью, когда луна встанет...
  - Да нет, Бакару, у Квимента, похоже, крыло-то ранено!
  - А-а... Так это давно. Квимент, дружище, мы с тобой оба знаем, что ты большой лентя-яй... Слышишь, старик?
   И я вздрогнула, услышав ответное ржание сзади. "Ага, вам смешно!" - рассмеялась я впервые за этот длинный-предлинный день. Квимент взмахивал мордой и насмешливо тряс верхней губой, и ржал.
   А Бакару рассказывал, слепо улыбаясь вечернему солнцу:
  - Крыло-то у него рабочее, опираться может, но, видимо, плоховато гнется, а он и не старается... Это мы в Ивеноге чуть разъяренному слону под ноги не угодили, еле успели выбраться из толпы. Ардаган ведь не может взлететь сразу, с места в карьер, ему нужно хоть разок ступить, оттолкнуться, а вокруг толпа. Особенно же это невозможно, если ардаган объелся кунжутных лепешек из чужого мешка перед носом! - и дьюри тихо и радостно рассмеялся, погрузившись в далекие воспоминания.
   Я же, оглядевшись, улыбаясь рассказу старика, увидела висевший на столбе старый деревянный скребок и осторожно провела им по боку лошади, - Квимент легонько развернулся, подставил мне бок и опять с удовольствием заржал.
  - Ага. Это он любит. А я его не балую, - тихо бормотал Бакару.
   Ардаган же выгибал спину, сколько это возможно лошади, подставлял крылья, раскрывая их и держа навесу. Я тихо смеялась и похлопывала его ладонью по гладкому боку. Чувствовалось, что конь стар - спина провисла, ноги задние несколько раз принимались дрожать, нижняя, щетинистая губа то и дело отвисала, и тогда казалось, что Квимент задремал. Но уши довольно прядали, глаза косили на меня, открывая мутноватый белок, - нет, ему процедура определенно нравилась.
   Когда я уже почти закончила, и накинула упряжь на шею Квимента, чтобы вывести его во двор, волна противного страха вдруг окатила меня жаром - из стены слева медленно вытягивалась вверх почти прозрачная тень. Сначала лишь мутное облако, тень росла и приближалась ко мне, становясь все больше похожей на воина, такого, как я видела на портретах в замке дьюри. Но если у уллов доспехи были, в основном, кожаные, то дьюри использовали еще и легкие металлические бляхи, нашитые поверх сетчатой кожаной брони. Такие же бляхи тускло отсвечивали сейчас на броне призрака.
   Сделав вид, что не обращаю на него внимания, расправляя что-то там в упряжи, сама искоса наблюдала за ним.
   А воин подошел к Квименту и с грустью на него смотрел. И растаял вскоре.
  - Кто это? - спросила я, поглядев на затихшую вдруг лошадь, уши ее висели словно тряпичные. - Ты, наверное, знаешь, Квимент?
   А у ардагана легонько затряслась верхняя губа. Так жалостливо.
  - Ты про кого, там? - раздался громкий голос Бакару, - опять Раилиен приходил? Старый хозяин Квимента. Он всегда под вечер приходит, на закате. Не пугайся. Здесь тонкий мир рядом, они часто ко мне приходят.
   Взяв коня под уздцы, я легонько дернула их, и конь послушно потрусил за мной, висевшее крыло его подсобралось, длинный хвост вздрагивал, как мне показалось - радостно.
  - Значит, тонкий мир - это мир мертвых? - спросила я, выведя Квимента во двор, и следуя за ним, потянувшимся к первой молодой траве, зеленым ковром покрывавшей поляну перед домом.
  - Нет, - покачал головой Бакару, - тонкий мир, это как стены у дома, отделяющие разные миры друг от друга, он сер, смутен, то, что его наполняет, не всегда ясно понимаешь, и, думается мне, это оттого, что не знаем мы всего величия вселенной, лишь крохи ее. А тонкий мир пронизывает ее, как сосуды пронизывают органы, и всасывает в себя все худшее. И нечего там делать людям, уллам, тиану, всем.
  - А ты?
  - А я глупым был, молодым, Олие, казалось мне, со всем справлюсь, ан, нет...
   Я оглянулась на него - старик сидел, уставившись пустыми глазницами в одну точку, его седые брови были сведены в одну суровую линию. Он вдруг вздрогнул и повел плечами, все еще широкими, таящими в себе немалую силу.
  - Холодом тянет. Стало быть, вечер. Квимент, ступай спать, а нам пора, Олие, - сказал он, поднимаясь с завалинки, ступая первый шаг тяжело, но вот ноги его в коротких ботах из толстой кожи, словно застыдившись минутной слабости, выпрямились, и он уже, прямой, как жердь, стоял напротив нас.
   Я радостно выдохнула:
  - Ты со мной пойдешь, Бакару?
   Квимент же все торопливее рвал и рвал траву, но, когда дьюри замолчал, он деловито потрусил в конюшню, дожевывая клок травы. "Кто из нас кого пас, после этого?.. " - думала я, снимая упряжь с лошади, понуро замершей в стойле, а губа ее верхняя уже через мгновение вздрагивала во сне - задремал.
   Дьюри дожидался у входа в сарай и улыбнулся.
  - С тобой, Олие, - ответил он, закрывая на ощупь конюшню, - сильно просили меня об этом, но недалеко, нельзя мне отсюда уходить надолго...
  - Кто просил? - спросила я быстро и тут же сама ответила: - Никитари.
  - Никитари. - Утвердительно качнул головой Бакару, немного повернув голову ко мне. - Он же и за тобой отправил, кажется ему, что король откликнется на твой зов, - а сам уже вошел в дом, и принялся что-то искать.
  - Может, и откликнется, если... - Тихо подумала я вслух и замолчала, следуя за ним.
  - Жив он, не сомневайся. - Отрезал Бакару и больше ничего не прибавил.
   А спрашивать не хотелось. Жив, и хорошо. Значит, есть надежда. А не откликается... Что ж, на то он и король, чтобы думать и действовать, не как думается и действуется остальным.
   - Может быть, ты и права, - проворчал, не оборачиваясь ко мне, дьюри. - И Ники тоже темнит, думаю, надеется он на тебя, что вернешь ты Вазимингов в Вересию. Только пустая эта затея.
   А вот это точно. Пустая затея. Хотя... Нет. Дьюри в стороне не останется.
  - Вот именно. - Опять встрял в мои мысли Бакару. - Вот именно, асдагальдка. Правильно понимаешь...
   В доме было сумрачно и холодно, но, похоже, это нисколько не волновало старого дьюри, он продолжал ходить, иногда касаясь стен, трогал стол, сундуки... потом замер и вдруг быстро подошел к столу, поднял вязаную ажурную скатерть, единственную вещь в его доме, которая могла бы напоминать о женщине, и мне почему-то показалось, что эта женщина - Виса Лэя, и под ней взял тонкую палочку, похожую на ту, которой изредка пользовался Харзиен. Только король везде носил ее с собой, Бакару же по-стариковски рассовывал все вещи по углам и потайным местам, а потом, наверное, долго их искал. Как мой дед, которого он сильно мне сейчас напоминал.
   А старый дьюри подошел ко мне и в воздухе перед моим лбом нарисовал палочкой знак, который на миг появившись, тут же осыпался золотистым песком к ногам. Лицо мага было сосредоточено и величественно, словно то, что сейчас делал, требовало большой ответственности и сосредоточенности.
  Дьюри же уже рисовал знаки напротив моих плечей, рук, груди, а буковки, вспыхнув, сыпались и сыпались вниз. Но на полу ничего не было, когда я опустила голову.
  - Это поможет тебе в тонком мире, но недолго, - проговорил он. - Зато быстро минуешь болота, там будет порт Галазийя, вонючий и грязный, куда стекаются все отбросы Ивеноги и других миров с той стороны океана.
  - Да, Бакару... Мы вот с тобой, сейчас беседуем, а нас никто не подслушает, ведь вроде бы война, а здесь граница с ивенгами совсем близко? - этот вопрос у меня возник, лишь только мы оказались в доме дьюри, и сейчас, глядя, как быстро темнеет за окном, я опять подумала об этом.
  - А войны-то и не было, все произошло очень тихо, король исчез, Агазейлов тоже нигде не нашли, ни в их поместье, ни за границей, да особенно и не искали, - раздраженно махнул рукой Бакару, - словно знали, что не найдут.
   От этих слов я помрачнела, они подтверждали мои самые худшие опасения, - тогда в замке Харзиена просто хотели убрать: изолировать, убить, все что угодно, лишь бы его не было совсем при выборах нового короля.
  - А подслушать здесь нас никто не может, - продолжал Бакару, - вход ко мне лежит через тонкий мир.
  - Но Никитари же тебя нашел, хотя когда я спрашивала Харзиена, есть ли еще дьюри в Вересии, он мне ответил, что, может быть, единицы. Неужели он не знал о тебе? - задумчиво спросила я, натягивая на себя тонкие крейзы и кожаные сапоги - готы, которые доставал мне Бакару из своих сундуков.
  - Не знал. Никто обо мне не знал, - ворчливо ответил Бакару, - кроме Висы Лэи. Если бы не она, меня бы никто здесь не нашел.
  - Как у нее сын, Бакару?
  - Нет теперь ни ее, ни сына.
  - Он все-таки проснулся?! - тихо проговорила я.
  - Пришла его подружка, разбудила его, - махнул зло рукой старик, - как уж это она смогла сделать против усыпального заклятия матери?! Думаю, носила она его ребенка под сердцем, только это могло заставить его услышать ее. Они и убили Вису. Но и он не долго пожил, уродливый побег прекрасного дерева...
   Я посмотрела на старика, который задумчиво замер на мгновение. Такая печаль была в его последних словах. Этих двух прекрасных людей связывала долгая дружба и любовь. Любовь не суетливая, мелкая, а та, которая дает силы, заставляет забыть о себе. Теряя такую любовь, теряешь часть себя.
   Мы долго молчали. У меня перед глазами стояло доброе, серьезное лицо Висы Лэи с лучистыми морщинками вокруг глаз. И вспоминался Оська, вихрастый, длинноухий, шустрый мальчишка с грустными глазами. Как он там? Ведь минуло целых четыре года.
   А дьюри принялся опять что-то искать...
  
  
   2
  
  
  Сундуков в доме Бакару было великое множество. Они стояли и в комнате, и в полутемных сенях, с чеканными крышками, с серебряными и позолоченными инкрустациями, некоторые, были усыпаны камнями, сейчас казавшимися просто пыльными, серыми выпуклостями и шероховатостями. Но дьюри касался их, доставая удивительной красоты вещицы: тяжелые серьги с подвесками, жемчужные ожерелья, и тогда становились видны рубины на крышке в окружении крупных аметистов, аппликации из золотых и серебряных листьев, изумруды, а мелкие камешки - целыми россыпями. Дьюри складывал драгоценности в мешочек и вскоре протянул его, тяжелый и пухлый, мне.
  - Пригодится в Ивеноге. - Проговорил он, и опять пошел рыться в сундуке. - В Галазийе дам тебе один адресок, там тебе помогут.
   Видя, что он замолчал, я спросила:
  - Кто же это? Ивенг? - не может же при такой ненависти ивенгов к дьюри, там оказаться дьюри, если только это не улла.
   - Там увидишь. - Неопределенно ответил Бакару, и проворчал, - это надень под плащ. - И бросил мне что-то блеснувшее в сумерках комнаты.
   В воздухе вещица развернулась, и стала видна кольчуга тончайшей работы. "Такую же мне тогда Харзиен дал, а я ее в Ошкуре оставила...", - с грустью подумалось мне.
  - Теперь - флейта, - когда старик оказался возле меня, я не заметила, его голос за спиной заставил меня вздрогнуть, - подойди вон к тому сундуку, что покрыт всякими камушками да листочками затейницы Сёнагон.
   Этот сундук с выпуклыми стенками, с той самой крышкой в рубинах, аметистах и изумрудах, стоял на большом сундуке чуть поодаль. Подойдя к нему, я остановилась и посмотрела вопросительно на дьюри.
  - Открой его, Олие. - Сказал он и кивнул ободряюще.
  Откинув два небольших крючка, я не без усилия открыла крышку и залюбовалась. Все дно и крышка с внутренней стороны были усыпаны россыпью драгоценных камешков, золотых и серебряных листьев.
  - Смотри, Олие, внимательно смотри. - Говорил тихо тем временем Бакару, - вдруг что увидишь.
  Я и смотрела. Потому что, заглядевшись на этот драгоценный хаос, вдруг увидела, что самый крупный рубин, темный кроваво-красный октаэдр правильной формы, торчавший в середине большого золотого пиона с мою ладонь, вдруг капнул алой каплей - кровь?!.. Лепестки пиона шевельнулись вслед за пробежавшей по ним каплей. Чаша цветка качнулась. Задела василек из острых светло-синих веретен сапфиров. Одно из веретенец задрожало, и роса на нем заиграла, забликовала. Василек, качнувшись тонким золотым стеблем, задел лепестки бериллового бутона чайной розы.
  Вся эта безумная красотища вдруг зашевелилась, переливаясь блеском в вечерних угасающих лучах солнца, задвигалась, внезапно превращаясь в большой калейдоскоп. Лепестки смешивались с листьями, листья со стеблями, рубины сливались с сапфирами. Красное стекало по густому синему, закручивалось спиралью...
  Мне казалось, что вокруг меня уже больше ничего нет, кроме этих красок, камней. Они кружились вокруг, сменяя рисунки, складывая новые и новые орнаменты...
  В какой-то момент не стало ни роз, ни пионов. Васильки рассыпались горстью отдельных веретенец сапфиров, осыпалась гипсофила горошинами крупного жемчуга. Но больше не было камней вокруг меня. Я стояла на берегу реки Фэ, ледяные белесые волны лизали мои босые ноги, а в руках моих лежала флейта. Ее тонкое серебряное горло было исчерчено рунами, и от прикосновения моих пальцев к ним они слабо мерцали.
  Я видела себя словно со стороны. Одежда моя была похожа на те, которые я видела на самых старинных полотнах из замка дьюри, но что меня искренне порадовало, так это то, что она была мужская - ничего во мне не изменилось с тех далеких времен, мне и тогда претили пышные бальные платья, и тогда я далека была от скучной жизни в замке, недаром дьюри назвал Асниету взбаломошной... узкие штаны, короткий камзол с серебряным шитьем, ниспадающим до пояса кружевным жабо и манжетами. Штаны закатаны до колен, и босые ноги уже посинели от стужи, которую несла в себе река Фэ.
  Флейту же я держала на весу, над белыми клубами тумана, струящегося над водой. И поглаживала, и поглаживала ее. Словно прощалась. Потом отчетливо услышала свой голос:
  - Иду селева мори.
  И вздрогнула - руны на флейте исчезли. Руки мои выпустили ее и флейта, упав, скрылась вскоре из виду...
   Я растерянно посмотрела на дьюри и опять повернулась к сундуку. Но лишь головка пиона качнулась мне в ответ. И веретенца василька блеснули синевой в сумерках. Взяв в руки флейту и сняв ее с шеи, я тихо проговорила:
  - Селева мори.
   И тонкий рисунок проступил на старом почерневшем серебре. Под моим пальцем слабо светилась руна. И я знала, что она ведет в мир Хезов...
  
  
  
   Часть 7
  
   1
  
  
   Скоро стало совсем темно. Свет дьюри так и не зажег. В доме было холодно. Оставшаяся открытой дверь скрипела на ветру, поднявшемся с закатом солнца.
   Мне не сиделось на месте, и я ходила из угла в угол, рассматривая с удивлением диковинные вещицы, которыми был полон дом одинокого старика. О том, что здесь было множество весел, седел, одна лодка с дырявым днищем, даже и говорить не стоит. Все это стояло вдоль стен, лежало на полу. Большая створка ракушки, казавшаяся белой и массивной, светилась слегка в сумерках и притворяла дверь в соседнюю комнату. Пики, копья, алебарды, сломанная огромная палица... А на стене висела рыболовная сеть с такой крупной ячейкой и из такой толстой нити, что я некоторое время смотрела на нее озадаченно. Сеть была растянута, словно ее недавно чинили. И следы большой бреши, заделанной еще чистой нитью, подтверждали это.
  - Рыба-носорог отличается крутым нравом, - буркнул дьюри. - Особенно в соленых озерах Галазийи...
  Бакару, не глядя на меня, рассовывал что-то по карманам своего жилета из толстой кожи. Я же, хорошо помня, как такой жилет геммы Лоя спас мне жизнь, когда напала зет триста пятьдесят один, вздохнула: и мне кольчугу выдал, и сам бронежилет надел, и меч прихватил. Я рассмеялась.
  - Как-то грустно, Бакару... Ты уверен, что у меня получится? - спросила я, уже почти не видя его из-за быстро наступавших сумерек.
  - Плохие мысли, Олие, они притягивают беду из тонкого мира. Скоро он будет виден, и ты поймешь, что я имею в виду. Там никто не живет, но это мир отражений всего сущего, и сущности, которые там обитают, порой очень жестоки.
   Не знаю пока, что за тонкий мир, но река Фэ уже шумела в темноте ночи, ее яркие всполохи заливали все небо и освещали комнату потусторонним светом. В отсветах ее холодного зарева я увидела на полу большую чашу, покачивающуюся на своем днище.
  И присела на корточки возле нее. В чаше лежало яйцо величиной с два моих кулака. Лохматый треух был надвинут на яйцо до половины.
  - Странная конструкция. Чье такое? - спросила я, оглянувшись.
  - Черепашье, - невозмутимо, словно здесь на каждом шагу встречались яйца, и только черепашьи, ответил Бакару.
  - А треух что на нем делает... высиживает? - хмыкнула я.
  - Яйцо живое... а мать под ним. Кто-то убил ее из-за нежного мяса, а яйцо осталось в песке.
  Я перестала смеяться. И качнула рукой чашу. Это был пустой черепаший панцирь.
  - И что? Оно до сих пор живое? - положив руку на яйцо, спросила я. - Ой!..
   Оттуда, из скорлупы, существо толкнулось мне в руку, будто проснувшись от прикосновения. Я тихо рассмеялась:
  - Этот черепашонок будет жить у тебя?
  - Нет, все должно быть на своих местах, Олие. Я отвезу его в море в мире Хезов, там морские черепахи живут по тысяче лет, и самая взрослая из них в пять раз больше этой несчастной матери.
  - Хотела бы я жить в таком доме, как твой, Бакару...
  - Это мне стоило глаз, Олие, - мрачно ответил дьюри, - тонкий мир здесь слишком близко. А всего-то отправился я туда, так же, как и ты сейчас, за метаморфом...
   Оказывается, я отправляюсь за метаморфом. Знать бы еще, кто это такой. А дьюри продолжал:
  - ...очень много мне тогда про него рассказывали разных историй, а встретил Привратницу. Есть там отражение такое. В сущности, все отражения - это метаморфы. Уж, не знаю, почему она себя так называет, но тогда наша встреча закончилась тем, что я потерял глаза, это потом я шел к ней с подарками, очень она любит золотые безделушки, а в тот раз еле ноги унес, - и, помолчав, добавил: - Все еще хочешь жить в моем доме?..
  - Прости меня, Бакару, - прошептала я, уставясь на покачивающееся в темноте яйцо, чувствуя, как краска заливает лицо от острого чувства неловкости, - заставить старика вспомнить о том, как он потерял глаза, мне не хотелось.
   А рука дьюри легла на мое плечо.
  - Смотри...
  
  
  
  2
  
  
   Тонкая прозрачная стена пролегла в лунном свете через комнату. Она протянулась от окна, доползла до двери. Ей не было ни конца, ни начала. Прозрачная плоскость прорезывала пространство и легко делила его почти невидимой гранью.
   Бакару заторопился. Пошел вперед и быстро проговорил:
  - Долго быть тебе здесь нельзя. Ровно столько, чтобы успеть найти метаморфа. Я покажу тебе его, если он не объявится сам. Без него в Ивеноге тебе и шагу ступить не дадут с твоей внешностью почти дьюри.
   "Недоделаный дьюри...". Опять эти слова, Харзиен. Все напоминает о тебе. Но слышишь ли ты меня?..
  - Но не вздумай потерять метаморфа, Олие, ты все-таки слишком асдагальдка, - ворчливо брюзжал Бакару, - ничто и никто не должно потеряться в этой огромной вселенной, каждый должен занимать свое, слышишь, только свое место! - он обернулся и воззрился сурово пустыми глазницами на меня, - каждая травинка, каждая капля...
  - И каждое яйцо... - добавила я и осеклась, и виновато посмотрела на дьюри, втянув голову в плечи.
  - ...должны упасть и расцвести в свое время! И яйцо тоже! - и дьюри рассмеялся: - ты все-таки слишком асдагальдка! - покачал головой он в сердцах. - Метаморф должен жить в тонком мире, и поэтому ты вернешь его мне. В Галазийе ищи дом старой уллы Сесиллы, она всего лишь торговка рыбой, но не один раз спасала мою голову от беды, ей можно рассказать, что угодно, но она и без тебя все поймет. Ну, вот, пожалуй, и все, Олие, - и добавил, уже от самой границы, словно между прочим, - кстати, ты легко пройдешь за мной, если не будешь думать о том, что находится перед тобой...
   И шагнул в тонкую, дрожавшую точно дым стену. Пройдя за ним, я опять, как и тогда в Ошкуре перед бетонной стеной, вздрогнула на какой-то момент, ожидая прикосновения незнакомой среды к лицу, но ничего особенного не произошло. Просто стало еще холоднее, и воздух здесь был будто тягучий, затхлый.
   Все тут было словно искривленным продолжением того, что виделось за стеной. Стены-границы этого мира словно дышали, втягивая в себя клочья тумана и пыли, и я вспомнила слова Бакару о том, что тонкий мир словно сосуды, омывающие внутренние миры вселенной и вбирающие из них все ненужное. Брр...
  Но Бакару двигался вперед очень быстро. Он словно спешил покончить с этим делом, и мне приходилось почти бежать за ним.
  Серые тени плыли где-то вдали. Иногда передо мной всплывали чьи-то смутные образы и таяли тут же.
   Тонкий мир перекинулся огромным подвесным мостом через реку Фэ. Ледяные волны облизывали его дрожавшие в лунном свете границы.
   Ночь лежала над Вересией. Заливала неясным светом лесные поляны, пролетела тенью над полем сова...
  И тут же огромная сова появилась над нами, мощные лапы, поджатые к пушистому пестрому брюху, когти, с зажатой в них мышью полевкой... виделись отчетливо... Но отражение растаяло также быстро, как и появилось. И лишь маленькая мышь еще некоторое время висела в воздухе, но вскоре исчезла и она.
   Призрачный лес потянулся вокруг нас, пугая серыми ветвями, странными звуками, лишь отдаленно напоминающими тот лес, который остался внизу... Чья-то тень шла уже некоторое время возле нас, то появляясь, то пропадая в темноте...
  - Брось Привратнице ожерелье жемчужное, Олие, - негромко сказал Бакару, оглянувшись в который раз на тень.
   Тень остановилась и протянула руки ко мне. Силуэт старой сгорбленной женщины угадывался в ней. Я достала из мешочка ожерелье, быстро нащупав прохладные бусины жемчуга в куче безделушек, и, с любопытством глядя на Привратницу, протянула ей его.
   Но Привратница не шелохнулась. Тогда я бросила ожерелье ей в руки, и тень исчезла.
   И тут мне стало не по себе. На моей правой руке виднелось шесть пальцев. Рядом с мизинцем прилепился еще один... мизинец.
  - Дьюри! У меня шесть пальцев...
   Бакару рассмеялся:
  - Это метаморф. Они такие, прилепятся и сидят. Но пока их Привратница не отпустит. Прикажи ему стать родинкой, он будет не так заметен.
   Ну, и как ему приказать? Метаморф, стань родинкой... Ммм... на руке... А то кто тебя знает, куда ты еще прилепишься?..
  Шестой палец исчез прямо на глазах, и маленькая родинка появилась на той же правой руке. Ага, в самый раз, Мэф... Можно, я тебя буду так звать?
  - Они не разговаривают, - вместо метаморфа мне ответил Бакару. - Их здесь много, Привратница вот тоже метаморф, только на удивление постоянный, будто ему приказали быть ею, а приказ так и не сняли... Мы пришли, Олие.
   Серый лес закончился, потянулись безжизненные поля. Стояла душная и влажная ночь.
  - Здесь расстояния не такие, как в настоящем мире, - продолжал Бакару, словно оттягивая момент расставания, - в конце этого поля выходи из тонкого мира, это на окраине Галазийи, раньше нельзя, в болота попадешь. Не забудь, ищи Сесиллу. А теперь скажи метаморфу, что хочешь стать уллой, и представь себе хорошо образ...
   Мне вспомнились Виса, Брукбузельда... Миловидные, с пушистыми короткими ушками. Нет, путешествовать в образе такой милашки, как Брукбузельда, не очень-то безопасно. Пусть будет мальчик-улла, Мэф. Я представила Оса, такого, каким был бы он, если бы не болел...
  - Даже не сомневался, что будет что-нибудь подобное, - проворчал Бакару.
   "Ага, - растерянно подумала я, медленно осознавая то, что со мной произошло, - а вот что я буду со всем этим делать... Но ладно, потом можно и другое что-нибудь придумать."
  - Но, может быть, ты и права, - усмехнулся дьюри. - Мальчишка меньше приметен. Ступай же. Я пригляжу за тобой. В добрый час, Олие.
   Быстро обняв старика, растерянно заморгавшего слепыми глазами и зашептавшего:
  - Ну, что ты, ну, что ты?..
  Я замерла на мгновение. Потом оттолкнулась от него и пошла. Серо-синий лес застыл вдалеке, там, за холодным полем. Черные облака торопились заслонить луну, которая через прозрачную границу-стену, смутно освещала этот серый, непонятный мир. И ощущение, словно кто-то чужой смотрит мне в спину, появилось внезапно. Глухой удар...
  Оборачиваюсь... Круглое веретенообразное туловище с мечом дьюри в глотке медленно оседало вниз. Кольца десятиметрового змея свивались судорожно в петлю. Змеиная голова размером с бычью вдруг вздрогнула и полетела в агонии на меня...
  "Визару!.."
  Древний тианайский меч со свистом разрезал воздух... Змея затихла, начиная терять очертания длинного тела. Истаяла до маленького бесформенного метаморфа. Метаморф замер на мгновение будто в раздумье, и вот уже птица вспорхнула в небо, и пронзительный крик разрезал тишину.
  Бакару махнул мне рукой. Я еще некоторое время смотрела на него, потом каким-то жутким движением поддернула штаны и шмыгнула носом. И рассмеялась, протянув руку к своим ушам. Пушистые...
  Сделала еще шагов десять. Вот и опушка леса. Словно сквозь марево видится город. Оглядываюсь. Дьюри стоит неподвижно. Увижу ли я тебя еще, Бакару?..
  И зажмуриваюсь от солнечного света. Здесь утро, где-то недалеко слышится плеск волн, набегающих на берег, говор множества людей. Крики птиц. Кто-то меня толкает.
  - Откуда ты здесь взялся, сорванец? - кричит визгливая, толстая тетка.
  Да ведь это мне...
  
  
   Часть 8
  
   1
  
  
  Ивенога. Порт Галазийя. Большой город пестрым ковром раскинулся у входа в бухту. Два мыса уходили далеко в море и там, на горизонте, казалось, сходились почти друг с другом, оставляя узкий пролив. Море тяжелыми бирюзовыми волнами катилось к берегу. Пенные гребни бежали, подчиняясь легкому утреннему бризу, и терялись, так и не достигнув земли.
  Караван торговых судов под парусами, с просевшими от тяжести груза бортами, входил в бухту. Множество кораблей стояло у причала. Рыбацкие лодки сновали деловито то тут, то там. Разноцветные паруса их мельтешили яркими всполохами и смешивались с бликами солнца на воде. Многоголосый шум плыл над побережьем в жарком мареве позднего утра. И тяжелый, тоскливый не то вздох, не то стон то и дело врывался в эту крикливую разноголосицу.
   По сходням, оскальзываясь, пошатываясь, шлепали босо согнувшиеся в три погибели рабы. Их остриженные налысо, склоненные головы были покрыты струпьями, под железными, потемневшими от едкого пота и крови ошейниками виднелись багровые полосы.
  Тяжелые тюки-ноши скрывали их лица, а мне казалось, что вот сейчас, сейчас мелькнет знакомое лицо. Но внутренний голос говорил насмешливо, что не может быть все так просто. Не могут рабы-дьюри Вазиминги быть носильщиками в порту. И шла дальше.
  Из широких рыбацких шхун прямо здесь же продавали рыбу. Стояла жуткая вонь. Крики торговок, толкающихся с большими плетенными корзинами, вопли продавцов:
  - Фессала, по три унии за штуку... Сальса, уния за десяток...
  - Опять подорожало! Кровопиец проклятый! А ты, Магдала, куда лезешь, чтоб тебе повылазило?!
   А рыбак в одной руке тряс в воздухе огромную рыбину за хвост, в другой - пару больших крабов и орал, легко перекрикивая высокие, визгливые голоса женщин.
  - Гарпия - десять уний за штуку, трапы - две унии за десяток!..
  "Трапы, значит, наши крабы..." Ненужные мне слова лениво и ненужно запоминались. Я отошла, засунув руки в карманы, издалека наблюдая за этой орущей на разные лады толпой, пытаясь различить имена, выкрикиваемые ими. Но знакомого имени Сесиллы, торговки-уллы, не звучало, и я переходила дальше.
  Солнце поднималось все выше, и становилось жарко. До крови натертые ноги в старых, плетеных из кожаных, жестких полосок сандалиях тяжело увязали в белом раскаленном песке. Меня толкали какие-то люди, кто-то ругался, попытался влепить затрещину... Я увернулась.
  Ивенги, высокие, коренастые, с отвисшими надменно веками, уллы... Здешние уллы отличались ростом повыше и самоуверенностью, даже самодовольством. И мне вспомнился спесивый Огго-лой со своими синими быками...
  Стадо голов в пятнадцать таких же быков стояло в загоне возле огромного старого судна, грязного и вонючего, покачивающегося на мутной возле берега волне, и ждало отправки. Животные, мощные, с короткими острыми рогами, с синей, отливающей чернотой шкурой, злобно поглядывали налитыми кровью глазами вокруг, и, казалось, что стоит им только шевельнуться, как от этой силищи деревянный загон разлетится в два счета...
  Хотелось пить и есть. Солнце вставало все выше. И в порту становилось меньше торгового люда. Лишь носильщики-рабы, надсмотрщики, покрикивающие на них, хозяева судов, лениво прохаживающиеся по палубам... Звуки льющейся воды - замызганые лопоухие мальчишки драили палубы. Да какой-нибудь бык, нет-нет, да и закинет вверх рогатую голову и надсадно заревет. Щелчок длинного хлыста, и все смолкнет.
  Мощенная крупным гладким камнем дорога от порта поднимается в гору. Галазийя стоит на небольшом возвышении. Здесь, на окраине города, живет сплошь беднота - рыбаки. Покосившиеся хибары с распахнутыми настежь деревяными створками окон. Развешенные для сушки дырявые сети. Связки вяленых мелких рыбешек - сальсы. И запах тухлой рыбы. Здесь он везде. Едкий, назойливый. Кажется, пригород весь пропах рыбой.
  Мощеная дорога не заходит в рыбацкую слободу, ползет мимо, а я свернула с нее, увидев мальчишку-уллу возрастом, как Милька, каким я его видела в последний раз, то есть четыре года назад. Мальчишка тащил кожаный мешок с водой, из которого капало.
  - Мешок протекает, знаешь? - проговорила я, поравнявшись с ним.
  Мальчишка даже ухом не повел в мою сторону.
  - Значит, знаешь... - опять сказала я и добавила, - может, и Сесиллу - торговку рыбой знаешь?
   Мальчуган покосился на меня и хмуро ответил:
  - Кто ж ее не знает?
  - Как ее найти? - быстро спросила я, обрадовавшись.
  Выдержав многозначительную паузу, уже подойдя к дому, где слышались чьи-то шаги и разговор, водонос с достоинством ответил:
  - Как... как... Много будешь какать, скоро состаришься...
  И юркнул быстро в дверь, из которой послышался недовольный голос женщины:
  - Где ты бродишь так долго? Отец голодный с моря пришел...
  Я же с растерянной улыбкой стояла перед дверью, не решаясь войти. Однако, выбирать не приходилось, здесь или в другом месте, все равно спрашивать о Сесилле придется. И шагнула в душную темноту дома, старательно нагибая голову, чтобы не удариться головой о невысокую притолоку.
  Глаза еще не привыкли к темноте, а я уже почувствовала, как несколько пар глаз уставились на меня.
  - Здрасьте... - буркнула я, стараясь разглядеть, где кто есть и к кому можно обратиться с вопросом, - не подскажете, где живет торговка Сесилла?.. Я ее родственник.
   Наконец, глаза выхватили в полусумраке испуганное лицо женщины, обращенное ко мне.
  - Родственник Сесиллы? - протянула она удивленно, - не слышала я, чтобы у нее были родственники...
   У низенького оконца стоял стол, за которым, расставив широко локти, шумно чавкая и крякая, ел мужчина. Духота страшная, и пахнет все той же рыбой. Земляной пол, на котором сидел полуголый ребенок с пушистыми ушами...
  - Вот именно, никаких сродственников! - рявкнул во всю глотку мужчина, приглядываясь ко мне, вытирая рот тыльной стороной ладони, и ребенок на полу заплакал, мальчишка же противно захихикал где-то в темноте.
   Женщина меня вдруг стала тихонько подталкивать к выходу, и приговаривать:
  - Ступай отсюда. Чего тебе у нас? Самим есть нечего...
   Однако, оказавшись на улице, она подняла руку, провела ласково по моим вихрам и улыбнулась:
  - Ты ступай вверх еще немного по дороге до колодца, потом свернешь налево, и первая хибара будет Сесиллы. Да не заходи никуда больше, а не то на галеру еще определят, ты парень крепкий и один бродишь. Быстро ошейник наденут и голову бритвой огладят, милый...
   Она покачала головой и подтолкнула меня от своего дома, я же почуяла, как холодок пробежал промеж лопаток...
  - Иди, иди же...
  - Спасибо вам, - прошептала я.
  - Да, чего уж там, у самой трое. На улицу боюсь отпустить, схватят, не откупишь потом во век...
   И женщина пошла в дом. Я же пустилась бежать вверх по улице, по пышущей жаром мостовой, жадно отыскивая глазами колодец, будто это он меня должен был спасти. Но колодца все не было, вот уже пошли и каменные дома, крытые синей крупной черепицей, с высокими заборами из того же белого камня, что и дома.
   Я остановилась, стараясь держаться у обочины, мне казалось, что я так меньше привлекаю внимание, но все чаще ловила на себе любопытные взгляды. Время уже было к полудню, солнце почти докатилось до зенита и палило нещадно. Но, похоже, именно из-за этого и людей на улице в этот час стало меньше.
  И вдруг тяжелая рука опустилась на плечо и железной хваткой заставила меня остановиться. Дернувшись пару раз, я поняла, что не получается вырваться. Увидеть обидчика я тоже не могла, он все время оставался сзади. Лишь противный голос пролаял, задыхаясь:
  - От Саго-лоя за тобой угнаться не могу, лоботряс! Чего шлындаешь, высматриваешь тут? Вынюхиваешь, что плохо лежит? Или попрошайничать собрался? Отвечай, чей такой?
   Тут, наконец, рука, тряхнув в очередной раз, развернула меня к себе, и я увидела толстого, коротконогого уллу. Пот бежал с него ручьем, тонкая, длинная рубаха-туника, грязно-желтого цвета была мокрой на груди, широкие штаны с отвисшими коленями подвернуты до середины голени и открывали черные от загара и грязи ноги в старых кожаных сандалиях. Поверх рубахи висела на цепочке бляха с оскалившейся кошачьей мордой. Улла опять меня тряхнул, как грушу, и я поспешила ответить:
  - Я ищу тетку Сесиллу. Родственник я ее.
   Я интуитивно чувствовала, что слово родственник странным образом ограждает меня от несчастья, готового вот-вот обрушиться на мою голову. А улла удивленно поднял маленькие бровки и прищурился. Его неприятное толстое лицо расплылось от ухмылки, но заметно было разочарование, мелькнувшее в заплывших жиром глазках.
  - Родственничек?! Тетки Сесиллы, значит. Сдается мне, что врешь ты, парень, - его толстый, грязный палец многозначительно покачался перед моим носом, - врешь, потому что отлыниваешь от работ на нашего мудрого и щедрого императора Иллиойза, - голос уллы подобострастно возвысился, и он огляделся вокруг, слышит ли его верноподданнические разглагольствования кто-нибудь.
   Но никого вокруг не было. Тишина стояла такая, что слышен был здесь, в отдалениии шум прибоя на набережной да нудный скрип открытых ставен в ближайшем доме. По дороге горячим ветром мело песок. Словно попрятались все враз по своим норам-хибарам.
   Но вдруг глаза уллы зацепились за что-то за моей спиной, он приподнялся на цыпочки, подался вперед и опять заорал во всю глотку, обдав меня брызгами слюны:
  - Стой, Брыла, стой! Я тебя все утро ищу! За место на рынке когда платить будешь?!
  Я же, почувствовав, как немного ослабела хватка, дернулась изо всех сил, отлетев в сторону и, коснувшись руками на мгновение раскаленных камней мостовой, подскочила тут же и побежала.
  - Беги, беги, недоносок! - закричал надсадно мне в след улла, - беги, все равно к Сесилле зайду, и тогда не попадайся мне на пути, махать тебе на галере веслом до скончания века!.. Стой, Брыла, я иду к тебе!
   Несчастный Брыла что-то верещал в ответ из проулка с такими же захудалыми хибарами справа, а я бежала вдоль по мощеной улице, боясь пропустить колодец, и уйти с улицы и потерять ориентир тоже не хотелось. Да и если этот толстяк увидит, что я свернула не туда, подумает, что я не знаю, где живет Сесилла, и тогда мне совсем плохо придется. Где же этот колодец? И какие здесь колодцы, вообще?..
   Круглое каменное сооружение появилось передо мной внезапно, я почти пробежала мимо, когда что-то заставило заглянуть меня в него. Внутри, сбоку, на железном крюке болталось выдолбленое из обрубка дерева ведро, и далеко внизу отсвечивала матово вода. Колодец. Обрадовавшись, я перевела дыхание.
   Свернув в грязный проулок, чувствуя, что улла смотрит мне вслед до сих пор, будто ожидая, куда же я сверну, оступившись второпях в сточную канаву, я, тяжело дыша, наконец, привалилась к двери невысокого старого дома, стоявшего с краю петляющей узкой улочки, тянувшейся вдоль побережья.
  И постучала. Тишина. Никого. Еще раз постучала в низенькое оконце, закрытое деревянными ставнями. Нет. И улица была пуста. Все будто вымерли.
  Здесь, возле самого дома, росла старая урючина, усыпанная мелкими, зелеными плодами и сейчас под ее редкой кроной была тень. Покосившаяся лавка вросла наполовину в песок.
   Сев на нее, я закрыла ладонями лицо, горевшее от жары и мелкой пыли. Руки мои мелко дрожали.
  И я вдруг рассмеялась. Сначала тихо, спрятав лицо в руках, потом все громче.
  Что я здесь делаю? Где мое место в этом мире, Бакару, что ж ты мне об этом ничего не сказал?
  "Потому что твое место на галере, Олие... " - пафосно ответила я сама себе и тихо захихикала, не в силах уже остановиться.
  
  
   2
  
  
  Сколько я просидела так, сгорбившись на этой низенькой лавке, кажется даже проваливаясь в неспокойный, тяжелый сон, не знаю. Час или больше. Я вздрагивала, просыпалась, быстро осматривалась по сторонам. Нет. Улица по-прежнему пуста. Даже воздух, казалось, замер под синим безоблачным небом - безветрие полное. Порт отсюда был виден, как на ладони, но и там не наблюдалось какого-нибудь заметного движения.
  Солнце палило еще сильнее, выбравшись уже из-за кроны дикого худосочного абрикоса, прижигало плечи через мою черную, слишком теплую рубаху. И, когда со стороны улицы в проулок вошла невысокая женщина, я некоторое время лишь сонно следила за ней глазами, еще полностью не очнувшись от своего полусна.
  Зато остатки сна вылетели из меня окончательно, когда она, поравнявшись со мной, прошла мимо и молча открыла дверь. Из невысокой двери потянуло прохладой. И женщина вошла, сказав очень тихо:
  - Входи, коль пришла...
  Вот тебе и тетка Сесилла. Или мне послышалось?
  В небольших полутемных, тесных сенях она поставила корзину, остро пахнущую рыбой, и прошла дальше, оставив вторую дверь открытой.
  Здесь было очень чисто. Земляной пол устлан циновками, плетеными из сухой травы, на оконце с деревянными ставеньками висели легкие неопределенного цвета занавески. У окна стоял стол с двумя трехногими табуретками. Деревянный топчан в углу был накрыт белым вязанным покрывалом. Невысокий буфет отгораживал от комнаты маленький закуток.
  Хозяйка не стала открывать окно и дверь за мной плотно прикрыла, защелка сама мягко вошла в паз. Свет шел в щели решетчатых ставен, и ложился полосатыми тенями на пол. Немолодая улла, худая, с темной, словно прокопченой кожей, в просторном длинном белом платье с закатанными по локоть рукавами, с затянутым у самых щиколоток в узел подолом, стояла напротив меня и исподлобья разглядывала. Наконец, Сесилла спросила:
  - Ну... Что дальше думаешь делать?
  Голос у нее был грудной, насмешливый, сильный. И я сразу представила ее на базаре, как она кричит: "Сальса! Покупайте сальсу!". Такой голос легко перекричит все остальные, заставит услышать себя в толпе.
  - Некуда мне пока деваться, никого больше не знаю здесь, - ответила я, и казалось, что видит она меня насквозь.
  - Я не про то... - махнула она рукой и устало присела на табурет возле стола, указав на другой мне. - Здесь только два пути, асдагальдка. Если ты беден и не имеешь сильных защитников: гребцом на галеры, когда ты молодой и крепкий, или в гарем, когда ты красив или красива, - она вдруг улыбнулась, и тогда взгляд ее словно оттаял, - но есть и третий путь...
   Она подошла к буфету и, заглянув в темный закуток, проговорила:
  - Пойдемте, ребятки, кушать будем, - и обернулась ко мне, - с ними вот - на болота...
   Высокий, худой мальчик и жавшаяся к нему маленькая девочка, лет девяти и шести, заспанно озираясь, щурясь на свет, вышли из комнатушки и потянулись к столу. Сесилла открыла подпол и, стоя в нем по пояс, доставала и ставила на пол возле себя: глиняную кринку, закрытую белой тряпицей, круглую булку серого хлеба и самой последней - черную, закопченую жаровню с крупными кусками рыбы. Мясо рыбы было белым и застыло в зажелировавшейся густой подливе. Подхватив жаровню и кринку и поставив их на стол, я встретила хмурый взгляд мальчишки. И такая тоска была в этих глазах, что я обернулась и посмотрела на Сесиллу.
  - Мать умерла при родах третьего, а отца заковали в ошейник за долги, - проговорила она, тяжело поднимаясь из подпола, - ну, чего смотришь, Ялейка, помогай, давай, хлебушек будем резать!
   Девочка обрадованно вздрогнула, глазки ее заблестели, и она, обхватив булку, потащила ее к столу, но не удержалась и украдкой отщипнула кусок, тут же засунув его в рот. И настороженно встретилась со мной глазами. Я подмигнула ей и, забрав у нее хлеб, нарезала его. Мальчишка тут же схватил кусок рыбы и жадно впился в него зубами. Девочка же стояла рядом и лишь жевала хлеб и поглядывала на брата. Аппетиный запах рыбы, тушеной с красно-коричневыми горошинами прянностей, меня саму тоже сводил с ума, и я потянулась к сковороде. Очистив от костей небольшой кусок рыбы, я протянула его девочке и рассмеялась, когда она его жадно схватила.
  Сесилла грустно покачала головой и сказала, обратившись к мальчику:
  - Вы опять не выходили из-за перегородки все утро, Тину. Я же оставляла вам поесть. Кушай, Ялейка, не бойся.
   Мальчик молчал, лишь посматривал на меня, и, съев свой кусок, больше не взял, хоть и заметно было, что ему хотелось еще. Налив молоко в толстостенную кружку, Сесилла подала ему. И, сложив руки под грудью, опять покачала головой, тихо сказав Тину:
  - Сегодня придет Аро и уведет вас отсюда, здесь вам оставаться опасно, и ты можешь идти с ними, - посмотрела она на меня.
   Но спросить ее, зачем мне идти с ними, я не успела. Сильный стук в дверь заставил нас всех замолчать.
  
  
   Часть 9
  
   1
  
  
   Хлипкая дверь дрожала под сыпавшимися на нее ударами кулаков незваных гостей. Кто-то прошел мимо окна, заглянув в прорехи ставен. Стало на мгновение темно. Сесилла посмотрела на меня и сказала одними губами:
  - Это Хулх. По твою душу.
   Я посмотрела на нее исподлобья и уставилась в пол. Значит, это тот улла, который поймал меня на улице. Хулх. Кусок рыбы застрял у меня где-то между желудком и горлом, и теперь большие ее куски в жаровне вызывали лишь ненависть.
   А Сесилла дала знак детям лезть в подпол и тихо прикрыла крышку. Ее губы неслышно шевельнулись, грубые доски вдруг почернели и стали одним целым с земляным полом. Или это лишь видимость?.. Сесилла тем временем открыла дверь.
  И толстый, потный Хулх ввалился в дом. Его глаза с подозрением принялись обшаривать каждый сантиметр дома, каждую секунду возвращаясь ко мне, словно я собиралась убежать. Он был не один, но его спутник не вошел в дом. Ивенг, который пришел с Хулхом, лишь мрачно заглянул внутрь, наклонив крупную черноволосую голову, и остался стоять у двери. Его длинная белая туника с золотой перевязью виднелась теперь в дверном проеме, загораживая его.
  - Ты, Сесилла, всегда была допропорядочной и законопослушной подданной императора Иллиойза, и сейчас должна, не кривя душой, сказать мне правду об этом мальчишке, который все утро шлялся без дела в порту. Кто он тебе будет, Сесилла? - довольно осторожно спросил Хулх, заметно стараясь избегать взгляда женщины, смотревшей на него с откровенным презрением. - Говори же, или добрейший эптерис Манеол, слава богам, готов взять его к себе наложником. Ты должна быть рада, Сесилла, что мальчишка будет жить не в такой халупе, как у тебя, что эптерис Манеол научит его манерам и учтивой речи...
  - Это сын моей покойной сестры, Хулх, и я его тебе не отдам, даже если бы ты мне наобещал горы золотых уний, - хмуро оборвала его Сесилла, - он добрался сюда из Уллалии, чтобы научиться торговому делу. Я договорилась с Феородом, и он мне обещал взять мальчишку в обучение.
   Хулх злобно скосил на меня маленькие, бегающие глазки и скользнул быстрым взглядом по неприветливому лицу Сесиллы.
  - Это ты хорошо сделала, Сесилла, что позаботилась о том, чтобы он не болтался без дела, - фальшиво улыбаясь, опять затараторил толстяк, - но эптерис Манеол сегодня утром видел мальчишку в порту, слоняющимся возле рабов, и пришел ко мне с назиданием о моем попустительстве и излишней снисходительности к лентяям и бездельникам. Слава богам, - покосился Хулх в сторону открытой двери, - что такие люди, как эптерис Манеол, служат нашему императору!
   А в доме стало светлее, - Манеол отошел от двери, видимо, потеряв вдруг интерес к разговору. Хулх же все топтался у порога, рассуждал о порядке и законах и будто чего-то ждал.
  Сесилла слушала его хмуро, потом достала из широкого кармана, пришитого на платье, несколько золотых монет и отсыпала их в протянутую с готовностью, черную от загара, ладонь Хулха. После чего он сказал мне, пряча за пазуху деньги:
  - Благодари свою тетку, парень, молись за нее и нашего добрейшего императора, и смотри у меня! - погрозил он мне толстым, будто сосиска, пальцем.
   И торопливо вышел. Стало тихо. Дверь тоскливо запела ему вслед. Сесилла устало села на топчан и закрыла глаза. Некоторое время она сидела так, напоминая высушенную годами и жарой мумию, которой через силу и преодолевая желание застыть, замереть, приходится двигаться.
   В открытую дверь вечерний ветер с моря нес прохладу и острый запах рыбы и водорослей. Где-то разговаривали женщины, звякала посуда, смеялись дети. Солнце багрово стекало в синее, дрожащее марево на горизонте, и становилось немного прохладнее.
   А со стороны города долетал шум множества голосов, будто разворошили дремавший до сей поры муравейник, неслись гортанные вопли зазывал, выли, издавая пронзительные длинные звуки, какие-то музыкальные инструменты.
  - Сегодня праздник, - проговорила Сесилла, словно только что вспомнила о празднике, и нисколько не обрадовалась этому.
   Я взглянула на нее - дети... они ведь все еще там, в подполе. Она молча кивнула головой, и на полу отчетливо проступили щели в старых рассохшихся досках. А потом она посмотрела на меня и сказала:
  - Манеол мне не поверил, он вернется...
  Дверь мягко закрылась, щелкнула послушная защелка. Я вытащила уснувшую Ялейку, которую мне сразу подал на руках Тину. Девчушка сладко спала.
  Значит, не поверил. Значит, путь тебе, один - на болота. Что там у них на болотах? Центр сопротивления? Местные партизаны? Да я - не против!..
  Но что-то мне внутри говорило, что я на правильном пути. Как только я оказалась в Галайзие, сразу словно рядом оказалась... С ним рядом...
  Я чую тебя, дьюри, ты где-то здесь. Разлука с тобой словно расставила ударение на главном, заставила обернуться в себя, в свое самое потайное, увидеть мелочи, почуять запах твой... Ощутить прикосновение твоего присутствия здесь когда-то. Ты был здесь, ты тоже пришел сюда, и, может быть, как и я, понял, что все завершится здесь. Нет, я не могу уйти отсюда.
  - Когда придет Аро? - спросила я, положив Ялейку на топчан и укрыв углом покрывала.
  - Когда стемнеет... Мусорщик Аро не имеет права смущать обоняние знатных людей города и должен делать свою работу ночью. Он собирает отбросы в большие и тяжелые корзины, - Сесилла улыбнулась и подмигнула Ялейке, - и вывозит их за город на болота. А сегодня праздник, и мусора будет много-много!..
   Она посмотрела на меня. И ахнула, всплеснув руками.
  - Что ты задумала?! - воскликнула Сесилла, сразу изменившись в лице.
  Я стала выше ее, пожалуй, почти на голову. Проведя пальцами по лицу, глазам, я усмехнулась.
  - Пойду прогуляюсь... - ответила я. - Похоже?
  Слова прозвучали холодно и отстраненно, словно их произнесла не я, не Сесилле. Тину, не отрывая глаз, смотрел на меня, и я улыбнулась ему. Он отвернулся. Да, вряд ли улыбка ивенга приятна ему.
  - Похоже, - проговорила Сесилла и покачала головой, - молод, красив, надменен. Метаморфы любят красивых хозяев и служат им с любовью, - и усмехнулась вдруг, - а перевязь - с правого плеча на левое. И не забудь, ивенги мало обучены магии, лишь самой грубой, и очень жестоко ненавидят тех, кто ею пользуется!
   С правого, так с правого. А сандалии у них, гадов, чудесные! Кожа мягкая, подошва толстая.
  - Не забуду. И не жди меня, Сесилла, вернусь, так вернусь, не вернусь, так тому и быть.
   Сесилла подняла ладонь перед собой в знак благословения в путь и кивнула, но я видела по ее тревожным глазам, что она в отличие от меня понимает всю опасность затеянного мною. Но зачем тогда я здесь? Чтобы отсиживаться на болотах? С одинаковым успехом можно было сидеть у Бакару или остаться дома...
   Я открыла дверь, вышла и сказала отчетливо, посмотрев на Сесиллу с улыбкой:
  - Не забудь, эптерис Манеол ждет мальчишку сегодня вечером.
  - Да, эптерис Фредол из Кутты, - серьезно ответила она, и в глазах ее была тревога.
  
  
  2
  
   Значит, эптерис Фредол. Ну, что ж, Фредол, так Фредол. Из Кутты. Сесилла подсказывала мне, кто я и откуда. И очень своевременно, потому что сама я не догадалась у нее спросить об этом.
   Прошагав по узкой улице от дома Сесиллы, я ловила на себе почтительные взгляды, которые сразу утыкались в землю, лишь только их хозяева понимали, что замечены. Но, подумав, что не пристало солидному эптерису так "ронять себя", я пошла уже спокойнее и перестала оглядываться на людей.
   Самое интересное, что метаморф не только менял мою внешность, но и заставлял себя ощущать по-другому. И сейчас я понемногу успокаивалась, чувствуя свою защищенность под этой личиной. Даже стала замечать, что город-то вокруг меня, оказывается, раскинулся красивый.
   Отстроенные из белого камня дома, больше одноэтажные, тянулись правильными рядами за каменными, в человеческий рост, заборами, вдоль все той же мощеной улицы, которая здесь, похоже, была главной, и, может быть, единственной.
   Еще было светло, но кое-где зажигались фонари, висевшие над входами домов, лавочек, некоторые из которых были уже закрыты. Следом закрывали свои магазины и остальные владельцы один за другим. Из дверей такой закрывающейся лавки выбегал трусцой и закрывал ставни и двери какой-нибудь дряхлый раб, который только и мог уже, что открыть да закрыть двери, потому что стар, а рачительному хозяину невыгодно кормить задаром этого полуживого иждивенца.
   Городские рабы в отличие от портовых были куда как опрятнее, но глухая тоска во взгляде и ошейник на шее, пусть без кровавых струпьев под ним, сразу давали понять, кто эти несчастные.
  И старика, замешкавшегося суетливо у порога, хозяин пнул, словно пса, оттолкнул. Тот, завалившись хилым, тощим телом, упал, закрыв руками лицо, сжался в комок - затопчут...
   А толпы народа, одетого в чистые нарядные одежды, тянулись в центр. С рыбацких слобод, раскинувшихся вокруг порта, говорливыми, шумными ручейками вливались в город десятки, сотни людей. Перекидываясь приветствиями, солеными шуточками, добродушно поругиваясь, они шли и шли.
  Дома здесь становились выше, богаче, отделка лепниной их была тяжеловесна и вычурна. Фасады украшали маленькие балкончики и узкие террасы, поддерживаемые колоннами-ступами. Улица утопала в зелени пальм и кипарисов, всадницы в просторных белых одеждах гарцевали на тонконогих жеребцах, их сопровождали знатные и надменные спутники, степенные семейные пары шествовали чинно.
  Все это скопище двигалось в одну сторону, заметно разделяясь на сословия, не смешиваясь и не общаясь друг с другом. Поток увлекал меня все дальше, и я, не задумываясь, следовала за ним. Никто не обращал на меня внимания. Таких одиноких и надменноликих ивенгов, как я, было множество, правда, чаще следом плелся раб с корзинкой - за хозяйкой, или с оружием - за хозяином. Мне же оставалось изображать из себя гостя столицы или просто праздношатающегося лентяя.
  Но, наткнувшись по пути на лавку менялы, я невольно приостановилась и, нащупав в кармане своем мешочек с золотыми безделушками от старого Бакару, вошла. Немного денег мне не помешает.
  Сумрачное небольшое помещение с кривоногим пухлым диванчиком возле стены, столом в углу напротив, стулом с высокой спинкой и креслом возле него. Яркий круг света очерчивала небольшая стекляная лампа в медной подставе. Сев, и закинув нога на ногу, мне почему-то казалось, что именно так должен сидеть именитый ивенг, я откашлялась.
  И тут же увидела испуганное лицо шустрого уллы, высунувшегося из-за двери в другую комнату.
  - Ну... - сказала я, уставившись на него не сильно внушительно. - Долго ждать мне?
  Старый улла подошел к столу и маленькой лохматой ручкой указал на кресло. Сам долго гнездился на стуле, ерзал, словно в крышке стула торчал гвоздь и, наконец, спросил:
  - Э-э... Э-э... Откуда будет эптерис? Э-э... не имею честь знать имя.
  - Эптерис Фредол, - сказала я, уже было отчаявшись услышать окончание этой фразы, и осеклась - не нужно было отвечать на этот дурацкий вопрос. - Я тороплюсь, - раздраженно, больше на саму себя, добавила я и положила на стол бирюзовое колье в оправе из белого золота.
   Суетливо закивав и подавшись вперед, выставив перед собой тонкую увеличительную трубку, похожую на стетоскоп, меняла некоторое время молчал. Потом зыркнул на меня заинтересованно и, прямо-таки по-лисьи заострившись лицом от удовольствия, проговорил:
  - Давненько я такой красоты не видал, эптерис Фредол! Нет теперь в людях того трудолюбия и усердия, какое бывало раньше. Только в моей мастерской работало десять лет назад восемь талантливейших мастеров из Хезы! И даже, - он многозначительно поднял короткий палец вверх, - один дьюри! Какие чудеса они вытворяли из золота, серебра и каменьев!
   А я вспомнила колокольчик, нависший над моей головой тогда в этом удивительном мире хезов, тонкие прожилки, в просвечивающем на солнце листе. Не удивительно, что видя такую красоту вокруг себя с детства, хезы переносят ее в свои творения.
  - Дьюри, - протянула я, - бродяги и нищие фокусники - твои дьюри. Слава богам, больше их нет...
   Меняла вытянул шею, заглядывая мне в лицо, и открыл рот и вдруг шумно сглотнул, как жаба, которая хотела квакнуть, но подавилась мухой. Так и меняла. Он оборвал себя на полуслове и теперь молчал, выпучившись и уставившись на меня. Он что-то ужасно хотел сказать. Надо ему позволить.
  - Ни в Вересии, ни в Ивеноге, - продолжила я свою мысль, не глядя на уллу. - Дьюри больше нет.
  - Иых! - шумно выдохнул, наконец, меняла и, осторожно подбирая слова, сказал: - почтенный эптерис Фредол, конечно, просто забыл, как четвертого дня ночью в порт с превеликой охраной привезли с приисков последнего мальчишку Вазиминга, - его голос перешел на шепот, но видно было, что ему страшно хочется поговорить на эту тему, любопытство пересиливало страх. - Младший Вазиминг достиг своего десятилетия, и, говорят, стал очень замкнут и агрессивен...
   Я даже перестала дышать. Милиен...
  - Вы слышали, он превратился в дракона и разорвал в клочья охрану замка, а потом превратился в мышь и хотел скрыться, но не пролез в нору? Хи-хи-хи, - меняла противно захихикал, - глупый мальчишка не рассчитал. И не мудрено, говорят, дьюри ничему не учат своих детей, они глупы и самонадеянны. Но у них ловкие руки и необузданные фантазии. Поэтому, - болтал уже без умолку улла, видя, что его слушают, - из них получаются прекрасные ремесленники, если они попадают в хорошие руки.
   Он помрачнел, видимо, вспомнив то, с чего начал этот разговор:
  - А сейчас я раззорился! Потому что ни один мальчишка-раб, купленный мной за последние пять лет, так и не выучился тонкому ювелирному мастерству.
  - Потому что рабы, - раздраженно проговорила я, глядя на его пухлое подвижное лицо.
  - Да, ленивые, тупые рабы! - подхватил воодушевленно улла.
  Я встала и отошла к окну. Сил не было слушать это.
  - Выслушав твою болтовню, я понял, что у тебя длинный язык и мозг с грецкий орех, - проговорила я сквозь зубы, вспомнив, что видела это раскидистое дерево по пути сюда, и, видя, как вытянулось испуганно лицо менялы, добавила: - Но я тороплюсь.
  - Сию минуту, эптерис Фредол, сию минуту. Бирюзы на пятьсот уний золотом и золота на полторы тысячи уний золотом, - и захихикал, - золото за золото, хи-хи-хи.
   Я же, не имея представления, сколько мне причитается на самом деле, но считая, что не имею права просто так уйти, повернулась и медленно сказала:
  - Даже не надейся меня обмануть, меняла. Этой бирюзе из Хезы сегодня цены нет, - я помолчала, лениво взглянув в окно, - три тысячи, и это еще щедрый подарок с моей стороны.
   А что за голос, просто чудо, Мэф! Великолепный надменный баритон. То, что надо.
   Улла уткнулся опять своей трубкой в застежку колье и долго молчал, что-то бубня под нос.
  - Ах! Бирюза из Хезы... Бирюза из Хезы! - кудахтал он, - действительно, вот и клеймо присутствует. Какая прелесть! То-то я думаю, что подобного я уж с десяток лет не видывал! - хитроумный меняла закивал мелко-мелко головой, - две тысячи, две тысячи уний!
   Я, отвернувшись, пожала плечами:
  - Две с половиной и мне некогда ждать.
  И услышала, как монеты застучали об стол. Повернувшись, увидела четыре стопки монет: два раза по десять тяжелых монет номиналом в сто уний, тридцать - номиналом в десять уний и остальное - мелочью. Пересчитав еще раз при мне деньги, улла сложил их в три небольших кожанных мешочка и протянул со словами:
  - Надеюсь, вы довольны, эптерис Фредол? Это хорошая цена.
  - Так себе, меняла, так себе, - ответила я снисходительно, а сама тем временем лихорадочно соображала, куда девать такую прорву денег.
   Нет, куда их деть, я как-нибудь соображу, а вот куда спрятать их в моем умопомрачительном хитоне, так это по-моему называется, я не знала.
   И поэтому, выйдя на улицу, растерянно подумала: "Мэф, сделай эти замечательные мешочки хотя бы невидимыми.". Мешочки тут же исчезли из поля зрения случайных взглядов.
   И заторопилась. Народа вокруг почти не было, лишь отдаленный гул доносился сюда с площади, уже видневшейся в конце улицы. Рев многоголосой толпы взревывал в лад с пронзительными завываниями труб, голоса животных иногда доносились сюда на темную уже улицу, а я раздумывала, хочу ли я туда, в это скопище чужих мне по духу и нраву людей, и лицо Милиена, такое, каким я его никогда не видела, вставало передо мной. Десятилетний мальчишка, резкие черты лица которого лишь смутно напоминали тот далекий, трогательный облик, вскинув голову, дерзко смотрел на меня. И его синие, потемневшие от ненависти глаза, причиняли мне боль, боль за него, и за того, след которого я так и не обнаружила до сих пор...
   Почти приблизившись к перекрестку двух широких улиц, где раскинулся огромный шатер, плескавшийся куполом, хлопавший надувшейся ветром тканью, словно огромная птица крыльями, я равнодушно смотрела издалека на кипевшее праздничное действо.
   Под куполом огромного шатра застыл канатоходец перед горящим обручем, и толпа замерла на мгновение и взревела сотнями глоток, приветствуя смельчака. Множество людей собралось на площади, это многоголовое и многорукое чудище пило, жевало, хохотало. Свистели и крутились фейерверки. Кричали зазывалы. Жарились огромные туши животных, вино из бочек подавалось даром в двух шагах от меня и лилось рекой. На слонах катались смеющиеся ребятишки, визгливо хохотали женщины.
   Дальше от шатра, под открытым небом огорожена большая арена, ряды сидений тянутся вокруг нее, и места все заняты. Кем же еще? Конечно, ивенгами. Десятки факелов горят вокруг арены. И в их неверном свете лица хозяев этой жизни особенно надменны и противны мне.
   Медленно отхожу в тень, и поворачиваю назад. Убыстряю шаг. Мне уже нечего бояться, я уже знаю, что никому не придет в голову остановить ивенга, торопливо идущего по плохо освещенной улице по своим делам. Если только кто-нибудь не решится на отчаянный шаг, и одним проклятым ивенгом на белом свете станет меньше. И кому есть дело, до того, что это всего лишь недоделанный ивенг, которому нет места в этом мире?
  Кому есть дело до того, что мне нет места в этом мире без тебя, дьюри? Никому.
  - Поссторонись!! - голос в темноте заставил меня вздрогнуть и попятиться.
   Что-то большое, гремящее неумолимо надвигалось из темноты проулка. Толкнуло меня, потащило за собой. Остановилось, больно ударив. Сверху на меня накренилось что-то темное и шершавое, и я удержала от падения его обеими руками. Корзина. Крышка открылась, и детская тонкая ручка белеющим в темноте пятном потянула крышку на себя.
   Тень человека выступила из темноты и, обойдя телегу со зловонными корзинами, выкатившуюся внезапно задним фасадом из проулка на дорогу, оказалась рядом со мной.
  - Вонючие рыбные отбросы со слободы, эптерис, во век не отмоетесь! - насмешливый голос прозвучал отчетливо, и незнакомец схватил корзину с другой стороны, в то же время, с силой оттолкнув меня от нее.
   Я же, бережно подсадив корзину на телегу, отошла в сторону.
  - Нно... Пошла, старая... - тихо сказал мусорщик, оглядываясь на меня.
   И телега, гремя колесами по камням, вкатилась обратно в проулок. Мусорщик прошел очень близко. Его горбатая фигура быстро скрылась в темноте.
  
   Часть 10
  
   1
  
  
  Время потекло однообразно и медленно. Словно муха, попавшая в паутину, перебирает лапами, сучит ими, пытаясь вырваться из плена, так и я каждый день совершала какие-то действия, которые не приближали меня ни на йоту к цели.
  Жизнь в Ивеноге, страшная и насквозь пропитанная удушливой несвободой, меня угнетала и давила, причем давление это усиливалось еще оттого, что помочь было невозможно. Лишь единицы, которых спасала, отправляя через болота в Уллалию, Сесилла и подобные ей, и те несчастные, которые каждый день десятками, сотнями отправлялись на тот свет, избегали, наконец, ужасной участи.
  Каждое утро я должна была чуть свет уходить на работу к Феороду, торговцу сукном и галантереей, который жил в западной части Галайзии. Его большой дом с просторным магазином и огромным задним двором, превращенным в склад, утопал в зелени благородных абрикосов и апельсинов. В подвале с десяток мальчишек, таких, как и я, вольных, высунув языки, корпели, пересчитывая, дописывая длинные описи товаров, прибывших с разных уголков Ивеноги, Улалии, Хезы, Ланваальдии на огромных галерах.
  За нами присматривали хищные "стервятники", надсмотрщики, двое старых, высушенных и просоленых долгой жизнью у моря улл, которых мы, мальчишки, называли коротко "стервы". И охранники-ланваальдцы - "слоны". Так звали мы их шепотом, втягивая невольно головы в плечи, когда эти громилы оказывались рядом. Таких у Феорода было трое, стоили они ужасно дорого, как настоящие слоны.
  Эти тупые и жадные до денег огромные создания хорошо служили хозяину, жили отдельной колонией в северной части города и несли службу исправно, разбивая легким движнием огромных ручищ наши носы в кровь, следя за тем, чтобы хозяйское имущество было в целости и сохранности, следуя указаниям крючковатой руки злобного стерва.
  В первый же день моего пребывания здесь, "слон" сломал нос одному из мальчиков, замешкавшемуся с огромным тюком бирюзовой фелюсы, и тот был отправлен домой с тем, чтобы сообщить родителям, что он негодный работник.
  А перед этим огромный ланваальдец, в кирпичного цвета тунике, перевязанной широким поясом с коротким для его роста, широким мечом, плетью, намотанной на кулак, большой бляхой с изображением вставшего на дыбы слона, держал шмыгающего кровью мальчика за шиворот перед "стервом", пока тот выговаривал нравоучение несчастному, и присматривал маленькими злыми глазами за мной - новичком. Когда же мальчик был отпущен, я получила жуткую затрещину, от которой зазвенело в голове.
  - Неправильно смотришь, слебс, - проговорил "слон" и отошел от меня, быстро потеряв интерес.
  Слебс - так называли богатые ивенги бедноту и не ивенгов.
  Утром долго и нудно шла приемка грузов, с пришедших за прошлый день кораблей. "Стервы" брезгливо следили за вереницей портовых рабов, таскающих огромные тюки с телег с впряженными в них мощными лошадьми дикого, леопардового окраса, тяжеловесами с мощными ногами, тяжелым крупом.
  Затем тюки распаковывались и сортировались нами: что-то относилось на задний двор в амбар, что-то уходило сразу в магазин. Все это пересчитывалось, записывалось тонкими палочками черными, тягучими чернилами в свитки. Свитки в огромном множестве пылились на полках тут же в амбаре.
  Мальчишки сновали, как мураши, перед суровыми взглядами "стервов" и "слонов" без перерывов. И лишь в самый зной, когда казалось сам воздух плавился от жары, и старые сосны во дворе плакали прозрачной смолой, нам давали короткий отдых.
  Половина лепешки и вдоволь затхлой теплой воды из кадки во дворе. И часа полтора свободного времени, пока "слоны" кимарят, вздрагивая в тяжелой полудреме, взглядывая на нас, и вновь проваливаясь в тягучий полуденный сон.
   "Стервов" в это время нет, они в доме, в комнатушке, отведеной им на первом этаже хозяйского дома. Им кажется, что они облагодетельствованы, однако, им, в связи с приближенным к хозяину положением, нельзя жениться, заводить детей, жить своим домом. Потому как тогда возникают привязанности, а такой человек служит плохо.
  По мне так, такая жизнь хуже рабской. А они рады.
  В первый день пайку лепешки в перерыв у меня отобрал высокий, худой, черноволосый мальчишка. Он ухватил ее грязными пальцами, а сам нагло заржал мне в лицо. Оторвав почти треть от нее, он толкнул меня, и снова дернул лепешку. Я, еле удержавшись на ногах, вцепилась в этот несчастный, наполовину со жмыхом кусок хлеба намертво, слыша "спинным мозгом", что сзади уже готовы броситься остальные, и ведь не за лепешкой, а просто так, от скуки. Я видела их азартно заблестевшие глаза.
  Все это происходило молча, чтобы не разбудить "слона". Мы еще пару минут топтались в грязном углу заднего двора возле помойки, толкаясь и валясь на каменную стену забора, пока толстая рука ланваальдца не ухватила за ухо меня и моего обидчика. Его лицо перекосило от боли, как и мое, но на вопрос "слона", кто зачинщик, он ничего не сказал, также как и я, лишь мрачно посмотрев друг на друга.
  Нас обоих выпороли длинным голым прутом по пять раз, для острастки, и досрочно "освободили" от обеденного перерыва.
  Дожевывая остаток лепешки на ходу, я готова была разреветься всласть, но, зло размазывая по лицу то ли пот, то ли слезы, молчала.
  Таскать в магазин кипы полотенец и простыней, протирать полки, подметать пол, и записывать, записывать, мне тогда пришлось вместе с моим обидчиком до вечера, не разгибаясь, и к концу дня я уже знала, что зовут его Геру, что его друга Тину продали на галеру, "Но... - шепнул он мне на ухо с таинственным видом, - это вранье, Тину ушел на болота, в армию дьюри!", и что он, Геру, обязательно убежит туда скоро, как только мать поправится.
  Я же лишь насмешливо бросила, затаив дыхание:
  - Откуда взяться здесь дьюри? Их больше нет...
  На что Геру многозначительно кивнул мне:
  - Мой отец смотритель маяка на острове Миезу...
  - И что?.. - насмешливо протянула я, оглядываясь на него.
  - Там в угловой камере замурован принц дьюри! - быстро сказал Геру и замер, втянув голову в плечи, совсем близко прошел "стерв".
  - Как это... замурован? - не сводя глаз с надсмотрщика, спросила я.
  - Окно и двери заложены камнем, лишь в небольшое отверстие раз в два дня ему бросают лепешку и мешок с водой, - видя мой интерес, болтливый Геру уже не мог остановиться.
   Лишь приблизившийся "слон" остановил лихорадочный шепот мальчишки. Он боязливо замолчал.
  - Ты болтлив, - покачала головой я.
   И, схватив очередную кипу нижних женских ажурных юбок, потащила ее в магазин. Слушая, как Геру раздраженно сопит за спиной, лениво подметая песок на полу, я все ждала, что мне прилетит затрещина или оплеуха за мои слова, но ничего не происходило, и так и не произошло. Геру молчал, как удав. Будто мстя мне за мои слова, он больше не произнес ни слова.
  А я отчего-то вдруг отчетливо поняла, что дьюри где-то близко, он не может быть не здесь. Все пути ведут сюда, на берег этого теплого лучезарного моря, где огромный паук с отвисшими надменно веками сплел свою гигантскую паутину и если кто угодил в нее, то никогда ему отсюда не выбраться. И дьюри не мог не прийти сюда, он здесь, он ищет брата. А я ищу тебя, мой дьюри...
  Когда эти слова звучали во мне, то будто вдруг дьюри оказывался где-то рядом, и я слышала его горячий шепот. Он что-то говорил мне, а я не понимала, и только улыбалась, боясь потерять это мгновение, боясь вновь оказаться Осом, замершим неподвижно вдруг посреди двора на самом солнцепеке...
   Было уже темно, когда нас отпустили по домам, наказав сказать родственникам, что работали мы отвратительно, и что строгое, усердное наставление нам не повредит.
   Придя домой, как с легкой руки Сесиллы я вскоре стала называть ее хибару, я тихо опустилась на стул возле приоткрытого окна и замерла, прислушиваясь к усталому, измученному телу, которое просило еды, отдыха, ныло от ссадин на руках, мозолей. Зачем я все это делаю? Ну, не глупость ли все это?
  Мое пребывание здесь, в Галазийе, больше походило на топтание на месте с завязанными глазами. Лишь что-то внутри все время останавливало, глушило горечь моего разочарования, и давало надежду, шептало: "Дьюри, я люблю тебя... Где ты, мой дьюри? Неужели ты не откликнешься?" А в том, что он рядом, я уже не сомневалась...
  - Сесилла, - проговорила я, улыбнувшись, хозяйке дома, которая вошла в дверь с мешком, полным воды, - ты непременно должна мне сделать строгое и усердное наставление. И непременно сделаешь, но сначала дай мне чего-нибудь съесть...
   Потом пришел Аро. И мы с Сесиллой спрятали у него в корзинах еще двоих ребятишек, которые с прошлого вечера томились у нее за перегородкой. Помня как в прошлый раз корзина чуть не перевернулась, я пошла вместе с Аро за телегой до окраины города, придерживая корзины на ухабах, и вернулась уже далеко за полночь. Сесилла меня ждала и открыла, лишь только я подошла к дому.
   - Наконец-то, - проговорила она в полной темноте, открыв мне дверь.
   Удивительная женщина эта Сесилла. Если бы не она и не Аро, то Ивенога показалась бы мне настоящим адом, где простые люди рождались на свет, чтобы мучительно жить и также мучительно умирать.
  
  
  
   2
  
  Прошел еще один тяжелый день. Жаркий, без отдыха, потому что малыш Сиез порвал тюк и все кружевное содержимое было безнадежно испачкано, отчего разъяренный Феродол приказал всыпать десять плетей бедняге Сиезу, а нас всех лишить отдыха, чтобы в следующий раз мы лучше следили друг за другом.
  Толстая ручища "слона" разложила одним движением худенькое, вздрагивающее тело на нагретой солнцем земле, и плеть просвистела в воздухе, опустившись на костлявую спину мальчишки. Красная полоса вспухла на коже.
  Маленький Сиез страшно закричал и завертелся, но не смел тронуться с места, и уже после шестой плети потерял сознание, а я крикнула:
  - Вы же убьете его!
  И остальные четыре плети достались мне, обожгли спину, в глазах потемнело... Шшахх! Раз... Шшахх! Два... Шшахх! Три... Шшахх!.. Больно, страшно, непривычно и злость с бессилием напополам выдавила из меня ненужные, злые слезы.
  Но от работы меня никто не освобождал. Рубаха, мокрая от крови, выступившей из рассеченной просоленой плетью кожи, прилипала к ранам под тяжестью тюка и быстро подсыхала на солнце, и отрывалась, и пот тонкой, обжигающей струйкой медленно тек по ссадинам.
  Бесконечный день кончился, когда я уже перестала думать о его завершении. И нас выпроводили на темную улицу. Прохладный ветер с моря принес недолгое облегчение.
  Немного постояв, мы стали расползаться в разные стороны. Как привидения, худые, измученные мальчишки расходились по домам. Не было сил ни смеяться, ни шутить, сил просто не было.
  Я еле тащила ноги в стоптанных сандалиях, песок больно саднил натертые до крови мозоли. Но домой не хотелось, и я плелась к центру, стараясь не выходить на освещенные под фонарями места, чтобы моя изношенная одежда не бросалась в глаза. Меняться не хотелось, - надменный ивенг дался бы мне слишком тяжело сейчас. Я лишь одним глазком, лишь пройдусь. А вдруг мелькнут в толпе глаза, чтобы увидеть которые, я бы отдала бы все на свете.
  Две главные дороги проходили через этот проклятый город, образуя в месте перекрестья главную площадь, деля город на четыре больших квартала. Одна из этих двух дорог была та, что вела в порт через рыбацкую слободу, другая, богатая, в кипарисах и белых статуях оскалившихся зверей и вставших на дыбы лошадей, вела вправо - к театру, влево - к огромной усыпальнице почивших императоров Ивеноги.
  Театр, большое каменное кольцо с колоннами, внутри которого размещались длинные ряды сидений и круглая сцена с небольшим полушатром, на который во время выступлений вешался занавес, сейчас был темен. Слабо светилось лишь одно окно в маленькой пристройке у широкого входа.
  Здесь я оказалась во второй раз. А в первый раз меня сюда притащил все тот же Сиез. Он долго шептал мне накануне в обеденный перерыв о том, что в город приехали артисты, что эти артисты приезжают редко, и на их выступление приходят толпы народа, даже надменные ивенги иногда появляются здесь. В тот раз я валилась с ног от усталости, это был мой второй рабочий день и с непривычки просто засыпала на ходу. Поэтому добравшись до каменного ограждения, оглохнув от криков толпы, труб, и взрывов хохота вокруг, я прокричала Сиезу, что, пожалуй, лучше вернусь, на что он лишь пожал разочарованно плечами и отвернулся к большой щели в заборе, в которую был виден край сцены, маски, закрывающие лица, чьи-то затылки.
   Сейчас же здесь было тихо. Неровный свет в окне то угасал, то становился ярче. Крытые повозки, стоявшие кругом, невдалеке, словно сгрудившееся стадо овец, не подавали признаков жизни.
  Почему в последнее время меня тянуло сюда? С тех пор, как я узнала про театр, я все время вспоминала о нем, о том, как Сиез счастливо загорался всем своим худым личиком, когда рассказывал о театре. Как в мире ивенгов может существовать такой театр? И мне все больше хотелось его увидеть.
  И вот я здесь.
  Душная ночь наступала быстро. Огоньки звезд мерцали, равнодушно взирая на город, раскинувшийся внизу, небыстрые волны набегали на берег, ночной бриз ворошил мои волосы. Ноги вязли в нагретом за день песке.
  Я заглянула в щель забора. Никого. Лавки. Сцена. Мусор. Занавес шевелился в лунном свете от ветра. Слышен разговор.
  Это оттуда. Со стороны кибиток. Всхрапывают лошади. Запах навоза и костра. Тонкая струйка дыма поднимается в небо, предвещая неизменную жару на завтра.
  Женский приглушенный смех. Мужской голос. Не разобрать слов.
  - Чего тебе, парень?
  Грубый голос заставил меня отступить назад. Будто из-под земли вынырнула неясная фигура. Я закашлялась, скрывая смущение:
  - Хотелось театр увидеть...
  - Да ты в самый раз пришел! - расхохотался мужчина, но видимо что-то в моих словах тронуло его, и он, уже тише, добавил: - Лунная соната в исполнении известных артистов ветра и ночи к твоим услугам, парень...
   И подался вперед, будто разглядывая меня.
  - Работаю я весь день, - с досадой на его смех, и в то же время с улыбкой сказала я и отступила еще, собираясь уйти в темноту.
  - Да ладно, не обижайся! - усмехнулся он.
  - Кто там? - крикнул кто-то от кибиток.
  Заскребла ложка по дну посуды, помешивая варево, и мой желудок нервно взвыл, припомнив мне, что я не ела со вчерашнего вечера, потому что утром боялась опоздать и получить порцию плетей от надсмотрищика.
   Этот жалобный скулеж не миновал ушей моего насмешливого собеседника, и он хлопнул меня по плечу:
  - Пошли, поможешь мне делать декорации, а я накормлю тебя за это. Ну, или просто накормлю...
  - Нет! Нет! - торопливо воскликнула я, - я помогу!
  Тот опять рассмеялся и пошел вперед. И оглянулся:
  - Как тебя звать-то?
  - Осом...
  Вот и кибитки. Костер. У костра женщина шила, низко наклонясь, пытаясь разглядеть свое шитье в свете огня. Мой собеседник, войдя в полосу света, повернулся ко мне:
  - Осом, говоришь, значит? - спросил он.
  Я молча кивнула. Передо мной стоял Аро. Мусорщик. И насмешливо улыбался.
  
  
   Часть 11
  
  
   1
  
   Душная ночь изводила себя звоном местных цикад, которые кричат оглушительно в кронах кипарисов всю ночь, а потом, к утру устилают своими маленькими телами высохшую от зноя землю.
   Здесь вокруг театра кипарисы и дикие осыпающиеся абрикосы росли особенно густо. Под ногами шебуршали сухие листья и песок. Где-то недалеко что-то словно скреблось назойливо в невидимую мне перегородку.
  Когда огонь вспыхнул особенно ярко, стало видно лицо женщины, взглянувшей на меня. Не молодое, с резкими под плохо смытым вычурным гримом чертами, в свете костра казалось вульгарным и похожим на грубо слепленную древнюю маску. Волосы, перепачканные белилами у корней и убранные в тяжелый узел, в сумерках напоминали парик. Когда она, некоторое время разглядывая меня, заговорила, я вздрогнула отчего-то. То ли тишина действовала на меня, то ли я не ожидала, что ее голос окажется так мелодичен и молод.
  - Аро, вот то, что ты искал... У мальчишки чувственный большой рот, настырный пристальный взгляд и тонкая талия... И плечи пока не так широки.
   Я стояла на одной ноге, будто цапля, вытряхивая песок из сандалия, и, опустив голову, удивленно подняла брови, пытаясь скрыть смущение, оттого, что меня бесцеремонно разглядывают и обсуждают.
  Сгорбленная фигура Аро плохо виднелась в темноте. Мусорщик отошел к лошадям, и слышно было лишь их фырканье и то, как они переступали нетерпеливо, пока хозяин им сыпал овса. Он ответил оттуда:
  - Да он, похоже, двух слов связать не может, Алоиза... Хотя сегодня нам придется нелегко без Эола, ты права.
   Аро вышел из темноты и, потянув меня за плечо, выдернул в круг, освещаемый пляшущим огнем костра. Улла сейчас стоял совсем близко и испытующе глядел мне в глаза. Он был невысок из-за перекошенной сильно спины, но мощные плечи, длинные для его укороченного туловища ноги, расставленные сейчас широко, не давали думать о нем с жалостью, а вызывающий взгляд черных, глубоко посаженных глаз заставлял остерегаться недооценить его. Тут до меня внезапно дошло, что от меня ждут ответа, и я быстро пробормотала:
  - Не могу я быть Эолой этой самой, да и тетка меня заждалась с работы.
  Аро засмеялся тихо и оглянулся на женщину, словно приглашая ее посмеяться вместе с ним. Алоиза же откусила зубами нитку и лишь улыбнулась, вновь склонившись над шитьем.
  - Заработаешь пару уний, нам поможешь и пойдешь к своей тетке, - тут Аро вдруг помрачнел, - но если не хочешь, никто принуждать не будет.
   Он отвернулся и помешал ложкой с длиной ручкой в котелке. Варево тихо бухтело и представляло собой, судя по запаху, любимую в здешних краях кукурузную кашу. Варили ее обычно с жареным луком и мелкой рыбой. Пахло это все не ох, тебе как, но по-немногу привыкаешь, и радуешься и ей.
  - А кто такая эта Эола? - спросила я, подбираясь ближе к котелку и беря протянутую Аро ложку.
   Присев на корточки, я совершенно неожиданно для себя набрала полный рот густой горяченной каши и теперь не знала, что с ней делать. Похоже, долго оставаться в том или ином образе опасно для организма, - точно также всегда ел Ос, - обжигаясь и злясь. Невесело усмехнувшись и прошипев нечто невнятное, я подняла голову и поняла, - Аро мне что-то сказал. И пожала плечами.
  - Не торопись, дуралей, не отберут же у тебя ее! - повторил он.
   А я поперхнулась и закашлялась. Кто-то подходил из темноты, звеневшей цикадами. И гнетущее чувство опасности словно сдавило глотку.
  - Ну, как прошло представление у Манеола, Мастер? - Аро с любопытством уставился на подошедших.
   Было их четверо. Один, самый высокий, поднял устало руку и махнул:
  - Никак. Без Эолы "Беглянка" не звучит, сам знаешь! А из нас никого в нее не нарядишь. Пришлось скомкать конец и превратить Беглянку в Беглеца, что вызвало страшное разочарование у Манеола и его гостей...
   Лицо Мастера с грубыми широкими мазками коричневого грима по толстому слою белил, алая туника и широкий пояс с мечом, добротные сандалии, цепь золотая на шее... Лица трех остальных едва угадывались под демоническими, злобными раскрасами - мазки черной краски по белилам, кроваво-алый рот, черные одежды, кривые ножи и мечи на поясе.
  - Пока я читал текст за сценой, - рассмеялся Мастер, его загримированное лицо при этом пошло широкими морщинами и грим посыпался на одежду, - Манеол дважды приходил ко мне и выспрашивал, куда подевался наш Эол, он долго нудил, что мальчишки нет вот уже второе представление, и он больше не позовет нас в свой дом...
  - Проклятый сластолюбец, - возмущенно проговорила Алоиза, однако тут же, зло усмехнувшись, добавила, - ведь наша Беглянка так славно убивает ивенга в конце, а ему все едино, лишь бы мальчишку понежнее к себе залучить...
  - Ничего, Эол уже далеко отсюда, - проговорил Мастер тихо, так что его голос превратился в шелест сухой листвы и звон цикад. - Надо признать - мальчишка талантлив, и когда он убивает Садоидона и погибает, эта сцена заставляет меня вздрогнуть каждый раз.
   Алоиза задумчиво кивнула головой и некоторое время сидела, сложив руки на шитье, уставившись в огонь. Черные одежды актеров сливались с темнотой, их грубо размалеванные лица любую, самую обыденную мимику, превращали в зловещее действо, от которого я не могла оторвать глаз. И переводила взгляд на Мастера. Он отчего-то меня тревожил и заставлял исподволь следить за ним. Он сидел теперь в стороне от меня, на деревянном чурбаке возле очага, скинув сандалии и утопив ноги в теплом песке, словно наслаждаясь минутами покоя и нелицедейства. Вдруг он повернулся и посмотрел в мою сторону. И отвернулся.
  - Однако сегодня маскарад в императорском дворце, и мы приглашены развлекать гостей, - вдруг прервал молчание он. - И кто-то должен принять вырванное из груди сердце Заики, - усмехнулся он, обведя всех насмешливым взглядом, - вряд ли будет удачно сделать это волосатой рукой Лгуна или Клопа...
   Один из "демонов" с ухмылкой протянул руку в черной перчатке к своей груди и весьма трепетно "вырвал" кусок плоти, его кулак принялся пульсировать. А другой сдернув перчатку, обнажив жутко волосатую длань, с дьявольской гримасой ринулся всем торсом к нему, наклонившись вперед, провисая сильным туловищем почти над костром. Его голова оказалась под "сердцем", и длинный, алый язык принялся вожделенно слизывать "капли крови"...
   Мастер с усмешкой следил за друзьями, и когда стих хохот, раздавшийся в награду за мастерски сыгранную шутку, сказал:
  - Клоп, да, ты мастер импровизации, оказывается, сегодня же на маскараде и обыграем это... - он задумался на мгновение и тут же продолжил, подняв руку и обведя замысловатую фигуру в воздухе, - сразу после императорской речи... - и совсем тихо добавил, - чтобы от нее не так несло гнилью, это надо обязательно разбавить. Ты, Лгун, протягиваешь сердце императору, Клоп лижет капающую кровь, Лгун роняет сердце, оно падает и катится по полу, под ногами верноподданных, - чувствовалось, что он сочиняет тут же на ходу, задумываясь лишь на секунду, - из него брызжет во все стороны кровь, сыплются золотые монеты, ползут пауки и выбираются жабы. Парочку фейерверков пустим здесь же... Эта часть трагедии уже за мной, - улыбнулся Мастер.
  - Как бы нам за это не отведать плетей, - смеясь, проговорил Клоп.
  - А вот для этого нам и нужна некта, - Мастер хмыкнул, - она, в белом, нежном платьице, под конец поймает сердце и обольет его слезьми, думаю, это смягчит эффект от картины с сердцем верноподданного, продажного и полного своих тараканов. Еще нам понадобится Шут и Богомол. Ну, Шут за тобой, Аро, ты это умеешь лучше всех. А Богомол, будет ловить Муху, порхающую на страховке над толпой, которую опять же сыграет некта, поймаешь ты ее, Заика, в самом конце, с вожделением... Только не усердствуй! - хохот был ему в ответ, - а потом захочешь "сожрать", но муха окажется осой... и того... Каюк тебе, значит. Богомол спускается с верхнего балкона, - страховки не забудьте. А вот некта...
   И Мастер повернулся ко мне.
  - Мальчишка хорош, но понимает ли он, как опасно идти с нами? - сказал он.
   Странный это был человек все-таки. Лицо-маска не давало мне разглядеть его, но его слова заставляли меня вздрогнуть и почувствовать, как будто выстроенный невидимый мост перекинулся от него ко мне. Он подходит ко мне по этому мосту, его лицо передо мной, я силюсь разглядеть его, у меня ничего не выходит, но мне кажется, что кто-то очень знакомый за этой маской...
  - Девчонкой быть предлагаете, - проворчала я, - меня засмеют потом, если узнают...
  - Во-первых, тебя никто не узнает, у нас у всех маски, - ответил мне Мастер, отвернувшись и принявшись ворошить потухающие угли, - а во-вторых, разве мужчина должен думать о том, что о нем думают другие? Это удел женщины...
   Я обидчиво вскинула на него глаза, но насмешки не заметила. Почему мне кажется, что я знаю его? Тряхнув головой, пытаясь отвлечься от этой навязчивой мысли, я неуверенно ответила:
  - Ну, если говорите - в масках, тогда можно попробовать, только сумею ли я?
   Мастер улыбнулся, и словно чья-то горячая и добрая рука коснулась моего сердца.
  - Тебе и делать-то ничего не придется, всплакнуть над подобранным сердцем, сказав при этом "грае", отчего брызнут слезы из глаз, и дрыгаться на страховке, веселя толпу, убегая от Богомола, - он вдруг сделал серьезное лицо и, приняв позу охотящегося богомола, посмотрел на меня, - за тебя все сделают другие, я же присмотрю за твоей безопасностью...
   Люди у костра прислушивались к нашему разговору, и когда я ответила, что можно попробовать, Клоп встал и потянулся.
  - Значит, твой план, Мастер, остается в силе, нужно лишь подрисовать... Как тебя кстати зовут, парень?
  - Осом, - ответила я.
  - Так вот, Ос, пойдем, я тебе покажу пару-тройку своих приемов и то, что делал обычно при этом Эол, потом посмотрим, как у тебя это получается, - Клоп при этом перекинул страховку через сук урючины и бросил мне пояс, - давай-давай... До представления остались считанные часы!
   И через мгновение я уже болталась в воздухе.
  - Ничего, что у тебя такое дурацкое лицо, - расхохотавшись, успокоил он меня, - это поначалу так бывает, хуже, когда это навсегда! К тому же сегодня есть, кому взять высокую ноту и без тебя, а дальше видно будет... - приговаривал добряк Клоп, пока я пыталась повторить в воздухе его пируэты на земле...
  
  
   2
  
  
   Иногда, когда не знаешь, в какую сторону плыть и только и делаешь, что глупо спрашиваешь себя, что делать, что делать, что делать... этот дятел в мозгу до того надоест своим кнок-кнок, кнок-кнок, кнок-кнок, что тебе кажется, проще всего бросить это гиблое дело. И плывешь по течению. Долго. Задумчиво. С глубокомысленным видом, будто ты знаешь, куда плывешь. И забываешь саму идею, зачем ты поплыл вообще, мог бы преспокойно оставаться на берегу... Я не забыла, но уже давно плыла по течению. Лишь постоянно просила Лессо помочь мне. Но красавица-тианайка приходила в мои сны и молчала, или принималась снимать мои маски и никак не узнавала меня и кричала мне что-то зло...
   Вот и сейчас я словно во сне слушала указания Мастера и Аро, насмешки Клопа и замечания Алоизы, и будто со стороны смотрела на себя и думала: "А что, собственно, ты здесь делаешь, в этой стране, со всеми этими людьми. Ты, случайный человек здесь, никто, пока не появился здесь тот, рядом с которым ты обретешь смысл всего, что происходит с тобой..." Но мне хотелось быть с этими смелыми людьми, хотелось помогать им в большом и малом, во всем, что хотя бы косвенно могло причинить вред чванливым, высокомерным "бассетам", и поэтому быстро гнала эти мысли от себя и вновь начинала прислушиваться к Мастеру.
   А он вдруг проговорил:
  - Ну, пора, - и рассмеялся, посмотрев на меня, - все пропустил мимо ушей...
  Ага... Но лицо мое было уже густо разрисовано нежными бежевыми тонами, я видела, как Алоиза их смешивала, набирая краски из глиняных пузатых баночек. На меня была надета белая туника с вышитыми золотым птицами, белые же подштаники и множество браслетов на запястья и щиколотки. Когда же на меня напялили длинноволосый парик, я будто бы совсем успокоилась, что меня кто-то узнает. Еще в запасе у меня были золотистые крылышки для Мухи и острое жало, которое почему-то должно было торчать у меня на голове.
  Когда же Клоп переоделся в Богомола, словно влипнув в обтягивающую его тощую фигуру коричневую одежду, не берусь дать ей название, у меня закралось сомнение - а не метаморф ли ему помогает - до того гипнотически сильно было сходство его с этим насекомым. А когда из его мастерски согнутой руки в меня полетел нож, тускло сверкнувший в темноте возле моего носа, я тихо вякнула про себя:
  - Капец... - и потеряла дар речи.
  Нож же обогнул меня, просвистев мимо ушей, словно болид, и воткнулся в урючину, задрожжав плотоядно.
  - Не бойся, - хихикнул Клоп, его глаза довольно впитывали мой страх, - эти ножички из арсенала бродяг-дьюри, они не попадут в тебя, - и, помолчав, добавил, - если я этого не захочу...
   Обвешенные фейерверками и множеством всяких приспособ, Мастер и Аро уже ждали нас возле старой повозки.
  - Ну, Ос, ты не передумал еще с нами идти? - спросил Мастер, и услышала в темноте его улыбку, добрую улыбку.
   Не успела я ответить, как Клоп расхохотался где-то за спиной:
  - Ему некогда было думать, Мастер, к тому же он от страха язык проглотил!
  - Знаю, я тебя, Клоп, умеешь ты человека убедить, - усмехнулся Мастер, - только вот против желания Ос не должен идти с нами. Слышишь, Ос?
   Я в это время путалась в своих волосах и крыльях, и впопыхах ответила:
  - Вы чего это? Я очень хочу идти с вами! Только бы не подвести вас!.. И еще...
  - Ну, этого ты не бойся, - тряхнул меня за плечи Заика и хохотнул, - кто-нибудь из нас всегда будет рядом, а народу только и надо, чтобы кто-нибудь обос... хм, ну, в общем, ты меня понял! Что же еще, мой маленький напарник?
  - Не... Так, ничего.
  На самом деле, я понимала, что Осу не радостно должно быть от девчоночьей роли, я ему сочувствовала, но ничем помочь не могла, мне ужасно хотелось попасть во дворец, было радостно и тревожно, отчего-то мне казалось, что я иду по опасному пути, ощущала опасность всей своей сутью, но путь этот казался мне правильным.
   Под гогот и радостные восклицания все забрались в повозку, крытую пестрой плотной тканью в разношерстных заплатах и с надписью большими буквами: "Театр Хезуи". Было тесно и душно.
  - Кто такой Хезуи? - тихо спросила я Клопа, когда мы уже отъехали от стоянки и молча тряслись по дороге.
  - Мишо Хезуи, - склонив голову, ответил Мастер, - это я, Ос.
  - Простите, - смутилась я и больше не проронила ни слова.
  Ночь была теплая, цикады одуряюще звенели. Вскоре послышался шум множества голосов, всхрапывание лошадей, но звуки были словно приглушенными...
  
  
   Часть 12
  
   1
  
   Широкий приземистый дом, именуемый громко дворцом императора, имел в наличии и колонны, и барельефы, и статуи в неглубоких нишах белых стен, и даже небольшой балкон, тянувшийся вдоль передней стены его и поддерживаемый колоннами-львами, стоявшими на задних лапах. Львов было четыре, и имели они такие трещины на своем теле, что я бы на месте жильцов и гостей этого дома сильно поостереглась выходить на балкон.
   Зато к входу вела аллея с кипарисами и цветущими магнолиями по бокам и золотыми рыбами и лягушками, изо рта которых били фонтанчики воды. Но вода была соленая.
   Здание было хорошо освещено, и небольшие фонари разбегались по всему парку, рассыпаясь празднично светом по стриженым газонам и лужайкам. Дорожки, посыпанные мелкой галькой, казавшейся белой в свете фонарей, вели в глубину парка, где в сумраке, словно оазисы, виднелись беседки, увитые цветущими лианами и затянутые разноцветными пологами от насекомых.
   Парк был очень красив, если бы не огромное число охраны, состоящей из отборных ланваальдцев, по сравнению с которыми те, которые охраняли дом Феродола, казались меньше ростом почти на голову. Впечатляли их кожанные доспехи с металлическими бляхами, юбки, набранные из металлических же пластин, кожанные сандалии на толстой подошве, оплетающие перевязями их толстые, как ступы, ноги до самых колен. В этом почти обычном парке громилы-охранники из-за их больше чем двухметрового роста виднелись повсюду, будто грибы, но их, казалось, никто не замечал.
   Иногда вдруг взлетал в небо фейерверк, рассыпаясь огненными искрами в чернильной темноте неба, и тогда толпа кричала:
   - Браво, Император! Браво!
   Пробираясь к заднему входу дворца, мимо оглядывающихся на нас слуг вслед за Клопом, который цепко держал меня за руку, я спрашивала его:
   - Что за праздник, Клоп, ты знаешь?
   - День рождения императора, - отвечал он, едва повернувшись в мою сторону, - празднества длятся уже неделю, и еще неизвестно, когда закончатся. Говорят, со дня на день ждут прибытия какого-то судна...
   А Заика вдруг повернулся и быстро прошептал:
   - Сегодня. Я только что слышал, гость, которого ждали, прибыл сегодня. - Отчего-то он многозначительно посмотрел на Клопа, а тот больше не проронил ни слова, лишь с непонятной мне тревогой посмотрел на Заику.
   Подсобка, отведенная артистам, была небольшой и была скорее всего жильем какой-нибудь прислуги. Узкая кровать вдоль стены, прикрытая жестким невзрачным покрывалом, стул, забросанный тряпьем, циновка на полу. Окна не было вовсе. Душно и сыро.
   Сваливая реквизит на кровать, фейерверки сложив на пол в угол, Клоп и Заика еще некоторое время шептались. Тревожные их голоса, отдельные фразы, в которых слова костер и казнь звучали особенно горько, словно они касались кого-то очень знакомого и дорогого им, отдавались во мне ощущением чего-то непоправимого, что неминуемо приближалось.
   И в то же время эти двое вели себя так, будто были частью чего-то большего, того, что их объединяло. Они словно готовились к своему главному выходу в жизни, такая решимость и мрачная отвага сквозила в их движениях. И мне вспоминался Аро с его корзинами с живым грузом, который он каждую ночь переправлял через весь город, враждебный и смертельно опасный... где на каждом шагу его могли остановить... Его насмешливый голос, раздавшийся из темноты в ту, первую, ночь в Ивеноге, до сих пор помнился мне...
  Все эти люди: Сесилла, Аро, та женщина, которая постаралась спасти меня и имени которой я не знаю, теперь и Мастер, Клоп, Заика, составляли для меня все то светлое, которого так мало было здесь в удушливой, пропитанной несвободой и липким страхом тысяч людей, Ивеноге... И сколько раз хотелось мне достать флейту и увести их и тех, кто вынужден прятаться и бояться или умирать от тяжкого труда и унижения, отсюда в другой, прекрасный и добрый мир. Но так бывает только в сказке, всех не уведешь. Появятся другие, которые также будут молчать и умирать. Нет... Должен придти тот, кто отыщет путь и поведет по нему остальных к свободе. Такой, как Аро... Мишо Хезуи со своим театром... Люди на болотах... Как их назвал Геру?.. Болотники...
  Но время шло. Клоп и Заика перестали уже переговариваться, и слышен был лишь гул праздника, накатывающего на стены шумными, захлебывающимися волнами.
  Мастер появился нескоро. Даже через грим было понятно, что настроение его сильно изменилось, мрачный взгляд Хезуи скользнул по мне и обратился к Клопу:
   - Начинаем, Клоп... Отправляйтесь в малый зал, там уйма народу, сцена небольшая, играете "Демона и Бродягу"...
   - Здесь?! Бродягу?! - Клоп торопливо принялся переодеваться из костюма Богомола, - что-то изменилось, Мастер? Ведь за Бродягу нас всех отправят в яму, - говорил он, натягивая лохмотья и быстрыми мазками всех пальцев проводя серые полосы по лицу, приготовленному к роли Богомола.
   Тот же лишь коротко кивнул головой.
   - Хитроумный Менгалион приготовил невиданный подарок своему повелителю к его дню рождения! - воскликнул он, театрально воздев руки к невидимому небу, и все замолкли, ожидая продолжения, - сегодня в полночь будет казнь принца дьюри.
   Тишина. Глухая, противная, словно дали мешком по голове... Или это я оглохла. Тоненький звон в ушах противно сверлит тишину... Нет, это Мастер говорит:
   - На площади уже готовят эшафот. Поэтому наше представление свернуто наполовину. Меня с вами не будет, Аро тоже, - и, уже выходя из комнаты, добавил, посмотрев на меня: - Ос, Заика тебя проводит к выходу. Может быть, еще доведется свидеться...
   И вышел.
   - Кто такой Менгалион? - тихо спросила я, стягивая с себя осточертевший враз парик, чувствуя теперь себя в этом костюме полной идиоткой.
   А в голове засела болью единственная мысль: "Милиен уже здесь..." и тут же болью отзывалось где-то в подсознании, что и Харзиен должен быть рядом. "То, что должно случиться, произойдет...", - сказал тогда дьюри. Значит ли это, что произойдет самое страшное и эшафот проглотит свою жертву, как и тысячи других?..
   - Ты не знаешь Менгалиона, советника Иллиойза?! Откуда ты свалился, парень?! - удивился Заика и добавил: - снимай, дружище, тряпье и пошли, времени у меня нет на болтовню, сам слышал, Мастер - не в духе...
   Он быстро пошел по темному коридору, я еле поспевала за ним, стирая на ходу краем туники грим.
   Людская разноголосица становилась все ближе. Гортанные голоса чопорных ивенгов, приглушенные возгласы прислуги. Стали попадаться маски. Демонические и страшные лики плыли вслед за уродцами и кривляющимися паяцами. Блестящие золотые маски закрывали лица полностью, оставляя прорези для глаз, носа, рта. Люди кривлялись друг перед другом или чинно раскланивались.
   Надеть маску на маску не удастся. Не может же метаморф поверх самого себя надеть другую личину...
   "Мэф, я хочу стать собой, - подумала я, остановившись и глядя в удаляющуюся спину Заики, - в маске самой известной богини в Ивеноге..."
   Господи, куда тебя понесло, какой богини, ты думаешь, о чем просишь, ты знаешь, как она выглядит?! Лессо, веди меня, мне неоткуда больше ждать помощи!!! Веди меня к Милиену и его брату!..
   Заика обернулся и поискал меня взглядом. Его быстрые суетливые глаза в алых разводах на черном лице, бегали по разряженной толпе и не останавливались на мне. Но отчего-то все-таки вернулись. Остановились. Неужели, он меня чует?
   Заика же покачал удивленно головой и, улыбнувшись, вдруг отвесил галантный поклон в мою сторону:
   - Мое почтение богине Солнца, Прекрасная Маска!
   И, махнув рукой, скрылся в толпе.
   Значит, богиня Солнца... Смущало только одно: из одежды на мне была лишь белая длинная полоса тончайшей фелюсы и золотой пояс. Маска закрывала лицо, и золотой песок осыпал волосы, кожу, отчего они переливались в свете множества огней, фейерверков. Сандалии на ногах тонкими полосами обвивали ноги до колен. Мэф потрудился на славу. За мной должок, Мэф, если выберусь отсюда живой, доставлю тебя домой, как просил Бакару... Но выберусь ли я?..
  
  
   2
  
  
   Когда в детстве я ходила с дедом на охоту по осенним заморозкам со старым спаниелем Ермилом, то меня всегда забавляла неутомимая работа пса. Рыщет, рыщет, вроде бы бесцельно бросаясь из стороны в сторону, поднимается на задние лапы и взглядывает поверх пожухлой травы, которая в наших лесах высока и почти непроходима. И вновь ищет, жадно втягивая и глотая галлонами морозный лесной воздух. И вдруг замирает, вытянувшись в струну, согнув лапу. С этого мгновения ничто не собьет его со следа...
   Отчего-то я чувствовала себя сейчас именно этим спаниелем с поджатой лапой в стойке...
   А вокруг народ зашумел.
   - Везут! Везут!.. - закричали те, кто были ближе к дверям.
   И толпа ринулась в двери.
   - Поссторронись! - раскатился выкрик громилы ланваальдца, который брел впереди процессии по людской толпе, словно по морю, которое ему доходило едва до пояса.
   И толпа тут же отхлынула в стороны. Показались носилки с императором на плечах двух ланвальдцев и несколько знатных вельмож, шествующих вслед за ними.
   Император Иллиойз, пухлый, с брезгливым выражением на болезненном лице восседал на подушках и покачивался в такт шагу носильщиков. Он милостливо кивал головой в ответ на приветствия, поднимал руку и открытой ладонью приветствовал публику с двухметровой высоты. В другой руке его была золотая маска на тонком стержне.
   Первым за носилками шел рослый, широкоплечий ивенг. Золотая бляха с изображением сокола, рвущего добычу, переливалась в огнях и бросалась сразу в глаза. Шуты бежали впереди всех и кричали:
   - Да здравствует Великий Иллиойз!!! Да здравствует наш Император и сияет его слава во все времена! Подарок хитрейшего Менгалиона своему императору! Спешите видеть! Сегодня! И больше никогда!..
   Менгалион едва наклонял голову в поклоне. Надменный взгляд лишь скользил по толпе. Красивое холеное лицо его было холодно и равнодушно. Черная маска визжащего демона висела на его шее. Мне он виден был очень хорошо - когда толпа отхлынула от дверей, пропуская процессию, я оказалась в самых передних рядах. И взгляд Менгалиона скользнул по мне... Словно удав по мартышке... Прошел по мне как по пустому месту и вернулся. Поравнявшись со мной, он вдруг протянул руку и другой рукой надел маску, плотно закрывшую лицо. Толпа взвыла радостно и на миг замолкла.
   - Богиня Солнца нам сопутствует, мой Император, - почему-то задумчиво произнес Менгалион, - а значит, и удача...
   Иллиойз вяло махнул рукой, не повернувшись. Лишь золотая маска хохочущего паяца покачалась возле его лица.
   С силой потянув меня в центр, Менгалион продолжал идти вслед за носилками, иногда снисходительно кивая толпе. Мне оставалось лишь следовать за ним под улюлюканье и кривляние масок, спотыкаясь и еле успевая. Попытавшись выдернуть руку, я услышала короткое:
   - Следуйте за мной, эптери...
   И Менгалион отпустил руку. Мне пришлось идти следом, надеясь, что толпа оттеснит меня от процессии, но возле нее прочно удерживалось пустое пространство. Мне же хотелось бежать. Бежать туда, где сейчас Милиен... Мальчишка, виновный лишь в том, что он дьюри.
   Все орущее и хохочущее шествие выкатилось на улицу. Потекло по дорожкам парка к воротам. Там император пересел в открытый экипаж и все шествие двинулось к площади в центре Галазийи.
   В следующий экипаж сел Менгалион и обернулся ко мне. Наши глаза встретились. Маска визжащего демона выжидающе смотрела на меня.
   Даже если я его сейчас убью, там Милиен и я не успею даже добраться до него. В этой толпе меня просто сомнут...
   - Я не поеду! - крикнула я и отступила назад.
   А по толпе вдруг раздался крик:
  - Болотники! Бунт!
  - На площади резня!
  - Гони на площадь! - рявкнул Менгалион в спину возницы, обтянутую алой атласной тканью, взмокшую от невыносимой жары.
   И в этом шуме, людском бушующем водовороте, подстегиваемом смертельным ужасом и зверинной жаждой необычного редкого зрелища, голос дьюри прошептал, тихо и одновременно заглушивший в один миг все остальное, словно переставшее существовать для меня:
  - Садись же, Олие!
  Менгалион - дьюри?! Или дьюри где-то рядом?! Не может быть. Нет. Но...
  "Быстрее же...", - шептала я сама себе, забираясь торопливо в экипаж и то ли плакала, то ли смеялась. Боль за Милиена смешалась во мне с какой-то безумной радостью и отчаянием, ведь я готова была уже Менгалиона исполосовать мечом Визару, а он, может быть...
   Вокруг была неразбериха. Толпы людей перемещались от дома императора к площади, кто-то вооружался, чем придется, и бежал в центр города... кто-то благоразумно спешил домой, но уже не мог пробиться сквозь множество людей, движущихся ему навстречу, потрясающих оружием, орущих и цепляющихся яростно друг в друга. Громилы-ланваальдцы, сминая людей, пробивали по живым телам себе дорогу.
  Экипаж выбрался на боковую улочку и теперь летел, трясясь по ухабам и рытвинам. А рядом со мной молчал Менгалион. И мне уже казалось, не послышалось ли мне... Не наваждение ли это. И был ли это твой голос, дьюри?
   Вот уже и площадь. Море людей заполонило все видимое пространство. Оно словно кипело. Островок эшафота посредине, оцепленный ланваальдцами. Худое тело мальчишки привязано к столбу. Защитный купол над эшафотом. Откуда у ивенгов взяться защитному куполу?!
   - Силон, - вдруг проговорил молчавший до этого Менгалион, - магистр тайного ордена фрагов - большой любитель таких штучек...
   Я обернулась. Менгалион неподвижно смотрел в прорези маски. Человек рядом со мной был совершенно чужим, ничто не говорило мне о том, что рядом дьюри. Но опять слышался голос:
   "Это я, Олие. Я нашел тебя..."
   "Менгалион?"
   "Да..."
   Маска молчала. А я по-прежнему не чувствовала рядом дьюри. Его не было здесь, и он со мной разговаривал. Его голос завораживал, заставлял забыть обо всем...
   И я молчала. Что-то мешало мне. Не так все было, что-то неправильно...
   Экипаж остановился.
   "Ты должна мне помочь, Олие..."
   "Что же я должна сделать?"
   Где ты, дьюри?! Почему я не чувствую тебя?!
   "Я здесь..."
   Менгалион встал и протянул мне руку.
   "Ты со мной, Олие?"
   Я промолчала. Сквозь прозрачную суть купола я видела Милиена. Мальчишка, будто звереныш, озирался по сторонам и искал, искал глазами в толпе хоть одно знакомое лицо. Его длинные волосы были грубо обрезаны. Туника и штаны безнадежно коротки сильно вытянувшемуся за эти годы Мильке... Почему в такие минуты отмечаешь то, что совсем не важно, словно цепляешься за обыденные мелочи, пытаяясь отвлечь глупое, безумно кричащее от боли сердце от страшной действительности?..
   А толпа бушевала вокруг. Словно ее что-то взбаламучивало изнутри. Людские водовороты кипели повсюду, закручивая своим течением десятки людей. Стоны и крики раздавленных несчастных, гортанные вопли ланваальдцев, отчаянный визг женщины прорезал болью дикий ор, стоявший на площади:
   - Пощадите!!..
   - Режь болотников!..
   - Долой императора!..
   - Смерть колдунам-дьюри!..
   Менгалион медлил. Он словно чего-то ждал. А ланваальдцы, оцепив экипаж оттесняли с топорами в руках напиравших людей от эшафота. Руки их были в крови.
   "Так где же твои друзья, Олие? Неужели ты была одна?", - Менгалион, сняв маску, смотрел на меня.
   Друзья... Тебе нужны мои друзья, стерв... Все вы здесь стервы, готовые вцепиться в глотку беззащитному ради хозяина! И слава всем богам, я не знаю, где дьюри!..
   - Я теперь всегда одна, Менгалион, - прошептала я, обернувшись и посмотрев в провисшие равнодушные глаза.
   И его пощечина едва не сбила меня с ног.
   - Начинайте, - все также глядя на меня, процедил Менгалион охраннику.
  Через мгновение, растянувшееся для меня в вечность, вспыхнул хворост под ногами Милиена. Сухой... Быстрые языки пламени пожирали приготовленное на затравку, вмиг добравшись до бревен. И мне стало страшно, вспомнив сразу все, что я когда-то слышала о кострах, как вспыхивает от ветра несчастный факелом. Но ветра в куполе не было, и пламя медленно и верно подбиралось к ногам мальчишки, уже, наверное, обжигая их нестерпимым жаром...
   "Визару, огонь, Визару, Менгалион, Визару, охранник, Визару, купол!!!", - закричало все во мне от страха и боли, которая во мне разлилась жаром, будто я сама должна гореть за то, что это не я там, от злости на эту страну, ведущую войну с детьми, со своим народом... от отчаяния за себя, за мою доверчивость и бессилие...
   И тианайский меч повис, задрожжав, в воздухе перед Милиеном. И разметал костер... Пронзительный нарастающий вой древнего оружия заставил дрогнуть тупых ланваальдцев, удивление метнулось и погасло в глазах Менгалиона, и его голова скатилась на дно экипажа, заливая кровью мои ноги. Обезглавленное туловище наклонилось и стало сползать на пол. Рука его в агонии сжала мою...
   А меч уже иссекал купол, трясшийся под ним и оседавший. Вокруг бесновалось людское море, мелькали топоры и мечи, палицы и дубины.
  Вскочив на сидение, я видела, как огромные людские волны напирали друг на друга, словно позабыв одинокого пленника на эшафоте. Крики затоптанных насмерть, визг раненых лошадей, которым резали ноги, боясь быть раздавленным... все это было лишь тем страшным смятением, которое порождает в страхе толпа. Но было еще что-то, неуловимое, что направляло этот бессмысленно кишащий муравейник в нужное кому-то русло. Множество людей в масках появлялись то тут, то там...
  - Смерть стервам! - раздался клич, который заставил меня вздрогнуть, потому что показалось, что это голос Аро. - Режь наемников!..
  Я вдруг увидела Аро возле императора. Его меч мелькнул, тускло блеснув в свете факелов, и страшный животный визг Илиойза заглушил на мгновение все звуки. Его тело, рассеченное надвое, рухнуло под ноги отпрянувшей охране и тут же затоптавшей его.
   - Убили Императора!..
   - Богиня Солнца разгневалась на нас!..
   - О Небо, пощади!..
   У меня перед глазами мелькнул меч ланваальдца.
   "Визару, свободу принцу дьюри!", - все кричало во мне.
   Но вдруг туша наемника повалилась на меня, заливая кровью из раны, хлынувшей густым черным потоком. Кто-то выдернул меня в последний момент из этого ада, и лицо Аро насмешливо улыбнулось мне...
   Милиена не было видно на эшафоте. Там не было видно ничего. Обезумевшие от страха женщины и дети толклись и кричали на возвышении, куда из суеверного страха никогда не ступила бы их нога, если бы не ужас, охвативший все нутро, ужас перед разъяренной толпой, которая не зная, кто прав, а кто виноват, начинает пожирать сама себя.
   Но император и Менгалион были мертвы, и сопротивление наемников быстро угасало. Толпа рассыпалась на кучки, ожесточенно сражающиеся между собой, лишь слободская беднота радостно кричала и обнималась, видя, как отступают ланваальдцы...
   Меня кто-то тащил куда-то за руку, маска давно спала и была безжалостно затоптана. Люди удивленно оборачивались на меня и останавливались. Мне же было уже все равно. Я знала, что Милиен в безопасности, знала... потому что дьюри рядом... Это он тянул меня за руку, пробираясь сквозь толпу. Дьюри, мой свергнутый король, который и в чужой стране, нашел друзей, и которого приветствовал сейчас с ликованием чужой народ.
  
  
   3
  
  
   "Я так долго тебя искала, дьюри..."
   "Это я тебя искал..."
   Аро обернулся. И рассмеялся:
   - Поссторонись! Рыбные отбросы со слободы, во век не отмоетесь, эптерис!..
   И я засмеялась и проворчала:
   - Да он похоже двух слов связать не может, Алоиза!..
   И мы снова смеялись и вдруг замолчали оба...
   Повозка с пустыми мусорными корзинами тряслась по темной дороге. Пыль стояла такая, что деревья вокруг казались сказочными чудовищами, тянущими к нам руки. А нам было все равно...
   - Где сейчас, Милиен, дьюри? - спросила я.
   - У Никитари.
   - А Никитари...
   - Это Мастер Мишо Хезуи, Олие.
   - Я так ошиблась, дьюри. Менгалион...
   - Менгалион лишь светское имя Силона, верховного жреца фрагов. Это его ты видела тогда в Затерянном Городе у Слойе.
   - Это он украл мою флейту. Тогда... В детстве. Но теперь он мертв.
   Дьюри улыбнулся.
   - Сомневаюсь, Олие.
   Эти слова заставили меня замолчать. И яростный визг беснующегося злобного существа, раскатившись над болотами, утробно ухнув в глубинах трясин, возник ниоткуда и также неожиданно затих в ночи.
   - Силон давно мертв, - задумчиво проговорил дьюри, - поэтому убить его невозможно, Олие. Но он очень стар, и, думаю, именно меч Визару, своей древней сутью надолго вверг его в мир теней. Он не знал, что ты в силах управлять существом, таким же древним, как и он. Но. Иди ко мне, О... - вдруг прошептал он.
   Руки дьюри ласково раздели этот мир, убрав трясущуюся по ухабам повозку с прыгающими на ней корзинами, вздыхающую устало лошадь, оставив лишь ночь и звезды, мерцающие вокруг нас. Разве я могла не вернуться, дьюри... И время остановилось. Замерло. Лишь бешеный стук сердца. Моего и его... И что-то важное между нами... То, чего мне никогда не забыть...
   Скоро дорога кончилась. Потянулись долгие, трясущиеся под ногами гати. Воздух был гнилостный и тяжелый. Невысокие строения показались уже к утру. Восход солнца окрасил распушившиеся верхушки камыша, который здесь был намного выше и служил укрытием для тех, кто сюда шел за последней надеждой на спасение.
   Повозка остановилась. И дьюри, сойдя с нее, повернулся ко мне. Кто-то налетел на него сзади, и Милиен повис на его шее. Мальчишка ногами почти доставал до земли, и брат, перехватив рукой его сзади, быстро поставил его перед собой и обнял.
   - Ты стал совсем взрослым, Милиен, - тихо проговорил он.
   И отстранившись, посмотрел на Мильку.
   - Я знал, что ты придешь за мной, - ответил Милиен, и от этого повзрослевшего, дрогнувшего по-мальчишески голоса у меня перехватило дыхание, - и я так рад видеть тебя опять, Олие!.. - вдруг он обернулся ко мне и обхватил руками и приподнял меня от земли, и осторожно поставил на место.
   И рассмеялся.
   - Опять я все пропустил! - голос Никитари заставил нас всех обернуться.
   Жители маленькой, затеряной в болотах, деревни высыпали все на улицу, и не было никого счастливее нас в этом мире. А вечером, в доме Аро, которого теперь не было и, наверное, больше никогда не будет, собрались все его друзья. И дьюри, отобрав у Клопа гитару, тихо пел:
  
   Когда меня уже не станет,
   Исчезнет след моих дорог,
   Тогда златыми небесами
   Миров невиданных чертог
   Качнет, маня в дорогу вновь
   Пусть не меня, не за тобою,
   И флейта тихо запоет
   Моей души-бродяги песню,
   Тебя вдруг вспомнит и всплакнет...
  
  
Оценка: 9.16*18  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"