|
|
Многим пришлось бояться оттого,
что их можно было бояться.
(Сенека)
***
Он ее всегда ненавидел, долго и муторно пытаясь превратить свою ненависть в праведный гнев, и иногда ему казалось, что удалось...
И он убивал ее вновь и вновь...
Ее звали Мишень. Маленькая и большая, плачущая и смеющаяся. В сто тысяч сердец и сто тысяч голов, она совсем не думала о том, что она такое. Она была разная.
Сегодня она заплетала косичку своей дочери, нежно собирая прядки детских волос в колосок... И она же по-мужски матюгалась в метро, а вот уже в свои восемьдесят она, сидя на лавочке в сквере, пыталась запомнить кленовый лист, падающий и отчаянно цепляющийся за ветки... потому как завтра Мишень могла не увидеть его - все-таки восемьдесят... или выходила в выходной на балкон, посвистывая или не очень умело напевая себе под нос...
Поэтому просто - жила-была одна Мишень, и даже не одна, а целый город... а может быть, страна... или народ...
И жил-был Фобия. Обычный, идущий сейчас где-то рядом, недоверчиво выглядывающий в узкие прорези своей души. Когда-то он тоже мог выйти на балкон и засвистеть какую-нибудь дурацкую песенку, подставляя открытое лицо солнцу или дождю, но он боялся быть Мишенью, и поэтому стал Фобией.
И теперь, куда бы он ни шел, о чем бы он ни говорил, повсюду ему виделась Мишень.
Ее портреты Фобия развешивал на стенах своего дома и сходил с ума, отыскивая способы избавиться от нее, и посылал к ней своих адептов. Но адепты не боялись Мишени, они боялись Фобии, и Фобия дергал за веревочки их душ, и адепты-куклы слушались своего кукловода, и снова, и снова убивали Мишень...
А она вновь шлепала босоного белыми ночами, гуляла рассветами, будила Фобию каплями росы, падавшей с утренних просыпающихся яблонь, опять забывая свой страх, повесив его на гвоздик в прихожей...
Иногда все-таки она вспоминала о нем, и хмурилась. Но страх не зонтик, он от дождя не спасет, и Мишень шла дальше.
А Фобия шел за ней.
И улыбнулся узкой щелью спрятавшейся глубоко души. Он вспомнил, как давным-давно, сто тридцать лет назад, карета с короной и Мишенью проехала мимо него. Тогда у его целей было громкое звучание. А он любил звучать. Это его успокаивало...
Мишень вышла из кареты, и адепт послушно привел приговор в исполнение. Это потом находили тысячи великих идей и приписывали их Фобии, это потом делали героев из его адептов. Но все забывали, что это было убийство... А кукловод помнил, и готовил новую куклу.
Куклы он любил с детства. Они были послушны и всегда следовали его указаниям.
И он даже где-то любил свою Мишень и не мог без нее прожить и дня. И спешил напомнить о себе...
***
Так случилось и в этот раз.
Адепты приносили неутешительные известия: Мишень радовалась жизни... Мишень забывала свой страх на вешалке в прихожей все чаще и чаще.
И Фобия все сильнее натягивал ниточки, тянущие руки его адептов к горлу не в меру успокоившейся жертвы.
И куклы в черных масках, с рюкзаками на животах, набитыми смертями Мишени, послушно двигались в ее направлении...
- ...Я прилетаю завтра... Ты встретишь меня?..
- Как у вас там дела? Я так соскучился...
- Мама, мамочка, прилетай быстрее, я слепил коника, маленького, с крылышками!.. - Света, доченька, солнышко...
- Николай, лечу сегодня, собирай наших, давно не виделись!..
- Сынок, сынок, я так жду тебя...
Фобия поморщился, слушая долетающие до него обрывки фраз Мишени, - также когда-то говорила его мать. Но тогда он так и не прилетел домой. И дергал, дергал за ниточки...
И кукла надевала черную маску...
- Папа, когда прилетит мама?..
А кукла надевала черный пояс...
- Сынок, не стреляй в брата...
- Мама, я понарошку!..
- Все равно, не стреляй, сын...
Кукловод рассмеялся. И сильнее потянул нить. Кукла боязливо дернулась, оглянувшись на Фобию, и ее рука лихорадочно поправила сверток сотен смертей, которые глухо гудели в бомбе...
- Я тебя люблю... Здесь у нас идет снег... Так тихо. А я отчего-то вспоминаю ту грозу. Помнишь?.. Когда ты прилетишь?.. Утром?..
Шагая по улицам, минуя перекрестки, Фобия медленно приближался к намеченной цели. Спектакль должен состояться. Все билеты проданы. Мишень спешит на представление. Адепты молятся своему кукловоду и поют мантры, надеясь, что зло пощадит их. А Фобия вдыхал их послушными ноздрями воздух, отыскивая в нем страх, и злился, не находя его:
- Она опять оставила его дома, на жалкой вешалке рядом с зонтом и хозяйственной сумкой!..
И кукла смотрела глазами Фобии в узкие прорези маски. Фобия ждал... Слушал, смотрел, как живет Мишень последние часы, минуты, секунды... Его палец отстукивал по столу последние мгновения не его жизни...
И вновь тонкая нить, соединяющая кукловода с безвольной куклой, дрогнула...
И взрыв разорвал жизнь Мишени на сотни маленьких, ярких солнц. Они разлетелись, уступая место боли, перед ее глазами, обрывками воспоминаний, выдергивая из угасающей памяти звуки и образы, словно удаляя их навсегда...
Мишень потянулась за ними, еще не понимая, что произошло. А сотни дорог прекращались здесь, в точке пересечения...
- Ваше последнее слово, дорогая Мишень?.. - кричал ей, уходящей навсегда, вдогонку кукловод Фобия, становившийся все меньше и меньше.
- Я не хочу бояться... - шептала она.
И ее рука сжималась в кулак.
***
...Он слышал тяжелое дыхание своих адептов. Он убегал. И они бежали вместе с ним. Фобия стал Мишенью... Рвались тонкие нити, делавшие такими послушными его кукол, которых становилось все меньше...
И каждый раз дорога приводила его на кладбище. К могиле, надпись на надгробном камне которой гласила "Мишень"... Но он-то знал, что это была его могила...
И Фобия просыпался оттого, что могильный червь полз по его руке. Проснувшись, он видел, как Мишень, улыбаясь с портрета, целилась в него и шептала:
- Я не хочу, чтобы мой сын боялся...
И стреляла в него, и попадала в яблочко...
А Фобии казалось, что он все еще спит. Мать приходила к нему во сне, рассаживала его кукол по местам, и взяв его на руки, пела ему песню... Он затихал, на короткое мгновение забываясь. Он видел ее доброе лицо, и оно напоминало ему Мишень...
И он вновь просыпался в холодной могиле. Или не просыпался, но опять по его руке полз червь...
А послушные адепты пели свои мантры и кружили вокруг прекрасной Мишени.
Мишень же по-прежнему забывала свой страх дома, в прихожей... на сиденье в метро... в самолете... в кинотеатре...
Вот и сейчас она стояла у выхода из метро под козырьком, а косые струи дождя хлестали по дороге и пузырились в лужах... И солнце, словно не замечая налетевшей внезапно грозы, слепило в глаза.
Мишень улыбнулась, сняла туфли и пошла босиком... Дочь той самой Мишени, которая заплетала ей когда-то косичку... Которая так не хотела бояться... И научила этому дочь.
|
|