Тимофеева Елена Антоновна: другие произведения.

Санаторий. (Отцы и Дети)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
Оценка: 9.00*4  Ваша оценка:

  
  САНАТОРИЙ (ОТЦЫ И ДЕТИ)
  
  Часть первая: ДЕТИ
  
  
  
  
  
   Любви моей ты боялся зря -
   Не так я страшно люблю.
   Мне было довольно видеть тебя,
   Встречать улыбку твою.
   И если ты уходил к другой,
   Иль просто был неизвестно где,
   Мне было довольно того, что твой
   Плащ висел на гвозде.
   Когда же, наш мимолетный гость,
   Ты умчался, новой судьбы ища,
   Мне было довольно того, что гвоздь
   Остался после плаща...
  
   Н.Матвеева
  
  
   Алла Фёдоровна Горчицына славно отдохнула этим летом. Долгожданный учительский отпуск позволил и по Волге прокатиться, и в Ялте фруктами побаловаться. Благо старая мамочкина приятельница всегда была рада видеть "дорогую Аллочку из Ленинграда". Вот "дорогая Аллочка" и отдохнула на год вперёд на галечном пляже любимого Чеховым городка. Выгоревшие на солнце кончики тёмно-русых волос, лёгкий загар, оттеняемый кремовым крепдешиновым платьем, чешские гранаты в ушах - делали её неотразимой. И Алла Фёдоровна улыбалась, догадываясь, какой эффект производит её внешность на родителей первоклассников.
  Она взглянула на изящные золотые часики на запястье: пора закругляться. Затягивание родительского собрания не входило в её привычки. Она уже продиктовала список того, что надо положить детям в портфель. Правда, бестолковые папы и мамы постоянно что-то переспрашивали и уточняли, и тогда она с мягкой значительной улыбкой ещё и ещё раз всё объясняла этим внезапно поглупевшим суетливым тётям и дядям. И они покорно кивали с по-собачьи преданным выражением лица. После её напутствий у всех сделались чуть-чуть испуганные лица. Вот и хорошо. Они должны помнить, что она, Алла Фёдоровна Горчицына, не просто так стоит тут перед ними. Это её тяжкий крест, её миссия - учить несмышлёных детишек, а заодно и их родителей. Она теперь для них царь и бог. Нет, лучше так: царица и богиня... Да, именно так.
  Алла Фёдоровна, сияя улыбкой, оглядела притихших пап и мам и завершила собрание:
   -Надеюсь, вы поняли, что от вас, дорогие родители, будет зависеть, как станут учиться ваши дети, - дежурная банальность вызвала покорный вздох, все словно бы ожили, зашевелились. Кто-то сразу двинулся к выходу, кто-то прилип к учительскому столу, закидывая учительницу вопросами и просьбами.
  -Так вы, пожалуйста, не сажайте его далеко от доски, - настойчиво внушал учительнице уже обильно лысеющий темноволосый мужчина, - вы запомните? Азаров Женя. Хорошо?
  -Да-да, - не поднимая глаз от списка учеников 1-Б, кивнула учительница и встрепенулась: - посмотрите, не ушли ещё родители Ростовой?
  -Мы здесь, - отозвался Николай Николаевич, протискиваясь ближе, - мы родители Ростовой.
  Алла Фёдоровна оглядела Николая Николаевича, строгий взгляд её смягчился:
  -И кому же это пришло в голову так назвать девочку?! Надо же: Наталья! Наташа Ростова. Шутники! - она тонко усмехнулась, - кажется, я нашла ошибку в ваших данных. Здесь в документах значится, что она 1963 года рождения. Видите? Седьмое ноября 1963 года? Но этого не может быть, здесь явная опечатка. Получается, что ребёнку ещё и шести не исполнилось!
  -Здесь всё правильно, - смущённо улыбнулся Николай Николаевич и оглянулся на стоящую чуть позади жену, - Наташеньке в начале ноября исполнится шесть лет...
  -Но как это возможно?! Это же детсадовский ребенок! - возмутилась Алла Фёдоровна и даже рукой пристукнула по столу, - кто мог позволить такое безобразие? О чём вы думали, когда отдавали её в школу? Вы хоть понимаете, что она физически не готова к школьным нагрузкам?
  -Она готова к школе, - высунулась из-за плеча мужа Дарья Алексеевна, - готова!
  Алла Фёдоровна смерила взглядом маленькую женщину, мысленно обозначила её для себя "клушей-наседкой", покачала головой:
  -Нет, нет, и ещё раз нет! Это совершенно невозможно.
  -Постойте, - нахмурился Николай Николаевич, - видите ли, Алла Фёдоровна, наша девочка часто болела...
  -Вот, именно об этом я и говорю, - перебила его учительница.
  -Да, она болела, - терпеливо продолжил Николай Николаевич, - и мы много с нею занимались. Девочка очень способная... Я говорю это не потому, что она моя дочь. Её способности все педагоги признали. Она много читала, рисует, занимается музыкой... В детском садике все воспитатели сказали, что такому ребёнку у них просто делать нечего. Да и ваши коллеги беседовали с нею, есть их заключение. Конечно, мы с женой осознаём, что ребёнку только через два месяца исполнится шесть лет... Мы советовались с педиатрами, с педагогами... Где только не беседовали с Наташенькой! И все, заметьте, все сошлись во мнении, что ребёнок может идти в школу. В конце концов, есть же дети, которые университеты заканчивают чуть ли не в пятнадцать лет!
  -Эти дети, как правило, быстро "перегорают", - стояла на своём Алла Фёдоровна, - у них травмированная психика.
  -Ну, это от многих факторов зависит. И потом Дмитрий Сергеевич подписал наше заявление о зачислении Наташеньки в первый класс, - решился на последний довод Николай Николаевич.
  -И что с того, что директор подписал ваше заявление? Не ему, а мне предстоит учить в первом классе ребёнка детсадовского возраста. Я, конечно, не пойду против администрации, но вы меня не переубедили, - Алла Фёдоровна демонстративно поднялась, давая понять, что больше говорить не о чем.
  Август заканчивался последними знойными деньками. У школы ветерок шевелил рябинки с начинающими краснеть ягодами. Ростовы облегчённо вздохнули: все рубежи позади, и даже страшный дракон в лице симпатичной Аллы Фёдоровны, которым пугали знакомые, вроде бы усмирён. Ещё пара дней - и начнётся отсчёт новому этапу их жизни длиною в десять лет.
  Вечером тридцать первого Наташа уже в который раз сбегала на кухню посмотреть, как там поживает букет белых хризантем, любовно выбранный ею и мамой на Сытном рынке среди сотен приготовленных к первому сентября собратьев. Они сразу отвергли длинные хвосты строптивых гладиолусов, равнодушно прошли мимо огромных георгинов и лохматых астр, отвернулись от садовых ромашек, в оранжевых серединках которых вечно сидели какие-то жучки. Они с мамой искали хризантемы - такие, как на древнем японском рисунке: с тонкими и пышными кудрявыми лепестками, гордо несущие свои белоснежные головки. И нашли. Они не стали торговаться, хотя букет стоил непомерно дорого. Всю дорогу к дому на Карповке Наташа гордо и осторожно несла свои цветы, принюхиваясь к их свежему травянистому запаху.
  Потом она ещё раз (возможно, уже в двадцатый) перебрала содержимое нового ранца. Она хотела портфель, как в фильме "Первоклассница", но папа объяснил, что от портфеля одно плечо будет выше другого.
  -Ты же не хочешь иметь кривенькую спинку? - спросил папа. Наташа не хотела и согласилась на ранец. Он чудесно пах чем-то новым, таким волшебно-школьным, что она сразу влюбилась в его тисненые тёмно-коричневые бока с блестящим замочком. И пенал у неё был - деревянный, с выдвигающейся крышечкой, а под нею лежали тоненько отточенные карандаши, синяя шариковая ручка и даже серо-белый мягкий ластик. Много чего ещё уложено было в ранец: папка для тетрадей с тетрадками, линейка, букварь с кассой букв, прописи. Наверное, половину всего этого можно бы оставить дома, но Наташа подумала, а вдруг да понадобится - потому и уложила всё в сразу потяжелевший ранец.
  В первый Наташин школьный день ленинградская погода решила напоследок покрасоваться. Тепло, никакой обещанной "облачности с незначительными осадками" - всё в тон к Наташиному дивному настроению. Она гордо вышагивала между родителями, а мама всё порывалась помочь дочери нести ранец. Какое там! Их дочка словно бы плыла в счастливом облаке радости, она поглядывала вокруг и повсюду видела таких же замечательно счастливых, как она, детей с разноцветными букетами.
   "Сегодня тепло... мои цветы - самые красивые... какой беленький мальчик... мальчик будет учиться со мною...". Мысли её - коротенькие, как у Буратино, - порхали и вылетали из головы, не задерживаясь там. Линейка проходила в школьном дворе. Детей кое-как построили по периметру. Первые классы определялись по количеству огромных букетов, из-за которых не всегда было можно разглядеть самого ребёнка. Алла Фёдоровна, нарядная и сияющая лучезарной улыбкой, выстроила детей по росту: впереди - маленькие, повыше - сзади. Несмотря на неполные шесть лет, Наташа оказалась выше многих девочек, а о мальчиках и говорить нечего - они все были какие-то мелкие. Перед нею, закрывая весь двор, маячил лохматый букет фиолетовых и розовых астр. Она отвела цветы в сторону, чтобы хоть что-то видеть. Мальчишка обернулся, скорчил ей рожицу и показал язык, при этом его узенькие чёрные глазки совсем превратились в щёлочки.
  "Плохой мальчик", - тут же подумала Наташа и больше не пыталась бороться с ним. Линейка протекала своим чередом. Что-то долго и ненужно говорил директор, потом выступал старенький ветеран с пожеланиями - ему поднесли букет в целлофане. Дети переминались, перешёптывались, они уже устали от речей и радостно встрепенулись, когда рослый десятиклассник, взгромоздив на плечо крохотную девочку из 1-А с колокольчиком в руках, прошёл по двору, давая всем знать, что учебный год начался.
  А счастливой Наташе всё нравилось: и линейка, и девочка на плече десятиклассника, и Алла Фёдоровна, и даже "плохой мальчик" с лохматым букетом, и светлый класс на четвёртом этаже - всё-всё. Но больше всего ей понравилось, что её посадили возле окна и её соседом оказался беленький мальчик, которого она заметила по дороге в школу. Звали мальчика очень по-взрослому: Евгений. Учительница так и сказала: "Азаров Евгений". Мальчик встал, Алла Фёдоровна оглядела его и одобрительно кивнула: "Садись". На букву "Р" была одна Наташа.
  -Ростова, - вызвала Алла Фёдоровна. Наташа встала. Учительница взглянула, - вот ты какая... Ну что ж, посмотрим, посмотрим.
  На что собиралась смотреть Алла Фёдоровна, Наташа не поняла, к тому же сзади за косу её дёрнул тот самый "плохой мальчик" с букетом астр. Так что в школе ей понравилось всё, или почти всё, потому что Витя Иващенков - тот, с лохматым букетом, - сидел сзади и уже дважды дёргал её за косы. А косы у Наташи были толстенные и длинные - до самой попы, и руки у Витьки так и зачесались, когда он увидел у себя перед носом такое богатство.
  Через день "хороший мальчик" Евгений Азаров подрался с "плохим мальчиком" Витькой Иващенковым. А случилось это так. На втором уроке в класс заглянула приятельница Аллы Фёдоровны, тоже учительница. Они о чём-то поболтали, посмеялись, а потом на глаза гостье попался Азаров. Она так и замерла:
  -Ну, надо же! Ты только посмотри, Аллочка, какой у тебя ангелочек сидит: беленький, кудрявый - прямо пупсик-лапочка.
  И никто бы не обратил на слова учительницы внимания, если бы Иващенков вдруг не заржал в голос:
  -Пупсик! Пупсик!
  -Это ещё что такое?! - тут же стала метать гром и молнии Алла Фёдоровна, - встань, Иващенков! Постой, приди в себя! Будешь стоять до конца урока.
  На перемене мальчишки сцепились не на шутку. И конечно, оба были наказаны. Но с тех пор к Азарову приклеилось это злосчастное "пупсик". Правда, в 1-Б уже никто не рисковал его так называть, потому как знали, Женька тут же полезет в драку, а драться он умел. Кстати, после той, первой драки Иващенков и Азаров подружились и теперь от их проделок доставалось всем, но особенно Наташе. Что только они не придумывали! Ломали карандаши, превращали в кучку обрезков дефицитный чешский ластик, прятали её тетради и учебники, перевешивали курточку в гардеробе, прятали сменную обувь. Всё это было ерундой, на которую терпеливая Наташа никак не отвечала.
   Мальчишкам стало скучно, и они от неё отстали. Почти. Где Витька раздобыл тяжёлые портновские ножницы - кто знает? Алла Фёдоровна велела писать буквы в прописях и куда-то вышла. Все старательно выводили сложные кривые. В полной тишине лязгнули ножницы, и у Витьки в руках осталось сантиметров двадцать Наташиной левой косы. Сначала она ничего не поняла, но Витька, привстав, помахал у неё перед носом светло-русым пучком с синим атласным бантиком. Она схватилась за остатки косы. Её чудные, длинные волосы - гордость её и мамы! Теперь слева болтался жалкий огрызок. По классу пронесся еле слышный шёпот, дети стали поворачиваться в их сторону. Хорошенькая, как куколка, Юля Асмоловская одарила восторженным взглядом Витьку, а тот крутил обрезком косы, словно скальпом, ожидая, как поведёт себя её хозяйка. Наташины светло-голубые глаза сделались огромными, как блюдца, наполнились слезами. Оставшаяся без ленточки косичка совсем расплелась, Наташа уткнулась носом в сложенные на парте руки и замерла.
  -А Ростова лопоухая, - вдруг заявила Асмоловская, и все засмеялись.
  Вернулась Алла Фёдоровна.
  -Что за шум! - резко одёрнула она детей.
  -А Иващенков отрезал косу у Ростовой, - тут же доложил кто-то.
  Потом был долгий выговор Иващенкову, причем железный тон Аллы Фёдоровны бил всех, без исключения, по головам в течение сорока минут. В конце концов весь 1-Б затаил неприязнь к этой дуре Ростовой с её дурацкими косами, потому что, по своему обыкновению, Алла Фёдоровна подняла и правых и виноватых и заставила выслушать, стоя на месте, свою длинную речь. А стоять не шелохнувшись сорок минут - это не шутка.
  
  Николай Николаевич расстроился, узнав об этом происшествии, и решил сходить к родителям Витьки. Но ничего у него не вышло, потому что, когда соседи открыли дверь и он добрался до комнаты Иващенковых, минуя многочисленные жестяные ванны и тазики на стенах тёмного коридора, в облезлой узкой комнате с половинкой окна во двор на продавленном диване храпела пьяная Витькина бабка. А сам Витька сидел за накрытым клеёнкой столом и рисовал палочки и кружочки в прописях. Перед ним на промокашке был аккуратно пристроен хвостик Наташиной косы. Мальчишка вскочил и, затравленно озираясь, забился в угол. Николай Николаевич постоял, постоял, потом бережно взял русую прядь, завернул её в промокашку и сунул в карман. Взглянул на мальчишку:
  -Эх, ты... - махнул рукой и вышел.
  
  В конце первой четверти учительница Алла Фёдоровна запланировала праздник и для этого она провела "смотр классной самодеятельности" - так написали на маленькой афишке, которую повесили на дверь. Кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то читал стихи, играл на скрипке и флейте - у всех оказались какие-то таланты. У всех, кроме Ростовой. На "смотре" она читала стихи Саши Чёрного:
  -Отчего ты, мартышка, грустна и прижала к решётке головку?
  Может быть, ты больна? Хочешь сладкую скушать морковку?...
  Стихотворение было длинным и очень печальным. Когда она добралась до строчек:
  -Здесь и холод, и грязь, злые люди и крепкие дверцы, - голос Наташи дрогнул, она сжала за спиной кулачки крепко-крепко: - целый день, и тоскуя, и злясь, свой тюфяк прижимаю я к сердцу. Люди в ноздри пускают мне дым, тычут палкой, хохочут нахально... Что я сделала им? Я - кротка и печальна, - тут из её горла вырвался какой-то всхлип, она шумно втянула носом воздух, зажмурилась, но продолжала читать, хотя из-под сомкнутых ресниц ручьём текли слёзы.
  Алла Фёдоровна, удобно устроившись в кресле (вместо обычного стула у неё было небольшое креслице), меланхолично смотрела на Наташины страдания.
  -Ну вот, видишь, Ростова, - сделала она вывод, - ты не можешь читать стихи. Тебе очень жаль бедную мартышку, но чего ради плакать-то? Это же всего лишь стихотворение. Не можешь сдерживаться - нечего выступать.
  И Наташу из разряда потенциальных артистов перевели в разряд слушателей. Она не расстроилась из-за этого. В самом деле, зачем переживать, если через две недели твой день рождения? Вот уж будет праздник! Они с мамой решили испечь большой сладкий пирог и много-много маленьких пирожков, ещё они заказали в булочной огромный торт с шоколадным зайцем в шоколадной же капусте. Наташа решила пригласить всех - весь класс, даже главных своих обидчиков - Азарова и Иващенкова. Она так ждала, так радовалась своему празднику! Считала оставшиеся дни.
  Но за два дня до окончания четверти случилась неприятность. Весь класс был наказан и, как обычно, все стояли у парт, глядя в затылок друг другу. Алла Фёдоровна невозмутимо занималась проверкой тетрадей, после она занялась дневниками, в которых красивым чётким почерком писала поздравление родителям с ноябрьскими праздниками. Наташа тоже стояла, ей уже надоело разглядывать аккуратный пробор на затылке Юлечки Асмоловской, да и на виновника их "великого стояния" - на Женьку Азарова - ей тоже надоело смотреть. Женька подрался в очередной раз из-за проклятого "пупсика", ехидно брошенного ему в лицо в столовой пятиклассником. Они катались по полу, колотя друг друга, пока их не растащил за шкирку дежурный учитель и не сдал классным руководителям. Алла Фёдоровна железными пальцами прихватила Азарова за ворот и так встряхнула, что у него клацнули зубы, потом она приволокла его в класс и выставила у доски. Так он и стоял, весь изгвазданный, с оторванными пуговицами и карманом на курточке, фонарём под глазом и вздыбленными волосами. И все смотрели на него и тихонько хихикали. Но Наташе было не до смеха. Во-первых, что тут смешного? А во-вторых, ей надо было в туалет, уже давно, ещё когда они стояли весь второй урок. Теперь шёл к концу третий урок, и терпеть уже не было сил. Вначале она переминалась с ноги на ногу, поджимая под себя пальцы на ногах, потом стала повторять про себя стихи. Но тут Алла Фёдоровна стала наливать воду из ведёрка в большую красную лейку, чтобы полить цветы. И звук льющейся воды сделал своё дело. Наташа с ужасом почувствовала, как по ногам потекло что-то тёплое. Юлечка Асмоловская сначала молча смотрела на увеличивающуюся у ног Наташи лужицу, потом крикнула:
  -Алла Фёдоровна, а Ростова уписалась! Она ссыкуха и мокрохвостка!
  -Вот как! - как ни в чём не бывало отозвалась учительница, - ну что ж, бывает... Ростова, возьми в туалете тряпку и вытри за собой. Можете сесть.
  Багровая от стыда, под сдавленное хихиканье Наташа тёрла вонючей тряпкой пол. Ещё предстояло отсидеть четвёртый урок в мокрых колготках, потом идти домой, и все будут смеяться. После уроков Асмоловская, брезгливо глядя на неё, бросила:
  -Ты, Ростова, вонючка мокрохвостка - вот ты кто. Мокрохвостка!
  Постоять за себя, быстро брякнуть что-нибудь в ответ Наташа не только не умела, да и не очень-то и хотела. Поэтому она, как обычно, промолчала и побежала домой. Но липкое, противное "мокрохвостка" прицепилось к ней надолго... Отрыдавшись и всё ещё всхлипывая, Наташа пригрелась в маминых объятиях, а та гладила её по русой головке да приговаривала-заговаривала:
  -У девицы коса красива да приметлива, все к ней ласковы да приветливы... - она уложила в кроватку заснувшую девочку, посидела рядом, вздохнула. Заглянул Николай Николаевич, подошёл к жене:
  -Заснула? - та кивнула. Он наклонился, поцеловал горящую нервным румянцем щёчку дочери, - может, поговорить с учительницей?
  -Зачем? Ей это не поможет. Знаешь, наверное, так нельзя говорить, но после того, что Тусенька рассказала, я прямо-таки вижу Аллу Фёдоровну в чёрной форме со свастикой на рукаве... Ужас, да?
  -Ужас, - согласился он, но как-то неуверенно.
  
  7 Ноября вся страна праздновала очередную годовщину революции, а семья Ростовых отмечала шестой день рождения дочери. К двум часам нарядная Наташа нетерпеливо выглядывала в окно - не идут ли одноклассники? В половине третьего мама, хлопотавшая на кухне, взглянув на часы, удивилась:
  -Уже половина третьего. Где же твои друзья, Тусенька? - та лишь растерянно пожала плечиками. В три часа она решила позвонить девочкам. У всех, кому она звонила, внезапно оказывались неотложные дела, поэтому они прийти не могли. Николаю Николаевичу и Дарье Алексеевне было ужасно жаль девочку, но что тут поделаешь? Тогда решили садиться за стол втроём и не обращать внимания на сложившуюся ситуацию. Праздновать вопреки всему! Звонок в передней заставил их переглянуться:
  -Это к тебе, Тусенька! Иди, открывай!
  Наташа вприпрыжку понеслась к дверям. Открыла - и замерла. На пороге стояли два главных её обидчика - Азаров и Иващенков. Причём у Иващенкова в руках опять оказался букет лохматых астр. Мальчики смущённо смотрели на Наташу, а она на них.
  -Ну что же ты, Тусенька?! Приглашай мальчиков, - Дарья Алексеевна прямо-таки вся засветилась от радости.
  Так ребята впервые попали в этот очень добрый дом - дом Ростовых. Вначале им всё показалось странным. Наташин папа называл её маму Дашенькой, а та его Коленькой. Наташку здесь звали Тусенькой. И у них в квартире был кабинет с бесконечными книжными полками, письменным столом под зелёным сукном и кожаным диваном. У Наташи даже была своя комната с окном на Карповку! Для Витьки Иващенкова это было невозможной роскошью, он-то спал на раскладушке, причём ноги приходилось засовывать под обеденный стол, и бабка вечно чертыхалась, натыкаясь на металлические ножки раскладушки. Женька, который тут же стал Женечкой, прямо-таки прилип к книжному изобилию в Наташиной комнате: Майн Рид, Дюма, Жюль Верн...
  -Ты это прочла? - недоверчиво спросил он.
  -Нет, ещё не всё, - честно ответила Наташа.
  Она любила свою комнату и с гордостью знакомила мальчиков с её содержимым. На кукол мальчишки не обратили внимания, а вот к микроскопу - настоящему, сверкающему латунными деталями, - прилипли надолго. Николай Николаевич придумал для детей забавные игры, и мальчишки вскоре позабыли свою робость и носились по квартире, как угорелые.
  К "чайному" времени вся компания прискакала к накрытому столу, как маленькое стадо на водопой. Несмотря на то что Витька объелся вкуснющими пирожками, у него алчно загорелись глаза при виде сидящего в шоколадном огороде зайца величиной с две его ладошки. Дарья Алексеевна озадаченно смотрела на торт, не решаясь ножом нарушать красоту. Выход из положения придумал Николай Николаевич:
  -Дашенька, не станем его резать. Лучше отломаем и капусту, и зайчика. А Тусенька как виновница торжества одарит каждого.
  И Наташа честно распределила шоколад: кочанчики капусты - папе и маме, себе и Женьке - по огромной шоколадной розе, а Витьке великодушно отдала зайца. Тот сначала не поверил, что вожделенный заяц попал к нему, потом посмотрел на Дарью Алексеевну:
  -А можно, я его сейчас не буду есть?
  -Конечно, можно. Давай мы его в коробочку положим и ты отнесёшь его домой?
  После чая они ещё поиграли в прятки, благо в этой квартире было где спрятаться. Уходить не хотелось, но шёл девятый час, и пора было по домам. Дарья Алексеевна каждому сунула "гостинец" для домашних - самых разных пирожков. В Витькин пакет аккуратно пристроила коробочку с зайцем.
  Потом началась вторая четверть, затем долго и уныло тянулась третья, в четвёртой четверти Азаров опять подрался. А нечего было дразниться "женихом и невестой"! После этой драки уже никто не рисковал соваться к Женьке, потому что теперь отпор обидчикам они давала вдвоём с Иващенковым, да и Ростова уже не сносила безропотно выходки разных бузотёров. Поэтому в классе никто не хихикал и не передразнивал их, когда слышал, как Ростова называет Азарова Женечкой, Иващенкова - Витечкой, а те в ответ её - Наташенькой. Только Юля Асмоловская каждый раз хмыкала, когда слышала эти "телячьи нежности", но никто из троицы на неё не обращал внимание.
  В седьмом классе у них появился новый мальчик. Конечно, и до этого появлялись новенькие - обычное дело. Но не всех же новеньких приводил в школу милиционер! Они отзанимались уже почти месяц, когда на втором уроке (шла история) распахнулась дверь и в класс вошли двое: милиционер и высокий смуглый мальчик, обритый наголо. Класс загудел.
  -Спокойно, - шикнул на них классный руководитель Леонтий Михайлович, и дети тут же замолчали. Он повернулся к милиционеру: - нашли всё-таки?
  -Нашли. Куда ж он денется? - бодро отозвался тот и прошёл к учительскому столу, - я пока посижу у вас? - спросил он, устраиваясь на скрипучем стуле.
  -Конечно, конечно, - отозвался учитель и повернулся к мальчику, - ты тоже проходи, садись на свободное место.
  Мальчик исподлобья оглядел класс. Взгляд его хмурых тёмных глаз задержался на хорошеньком личике Асмоловской. Место рядом с нею было свободно. Асмоловская порозовела, опустила глазки, ожидая, что он сядет рядом. Но тот прошёл мимо и сел рядом с Иващенковым на последнюю парту.
   Иващенков всегда сидел один. И всё потому, что был он из породы "не могу молчать", - на каждое слово учителя у Витьки находилось десять слов комментария. Чего только не делали с ним учителя! И выгоняли из класса, и ставили носом к стенке, и писали в дневнике замечания, и вызывали бабку на педсовет - ничего не помогало. Витька молол языком постоянно, причём он так смешно всё комментировал, что спокойно сидеть рядом с ним никто не мог. И постепенно его утвердили на последней парте в одиночестве. Перед ним обитали Азаров и Ростова, привычные к Витькиному бормотанию и не обращавшие на него внимания.
  Урок покатился по привычной колее. Историк перешёл к изложению нового материала о том, как "влияли усовершенствования орудий труда на изменения в общественном строе людей". Класс, прошедший в начальной школе дрессуру Аллы Фёдоровны, старательно изображал внимание. Да так ловко, что учитель ни в жисть не догадался бы, что каждый занимался своим делом. Кто-то перекатывал у соседа математику, кто-то читал исподтишка детектив, кто-то задумчиво рисовал узоры на задней странице тетради, кто-то старательно пририсовывал очки полководцу Суворову на обложке учебника.
  Наталья торопилась списать с Женькиного черновика очередное сочинение-размышление, заданное неугомонной Марией Платоновной, прямо-таки одержимой всякими эссе и размышлениями по любому поводу, будь то хмурое небо за окном или смена настроений по дороге в школу. На сегодня Мария Платоновна велела выразить своё отношение к потрясающему событию, состоявшемуся недавно, - открытию метро в Харькове. Где этот Харьков и где Ленинград?! Но написать не менее двух страниц надо. В неразлучной троице за сочинения отвечал Азаров, за математику - Иващенков, а за иностранные языки (в школе проводили эксперимент, поэтому учили аж два языка: английский и французский) - Ростова. Наташа старательно переписывала восторженные Женькины излияния, ничего не видя и не слыша, главное - успеть до конца урока.
  Женьке нравилось сочинять всякие истории, он их записывал в тетрадки. Изредка давал почитать Наталье. Та успевала за ночь осилить очередное Женькино творение, но это пока его работы ещё умещались в двенадцать тетрадных листков, потом их объём стал увеличиваться и постепенно дошёл до девяноста шести. Вначале в его сочинениях дрались мушкетёры с пиратами, потом стали появляться прекрасные дамы, ради которых совершались немыслимые подвиги. Наталья добросовестно дочитывала очередной опус, выделяя самые интересные эпизоды красным цветом. Женька внимательно просматривал её пометки, но никогда не обсуждал их. А Наталья деликатно щадила его авторское самолюбие, но по тому, как стало постепенно меняться содержание и стиль его работ, она поняла, что он ценит и учитывает её мнение. Она даже сделала иллюстрации к нескольким его творениям, создавая милые сценки с фантастическими деталями, которые хотелось пристально разглядывать.
  Женькиным родителям не нравилось увлечением сына "писательством", они считали, что вся эта блажь, конечно, идёт от семейки этих неугомонных Ростовых. Тетради копились, и Женькина мама Клавдия Степановна нашла им применение: стала использовать в качестве подставки под горячий чайник. Однажды Женька молча вытянул из-под чайника тетрадь с рисунками Натальи и спрятал её в нижний ящик письменного стола. Потом сложил все оставшиеся работы в высокую стопку и отдал матери на хозяйственные нужды. Романы он перестал писать. Но сочинения катал для всей троицы по-прежнему.
  Витька тихонечко бормотал вслед за Леонтием Михайловичем, новенький покосился на Иващенкова и скривил губы в усмешке, но тут его внимание привлёк капроновый синий бантик, который самым нахальным образом елозил по парте у него перед носом. Бантик завязан был на толстенной косе, кончик которой закручивался длинным локоном. Какое-то время мальчишка, словно огромный кот, хищно следил за перемещениями синего пятна. Наконец, он прижал бантик к парте. Девчонка - обладательница косы - дёрнулась, обернулась к Иващенкову:
  -Подожди, Витечка, - прошелестела она, - я уже дописываю.
  И отвернулась.
  -Витечка?! - процедил еле слышно новенький, - это ты, что ли?
  Витька кивнул и осторожно вынул локон с бантиком из смуглых пальцев новенького. Новенький хмыкнул:
  -Я - Марк. Марк Голицын.
  Так и познакомились. На перемене новенького обступили, но он независимо раздвинул плечом круг одноклассников и, отойдя к окну, повернулся к ним спиной. Народ обиделся. Потом уже дознались, что Голицын - особенная личность. Во-первых, он был второгодником из-за двоек по литературе, русскому, физике и даже по физкультуре - и значит, старше их всех на целый год. Во-вторых, его перевели из испанской школы из-за того, что он наотрез отказался учить иностранный язык. В-третьих, он был детдомовским. И это было самое главное. Ему предстояло отучиться всего один год, а затем ПТУ, куда обычно отправляли детдомовские начальники своих воспитанников. Мальчишка обладал непокладистым характером, сбежал из детдома и больше недели жил в какой-то хибаре по дороге в Разлив. Всё это стало известно на следующий день благодаря Даньке Страховичу - сыну завуча, всегда бывшему в курсе всех школьных подводных течений. Нечего говорить, что детдомовец сразу стал героической личностью для 7-Б.
  Но продолжился этот триумф лишь до субботы. На большой перемене Азаров с Голицыным подрались. Не то чтобы подрались, а так - всего лишь лениво потолкались. И всё из-за брошенного с ухмылкой: "Женечка". Перед четвёртым уроком они, забыв уже о том, что было на большой перемене, азартно гоняли по всему коридору второго этажа крышку от банки. Последним уроком в расписании в тот день стояла физика.
  Долгожданная физика! Папа и мама, в своё время окончившие физмат, так увлекательно и весело говорили о ней и подсовывали дочери разные книжки, типа "Занимательной физики" Перельмана, что Наташа мечтала о ней всё лето. Как только в её руки попал учебник Пёрышкина для 7 класса, она не отрывалась от него, пока не прочла от корки до корки. А тут ещё ей подарили десять томов Детской энциклопедии - и прощай, прогулки на свежем воздухе. Мало того, она ещё и мальчишек приохотила! В конце концов, возмущённая Женькина мама позвонила Дарье Алексеевне и пожаловалась, что её "ребёнок совсем не дышит воздухом, только знай себе сидит с толстенными жёлтыми книжищами с утра до вечера". Тогда Наталья решила перенести "читальный зал" на аллеи Ботанического сада - благо он рядом. Там они заглатывали все тома по очереди и к концу лета дошли до четвёртого тома "Растения и животные", но больше всего споров всё же вызвал у них второй и третий том. Конечно, во многом они сами не разобрались бы, но тут на помощь им пришли Ростовы-старшие.
  Азаровы-старшие яростно ревновали сына к "этим Ростовым", в доме которых сын пропадал с утра до вечера, и безуспешно старались изо всех сил отвлечь от них, а бабка Витьки при встрече с Наташиными родителями поджимала губы, отворачивалась и зло плевала им вслед. Но никакие меры - ни звонки, ни сердитые взгляды - не помогли: мальчишки по-прежнему всё свободное время торчали у Ростовых.
  Пятница - один из любимых Наташиных дней недели, потому что, во-первых, завтра, в субботу, можно выспаться хоть до десяти часов, а во-вторых, шестым уроком в пятницу была физика. Со звонком в кабинет физики, пылая творческой энергией, влетел красавец Давлет Георгиевич и, сияя чуть снисходительной улыбкой, мягким баритоном пропел-проговорил:
  -Друзья мои, я рад!
  Тут же Иващенков прошипел:
  -Он приехал в маскарад...
  Давлет Георгиевич сделал вид, что ничего не слышал, хотя Витькино шипение разнеслось по всему кабинету. В глазах красавца-физика мелькнуло лёгкое раздражение, но он небрежно-элегантным жестом отбросил указку на стол кафедры и взялся за классный журнал. Рутинная процедура переклички в этот день сорвалась. В самом конце списка учащихся был вписан Голицын.
  -Голицын... Голицын?! Маркони?!- встрепенулся Давлет Георгиевич и уставился на вставшего со своего места Марка. - О! Откуда ты, прелестное дитя?
  Прелестное дитя понуро стояло, тупо разглядывая зазоры на щербатом паркете. Класс насторожился.
  -Не ожидал здесь тебя встретить, Маркони, - улыбался учитель.
  -А почему Маркони? - подал голос Данька Страхович.
  Давлет Георгиевич обвёл весёлым взором класс:
  -Это интересная история, друзья мои, - для него все истории (неважно, о чём шла речь - о магнитах или мастике для натирки полов) были интересными. - Теперь вам, дорогие мои, скучать не придётся. Потому что этот чёрненький жучок-ученичок умеет создавать собственные законы. Да-да, свои собственные! Так сказать, переделывает всю физику - и химию заодно - по собственному представлению и против всех законов природы. Ну-ка, ну-ка, дорогой друг Маркони, расскажи, как из ничего появляется что-то!
  Голицын стоял, по-прежнему угрюмо глядя себе под ноги, только смуглое лицо его наливалось какой-то серой бледностью.
  -А всё-таки, почему "Маркони"? - не унимался Данька.
  -Ну это совсем просто, - просиял физик, - его же Марком зовут - вот отсюда и Маркони... Был такой изобретатель радио... - и замолчал с интересом глядя на складывающую в портфель учебники и тетради Наташу. А та всё сложила, потом встала и, глядя на учителя широко раскрытыми светло-голубыми глазами, спросила:
  -Можно идти?
  Давлет Георгиевич потускнел:
  -С чего это ты, Ростова, решила, что урок окончен?
  -А разве нет? - искренне удивилась Наташа и наивно похлопала густыми короткими ресницами.
  -Конечно, нет! Сядь на место, Ростова.
  -Хорошо, Омлет Георгиевич, - чётко выговорила девочка и села. И тут во весь голос захохотал Иващенков:
  -Омлет! Омлет Георгиевич!
  -Не Омлет, а Гамлет Георгиевич, - как ни в чем не бывало серьёзно поправил его Азаров.
  -Замолчите! - привлекательное лицо физика налилось некрасивыми багровыми пятнами, он понял, что теперь это обидное "омлет" привяжется к нему навсегда и мгновенно всем существом своим возненавидел эту похожую на лягушонка девчонку. Учитель навис над Наташей, из презрительно скривившихся губ вырвалось то, что, наверное, он бы никогда не сказал, не будь сейчас он таким разъярённым: - вы что думаете, что я спущу вам эту выходку? И не думайте! У меня отличная память. Думаете, через четыре года я забуду, как ты, маленькая мокрохвостка, сорвала сегодня мне урок? Так что готовьтесь. Вместо аттестата справку получите. Вы все. Ясно?
  -А мы тут при чём? - тут же завопила Асмоловская, - мы молчали. Это они выпендривались. Ростова, Азаров, Иващенков - всё из-за этого приблудного новенького...
  -Мы слушаем вас, Давлет Георгиевич, - поддакнул Страхович, - не обращайте на них внимания!
  Привлечённая громкими голосами, в кабинет заглянула завуч. Все встали. Завуч пошепталась с физиком, кивнула, обвела тяжёлым взглядом учеников:
  -Ростова, Азаров, Иващенков, зайдёте ко мне после урока, - и вышла.
   Потускневший физик уже взял себя в руки. Сейчас он искренне жалел, что не сдержался и на какое-то время "потерял лицо" из-за паршивых щенков. Давлет Георгиевич отвернулся к омерзительно-зелёной доске со следами плохо вытертого мела, его плечи поникли, минуту-другую он постоял так - спиной к классу. Дети начали перешёптываться. Учитель резко развернулся, встряхнул волосами, закидывая их назад, и голосом, полным сдержанного раскаяния с трудом выговорил:
  - Вы простите меня, ребята... Не должен был я так... Ростова, извини, пожалуйста, что назвал тебя мокрохвосткой. Это было грубо, некрасиво, недостойно. Ты простишь меня? - печально спросил он, глядя куда-то поверх головы Наташи. Та молчала. Драматическая пауза затягивалась.
  -Ну чего ты, Ростова? Чего выламываешься? - пискнул кто-то, кажется, Редькина, - подумаешь, мокрохвосткой назвали...
  - Ах, друзья мои, дело совсем не в этой пошлой "мокрохвостке". Вы поймите, - доверительно продолжил Давлет Георгиевич, - ведь учителя тоже люди. У нас нервы не железные. Мы, как и все, устаём, а работаем с утра до вечера... и тетради ваши проверяем, и к лабораторным готовимся... Так что, Ростова, прощаешь бедного учителя? - и скорчил уморительную гримасу так, что класс захихикал. Наташа кивнула, не глядя на физика. Ей было стыдно за его фальшивый тон, за всплывшее несколько раз мерзкое слово - стыдно до белых искорок в глазах.
  Давлет Георгиевич мило улыбнулся и как ни в чем не бывало продолжил урок, старательно избегая того угла класса, где маячил Голицын. Давлет Георгиевич не хотел смотреть на Марка, потому что в этот момент молча, про себя, проклинал его, он был уверен, что, наверняка, идея с мерзким омлетом исходит именно от этого мальчишки.
  Женька Азаров покосился на Наташу. Её словно заморозили. Она сидела, закусив губу, опустив подбородок, бледная, уставившаяся на сжатые кулачки. Чья-то рука украдкой погладила её по толстой косе с синим бантиком, от этого плечи Наташи опустились. Под руку ей сунули бумажку. Кривым Витькиным почерком было нацарапано: "Тебе". В записке оказалась крохотная шоколадка.
  С этого дня у Наташи прошла любовь к физике. Она, конечно, выполняла задания, отвечала, если вызывали, но делала это как-то механически, без всякого интереса. Теперь её любовью стало рисование, и получалось у неё очень даже неплохо.
  На родительском собрании, классный руководитель заговорил о дисциплине.
  -Мне, - Леонтий Михайлович вцепился в указку, как в спасательный круг, - мне казалось, что наш класс, получивший достойную базу в начальной школе (дисциплинарная база от Аллы Фёдоровны - это не кот начихал!), никогда не подаст повода для подобного разговора. Но, как видите, я ошибся.
  Далее он пересказал всё, что произошло на злополучном уроке физики. И тут родителей словно бы прорвало. Чего только они не вспомнили! И то, как дети грубят родителям, как прогуливают школу и не учат уроков, как портят вещи, как смотрят телевизор до поздней ночи и надо чуть ли не пинками загонять их спать, - но каждый заканчивал своё выступлением одними и теми же словами: "это ужасно и отвратительно, но мой ребёнок, Леонтий Михайлович, на такое не способен! Никогда не позволит себе Юлечка-Милочка-Данечка-Мишенька такое!"
  Говорили, о современном поколении детей, которые не признают никаких авторитетов, ни во что не ставят учителей. Все шишки в изобилии посыпались на голову бедного Голицына. Заступиться за него было некому, присутствующий на собрании воспитатель из детского дома согласно кивал на все пущенные в адрес мальчика упрёки. Родители кипели гневом. Классный руководитель привёл директора, и тот отбивался от совсем уж нелепых обвинений. Дошло до того, что чей-то папаша заявил об опасности для нормальных (он подчеркнул это "нормальных") детей в лице какого-то дефективного детдомовца-второгодника. Тут уж классный руководитель понял, что дело зашло слишком далеко, и стал успокаивать взволнованных родителей, объясняя им "несправедливость их суждений о воспитанниках детских домов".
  Ростовы, наслушавшись упрёков в адрес Наташи, тем не менее не огорчились, наоборот, с улыбкой переглянулись, чем вызвали очередную порцию учительского раздражения. После собрания Николай Николаевич остановил воспитателя из детского дома и о чём-то с ним договорился. Заглянувшая в класс завуч этим заинтересовалась. В самом деле, что нужно этому неприятному ей Ростову от представителя детского дома? Оказалось, он всего лишь спросил разрешение на разговор с мальчишкой.
  -Вот просто человеку нечего делать! - покачала головой завуч, - за дочерью лучше бы смотрел. А то всё с мальчишками да с мальчишками - добром это не кончится. А у этого вашего Голицына то ещё личное дело! Мать в тюрьме умерла, тётку за убийство осудили... да и бабка тоже...Так что ничего удивительного... - она не объяснила, что имела в виду, но многозначительно закатила глаза.
  
  
  Сказать, что Марк помнил маму, было бы неправильно. Скорее, он помнил свои ощущения. Тепло и нежность окутывали, когда мама обнимала его, ласково ворковала, укладывая спать, пела смешные песенки. Воедино слились туманные образы: беленькая хрупкая женщина (наверное, это и была мама), шумная тётка Ирина и неулыбчивая бабушка. Одни женщины. А отец? Память не сохранила даже намёка на него. Но должен же быть у человека отец! Особенно эта тема стала беспокоить его, когда выяснилось, что у всех мальчишек в детдоме были необыкновенные родители. У кого-то папа был засекреченным космонавтом, у кого-то - разведчиком, а мамы, все подряд, были артистками. Марку было невдомёк, что ребята всего-навсего насочиняли себе родителей, он свято верил всем небылицам, что вливали в его уши малолетки-детдомовцы. И ему хотелось после отбоя в темноте поведать нечто, от чего у мальчишек дух бы захватило. Но ничего интересного не придумывалось, космонавты, капитаны дальнего плавания, разведчики, лётчики-испытатели - все героические профессии уже были разобраны детдомовцами. И тогда он ляпнул чудовищную глупость. Он вдруг ни с того ни с сего заявил, что его отец испанский граф. Что ему тогда в голову стукнуло? Почему граф?! И почему испанский?!
  Но сказанного не вернёшь: ляпнул - и всё тут. Всю неделю детдом веселился, мальчишки и даже девчонки покатывались от хохота, показывали на него пальцем. Марк лютой ненавистью возненавидел не только испанских графов, но и всю Испанию с её испанским языком заодно. Ко всему воспитатель, ухмыляясь, сказал при всех, что ему до Испании, как до Луны, потому как в личном деле его обозначено, что мать его в тюрьме умерла, бабку прибили по пьянке, тётку посадили за убийство. Так что, как говорится, Испанией здесь и не пахло. "А скорее всего мамаша нагуляла тебя с каким-нибудь цыганом - вон ты какой чернявый", - усмехнулся воспитатель. Марк молча выслушал глумливый рассказ воспитателя, только глаза непримиримо сверкали. Этой же ночью он сбежал из детского дома. Конечно, его поймали. Он просидел в карцере сутки, а потом его перевели в другой детдом. Теперь он уже стал опытнее и не спешил рассказывать о себе. Честно говоря, особенно и рассказывать-то было нечего.
   Марку исполнилось шесть лет, когда он попал в детдом. В этом возрасте дети уже многие события запоминают на всю жизнь. И он что-то должен был помнить из прошлой жизни. Но он не помнил. Ничего, кроме общего ощущения потерянной радости, счастья, ласкового уюта и тишины. Память дремала, пока неожиданно - ему тогда шел одиннадцатый год - в беспокойных снах его резануло проблеском чего-то искрящегося, он прямо-таки почувствовал пальцами сверкающие льдинки камешков. Целая горсть переливающегося в свете лампы прозрачного великолепия, и особенно один, с лесной орешек, прямо-таки лёг на ладошку. Кончики пальцев тут же закололо, словно иголочками, в ушах зашумело, строгий женский голос прикрикнул: "Нельзя! Нельзя!".
   Потом пришли сны, яркие, волшебные. Сны разворачивались в длинные истории, которые заканчивались и начинались заново, едва он засыпал. Какие-то бородачи в лаптях тяжело прорубали просеки в непроходимых лесах, всадники плётками подгоняли их. В палатах с белёными стенами высокий человек в золочёной одежде и шапке, отороченной дорогим тонким мехом, тяжёлым взглядом всматривался в покорно стоящих перед ним на коленях людей. Лицо его кривилось злой ухмылкой, он что-то гневно выговаривал в низко опущенные головы, но Марк не понимал его слов.
   А то вдруг ему привиделась юная красавица в воздушном наряде, почти девочка. Тонкой рукой в браслетах она кокетливо поправляла густые чёрные кудри, подхваченные тёмно-синей, в тон миндалевидным глазам, атласной лентой. Рядом с нею скучал мальчишка лет шестнадцати в офицерском мундире. И видно было, что не нужна ему эта красавица, что тянет его на волю, к застоявшемуся в стойле гнедому красавцу. Марку стало жаль девочку с синими глазами, он даже рассердился на мальчишку, тем более, что тот был всего-то пару годами старше его самого.
  История юной красавицы становилась всё печальней. Она всё же вышла замуж за несносного мальчишку, но вскоре овдовела, здоровье её стало совсем никудышным, и её увезли за границу лечиться. Вот тут-то и началась её новая блистательная жизнь. Теперь она танцевала на балах, носила роскошные наряды и знаменитые художники писали её портреты, тщательно прописывая каждый камешек дивного ожерелья на её тонкой шейке. Часто в её руках оказывался бархатный мешочек, из которого она доставала сверкающие горошины бриллиантов, и казалось, конца края этим камешкам не будет - так часто ныряла белоснежная ручка красавицы в бархатное нутро за очередной драгоценностью. Как всегда при виде искрящихся камешков у Марка сотни иголочек впились в кончики пальцев. И хотя всё это было во сне, наутро пальцы болели, словно бы он их и в самом деле иголками исколол.
  А потом сны прекратились, и Марк даже затосковал по их радужным историям. Он так и не смог разгадать загадку увлекательных картин. Зачем ему привиделось это "кино"? Поразмышлял и решил: привиделось - и ладно. Постепенно красивые картинки стали забываться. Но однажды их повели в Эрмитаж, и тогда в памяти, опять всплыло нежное видение с переливающимся ожерельем на шее, пальцы ощутили прохладу металла и округлость драгоценных камней. От острой боли, пронзившей руки, Марк вскрикнул. Воспитатель недовольно оглянулся, но тут же лицо его вытянулось: на кончиках пальцев мальчишки выступило множество капелек крови. Пришлось обмотать ладони носовыми платками и отправить Марка дожидаться всех в гардеробе. Там странное кровотечение прекратилось. Воспитатель решил, что Марк специально поранил руки, чтобы поскорее слинять из музея. Для острастки его посадили на сутки в кладовку. После этого Марк невзлюбил музеи, где висели портреты красавиц в бальных платьях.
  В первый школьный год Марк Голицын учился с удовольствием. Но во втором классе начался испанский язык - школа-то была испанская, да ещё кто-то из мальчишек припомнил ему папу - испанского графа. Вот тут он "забастовал": прогулял несколько уроков, отсиживаясь на школьном чердаке. Электрик, проверявший проводку, наткнулся на его убежище и сдал в руки завучу. Завуч сообщила воспитателям детдома, и Марка закрыли на выходные дни в кладовке с вёдрами и швабрами. Сидеть среди вонючих половых тряпок было не страшно, но противно, и он решил действовать по-другому. Теперь Голицын не прогуливал уроки испанского, но он ничего не делал на них. Вот прямо-таки совсем ничего. С сонным выражением на лице он пялился в окно или, когда учительница пыталась его вызвать, бессмысленно таращил на неё пустые тёмные глаза. Сохранять бесстрастно-тупое выражение лица было очень трудно, потому что, к своему ужасу, Марк понимал каждое слово. И не просто понимал - он мог свободно говорить на этом чёртовом испанском не хуже учителей, а может, даже лучше.
  Это открытие он сделал случайно и страшно напугался. В их школе на переменах учителя-"испанцы" любили пощебетать между собой по-испански. В тот раз они болтали и смеялись, а Марк сидел рядом на корточках у стенки - его в очередной раз наказали за беготню по коридору.
  -И что же ты ответила? - улыбалась молоденькая учительница.
  -А что я могла ответить? - засмеялась её приятельница, - сказала, что подумаю.
  -Да что тут думать?! Такие возможности! Это же интурист! Будешь с нормальными людьми встречаться. А тут, что тут ты видишь? Сопливые носы да тупые лица... Вон один такой как раз сидит. Как же мне он надоел!
  Они посмотрели на Марка, а он втянул голову в плечи, с полыхающими ушами и щеками, бросил такой взгляд на женщин, что те опасливо отодвинулись.
  Он понял каждое слово! Его так потрясло это открытие, что он не удержался и шлёпнулся на зад.
  -Ну вот, что я тебе говорила, - брезгливо поморщилась учительница, - тупой, ленивый, ещё и увалень неуклюжий.
  Теперь его голова постоянно была занята попытками разгадать этот феномен. Но ни к чему эти размышления не привели, он так ни до чего и не додумался. Единственное, что подсказывала ему интуиция, - это то, что, скорее всего, разгадка кроется в его прошлом. Хотя какое может быть прошлое у девятилетнего ребёнка? И всё же, если бы он мог вспомнить то, что происходило с ним до того, как он попал в детдом! Но память спала самым бессовестным образом, и понукать её было бесполезно.
  Летели годы. Отношение к испанскому у Марка не изменилось. Он сам не знал, почему ему так ненавистен этот язык. Давно уже забылись детские дразнилки, которыми его преследовали детдомовцы, но из какого-то ослиного упрямства он тщательно скрывал, что знает язык. И даже гордился этим! Он вообразил себя чуть ли не разведчиком в стане врага. По правде сказать, иногда ему хотелось бросить эту затянувшуюся игру, да и испанский теперь стал не так противен, как раньше. Но что-то останавливало его. Может, гордость? Ох уж эта его гордость! Скольких отсидок в карцере-кладовке он мог бы избежать, если б не гипертрофированная гордость.
  В седьмом классе добавились новые предметы. Ему сразу понравилась физика. Старичок-учитель так интересно вёл уроки, так нежно и бережно демонстрировал сверкающие начищенной латунью приборы, изготовленные ещё до революции, что Марк навсегда проникся уважением к этим сектантам, секстантам и магдебургским полушариям. А потом старенького учителя проводили на пенсию и появился новый педагог. Давлет Георгиевич был молод и очень хорош собой, он не терпел мрачных лиц возле себя и особой учительской ненавистью ненавидел ленивых дураков. Нет, конечно, если человек родился с умственными проблемами, - это другое дело. Но если кто-то создавал их себе сам, не желая чуть-чуть поднапрячь свой мозг, тут уж только держись: предела остроумию Давлета Георгиевича не было.
  Для Давлета Георгиевича Голицын как-то сразу попал в разряд тупиц по нескольким параметрам. Во-первых, он был мрачен до угрюмости, во-вторых, в его лице время от времени проявлялось выражение такого непроходимого идиотизма, что физик ужасался, догадываясь о грядущих двоечных проблемах с этим ученичком. В-третьих, мальчишка вдруг ни с того ни с сего однажды заспорил с Давлет Георгиевичем на такую абсурдную тему, что даже говорить об этом было стыдно. Как-то Давлет, чуть отойдя от темы урока, стал рассказывать о том, что иногда несправедливо забываются заслуги учёных и при этом зачем-то нырнул в другой предмет - в химию. В качестве примера он привёл историю Бойля, Ломоносова и Лавуазье, сославшись на прецедент, который описывался во всех учебниках химии.
  - Ломоносов опроверг Бойля и доказал, что вес всех веществ, вступающих в реакцию ... ну и так далее, короче, это был закон сохранения массы вещества. Потом опыт Ломоносова повторил Лавуазье, и теперь все почему-то твердят именно о нём, забывая заслуги нашего Ломоносова. De nihilo nihil, то есть "из ничего - ничто". Я вам это всё рассказал для того, чтобы вы знали, без опоры на предыдущее не может появиться что-то. Из ничего никогда что-то не получится, потому что из ничего не выходит ничего, так же как ничто не переходит в ничто, - улыбнулся он игре слов, обводя светлым взором притихший класс. И вздрогнул. Явно страдающий идиотией Голицын смотрел на него со скептической, очень обидной улыбкой. Скепсис на лице идиота?! Давлет Георгиевич в этой школе был новым человеком, но ему уже нашептали о странностях этого ученика, которого переводили из класса в класс, чисто по-человечески жалея, - всё-таки мальчик из детдома.
  -Голицын, почему ты так улыбаешься? Ты что, не веришь мне? - удивился учитель, подходя к стриженному наголо смуглому мальчишке. Тот пожал плечами, но промолчал. И тогда Давлет Георгиевич всерьёз разобиделся, ему показалось молчание Голицына надменным, а взгляд наглым, - хочешь поспорить? Со мною?! Может, ты хочешь доказать, что из ничего может появиться что-то? Ну, давай, докажи! Это ведь только в цирке из пустой шляпы кролика достают - на то он и фокус. А здесь из воздуха ничего не появится, даже стеклянного шарика...
  -Стеклянный шарик? - заинтересовался Марк, и все в классе уставились на него с удивлением, потому что уже забыли, как звучит его голос, - вы какой цвет шарика хотите? Красный? Золотой?
  Давлет Георгиевич уже понял, что завязывается глупая история, что зарвавшийся мальчишка пытается выставить его (его!) дураком перед одноклассниками:
  -Наверное, у тебя в карманах полно разных сокровищ, и даже есть стеклянные шарики... Что ж пусть это будет чёрный шарик с золотыми крапинками. Уж такого у тебя явно нет, - ехидно усмехнулся он.
  Мальчишка кивнул, сверкнув своими тёмными, как ночь, глазами, разжал кулак - и все ахнули. На не очень чистой ладони лежал довольно большой шарик чёрного стекла, искрящийся золотыми точками.
  -Видите, из ничего появилось что-то, - обидно усмехнулся Голицын, - а вы говорили, что не может быть...
  -Не мели чепухи! Ты... ты всё подстроил! - не на шутку рассердился Давлет Георгиевич и резко снизу поддал руку Голицына, шарик с тяжёлым стуком тюкнулся об пол и закатился под батарею отопления, - устроил тут цирк, наглый мальчишка! Вон из класса!
  Голицын недоумённо взглянул на учителя, собрал свои вещички и вышел вон. После урока Давлет Георгиевич постоял у окна, чтобы успокоиться, а потом наклонился и пошарил рукой под батареей, но чёрного с золотом шарика не нашёл. Он сам не знал, чего это так взъярился из-за шутовской выходки какого-то придурка, но с этого момента житья Голицыну на физике не стало. Тот привычно защищался, цепляя на себя сонную маску, и время от времени подкидывал на стол физику стеклянные шарики немыслимых расцветок. Давлет Георгиевич яростно сметал их на пол, и они катились по кабинету, сверкая яркими красками. В результате к двойке по испанскому прибавилась двойка по физике, а там уже и литература, и математика зацвели махровым цветом.
  Его оставили на второй год в седьмом классе. Конечно, воспитатели в детдоме не только высказали ему всё, что думали. Василий Иванович, по прозвищу Чапайка, даже, как он говорил, по-отечески надавал Марку затрещин, но к "отеческим" подзатыльникам детдомовцы уже привыкли. А факт остался фактом: Голицын - второгодник.
  На лето детский дом вывезли "на дачу" под Выборг. Конечно, дачей дощатые домики с подтекающей во время дождя крышей назвать можно было лишь с большой натяжкой. Но чистейшая вода озера, где с поверхности на трёхметровой глубине можно было сосчитать камешки на дне, густейшие леса, плотной стеной вставшие вокруг лагеря, - с лихвой компенсировали бытовые неудобства. До этого детский дом вывозили под Лугу в скучнейшее местечко, где все развлечения состояли в постоянной возне на огороде местной школы. И вдруг такой подарок, а всё потому, что сменился директор детского дома.
  Их долго везли в трясучих автобусах, которые ломались через каждые три километра. Поэтому добрались на место они совсем уж поздно. Детей напоили молоком с хлебом, сводили в уборную и велели ложиться спать. Марк проснулся задолго до общего подъёма. Поёживаясь от прохладного ветерка, он побрёл в сторону прячущегося в низком ельнике домика с "удобствами". Обычный домик, где с одного торца вход для девочек, а с другого - для мальчиков. Всё как обычно: несколько круглых отверстий в дощатом настиле, сбоку длинная труба с кранами - тут тебе и уборная, и умывальня.
  Утро было хмурое, с моросящим дождиком да с ветерком, тело тут же покрылось гусиной кожей, а линялая синяя майка мгновенно превратилась в холодный компресс. Марк заторопился назад, в свой барак, где двадцать мальчишек надышали относительное тепло, но, видимо, ошибся тропинкой и выскочил на берег озера. И замер.
  Сказать, что здесь было красиво - ничего не сказать. Под низким, серым небом лениво шевелило редкими гребешками стальных волн озеро. Оно накатывало прозрачные волны на пологий песчаный берег со странным звонким шипением. Хотя такого, наверное, и не бывает. А вокруг стеной стояли сосны и ели, и на противоположном берегу тоже тёмный сказочный лес, только выглядел он так, словно бы долго-долго плакал. И вид этого заплаканного леса так потряс Марка, что ноги его подогнулись и он плюхнулся на холодный влажный песок. И почему-то воцарилась густая тишина. А потом сквозь тучи прорезался солнечный луч такой радостной силы, что заплаканный лес превратился в изумрудно-зелёную стену, из которой, похрустывая ветками, на противоположный берег вышел олень, потом другой, третий - целое стадо. Они долго пили воду, и их фырканье разносилось над озером. Марк затаился, он совсем забыл о мокрой одежде, о прохладном ветерке, кусающем голые плечи. Он обо всём забыл. Он стал частью этого волшебного мира. Ему показалось, что тело его исчезло, растворилось в пахнущем водой и соснами воздухе. Он словно бы парил над покрытой лёгкой рябью водой. Безумная радость, ощущение неудержимого счастья охватило его - и он потерял сознание.
  Несколько часов спустя его нашёл Чапайка и притащил в барак. Прибежала медсестра, совала Марку в нос ватку с нашатырём, а он отпихивал её руку и мотал головой.
  -Ты, парень, совсем синий от холода, - выговаривал ему Чапайка, - это надо же, чтобы в конце июня заморозки случились! Ты что же, иней на траве не заметил?
  -Какой иней? - вытаращился Марк, - дождик был... потом солнце выглянуло...
  -Ну ты, парень, даёшь! Солнце! Дождик! Не дождик, а снег шёл, все кусты укрыло - прямо хоть Новый год встречай. Да не подоспей я, ты бы там у воды насмерть замёрз. Повезло тебе! Теперь только не заболей...
  Марк не заболел. Всё лето он вместе со старшими мальчишками помогал ремонтировать бараки, обустраивать территорию. Каждый день они с воспитателями ходили купаться, и, несмотря на запреты, переплывал озеро с одного берега на другой. И так достаточно смуглый, он загорел до черноты, обветрился, раздался в плечах и даже подрос. Когда в конце августа они вернулись в Ленинград, Чапайка посмотрел на Марка, оглядел короткие рукава и брюки его школьной формы и задумчиво почесал нос:
  -Вот видишь, сам виноват! Чего не учился?! Теперь придёшь, дылда такая, к малолеткам... - и махнул рукой.
  Марк уже всё для себя решил. Перекантуется годик в школе и пойдёт в ПТУ, допустим, при Металлическом заводе. Получит специальность, будет работать. Так что для него вроде бы всё было ясно и определено. Новый директор детдома позволил старшим воспитанникам ознакомиться с их личными делами. Тут-то выяснилась удивительная вещь: оказалось, что у Марка была квартира. Не совсем квартира, но что-то вроде дачного домика по дороге на Карельский перешеек. Кроме этого, ничего особо нового он не узнал из содержимого синей картонной папки-скоросшивателя. Всё подтвердилось: мать умерла в тюрьме, бабушка отравилась некачественной водкой, а тётка отбывала срок за убийство. Всё это он уже знал. Закрыв со вздохом невесёлую папочку с историей его жизни, Марк пошёл просить увольнительную, чтобы съездить на осмотр своих "владений". Василий Иванович недолго размышлял и пообещал увольнительную в ближайшую субботу.
  В личное дело была вложена любительская карточка, уже слегка пожелтевшая. Вроде ничего особенного, но Марк видел в ней скрытую интригу. Видимо, снимок сделали осенью, потому что на женщинах были надеты пальто и шапочки. Беззаботно смеялась смуглая красавица, рядом мило улыбалась в объектив хрупкая большеглазая женщина, она склонилась головой к плечу женщины постарше. Марк всмотрелся в фото. За весёлой группой виднелась какая-то неказистая постройка, несколько деревьев. На обороте фиолетовыми чернилами чётким почерком обозначено: "ноябрь, 1960 год". Интересно! Он родился 14 ноября 1960 года. Выходит, этот снимок сделан... он всмотрелся... сделан после его рождения, потому что мама (оказалось, он помнил её лицо!) совсем худенькая. Семейное сходство трёх женщин сразу бросалось в глаза. Все глазастые, с тонкими чертами. Марк изучал лица на снимке. Неужели вот эта легкомысленная брюнетка - злобная убийца? А мама, у которой такой нежный взгляд, - она, как сказано в справке, "занималась сбытом похищенных драгоценностей"? Мама - воровка?! И бабушка - пьяница-алкоголичка?! Что-то не совпадало...
  В субботу Марк с приятелями съездил к своим "владениям". Когда-то это были загородные места, где жители выращивали огурцы, картошку и даже клубнику, но теперь новостройки Ленинграда вплотную подступили к почерневшим, совсем не красивым хибаркам. Правда, люди здесь жили по-прежнему и зимой, и летом - над неказистыми домиками поднимался негустой дым, там топили печи, готовили обед. Мальчишки принюхались: пахло чем-то вкусным.
   Марк с друзьями покружили вокруг домика, заглядывая в его забитые досками окна и дёргая проржавевший замок. Просто чудо, что домишко не сожгли. Из соседнего домика вышел дяденька в синих тренировочных штанах, в зелёном кителе без погон и в шлёпанцах. Он было собрался шугануть их с участка, но Марк предъявил "документы" - справку из детдома, в которой оговаривались его права на домик-развалюху. Дяденька, нацепив на нос очки, замотанные чёрной изоляционной лентой на переносице, подробнейшим образом изучил бумажку, кивнул и оставил их в покое.
  Мальчишки легко вскрыли старый замок, прошли через нечто, напоминающее веранду, внутрь домика. Марк остановился на пороге. Везде пыль, паутина, битые стёкла на полу. Он не пошёл дальше. Решил, что теперь будет приезжать сюда и потихоньку прибирать "семейное гнездо" Голицыных. А когда его выпустят из детдома и он начнёт работать, тогда он всё-всё здесь обустроит. Всё равно сейчас уже некогда - учебный год начинается.
  Марк Голицын совсем не хотел идти на школьный праздник. По традиции всех выстроили в спортивном зале, говорили речи, представляли новых учителей и звенели в колокольчик. Марк стоял среди семиклассников, возвышаясь над ними на целую голову. Он скучал. И уже было решился слинять с линейки, но тут начали представлять новых учителей. Среди тринадцати симпатичных новеньких стояла ОНА. Голицын так и впился взглядом в хорошенькое личико. И чем дольше он смотрел, тем больше хотелось ею любоваться, как картиной в музее. Все остальные не шли ни в какое сравнение с этой блондинкой. Густые очень светлые волосы она строго собрала в модную объёмистую ракушку, но несколько прядей выбились и небрежно вились вокруг лица с нежным румянцем. Карие глаза весело вскидывались на присутствующих и тут же скромно опускались вниз. Воротник её кремовой блузки завязывался изящным бантом, и она нервно теребила его длинные концы. Жилетик в клеточку подчёркивал тонкую талию, а длинная юбка из той же ткани наводила на мысль о тургеневских барышнях. Смолянка, да и только! И это когда все щеголяли в мини, предъявляя заинтересованным взорам ножки, обтянутые чёрными колготками в сеточку! Девушку попросили представиться. Она мило покраснела, а среди старшеклассников пронесся одобрительный гул. Она оказалась учительницей испанского, и звали её волшебным именем - Елена.
  Елена Прекрасная! Сердце Марка ухнуло куда-то и пропало, в глазах побелело, кажется, он даже забыл, что надо дышать.
  И началось... Теперь он летел в школу, как на свидание. В голове крутилось лишь одно имя: Лена, Леночка, Елена Константиновна... У неё была смешная фамилия - Киселькина, но даже это вызывало у Марка умиление. Он всюду следовал за нею. Она на второй этаж, к своим пятиклассникам, и он за нею. Она на третий этаж в учительскую, и он за нею. Он прятался за спинами учеников, хотя с его ростом это было довольно сложно, прижимался к окрашенной в зелёный цвет стене и ждал, ждал появления своего кумира. Её всегда окружали люди: ученики, учителя. Она всем ласково и кокетливо улыбалась. А Марк мечтал растолкать толпу, окружающую её, подлететь к ней мазурочным шагом, опуститься на колено (видел, как в старом кино так делали) и прижать к губам ручку, благоухающую полынной горечью модных духов "Эллипс". Если бы сейчас были дуэли, он вызвал бы каждого, кто имел наглость крутиться возле Елены Прекрасной, и уложил бы к её ногам как боевые трофеи. Причем начал бы с Давлета Георгиевича. Этот жгучий красавец чаще всех оказывался поблизости. У Марка кулаки сжимались, и в глазах белело, когда он видел, как Елена Константиновна (его Леночка!) болтала с Давлетом и смеялась его шуткам. Добродушному Марку в такой момент хотелось придушить нахала.
  В детдоме, конечно, заметили его состояние и тут же обсмеяли: и то, как он часами мог сидеть, уставившись в одну точку, и то, как тщательно отглаживал форменные брюки, и то, как яростно, до скрипучей чистоты тёр лыковой мочалкой тело в бане. Сейчас ему казалось всё невыносимо-пошлым: трещины на потолке и осыпающаяся штукатурка в общей спальне, специфический запах, устоявшийся в ней, протёршийся носок, который он тщательно штопал, но пальцы всё равно норовили вылезти в новые дырки. Его мутило в столовке от липких стаканов с киселём цвета выношенных кальсон, от недомытых погнутых ложек и вилок с отломанными зубьями. Ему казалось, что всё это оскорбляет его нежную, трепетную Леночку.
  Он не обращал внимания на намёки и подколы приятелей, и от него отстали. Марк окружил обожанием свою Елену Прекрасную. Он прибегал в школу раньше всех, в классе отмывал доску до матового блеска, приделывал ажурные розеточки из бумаги на кусочки мела - лишь бы Леночка не запачкала свои нежные пальчики. А ещё он дарил ей цветы. Где он добывал их - было его страшным секретом. Почему-то он решил, что ей должны нравиться полевые цветы и теперь каждое утро пробирался на второй этаж к кабинету с лингафонным устройством, где обитала его красавица, и затыкал за дверную ручку букеты: в понедельник васильки, во вторник лаванду, в среду ромашки и так до конца недели. Отойдя в сторону, он с трепетом ждал момента, когда появится Леночка. Она всегда радостно вскрикивала при виде цветов и оглядывалась в поисках того, кто их принёс. А он, с бешено бьющимся сердцем, издали любовался ею.
  Незадолго до дня учителя, на который у Голицына были особые планы (он решил поразить свою Леночку особым подарком, но ещё не придумал каким), Марк как обычно на перемене вертелся неподалёку от своего кумира. Две молоденькие учительницы оживлённо болтали на испанском, не особо обращая внимание на долговязого подростка. Голицын бочком-бочком подобрался ближе к ним. Елена Константиновна мило улыбалась всем проходящим мимо, приветливо кивала хорошенькой головкой, но тут у Марка вытянулось лицо, потому что очаровательная блондинка при этом горько сетовала на свою несчастную жизнь:
  -Ещё месяц не прошёл, а я уже видеть их не могу! - жаловалась Елена Константиновна, - иду на работу и думаю, что опять одно и то же, одно и то же. И пахнет от них всегда грязными носками - вонючки маленькие! Вера, и так из года в год! Скажи, зачем надо было пять лет жизни жертвовать? Каждый день в институт ходить? Вот для всего этого?!
  -Не знаю, как ты, но я для себя решила: годик поработаю и уйду...
  -Куда? Куда ты уйдёшь, Веруня? В интурист? Туалетную бумагу подносить иностранцам?
  -Ну, не знаю. Переводчики сейчас нужны...
  -Да за этот год, что ты тут собираешься сидеть, язык забудешь. Вот скажи, Веруня, с кем ты здесь собираешься на испанском беседовать? С учителями? А ты не заметила, какие ошибки они делают? Вот то-то. Мы здесь деградируем. Не знаю, как в твоём классе, но мне, будто специально, одних тупиц насобирали. Да, кстати, о тупицах... Вот один из них, - она мило улыбнулась Марку, и продолжила: - представляешь, таскает мне дурацкие букеты, прямо веники какие-то. Ромашки, васильки всякие. Я их терпеть не могу, вечно по ним что-то ползает. Я розы люблю. А он всё несёт и несёт, и где только достаёт их?
  -Так скажи ему: мальчик, твои цветы мне надоели, отстань от меня!
  -Ну да, попробуй скажи! Ты посмотри на него, посмотри! Рожа разбойничья, ишь чёрные глазищи свои вытаращил. Ещё прирежет! Он же детдомовский! Там все такие. У них родители либо бандиты, либо пьяницы, поэтому они такие тупые.
  -У этого точно бандиты. Давлетик рассказывал... А, кстати, как у тебя с Давлетом? - заинтересовалась Веруня.
  Марк сполз по стене на корточки. Он не хотел больше слушать их трескотню. Елена-Леночка, Елена Прекрасная - оказалась обыкновенной Леной Киселькиной. А он-то, дурак, чуть не молился на неё! Он вспомнил лицемерную улыбку своего кумира и чуть не взвыл.
  На следующее утро он с удовлетворением наблюдал, как испуганно вскрикнула Елена Константиновна при виде грязного веника, из перепутанных прутьев которого торчала увядшая роза. Вся эта замечательная композиция была заткнута за дверную ручку лингафонного кабинета. Оглянувшись, учительница вздрогнула: с дерзкой ухмылкой на неё смотрел детдомовский тупица:
  -Так вы говорите, что у меня рожа разбойничья? - на чистейшем кастильском спросил он, и глаза его опасно сверкнули, - и вы боитесь, что я вас прирежу? Не бойтесь. С этого дня я вас больше не побеспокою... Веселитесь с Давлетиком, - повернулся и пошёл вниз по лестнице.
  "И кто же это сказал, что мальчишка ни слова не понимает по-испански? Вот уж дураки! А глаза-то у него не чёрные, а синие", - некстати подумала Елена Константиновна и тут же забыла о своём навязчивом поклоннике.
  А Марк сбежал. Сбежал из детдома, и в школу больше не пошёл. Его быстро "вычислили", вернули в детдом. Конечно, наказали. Он опять сбежал в свои "владения". Его вновь нашли. Сотрудник детской комнаты милиции объяснил мальчику, что вынужден поставить его на учёт и чем теперь грозят ему побеги. На это Марк заявил, что в эту школу больше не пойдёт. Капитан милиции - добросовестный человек - побеседовал с воспитателями, посоветовался с директором испанской школы и совместно они приняли решение перевести учащегося Голицына в другое учебное заведение. Здесь ему даже понравилось. В первое время. А потом наступила суббота и последним уроком была физика. Наверное, он бы опять сбежал, если бы не детская комната милиции и обещание, которое он дал капитану. А пообещал он больше никуда не бегать, если его переведут в другую школу. Честное слово дал. Так что деваться ему теперь некуда, предстояло терпеть Давлет Георгиевича целый год, а дальше только тут его и видели.
  Не тут-то было. Отец этой похожей на лягушонка Ростовой зачем-то приходил в детдом. Говорил с директором, с Василием Ивановичем - Чапайкой. О чём? Марку не сообщили. В его жизни практически ничего не изменилось: школа, детдом, иногда домик-развалюха - "родовое гнездо". Одноклассники обычные, ничего особенного. Разве что троица Азаров-Ростова-Иващенков ему показалась забавной, но у них была своя компания, и он там был лишний, да и не очень-то он туда стремился. Марк тяжело пережил историю с Леночкой. Теперь к нелюбви к испанскому языку добавилось ещё одно чувство: у него появилось злое устойчивое отвращение не только к Елене Киселькиной, но и ко всем Еленам разом.
  Седьмого ноября после демонстрации старшим воспитанникам дали увольнительные до девятнадцати часов. Марк брёл вдоль Карповки, решая, куда податься. Погулять по праздничному городу? Сходить в кино?
  -Привет! - заступила ему дорогу Ростова. - Ты куда?
  -Привет! Гуляю, - неопределённо пожал он плечами.
  -О, так тебе всё равно куда! - обрадовалась девчонка и помахала авоськой, - тогда пошли со мною в магазин. Мама просила кое-что докупить, а мальчики ещё не пришли. И пришлось мне идти. Вообще-то сегодня вроде бы я и не должна этого делать, - совершенно непонятно затараторила она, - так что ты поможешь. Как здорово, что я тебя встретила!
  Марку было в самом деле всё равно, куда идти, и он двинул за лягушонком. В гастрономе под аптекой они купили банку горошка, хлеб и шесть бутылок лимонада. Марк дотащил покупки до входа в квартиру и остановился, но тут девчонка удивлённо взглянула на него:
  -Ты куда? Тащи всё на кухню, - велела она, открывая дверь длинным ключом.
  Но он вдруг заупрямился:
  -Сама тащи, - бутылки недовольно звякнули, когда он поставил авоську перед дверью, - может, ты мне за помощь рубль вынесешь? Как дворнику?
  Наташа озадаченно уставилась на него, соображая, шутит он так, что ли?
  -Дети, - высунулась на площадку Дарья Алексеевна, - зайдите и закройте дверь. У меня форточка открыта и получается сквозняк...
  В синем фартуке в белый горошек, с руками, испачканными мукой, раскрасневшаяся от жара духовки, она выглядела так по-домашнему уютно, а из квартиры так вкусно пахло пирогами, что Марк сразу затосковал. И тут же решил немедленно уйти.
  -Мам, он рубль хочет! - наябедничала Наташа. Марк вспыхнул, зло зыркнул на невинно улыбающуюся девчонку.
  -Какой рубль? - не поняла Дарья Алексеевна, - нужно - так дай. У тебя же кошелёк в руках. И зайдите уже в квартиру, сколько можно стоять тут? Помоги Марку раздеться. И давай уже, накрывай на стол. Сейчас мальчики придут. Папа домой идёт, между прочим, с дядей Петей...
  -Дядя Петя приехал?! - взвизгнула Наташа, схватила Марка за рукав и потащила в прихожую. Тот только успел подхватить с пола авоську с зазвеневшими бутылками.
  Если бы у Марка Голицына спросили, что главное было в том вечере седьмого ноября, он бы не задумываясь ответил: семья. То, чего у него никогда не было. Вначале он настороженно следил за бурно развивающимися событиями, стараясь затаиться где-нибудь в углу, что было практически невозможно. Девчонка постоянно придумывала ему задания. То требовалось раздвинуть стол, при этом он из круглого превратился в овальный, застелить его клеёнкой изнанкой вверх (чтобы не гремела по столу посуда - пояснила Наташа), а уж потом хрустящей от крахмала белой скатертью.
  -Слушай, а откуда твоя мама знает меня? - поинтересовался он, ставя на стол очередную тарелку с сиреневыми хризантемами по ободку.
  -Так она весь наш класс знает, - Наталья раскладывала столовые приборы и хмурилась, - сюда явно не хватает цветов. Смотри: рюмки-бокалы хрустальные, приборы серебряные - бабушкино наследство, тарелки тоже. Красиво получается. Но в центр нужны цветы... Что-нибудь сиреневое, правда, хорошо было бы? Сирень? Нет, это только весной. Что сейчас цветёт, ты не знаешь? - Марк отрицательно мотнул головой, - может, гортензия? Да где ж теперь её возьмёшь?
  Он тоскливо принюхался: с кухни пахло так, что у него заурчало в животе. А стол и в самом деле выглядел великолепно. Он исподтишка бросил взгляд на свои руки - чистые ли? Вроде, чистые.
  -Ну, всё, на стол мы накрыли. Жаль всё-таки, что нет цветов! Да ладно уж! Теперь только с кухни надо всё принести, - привычным движением она закинула назад косу и замерла, - ой! Я же тебе квартиру не показала. Тебе, наверное, в туалет нужно? Пойдём...
  -Ничего мне не нужно, - сердито оборвал её Марк.
  -Не нужно - так понадобится, - не отставала Наташа, и он потащился за нею в коридор. Девчонка добросовестно показала ему и туалет, и сверкающую чистотой ванную, а сама побежала на кухню. Туалет понадобился. Намыливая руки розовым мылом со смутно знакомым земляничным ароматом, Марк посмотрел на себя в зеркало и поморщился: перед каникулами всех мальчишек остригли наголо и теперь голова была похожа на футбольный мяч с розовыми ушами по бокам.
   Вот же голова - два уха! У девчонки день рождения, а он вместо того, чтобы подарки дарить, мечтает налопаться до отвала. Чего она там хотела? Сирень? Гортензию? Видел он гортензии в ботаническом саду, когда их водили туда на экскурсию. Он запомнил их потому, что они стояли и в горшках, и кустами росли. Но запомнил он их не поэтому - там полно было цветов, и все такие разноцветные, что глаза разбегались. Он запомнил это разноцветье. Белые с прозелёнью, похожие на бледных чахоточных больных, кустики, рядом ржаво-бордовые соцветия, словно высушенные знойным ветром, тут же симпатичные лиловые. И вдруг - синие. Он прямо замер, разглядывая их. Плотненькие круглые шапочки складывались в чудные шарики всех оттенков сине-голубого: от бледного до глубокого синего. Объёмистые кусты были прямо-таки усыпаны ими. На табличке с латинской надписью значилось: "Hydrangea macrophylla" и по-русски: "Гортензия крупнолистная" - вот тогда-то он и запомнил её. Красивый цветок.
  Дарья Алексеевна с Наташей украшали салатики веточками укропа и петрушки, когда Марк вошёл в кухню. В левой руке он сжимал охапку сирени, а правую прятал за спину.
  -Вот. Ты сиреневое на стол хотела, - смущённо пробормотал он, - это подойдёт?
  -Сирень! - всплеснула руками Дарья Алексеевна, - в ноябре! Откуда?!
  -Ой, как здорово! - обрадовалась Наташа, принимая букет и засовывая в него нос, - мама, ты только понюхай! Сейчас поставлю их в воду.
  Она уже собралась было убежать, но Марк остановил её:
  -Подожди. С днём рождения! - и протянул то, что прятал за спиной. В обычном глиняном горшке красовался кустик синей-пресиней гортензии. Наташа даже отступила - это было так неожиданно и необычно. Она оглянулась на мать, но та застыла в полной оторопи:
  -Это чудо какое-то, - прошептала она и осторожно коснулась синей шапочки, - Тусенька, ты только посмотри! Такой красоты просто не может быть.
  -Мамочка, но вот же она. Цветёт! - Наташа не понимала замешательство мамы и, подхватив подарок, вдруг вспомнила о вежливости: - Спасибо! Мам, можно я возьму бабушкину суповую миску?
  -Ты что, варить их будешь?! - поразился Марк. Девчонка секунду смотрела не понимая, потом захохотала так, что выступили слёзы в светло-голубых глазах.
  -Варить! Ой, сейчас помру! - она чуть не сложилась пополам от смеха.
  -Тусенька, - одёрнула её Дарья Алексеевна, - ты вроде бы хотела заняться цветами.
  Всё ещё хохоча, Наташа ушла с кухни, а Дарья Алексеевна улыбнулась Марку:
  -Она поставит цветы в старую суповую миску, и получится кашпо, - потом задумчиво пробормотала: - мне показалось, что ты пришёл без цветов. Или я ошиблась?
  Марк как-то сразу заскучал, уставился в темнеющее окно. Как объяснить то, что он не может объяснить? Но сказать что-то всё-таки надо. Он уже открыл было рот, но тут в кухню вплыла Наташа. Она осторожно несла хрустальный кувшин, наполненный наполовину водой, куда устроила ветки сирени. Вода плескалась в тяжёлом кувшине, отбрасывала на стены зайчики.
  -Смотрите... Ой, мама! Марку плохо! - она приткнула на стол кувшин так, что выплеснулось немного воды.
  -Туся, стул! - Дарья Алексеевна подхватила мальчика, не давая ему упасть, потом усадила на подставленный стул, - в аптечке есть нашатырь... Быстрее!
  Она с тревогой всматривалась в бледное, цвета листа бумаги, лицо. Обморок. У подростков такое бывает: растут быстро, а внутренние органы не поспевают - вот и обмороки. Ей пришло в голову, что ко всему мальчик может быть ещё и голодным. От резкого запаха нашатыря его ноздри затрепетали, открылись, блеснув синими искрами, затуманенные глаза. Он хотел вскочить, но Дарья Алексеевна мягко придержала его:
  -Сиди-сиди. Тусенька, - повернулась она к дочери, - тебе пора пить молоко...
  -Какое... - удивилась Наташа, но поймав мамин взгляд, замолчала, села за стол и скорчила умильную рожицу, - а пирожок с картошкой дашь?
  -Могу даже два дать, - усмехнулась Дарья Алексеевна, - Марк, ты выпьешь молока? А то наша Тусенька не любит есть в одиночестве. Уж помоги, пожалуйста.
  Марк кивнул. Он ещё не совсем отошёл от обморока, и ему было страшно неловко: свалился как избалованная девчонка. Молоко было холодным, а пирожки тёплыми и ужасно вкусными. Марк жевал молча и размышлял, с чего это он вдруг в обморок грохнулся именно тогда, когда девчонка в кухню внесла кувшин. И вдруг понял. Он даже жевать перестал и глаза закрыл. Наташа с тревогой косилась на него: с чего это он опять так побледнел?
  -Марк, - позвала она.
  Он открыл глаза:
  -Не бойся, не упаду... - и попробовал объяснить: - я ничего не помнил и вдруг вспомнил... Тётя Ира любила сирень. Она ставила её в пузатый кувшин, мне всегда казалось, что там живут рыбки, в этих ветках в воде. Я сидел и ждал, когда они выплывут. А однажды взял мамины бусы - такой стеклянный жемчуг - разрезал нитку и бросил всё в кувшин. Красиво было: коричневые ветки, прозрачная вода, жемчуг на донышке, а сверху зелёные листья плавали... и сирень пахла.
  -Красиво, - согласилась девчонка и подсунула ему ещё один пирожок. Он и не заметил, как сжевал его.
   Два резких звонка разнеслись по квартире. Они вышли в прихожую.
  -Мальчики пришли! - щёлкнула замком Наташа.
  При виде Марка Азаров с Иващенковым так и замерли.
  -Голицын?! - одновременно вырвалось у них.
  -Что так поздно? - набросилась на них Наташа, - мне пришлось в магазин ходить. Хорошо, Марк помог. А то тащила бы ваш любимый лимонад и надрывалась как несчастная лошадь.
  Мальчишки тут же вспомнили о подарках. Витька сунул Наташе букет белых астр, завёрнутых в газету:
  -Вот, поздравляю, - он явно стеснялся. Наташа чинно приняла цветы.
  -Спасибо, Витечка, - и повернулась к Женьке, тот протянул коробку дефицитного зефира в шоколаде, - спасибо, Женечка. Сейчас папа с дядей Петей придут и за стол...
  -Дядя Петя приехал! - обрадовались мальчишки, - вот здорово! Все вместе будем эфемеридами заниматься.
  Марк ничего не понял. Какие эфемериды? Он и слова-то такого не слышал никогда. Ясно одно: здесь все друг друга давно знают и друг другу радуются. А он, Марк, тут чужой и лишний. Надо было идти в кино, и он тут же решил сбежать. Не получилось. Щёлкнул замок, дверь открылась, и Наташа с визгом повисла на шее высокого мужчины, шляпа слетела с его головы, Марк едва успел её подхватить.
  -Вот она, моя любимая племянница, - смеялся Пётр Николаевич, - это сколько же нам настукало? Кажется, одиннадцать?
  -Ну вот, ты опять всё перепутал, - смеялась привычной шутке Наташа, - уже двенадцать!
  -Не может быть! Совсем старушка! Коля, - он повернулся к брату, - дай-ка мне сумку... - вжикнула "молния" и он достал пакет, перевязанный шпагатом, - вот, держи.
  Наталья приняла подарок и тут же в прихожей стала его разворачивать. Из-под коричневой бумаги появилось что-то голубое, пушистое с чудесным белым узором в виде снежинок: шарф, шапочка и перчатки. Она тут всё нацепила на себя:
  -Ну как? Идёт? - повернулась она к мальчишкам. Те оглядели её и синхронно кивнули, а Наташа опять кинулась на шею к Петру Николаевичу, - спасибо, дядя Петя! Прямо в цвет глаз!
  Мальчики в нетерпении переминались, ждали, когда их заметят. Их заметили.
  -О, ребята! Рад вас видеть, - он солидно пожал руки каждому. Дошёл до Марка, окинул его быстрым взглядом, - здесь все зовут меня дядей Петей...
  -Марк Голицын, - он крепко пожал протянутую руку и независимо расправил плечи.
  -Голицын? - он всмотрелся в мальчика, - очень рад!
  Младший Ростов оказался весёлым непоседливым человеком. Как потом объяснила Наташа, когда-то в их квартире жили все Ростовы: и бабушка, и дедушка, и другие бабушка и дедушка - мамины родители. А папа с мамой учились вместе в школе, потом в университете. И диссертации писали одновременно, а теперь работают вместе в Планетарии. И Пётр Николаевич здесь живёт, только у него командировки частые, он бывает по полгода не приезжает.
  -Так что наша коммуналка превратилась в семейную квартиру. Правда, здорово? - она увела мальчишек в кабинет.
  -А где все старшие? Ну, эти дедушки-бабушки? - Марку было всё интересно.
  -Я их и не помню совсем. Как-то так получилось, что они все по очереди ушли от нас...
  -Ушли? - не понял Марк, - куда ушли?
  -Туда... совсем ушли... - неопределённо дёрнула плечиком Наташа.
  -Ты что, не понимаешь? Умерли они... - шепнул Женька на ухо Марку.
  Умерли? Ушли? Это-то как раз он хорошо понимал. Он подошёл к сияющему латунью прибору на штативе.
  -Это что? - и легонько коснулся трубки.
  -Это же телескоп. Телескопов никогда не видел? - усмехнулся Витька, - мы сегодня будем Луну смотреть.
  -Не смотреть, а наблюдать, - поправил его Женька - мы всегда седьмого ноября с дядей Колей за планетами наблюдаем. А у Луны скоро затмение.
  -Луна? Так что на неё смотреть? Висит себе и висит. А звёзды можно через эту штуку видеть?
  -Конечно, можно. Дядя Коля как начнёт рассказывать разное интересное! Всю ночь бы слушал, и спать совсем не хочется. А ты в планетарии был? Нет?! Сходи, не пожалеешь. Или лучше пошли туда все вместе! Вот послушаешь дядю Колю, так сам захочешь астрономом стать.
  "Астроном", "планетарий", "телескоп" - какие приятные новые слова! У него даже мурашки по коже побежали, а мальчишки веселились:
  -Вот скажи, как узнать, где север, а где юг без компаса? - хихикнул Витька, видя недоумение Марка, - нас дядя Петя научил. Смотри, берёшь часы, - он подхватил со стола будильник, - часовую стрелку наставляешь на солнце, а этот угол, - он ткнул в циферблат, - ну, между единицей и часовой стрелкой надо поделить пополам. Видишь линия деления? Верх - это юг, а низ - север. Здорово, правда?
  Марк кивнул:
  -Здорово. А если нет солнца? Тогда как?
  Витька нахмурился:
  -Тогда не знаю, - и оживился: - а вот ты можешь мгновенно числа перемножить? Например, 678 умножь на 9
  - 6102, - тут же ответил Марк. Витька озадаченно посмотрел, переглянулся с Женькой.
  -Ты знаешь это, да? Нам дядя Коля про всякие штучки с числами рассказывал. Он же математик, и тётя Даша тоже. Женька, помнишь смешное такое с квадратами?
  -Угу. Вот какой квадрат у 85? - Женька задумался на секунду, но не успел сказать ответ.
  -7225, - выдал тут же Голицын и пожал плечами: - что тут сложного?
  -Ты что арифмометр, что ли? Женька, он в уме считает, как машина.
  -Мальчики, - вмешалась Наталья, - ну что вы пристали со своими числами? Подумаешь, хитрости! Марк, не обращай внимание. Папа любит им всякие математические фокусы рассказывать, а они потом нос задирают, что, мол, вот какие мы умные. И не умные, а хитрые. И фокусы эти в начальной школе все знают, - и уважительно посмотрела на Голицына, - а ты молодец, здорово считаешь.
   Он смутился, и вдруг опомнился:
  -Мне пора, - сразу став угрюмым, буркнул он и двинулся к выходу.
  Дети переглянулись.
  -Эй, ты куда? - дёрнул его за руку Витька.
  -Куда-куда? На кудыкину гору, - огрызнулся Марк, - увольнительная заканчивается. Через полчаса надо быть на месте.
  -Увольнительная? - Наташа пыталась придумать, что можно сделать, ничего не придумав, помчалась к родителям. Там Пётр Николаевич что-то рассказывал и папа с мамой вовсю веселились, - папа, у Марка увольнительная заканчивается! Сделай что-нибудь!
  И Николай Николаевич легко решил эту проблему. Он позвонил дежурному воспитателю и в течение пяти минут договорился о том, что Голицын останется у них до завтра и что он самолично проводит мальчика в детский дом. Вначале Марк не поверил: впереди целые сутки без надзирателей, почти сутки в семье... Он уставился на своё отражение в стекле книжного шкафа, сглотнул внезапно образовавшийся комок в горле и двинул на кухню. Там Дарья Алексеевна задумчиво рассматривала огромный сладкий пирог, украшенный хитроумными финтифлюшками из теста. Она повернулась к Марку:
  -Резать сейчас или так нести на стол? - спросила она.
  Марк оценил кулинарные художества:
  -Так нести. Жалко резать, - и огляделся, - Дарья Алексеевна, давайте я посуду помою, и быстро добавил: - не беспокойтесь, я умею, не разобью...
  -Правда? Тогда давай так: я мою, а ты вытираешь.
  Заглянул Женька:
  -Ты здесь?! - удивился он, взял полотенце и стал помогать. Дарья Алексеевна лишь усмехнулась. Через минуту в кухню просочился Витька да так и застыл. И тут же заорал:
  -И я! И я хочу!
  -"Где же, где же здесь осёл?" - пропела Наташа, появляясь в дверях кухни, и передразнила: - "Иа-а, иа-а"... Кто это тут диким осликом вопит?
  -Сама ты дикий ослик, - отмахнулся Витька, - сказал бы тебе, но сегодня не буду.
  -Да? - смеялась Наташа, - а когда будешь? Завтра? Послезавтра?
  -Тусенька, хватит дразниться. Неси чашки. Мальчики, спасибо, теперь давайте за стол.
  Потом пили чай с пирогом. Пётр Николаевич принёс гитару и передал её брату. Мальчишки оживились.
  -Сейчас услышишь, - шепнул Женька Марку. Тот пребывал в блаженном состоянии сытости и покоя, и ему всё здесь нравилось. И та игра, что затеяли Ростовы, ему тоже понравилась. На бумажках написали какие-то слова, кинули их в пустую миску, перемешали, а потом Наташа зажмурилась, пошарила рукой и вытащила одну:
  - "Дорога, путешествия" - громко прочла она, - сегодня поём про дорогу и путешествия. Папа, начинай!
  - Подожди, дай подумать, - он не долго размышлял, - ну что. Начнём с этой: "Не уезжай, ты мой голубчик, печально жить мне без тебя... - и все подхватили: - Дай на прощанье обещанье, что не покинешь ты меня..."
   К сожалению, Марк не знал слов, а то он бы присоединился ко всем. Он даже немного позавидовал Женьке и Витьке, которые самозабвенно вплетали свои голоса в общее пение. Едва они допели романс до конца, как Пётр Николаевич ответил:
  -Значит, "не уезжай ты, мой голубчик"? Ну что ж, тогда мы так: "Мы, друзья, перелётные птицы, только быт наш одним нехорош: на земле не успели жениться, а на небе жены не найдёшь!.." - пели все разом и с удовольствием. Эту песню Марк не только слышал много раз, но и хорошо знал, потому он расправил плечи и, улыбаясь, с удовольствием подхватил:
  -"Потому, потому что мы пилоты..."
  Дарья Алексеевна отозвалась чудной песней геологов:
  -"Я не знаю, где встретиться нам придётся с тобой. Глобус крутится, вертится, словно шар голубой. И мелькают города и страны, параллели и меридианы, но нигде таких пунктиров нету, по которым нам бродить по свету".
  Пришла Женькина очередь. Марк думал, что тот начнёт отнекиваться, но ошибся. Азаров поразмышлял и затянул, гордо поглядывая вокруг:
  -"Надоело говорить, и спорить, и любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса. Капитан, обветренный, как скалы, вышел в море, не дождавшись дня, на прощанье подымай бокалы золотого терпкого вина!"
  -Я, сейчас я! - замахала руками Наташа, - вот тебе: "Поезжай в Австралию без лишних слов, там сейчас как раз в разгаре осень. На полгода ты без всяких докторов будешь снова весел и здоров. Приходит время - с юга птицы прилетают, снеговые горы тают - и не до сна! Приходит время - люди головы теряют, и это время называется - весна".
  Так по кругу допелись до Витьки. Он сидел молча, что для него было необычным. Наташа уже приготовилась начать отсчёт штрафных секунд, но Иващенков кивнул сам себе и затянул, чудовищно фальшивя и нисколько не стесняясь этого:
  -"Матросы мне пели про остров, где растёт голубой тюльпан. Он большим отличается ростом, он огромный и злой великан", - никто не ужаснулся Витькиному завыванию, наоборот, все дружно подхватили: - "А я пил горькое пиво, улыбаясь глубиной души... Так редко поют красиво в нашей земной глуши".
  -Ну вот все по кругу спели, никто не проштрафился, - притворно огорчилась Наташа.
  -Как все? - Женька-ехидина сделал удивлённое лицо, - а Голицын? Голицын ещё не пел...
  -Женечка, ты забыл, что Марк ещё не играл в такую игру? И может, он не знает песни о дорогах?- попыталась загладить азаровскую неловкость Наталья, но сделала только хуже.
  -Вот и будет ему штраф, - не унимался Женька. Марк посмотрел на него, криво усмехнулся:
  -Почему? Я знаю одну песню о дороге,- он сам от себя не ожидал такой храбрости, - но это будет по-испански. Называется "Маленький барабанщик" - "El pequeño tamborilero".
  Пётр Николаевич встрепенулся, с удивлением посмотрел на Марка.
  -"Барабанщик"! - засмеялся Витька, но Дарья Алексеевна строго взглянула на него, и тот притих.
  -Там перед Рождеством мальчик несёт самую дорогую свою вещь - барабан - несёт Богу. И поёт ему песню, и Бог ему улыбается в ответ, - он тихонько, скорее, заговорил, чем запел: - "El camino que lleva a belén baja hasta él valle que la nieve cubrió..."
  Николай Николаевич стал подыгрывать, легко перебирая струны, а Пётр Николаевич тихонько подпевал по-испански. Конечно, эта песня была знакома, но у Марка она звучала странно трогательно, и он показался Дарье Алексеевне таким беззащитным и ранимым, что у неё заныло сердце. А когда прозвучали последние слова "cuando Dios me vio tocando ante él, me sonrió", она не выдержала, подошла к мальчику, обняла и поцеловала его в лоб.
  -Это очень красивая песня, - шепнула она, чем ужасно смутила его.
   -Esta es una cancion muy amable y Hermosa, - то же самое, но по-испански сказал Пётр Николаевич и спросил, где Марк её слышал: - donde la escuchaste?
   - Mamá cantó... - и опустил ресницы, чтобы никто не увидел, как у него вдруг заблестели глаза.
  -Ну ты, Голицын, даёшь! У тебя же "двойка" по испанскому, - некстати брякнул Женька. Марк лишь плечом дёрнул. Его смущал взгляд Петра Николаевича. Тот задумчиво смотрел на него такими же, как у Наташи светло-голубыми глазами.
  -А я и не знала, что ты, дядя Петя, говоришь по-испански, - обрадовалась Наташа, - научишь?
  Тот улыбнулся:
  -Как же я тебя научу, если всё время в отъезде? Да и забывать его стал без практики. Попроси Марка. Думаю, он не откажется. Как, Марк, поможешь Наташе выучить язык? Она быстро схватывает, с ней проблем не будет.
  -Мы тоже хотим, - влез Витька, - чего молчишь? Научишь или как?
  -Можно, - чуть растерянно кивнул Голицын, - только не пойму, зачем это вам?
  Женька с Витькой переглянулись: они и сами не знали, зачем им это нужно. Но раз Наташа хочет знать испанский, значит, и они его выучат.
  -Как это зачем? - удивилась Наташа, - чтобы понимать, конечно. Неужели непонятно?
  
  Николаю Николаевичу наконец-то удалось отправить спать набегавшуюся за день до белых звёздочек в глазах жену. Дети уже угомонились. Целый час они вместе Николаем Николаевичем возились с телескопом, разглядывая то, что можно было там разглядеть, и слушали его объяснения, пока не появилась полусонная Дарья Алексеевна и не разогнала любителей астрономии. Не обращая внимания на вздохи и гримасы, она потребовала немедленно идти мыться и ложиться спать. Пока мальчишки по очереди умывались, она постелила на полу в кабинете пару толстенных ватных одеял и устроила им постель.
  Мальчики уже улеглись, когда заглянула Наташа. Смешная пижамка с тигрятами и мишками была ей чуть велика, и она подвернула рукава и штанины.
  -Ты чего? - уже сонным голосом спросил Витька, - мы уже спим.
  -Ну и спи себе, - отмахнулась от него Наташа, - слушай, Марк, ты должен сказать: "Ложусь спать на новом месте, приснись, жених, невесте!".
  -Это ещё зачем? - удивился Марк.
  -Наташенька, отстань! - натягивая одеяло на ухо, попросил Женька, - какой ещё жених?!
  -Какой-какой?! Такой! Так положено, когда на новом месте спать ложишься, - тут она задумалась, - только это девочка должна так говорить. А как мальчики - я не знаю... Пойду спрошу у мамы. А ты не спи ещё, подожди.
  Она исчезла, но через минуту вернулась.
  -Мама уже спит, а папа не знает, как надо. Дядя Петя сказал, но мне почему-то кажется, что это он так, просто пошутил.
  -Слушай, ну их, всех этих женихов на месте...
  -Нет, так положено, - настаивала Наташа, - вот что, ты скажи, как дядя Петя говорил: "Ложусь спать на одеяле на пуху - приснись, невеста, жениху!" Запомнил? Скажешь?
  -Ладно, - буркнул Марк, скрывая усмешку и делая вид, что уже засыпает.
  Но разве уснёшь после такого? Он страшно устал сегодня и от обилия событий и впечатлений, и от той вкуснятины, что попробовал впервые в жизни. И ещё - воспоминания. Как же неожиданно больно они проснулись в его голове! Марк попытался выстроить хоть в каком-то порядке то, что ему вспомнилось. Первое, что внезапно явилось и словно плотным туманом окутало, - это ощущение дома. Аромат сирени, лучик света в пузатом кувшине, запах только что вымытого пола. Худенькая русоволосая мама с подобранным подолом стоит босиком на ещё влажном полу и смеётся, глядя, как двухлетний малыш стучит ладошкой по ведру с водой.
  -Галочка, - строго говорит ей бабушка, - придержи ребёнка. Он сейчас ведро опрокинет, и тебе опять придётся подтирать пол.
  Бабушка, как в воду глядела: ведро перевернулось и Марк, мокрый с ног до головы, взвыл басом от испуга. А легкомысленная мама ещё больше развеселилась, плюхнулась рядом на мокрый пол, заливаясь смехом.
  -Это что тут у вас? Почему пол залит водой? - черноглазая красавица переступила через разлившуюся морем лужу, - развлекаетесь? Без меня?! А мне вот что подарили!
  Она гордо продемонстрировала роскошный букет сирени.
  -Красиво, - одобрила мать, - но сирень долго не стоит.
  -Ну и пусть. Сейчас поставлю в кувшин и будем любоваться.
  
  ...Марк шмыгнул носом. Он не умел плакать, во всяком случае, уже давным-давно с ним этого не случалось. И сейчас всего лишь повлажнели глаза, он изо всех сил зажмурился, и в носу перестало щипать. Лунный луч переполз с жёстких чёрных волос Витьки Иващенкова на белобрысую голову Азарова, мальчишки давно уже спали. Марк Голицын закрыл глаза и вспомнил: "Ложусь спать на одеяле на пуху - приснись, невеста, жениху".
  
   -Ничего не хочешь сказать? - делано скучным тоном поинтересовался Николай Николаевич. Братья Ростовы расположились на кухне. Теперь, когда все угомонились и в квартире царила сонная тишина, они наконец-то могли поговорить.
  -А что тут скажешь? - горько усмехнулся Пётр Николаевич, воспоминания скребли его душу когтистой лапой, - сам ещё не пойму, что всё это значит. Совпадение? Не верю я в совпадения да и в случайности тоже.
  -Тогда - что? Чей-то умысел? Зачем?
  -Вот и я говорю - зачем?
  -Ты вот что, брось это! Я тебя знаю. Небось, уже целую теорию заговора напридумывал? - Николай Николаевич прищурился.
  -Если б ты знал, что мы сейчас испытываем, не говорил бы так.
  -Да ладно тебе. Если ты такая важная персона, тогда где твоя охрана? И чего ради ты по городу разгуливаешь? - умел Николай Николаевич, когда хотел, поддеть брата, - мальчика испугался, братец?
  -Хорошо, оставим это, - не захотел спорить Пётр Николаевич, - и всё же, что ты знаешь о мальчике?
  -Не думаешь же ты, что ребёнка подсунули нам, чтобы выведать твои страшные государственные тайны? - съехидничал старший Ростов. Пётр Николаевич проигнорировал насмешку - лишь поморщился. - Ты, Петя, совсем уж в броню оделся. Проще надо быть.
  Пётр Николаевич терпеливо пережидал назидания старшего брата, только скучно пялился в тёмное окно:
  -И всё-таки, что ты знаешь о мальчике? - досадливо переспросил он.
  -Практически, ничего. Так, общие сведения. Отец неизвестен, но отчество записано как Эдуардович.
  -Эдуардович? Точно? - заволновался Пётр Николаевич, - чёрт возьми, ещё одно совпадение! А мать? Кто мать?
  -Мать умерла в тюрьме, когда ему ещё шести лет не исполнилось.
  -Её имя? Что об этом известно?
  -Мне - ничего. Имени матери я не знаю. Надо спросить у мальчика. Его то ли подкинули к детскому дому, то ли кто-то привёл. Но мальчик помнит себя лишь с детского дома. Всё, что было раньше, - стёрлось из памяти, возможно, под влиянием стресса.
  Пётр Николаевич устало потёр лоб:
  -Мои Голицыны никогда не бросили бы своего ребёнка. Что-то тут не так. И вряд ли это совпадение... Ладно, ладно, не иронизируй, - откликнулся он на ироничную ухмылку брата, - не ради меня и государственных секретов появился у нас этот ребёнок. Пусть здесь нашалил Его Величество Случай... А если он из тех самых Голицыных, тогда наконец-то кое-что прояснится в той давней истории. Но неужели он даже имени родителей не помнит? Откуда тогда он знал свою фамилию и то, что мать умерла в тюрьме?
  -Ну это-то совсем просто: могли записку в кармане оставить. А потом, возможно, что-то всё-таки вспомнилось. Вспомнил же он, как ему мама пела.
  -Вот это-то меня и удивило. Много у тебя знакомых, кому мама на испанском колыбельные пела? Ты же слышал, у него очень чистый испанский. А ещё эта песенка про барабанщика... Наши родители с ним с удовольствием бы поболтали. Уж они никогда не упускали возможности попрактиковаться в языках, - усмехнулся он.
  -Что ж ты хочешь от лингвистов-фанатиков? Для них год зря прошёл, если не освоен новый язык. Они совершенно искренне считали, что изучать разные языки, - это всё равно, что пробовать на вкус новое блюдо. И тут уж они были настоящими гурманами.
  - Помню, как меня наказали за прогулы и пришлось учить эсперанто. Пока не начал говорить на нём, не отстали.
  -Попробовал бы ты не выучить! Родители иногда бывали на редкость настойчивыми.
  - И это ты называешь настойчивостью?! Да они же не выпускали меня даже во двор в футбол поиграть. Велели: сиди, учи - и всё.
  -Вот-вот. Сиди и учи. И что? Сидели и учили, причём, не только ты один. И я, и Дашенька заодно. Ты с уроков сбегал, а эсперанто всех учить заставили!
  -Виноват, не наказывай меня! Mi estas kulpa, ne punu min!
  -Dio pardonu vin! Бог простит! - рассмеялся Николай Николаевич.
  -Завтра поспрашиваю мальчика, - решил Пётр Николаевич, вставая и потягиваясь, - хотя какое "завтра"? Уже давным-давно сегодня наступило. Надо хоть чуть поспать. Bona nokta, frato!
  - Buenas noches, hermano! Спокойной ночи, братец!
  
  Но спокойной ночи не получилось. Пётр Николаевич никак не мог заснуть - мешали воспоминания.
  Он отлично помнил щенячий восторг восемнадцатилетнего юнца, когда увидел свою фамилию в списках поступивших в Авиационный институт. Хотелось прыгать, скакать, обнимать и целовать всех встречных, даже самых суровых на вид. Вышёл из здания института - хмурое низкое дождевое небо показалось необъятным куполом, а ощутимый ветер - лёгким зефиром. Сам не заметил, как добрался до Финляндского вокзала, но тут тучи так многообещающе нависли, что Петя вскочил в гостеприимно распахнувшую двери полупустую тридцатку, и устроился на длинной деревянной скамье. Трамвай с грохотом покатился в сторону Петроградской стороны. На следующей остановке в трамвай вошла пара: парень и девушка - и сели напротив. На мужчину Петя внимания не обратил. Ничего удивительного, когда рядом такая девушка. Тоненькая, смуглая от загара, тёмно-каштановые волосы растрепал ветер, а глаза... Иногда говорят, что глаза в пол-лица. Петька всегда смеялся, когда слышал такое. Нет, ну правда, смешно же: глаза - в пол-лица! И он сразу представлял андерсеновскую собаку с глазами, как мельничные жернова. Но вошла она - и Петька убедился: вот они, глаза в пол-лица, жгучие, чёрные и сейчас сердитые, обиженные. Красавица тихонько говорила что-то парню. Тот слушал, время от времени отрицательно мотая головой. А Петька никак не мог оторвать глаз от её подвижного лица. Девушка, конечно, это заметила и сердито глянула, а Петька лишь расплылся в дурацкой восторженной улыбке.
  Трамвай загрохотал вдоль Карповки, и Петя с досадой направился к выходу, уходить от такой красоты никаких сил не было. Тридцатка остановилась, и он спрыгнул с подножки. К его безмерной радости, девушка выскочила следом. Парень, который был с нею, сунулся было следом:
  -Постой, Рэйна! Рэйна!.. - крикнул он, но дверь захлопнулась, и трамвай тронулся.
   Она проводила гневным взглядом отошедший трамвай и задумалась. Тут ветер хлестнул по лицу первыми, ещё пока редкими каплями дождя, стало совсем тёмно и даже жутко. Народ стал разбегаться в поисках укрытия.
  -Что же вы стоите? - Петька схватил девушку за руку, - бежим!
  Она секунду смотрела на него, соображая, потом кивнула и побежала за ним. Они влетели в подворотню, ветер здесь задувал как в трубе. Девушка поёжилась, её светлое лёгкое платьице уже успело намокнуть и прилипло к телу. От этого холодного компресса девушка ёжилась и дрожала. Петя скинул пиджак и набросил ей на плечи. Она благодарно кивнула. Дождь перешёл в град, мгновенно усыпавший тротуары белыми горошинами.
  -Ничего себе! - восхитился Петька капризам природы. Он посмотрел на девушку. Сейчас с мокрыми волосами, замёрзшая, она неожиданно стала ещё прелестней и как-то проще, и Петька неожиданно для себя предложил: - а пошли к нам! Что тут стоять и мёрзнуть? Ты не бойся - дома сейчас родители и брат, они меня ждут, волнуются. Я поехал списки смотреть, они тоже хотели ехать, но я отговорил. Один поехал и посмотрел. Я в институт поступил! И они теперь ждут... Пошли, видишь, это надолго. Мы тут рядом живём.
  Девушка по имени Рэйна взглянула на Петю, её глаза блеснули. Шлёпая прямо по лужам, они помчались к Петькиному парадному, взлетели на нужный этаж.
  -Меня Петром зовут, - решил представиться Петя, - а тебя - Рэйна? Какое имя странное...
  -Ничего не странное. Это один институтский товарищ так Ирину переделал на иностранный манер. Я - Ирина. А Рэйна - это так, шутка. Он вообще шутить любит, - в её голосе прозвучало что-то такое, что заставило Петю внимательнее глянуть на мокрую красавицу.
  Как и ожидалось, все домашние были в сборе и с нетерпением ожидали возвращения Пети с известиями.
  -Ну что? Ну как? - затормошили Петю со всех сторон. Не пытаясь отбиваться от насевших родственников, он обнимался со всеми сразу.
  -Приняли, приняли! - хохотал он.
  Тут Коля заметил девушку в дверях и присвистнул:
  -Да тут у нас Русалочка завелась! - удивлённо пробормотал он, - Петька, ты забыл о девушке! Хотя о такой девушке забыть никак нельзя, - добавил он галантно, - я - Николай, брат вот этого счастливого оболтуса.
  Девушка вложила свою холодную ладошку в его тёплую руку и улыбнулась:
  -Ирина, - выбивая дрожь зубами от холода, представилась она.
  -А это наши родители: Николай Николаевич-старший и Анна Ивановна. Дашенька, помоги Ирине. У тебя же найдётся что-нибудь из одежды?
  -Найдётся, найдётся, - та потащила девушку к себе переодеваться.
   Появление Ирины заставило родителей многозначительно переглянуться. Это было в первый раз, когда Петя привёл девушку домой. Ранее все его увлечения дамами ограничивались лишь походами в кино да в театр.
  -Коленька, ты бы осторожнее был со своими шуточками насчёт Пети, - попросила мама старшего сына.
  -Ну что ты, мама, я же всё понимаю, - хмыкнул старший сын.
  
  Даша с сомнением посмотрела на высокую, стройную Ирину.
  -Что бы такое тебе дать? Все мои платья тебе будут выше колен, и ты просто утонешь в них... - она печально вздохнула, бросив на себя в зеркало критический взгляд. Даша была маленькая и уютно кругленькая, очень этого стеснялась, вечно сидела на диетах, ходила голодная и при этом нисколько не худела.
  -У тебя халат есть? - уже дрожа всем телом, еле шевеля губами, процедила гостья.
  -Халат? - растерялась Даша, - ты хочешь халат?
  -Слушай, я хочу любую сухую одежду. И мне всё равно, что это будет: вечернее платье или халат.
  Если Даша и удивилась некоторой бесцеремонности Ирины, то вида не подала. Она подумала, что той очень холодно, мокро и противно.
  -Вот тёплый байковый халат. Мама сшила специально на зиму длинный, вот шерстяные носки. И ещё, - она смутилась, - трусики и лифчик. Переодевайся.
  Ирина не заставила себя просить дважды. Не дожидаясь, пока Даша отвернётся, она стянула с себя мокрую одежду.
  -Спасибо. Знаешь, как-то не хотелось бы ходить с красным носом и постоянно чихать. Сейчас бы рюмку водки или коньяка...
  -Да? Пойду спрошу у тёти Ани, - Даша поспешила на кухню и через минуту явилась с рюмкой вишнёвой наливки, - вот, наливка. А водки у нас нет, и коньяка тоже.
  -Давай наливку, - не стала привередничать гостья, она попробовала, одобрительно кивнула и разом всё допила, - вкусно!
  Даша тем временем расстелила одеяло на столе и включила утюг.
  -Сейчас просушим твоё платье. Ну и всё остальное, - улыбнулась она, глядя, как зарозовели от наливки щёки Ирины, заблестели чёрные глаза, а чудесные тёмно-каштановые волосы крупными локонами рассыпались по плечам.
  -Твой брат подобрал меня на трамвайной остановке. Представляешь? Как котёнка... А ты совсем не похожа на братьев. Правда, мы с сестрой тоже не похожи. Она вся такая беленькая, тихенькая, не то что я.
  -Петя и Коля мне не братья. Мы только соседи - и всё, - она водила утюгом по Ирининому платью, от ткани поднимался пар, и оставалась гладкая сухая дорожка.
  -Не братья - так не братья, - равнодушно бросила Ирина, - хорошая у тебя комната. Карповка видна... А мне ещё в Старую деревню на трамвае пилить и пилить... и чёртов дождь никак не кончается.
  -Хочешь, оставайся ночевать, - великодушно предложила Даша.
  -А родители не заругают?
  -Конечно, нет.
  -А что? Вот возьму и останусь, - и мстительно добавила: - назло им останусь.
  -Это кому же ты так - "назло"? - удивилась Даша. Добродушная от природы, она никогда никому назло ничего не делала, ей было странно слышать мстительные интонации в голосе красавицы Ирины.
  -Да ну их! Ерунда всё это, - небрежно отмахнулась та.
  В дверь постучались:
  -Девушки, можно к вам?
  -Это Коля, - расцвела Даша, - можно, входи.
  -Ух ты! Никакая ты не Русалочка, ты - настоящая Кармен, - восхитился Коля, разглядывая Ирину.
  -Ну да, конечно, Кармен! В байковом халате и шерстяных носках, - они с Дашей переглянулись и засмеялись, - где мой Хозе потерялся?
  -А я? Чем не Хозе? - дурачился Николай, - где быки? Подать сюда на арену быков! Тореро готов к бою!
  -Будут, будут тебе быки, - смеялась Даша, - тётя Аня холодец приготовила. Так что будут у тебя быки в виде заливного...
  
  Даша устроила Ирину на диване, себе постелила на раскладушке. Ирина было запротестовала, но Даша строго глянула, мол, и не спорь: гостю - место. Спать хотелось, а заснуть не получалось. Обе девушки лежали молча. Ирина вспоминала, как папа братьев улыбнулся, узнав её фамилию:
  -Голицына? Надо же! А мы Ростовы...
  -Ну да, совсем как у Толстого: Петя, Николай. Только Наташи не хватает, - усмехнулась Ирина.
  -Да, со стороны это воспринимается скорее как чудачество. Только мы не совсем РостОвы, и совсем не из дворян. Прадед был крепостным из деревеньки РОстов. А принадлежала деревенька, догадайтесь, кому? Правильно, князьям Голицыным. Очень даже может быть, вашим, Ириночка, предкам.
  -Да какие там князья?! - отмахнулась Ирина, - мы все из Перми. И папа там военное училище закончил перед войной, и с мамой там же познакомился.
  -Не приставай к девочке, - скороговоркой бросила мужу на испанском Анна Ивановна, улыбаясь гостье, - не видишь, она стесняется и ничего не ест!
  Ирина ответила на ломаном испанском:
  -Не беспокойтесь, пожалуйста, я не голодна.
  -О! - удивлённо подняла брови хозяйка дома, - в школе учили?
  -Нет. У нас в институте несколько чилийцев, мы дружим, - её смуглые щёки слегка порозовели.
  -А, вот откуда Рэйна, - догадался Петя, - тебе идёт. Рэйна - это же "королева"...
  Семейство Ростовых понравилось Ирине. Доброжелательные и дружелюбные, они не лезли в душу с расспросами и не выпытывали, кто она да откуда. Вообще-то Ирине скрывать было нечего, но не любила она говорить о семье. А тут взяла и сама всё выложила: и про то, что живёт в старом домике с мамой и старшей сестрой, и что мама у неё сурового нрава, а сестра, наоборот, - мягкая и тихая, этакая девочка-ромашечка, беленькая да голубоглазая. И даже то рассказала, что сестра ребёнка ждёт, только отец ребёнка неизвестно где и кто. А сестричке Галочке - хоть бы хны: вся сияет да песенки поёт. Ростовы историю выслушали без ахов-охов, будто такие случаи сплошь и рядом. А Ирина привычно подумала, что всё равно узнает имя подлеца, соблазнившего тихоню сестру, и уж тогда ему мало не покажется.
  -Ира, не спишь? - подала голос Даша.
  -Нет. И вроде глаза слипались, а сейчас заснуть не могу.
  -В гадания веришь? Как засыпать станешь, так скажи, что ложусь спать на новом месте, приснись, жених, невесте.
  -Какой там жених! Бросил он меня! Да и не жених он был, а так...
  -Как бросил? Тебя! Такую красавицу?!
  -Вот видишь, правду говорят, не в красоте счастье, - в её голосе прозвучала горечь, - не нужна она ему, красота моя...
  Даша села, и пружины раскладушки жалобно скрипнули.
   -Давай, я тебе погадаю! - предложила она, - у меня карты есть. Правда, мальчики недавно в дурака резались. Но ты вот что, сядь на них. Говорят, так из карт дурь выходит.
  Ирина ни в какие гадания не верила, но спать всё равно расхотелось, поэтому она подсунула под мягкое место колоду и стала ждать, когда "дурь выйдет".
  -На какого короля будешь загадывать? - деловито тасуя карты, спросила Даша.
  -А как надо?
  -Если человек старенький, то это крестовый король. Если к тридцати годам идёт, тогда червовый. А если такой, как наш Петя или Коленька, тогда бубновый.
  -Давай бубнового. Только сначала ты ему, а потом мне погадаешь.
  -Давай. Ну, задумала? - Даша занялась картами, - ой, как интересно! Смотри: тут у него семейная тайна и дальняя дорога. Какая-то новость плохая и хлопоты пустые, обман. Что-то мне не очень это нравится, - Даша смешала карты, - лучше я тебе погадаю.
  И она склонилась над картами. Ирина следила за её руками, смотрела на уже изрядно потрёпанные картинки. Вокруг бубновой дамы чёрным роем выстроились пики и кресты.
  -Что-то сегодня не идёт гадание, - виновато сказала Даша и сгребла карты, - глупость какая-то получается. Наверное, надо было на них сидеть дольше. Да и спать уже хочется...
  Она бросила колоду на стол, и та разлетелась веером, две верхние карты открылись: перевёрнутые пиковые туз и девятка.
  
  Пётр Николаевич повернулся на другой бок, и его взгляд тут же привычно устремился к фотографии в простой рамочке. Она снялась в пол-оборота, и фотограф явно был очарован моделью, потому что загадочно искрились глаза, насмешливо изгибались губы, а волнистые кудри сияли шелковистым блеском. Она оставила ему этот портрет, уезжая в какую-то тмутаракань по распределению. Петя рвался за нею, но ему ещё год предстояло учиться, ко всему его - лучшего студента курса - отправляли в Германию на полгода на стажировку. И хотя Ирина раз и навсегда определила его место возле себя: никаких ухаживаний, только спокойная дружба - Петя время от времени пытался нарушить дистанцию. И тогда на него обрушивалась лавина насмешек и издёвок. Об одном таком моменте напоминала надпись на обороте фотографии. Маловразумительным врачебным почерком Ирина нацарапала: "Что, Данила-мастер, не выходит чаша?" Да, чаша никак не выходила. И Петя обиделся, сильно, навсегда. Во всяком случае, так он тогда считал, в тайне ожидая от своей красавицы писем. Не дождался. Ни одного письма не прислала капризная Рэйна-Ирина. Из гордости Петя в своих письмах домашним никогда не спрашивал об Ирине, а те ему ничего о ней не писали. Может, ничего не знали о семье Голицыных? Или были озабочены здоровьем только что родившейся малышки Наташи?
   Петю оставили ещё на полгода в Германии. Когда он вернулся, первым делом помчался в Старую деревню. Домик стоял заколоченный, и в нём уже давно не жили. Соседи ничего путного на его расспросы о Голицыных ответить не смогли, только пожимали плечами да отводили глаза. Куда они все подевались? Ну с Ириной всё понятно - она уехала по распределению врачевать гагаузов в Ново-Ивановке. А Галочка с маленьким сыном и пожилой мамой? Эти-то где? Адресный стол регулярно выдавал ответ, что в Ленинграде таких не значится. Сколько ни пытался Петя отыскать хоть какие-то ниточки, ведущие к Голицыным, ничего не вышло. Так и ушла в прошлое его Королева, а боль от воспоминаний, от ощущения чего-то несбывшегося осталась и никак не проходила. И вот теперь такое странное явление в его жизни - Марк Голицын. С этим нужно разобраться, и Пётр Николаевич дал себе слово во что бы то ни стало разобраться. Он уже вроде бы заснул, но тут в дверь стали скрестись и тихонько стучаться. Пришлось встать и отворить. На пороге переминались с ноги на ногу Витька и Женька.
  -Дядя Петя, там...
  -Пойдёмте с нами... там... - громким шёпотом одновременно начали они.
  Пётр Николаевич двинулся за ними. Сумасшедшая луна вливала в окно кабинета бледный луч, высвечивая Марка. С первого взгляда было понятно, что мальчику плохо. Из закрытых глаз текли слёзы, его трясло.
  -Он ещё говорит всё время, - прошептал Женька.
  -И толкается, - добавил Витька.
  -Ясно, - кивнул Пётр Николаевич, хотя ничего ясного пока не было. Он присел на корточки возле постели, потрогал лоб Марка - обычный, температуры нет. Отчего же его так трясёт? Замёрз? Но в комнате тепло, из окна не дует. Дурной сон? Позвал его: - Марк, проснись. Марк! - и потряс за плечо.
  Мальчик на секунду замер, а потом вдруг резко отбил руку Петра Николаевича. Тот от неожиданности шлёпнулся на пол.
  -Чёрт! Ты что?! - но Марк его не слышал. Он по-прежнему дрожал и трясся, только теперь открыл глаза. Пётр Николаевич оглянулся на Женьку с Витькой, они испуганно жались друг к другу, - ничего, сейчас мы его разбудим, - успокоил Пётр Николаевич мальчишек. Не вставая с пола, он попытался ещё раз встряхнуть Марка, чтобы тот уже, наконец, проснулся. Мальчик забормотал что-то и глянул на Ростова почти осмысленно.
  -Вот что, Марк, пойдём ко мне, слышишь? - тот вяло кивнул, - а вы ложитесь и спите, - велел он мальчишкам.
  Придя к себе, Пётр Николаевич уложил Марка на диване, укрыл одеялом до подбородка. Мальчик не сопротивлялся, он уже не дрожал, но и не совсем проснулся, или, скорее, словно бы был в каком-то трансе. Пётр Николаевич включил настольную лампу, повернув её так, чтобы свет не беспокоил Марка, придвинул стул к дивану, сел рядом. Мальчик смирно лежал, глядя в пространство широко раскрытыми глазами. Вдруг лицо его исказилось как от боли:
  -Мама, - позвал он тихо, но внятно, - мама! Мамочка! Иди сюда!
  -Марк, - попытался успокоить его Пётр Николаевич. Боковым зрением он заметил лёгкое движение в тёмном углу. Лёгкое облачко соткалось в едва различимую женскую фигуру, но в этот момент мальчик вдруг забился, повторяя одно и то же:
  -Нельзя! Нельзя!
  Пётр Николаевич обхватил бьющегося мальчика за плечи, прижал к себе. Тот не вырывался, теперь его била крупная дрожь, но постепенно он затих. Ростов взглянул туда, где только что маячило непонятно что. Призрачная фигура растаяла. И он точно знал, что это не было галлюцинацией. Пётр Николаевич вскочил, открыл форточку, сунулся к ней поближе, чтобы чуть продышаться. Так он и просидел до утра возле уснувшего Марка, задавая себе вопрос: что это было.
  Марк привычно проснулся в шесть часов. Огляделся и не понял, где он находится. Рядом, скрючившись, спал на стуле Пётр Николаевич. Мальчик сел и поморщился: болело всё тело, да и голова немного кружилась. Скрипнул стул - это Пётр Николаевич, проснувшись, попытался размять затёкшее от долгого сидения тело:
  -Ну как ты? - спросил он у мальчика.
  -Голова кружится, - признался Марк, - а почему я здесь?
  -Тебе ночью стало плохо. Вот я и перевёл тебя к себе, чтобы мальчикам спать не мешать.
  -А вы всю ночь так и сидели? - удивился Марк.
  -Это пустяки. Тебе что-то снилось, а разбудить тебя никак не получалось. Что-нибудь помнишь?
  Марк подумал. Кажется, он ничего не помнил, кроме того, что было очень холодно. Хотя нет, был сон... или не сон?
  -Мне снилось, что я маленький, - начал он, - у бабушки на коленях. Она плакала, а я гладил её по лицу и просил не плакать. Потом никого не стало, и я звал маму, кричал, плакал. Она пришла, но какая-то не такая... Не знаю, как объяснить... Как облако, что ли? А Ирина вдруг закричала: "Не смей! Нельзя!" И мама ушла. Больше ничего не помню, - виновато глянул он.
  -Ирина? Ты сказал "Ирина"?! - изумился Пётр Николаевич, - ты помнишь её?
  -Не знаю.
  -Смотри, - Пётр Николаевич протянул ему фотографию, - это она?
  Мальчик посмотрел на фото, кивнул:
  -Она.
  Ростов взволнованно вскочил, прошёлся по комнате. Сейчас его меньше всего занимало ночное видение. Главное, этот мальчик что-то знает об Ирине Голицыной. Это чудо какое-то!
  -Марк, вспомни, пожалуйста, что-нибудь ещё! Когда ты видел Ирину в последний раз? Что с нею? Где она? - он засыпал мальчика вопросами, но тот только отрицательно мотал головой: не помнит, не знает. Ростов вздохнул, - ну ладно, может, потом вспомнишь?
  -А вы знали мою семью? - синие до черноты глаза блеснули надеждой.
  -Знал. Но это давно было.
  -И маму знали? - голос Марка дрогнул.
  -Мы были немного знакомы. Я тогда, считай, мальчишкой был. Только-только школу кончил. Хотелось всего и сразу: и в космос, и на Северный полюс, и на танцы в Мраморный зал сбегать. А маме твоей было не до праздников - она с тобой возилась и почему-то говорила с тобой только на испанском. Все остальные по-русски, а она - по-испански. Мы...мы дружили с твоей тётей. Она в медицинском институте училась. Помню, как по всему Ленинграду рыскали, добывали тебе детское питание. Его почему-то вдруг не стало в Ленинграде. Ирина тогда даже жалобу собиралась в Центральный Комитет писать. Помотались мы тогда по городу, и в Кронштадт ездили, и даже в Гатчину за смесями. Я эти коробки на всю жизнь запомнил. На них были толстые малыши нарисованы, и Ира всё смеялась, что такие красные щёки бывают только при диатезе, а совсем не от здорового питания.
  -А мама? - он жадно слушал, - мама...
  -Она была удивительная: очень тихая, ласковая, с такой нежной улыбкой. Знаешь, есть такое слово - кроткая. Вот твоя мама была именно такой. Кроткая и очень красивая. Не такая, как Ирина, нет. Та была настоящей королевой, решительная, смелая. А твоя мама... твоя мама - мадонна. Ты сходи в Эрмитаж, там есть такие лица на картинах - прямо светятся. Вот такая была твоя мама - вся светилась.
  -Как же тогда... - он запнулся, - как тогда получилось, что она стала воровкой?
  -Какая чушь! С чего ты взял?! - возмутился Пётр Николаевич.
  -Я... я читал в личном деле в детдоме, - еле шевеля губами, прошелестел Марк.
  -Уверен, что это ошибка. Я ничего не знаю о судьбе твоих близких, - Пётр Николаевич нахмурился, - но приложу все усилия, чтобы разузнать. И никогда не говори плохо о матери. Это какое-то страшное недоразумение. Мы ничего не знаем. Надо разбираться.
  Мальчик опустил голову, среди массы вопросов остался ещё один, возможно, главный. Но он стеснялся его задать. Пётр Николаевич догадался, какой вопрос вертится на языке у Марка. Он искоса взглянул на него:
  -Тебе, наверное, хочется узнать и об отце? Но тут я тебе ничем помочь не могу. Ты уж прости. Ирина, возможно, знала его, но и она избегала разговоров об этом. А твоя мама никогда его не упоминала. Правда, - он потёр лоб, - однажды при мне Ирина сказала что-то злое в адрес твоего отца. Видел бы тогда свою маму! Так посмотрела своими васильковыми глазищами - прямо полыхнула взглядом. И Ирина - гордая, независимая Ирина - тут же замолчала.
  
  Пётр Николаевич сдержал слово. Через приятелей и знакомых, далёкими обходными путями ему удалось кое-как ознакомиться с этим странным и непонятным делом. И чем больше он узнавал детали, тем сильнее росло его недоумение. Сидя в крохотном кабинетике давнего приятеля, он листал подшитые страницы дел, добытых для него из архива. Чего там только не было! Протоколы, документы, фотографии, справки, даже донос был. На Литейный Ростов вышел с сильнейшей головной болью. Он запутался, и поэтому чувствовал себя совсем больным. Не мудрено заболеть от всего, что на него обрушилось из архивных папок.
  В первую очередь он открыл папку с делом Ирины, и с ужасом узнал, что его дивная Рэйна-королева с особым цинизмом заманила некоего Эдуарда Максимовича Весёлкина, 32 лет в пустынное место и столкнула в Неву. К счастью, этот Весёлкин не утонул, его вытащили, полуживого, окоченевшего где-то у Горного института. Пётр Николаевич читал бумагу, написанную этим Эдуардом Весёлкиным, и не мог поверить косым с росчерками буквам, складывающимся в слова обвинения. Гражданин Весёлкин Э.М., 32 лет сообщил, что Ирина Голицына приставала к нему, завлекала, заигрывала с ним, назначала свидания. А однажды на таком свидании коварно столкнула его в воду. Мало того, не давала ему выбраться на берег, била по рукам, когда он цеплялся за гранитные ступени набережной.
   За что Ирина желала убить этого несчастного Весёлкина? Пётру Николаевичу пришло в голову, что, может, это был отец Марка: у мальчика-то отчество Эдуардович? Может, это он самым бессовестным образом бросил беременную Галину? Тогда понятны мотивы столь яростной ненависти Ирины. Но патологическую жестокость, неожиданно проявившуюся в ней, - это понять сложно. Пётру Николаевичу не хотелось в это верить! Тем не менее приговор был вынесен и был он суровым, возможно, даже излишне - 12 лет. Так сломалась жизнь гордой красавицы Рэйны.
  В деле Галины Васильевны Голицыной всё оказалось ещё более странным и запутанным. Пётр Николаевич даже подумал, что из папки утащили несколько листов. Отсутствовала нормальная человеческая логика, бумаги подшили вне хронологии, как попало. Он проверил номера листов - всё правильно, страницы не перепутаны и не вырваны. А логики в изложении материалов нет. Странно. И всё же Пётр Николаевич уяснил, что тихая, кроткая Галочка была главой преступной организации, её мозговым центром. Это она разработала схему, по которой из Советского Союза через иностранных граждан вывозились драгоценные камни, прежде всего бриллианты. Перечислялись имена, фамилии, которые ни о чём Петру Николаевичу не говорили. Сама Галина на допросах молчала, наотрез отказалась не только давать показания - она вообще перестала разговаривать со следователем уже на первом допросе. А потом её не стало. Уснула в камере и не проснулась. И всё.
  Была ещё справка о матери и сыне Галины. Тут Пётр Николаевич с изумлением узнал, что Елизавета Петровна - мама Галины и Ирины и бабушка Марка - была закоренелой алкоголичкой и умерла от отравления метиловым спиртом за две недели до ареста Ирины, успев сдать внука в детский дом.
  Было от чего болеть голове! Если бы Пётр Николаевич не был знаком с семейством Голицыных и не видел их отношения друг к другу, тогда, возможно, он поверил бы этим нелепым бумажкам. Кто сочинил эту невозможно злую историю и искалечил судьбы близких ему людей - он не знал. От чтения документов у него рябило в глазах и саднило правый висок. Ничего не прояснилось - одни вопросы.
  Он вышел на набережную и побрёл на Выборгскую сторону. После знакомства с Марком у Петра Николаевича вновь всколыхнулось чувство вины перед Ириной. Не должен был он так надолго уезжать, может, всё пошло бы по-другому, если бы он раньше вернулся? Что там произошло на самом деле, теперь никто не расскажет, разве что Ирина, когда вернётся. Внезапно пришло чувство ответственности за мальчика, его долг - помочь Марку. К тому же мальчишка ему очень понравился, он чем-то неуловимо напоминал Ирину: то ли гордой посадкой головы, то ли огромными тёмными с сапфировыми искорками глазами и бровями вразлёт, то ли упрямо и независимо сжатыми губами. А ещё он помнил, как мальчик с доверием и надеждой смотрел, когда они говорили о его родных, как распахнулись и засияли его глаза.
   Пётр Николаевич первым делом решил съездить туда, где теперь находилась Ирина. Когда он, получив несколько дней в счёт будущего отпуска, прилетел в Пермь и добрался до нужного места, его ждало разочарование. Ирина категорически отказалась от свидания. Он так ждал этой встречи, что вначале даже не понял, когда ему сообщили её решение. Ростов попытался настаивать, что-то объяснял лагерному начальству, те лишь разводили руками. Тогда он написал Ирине длиннющее письмо, сидел в занюханной гостинице, тупо пялился в экран чёрно-белого телевизора и каждый день ходил узнавать, есть ли ему ответ. Она не ответила.
  Вернувшись в Ленинград, он встретился с юристами, чтобы поговорить об усыновлении Марка. Пожилой простуженный мужчина в поношенном деловом костюме выслушал его, задумчиво посмотрел:
  -Вы хотите усыновить ребёнка. Похвально, весьма похвально. Но, дорогой товарищ, насколько я понял, вы инженер-конструктор, испытываете новые самолёты, так?
  -Так, примерно, - не стал уточнять Пётр Николаевич.
  -Ваша работа, как я понимаю, связана с риском для жизни? А если, простите, ваш самолёт упадёт? Что тогда будет с мальчиком? Он только-только начал к вам привыкать, к тому же ему уже пришлось пережить однажды драматическую ситуацию, когда он оказался в детском доме. И вдруг опять!
  -Да с чего вы взяли, что я собираюсь разбиться?! - не выдержал Ростов.
  -Конечно, не собираетесь. Но можете. Разве нет?
  Ростов нехотя кивнул.
  -Впрочем, с любым человеком может произойти неприятная неожиданность, - попытался слабо возразить он.
  -Несомненно. Но ваша профессия - это зона повышенного риска. И вы сами это знаете. Так что я бы не советовал вам идти на усыновление мальчика. На мой посторонний взгляд, это будет весьма безответственно с вашей стороны.
  Юрист был до противного прав, Ростов это понимал, переживал. Тогда Пётр Николаевич обратился за поддержкой к брату. Николай Петрович и Дарья Алексеевна были единодушны: Марк не должен жить в детском доме. А что до слов этого занудного юриста, так мало ли что и с кем может случиться. Что ж теперь - не влюбляться, не жениться, не рожать детей?! Вот только Наталья повела себя неожиданно. Когда ей сообщили о планах Петра Николаевича и объяснили ситуацию, она взглянула исподлобья на родителей, перевела взгляд на дядю:
  -А если он не захочет? - спросила она.
  -То есть как не захочет? - опешил Пётр Николаевич, - почему?
  Но девочка лишь пожала худенькими плечиками и ушла к себе, оставив взрослых в полном недоумении.
  Наташа не ошиблась: Марку не нужны были никакие усыновления. Это было так странно и даже дико, что пораженные Ростовы терялись в догадках. В самом деле, обычно детдомовские дети мечтают о приёмных родителях. А этот наотрез отказался. Мало того, никаких внятных объяснений не дал, только отрицательно мотал головой и отводил глаза.
  -Мне теперь нельзя будет к вам приходить? - спросил он, подозревая, что Ростовы смертельно на него обиделись, при этом лицо его побледнело и глаза стали совсем чёрными.
  Ростовы переглянулись, вздохнули:
  -Мы попытаемся договориться с директором детского дома, и под нашу ответственность ты сможешь не только бывать у нас, но и жить столько, сколько захочешь.
  Марк вспыхнул, глаза его зажглись синевой, и он быстро отвернулся, чтобы никто не видел, как они повлажнели.
  Но не так-то просто оказалось решить эту проблему. Никакие доводы не действовали на директора детдома, никакие обещания, никакие документы, которые предоставили Ростовы. Закон есть закон: только усыновление - и всё. Пётр Николаевич ещё раз переговорил с Марком. Что он сказал тогда ему, никто не узнал, но мальчик согласился, правда, с условием, что он по-прежнему останется Голицыным и ничего не станут менять в его документах.
  Вскоре Марк перебрался к Ростовым. Его поселили в кабинете. В том самом, где на столе поблёскивали латунью приборы, где за стеклянными дверцами выстроились книги. Вместе с Николаем Николаевичем они перетащили из комнаты Петра Николаевича узкий шкаф для белья и поставили его к единственному свободному от книжных шкафов месту - в простенок между окнами.
  Наталья настороженно встретила его вселение, дичилась и даже сторонилась. Но быстро привыкла и вскоре во всю пользовалась его покладистостью: гоняла за хлебом и за картошкой, а уж мусорное ведро - это первое дело. Вслед за Натальей Витька с Женькой легко и просто приняли Марка в свою компанию. Злая на язык Юля Асмоловская тут же окрестила их попугайчиками-неразлучниками, но ни Наталья, ни мальчишки не обращали внимания на её подколы. Марк не забывал о детском доме, наведывался туда раз в неделю, тащил малышам огромные кульки, свёрнутые из газеты, полные пряников и печенья. Вместе с Женькой и Витькой они часто бывали в "родовом имении", как смеясь называл его Иващенков, - в голицинской развалюхе в Старой Деревне. Это была их мужская "берлога".
   Наталья обижалась, потому что её туда не приглашали. Однажды она всё-таки увязалась за ними и была страшно разочарована. Она ждала чего-то вроде пещеры Алладина, а это оказалась ветхая хибарка, очень чистенькая внутри и даже по-своему уютная. Мальчишки притащили сюда свои "сокровища". Наталья разглядывала старый барометр в латунном корпусе и с треснувшим стеклом. Барометр явно не работал, но придавал комнате романтический вид. К этому прибору было дополнение в виде старого водолазного шлема с нагрудником. Шлем водрузили на доисторическую этажерку, а так как стёкла в нём отсутствовали, то мальчишки придумали поставить внутрь банку, где шустро гонялись друг за другом разноцветные гуппи. Наталья удивленно уставилась на десятка два чугунных утюгов всех видов и размеров. Происхождение их было явно помоечное, но ребята отчистили их, и теперь они красовались, выставленные в ряд вдоль стены.
  -Это зачем? - она подняла тяжеленный утюг, внутрь которого когда-то засыпали раскалённый уголь.
  -Смотри, - Витька ловко выхватил у неё чугунное чудовище, выбрал в длинном ряду ещё один такой же. Он вытянул руки вперёд и несколько раз поднял и опустил их, - ясно теперь?
  -Так это гантели? - догадалась Наталья и засмеялась.
  Витька обиженно засопел.
  -И нечего смеяться. Гантели денег стоят. А эти повыкидывали...
  -Так вы себе здесь спортивный зал придумали? Как в школе, да?
  -Почему бы и нет? - пожал плечами Женька.
  -Только ты не разболтай! - предупредил Марк, - мы не хотим, чтобы сюда лезли.
  -Больно надо, - вскинула голову Наталья. Уважая увлечение мальчишек, на 23 Февраля она подарила им эспандеры, состоящие из двух ручек, скреплённых между собой пятью пружинами. Как она ни пыталась растянуть один из них, ничего не вышло, пока Женька не забрал его у покрасневшей от натуги девочки. Усмехнувшись, он демонстративно и лениво растянул эспандер, при этом мышцы его рук напряглись, предъявив восхищенной Наталье порядочную массу. Да, не зря они тут истязали себя до изнеможения упражнениями с чугунными утюгами.
  Они вышли на улицу и, дожидаясь, пока Марк запрёт дверь домика, медленно пошли через старый заброшенный сад к трамвайной остановке.
  -Какие лю-ю-юди! - раздался сзади дурашливый голос, - никак в гости заглянули? Уж как мы рады!
  Тощий высокий подросток изобразил что-то вроде кривого поклона. Стоящие за его спиной пацаны захохотали. Наташа тревожно взглянула на Женьку. Тот мрачно смотрел на подбирающуюся к ним компанию.
  -Это Сенька Зелёный, местный злой гений, - шепнул Витька.
  -Эй, ты, шкет косоглазый! А ну не рыпайся! Чего шепчешься?- скривился Сенька, лениво перегоняя папироску из одного угла рта в другой.
  -Сам косоглазый, - огрызнулся Иващенков, - сопля зелёная!
  -Что-что-что-о? Это кто тут вякает? Кто это у нас такой смелый? Ты, что ли? - Сенька навис над Витькой, - а ну пошёл отседова, а то по рогам получишь! Тут для белых место. Черномазый-косоглазый!
  -Для белы-ы-ых? Это кто у нас белый? Ты, что ли? - вскинул голову Витька, - всякий шмыдрик возникать будет!
   Но на Сеньку Зелёного низкорослый Иващенков не произвёл никакого впечатления. Грязной пятернёй он больно и обидно ткнул Витьку в лоб. И тут случилось то, чего никто не ожидал: на долговязого Сеньку налетел вихрь. Наталья со всего маху пихнула его руками в тощую грудь. Тот, конечно, не ожидал нападения от какой-то пигалицы и поэтому с размаху позорно плюхнулся на задницу. Правда, Наталья тоже не удержалась на ногах и оказалась рядом на земле.
  Марк уже у дома услыхал Натальины вопли и шум возни. Он бросился в сад и увидел, как Женька с Витькой пытаются отбиться от четверых Сенькиных придурков. Причем Наталья носилась между ними, наскакивая то на одного, то на другого. Из её разбитого носа текла кровь, но она этого не замечала. Марк врезался в кучу дерущихся, и это решило исход драки.
  -Ну, подожди! Ещё встретимся! - унося ноги с места боя, кричали Сенькины приятели.
  -Беги, беги, тоска зелёная! Без сопливых обойдёмся! - ответила им Наталья. Тут до неё дошло, что у неё разбит нос, что он распух до невероятных размеров и из него что-то капает. Она ойкнула, стала рыться в карманах, ища носовой платок. Не нашла, беспомощно посмотрела на мальчиков. Те выглядели не лучше: у Витьки оказались подбиты оба глаза так, что его узенькие глазки совсем скрылись, и у Женьки тоже был нос разбит. Только Марк практически не пострадал, небольшая царапина на щеке не в счёт. Пришлось вернуться в домик и, сцепив зубы, замывать "раны".
  -Тут надо зелёнкой мазать, - шмыгнул носом Женька, разглядывая Натальины ссадины.
  -Ты что?! Она же вся, как индеец на тропе войны, будет! Бабка, когда пьяная, как расшибётся, так перекисью мажется. Она кровь останавливает и не пачкается. И ещё надо к носу лёд приложить... Только где ж его взять? - вздохнул Витька.
  Ссутулившись, Наталья ушла за занавеску и там тихонько заплакала. И так-то не красавица, а теперь с распухшим носом...
  -Перекись и лёд? - переспросил Марк, - ты вот что, пойди и успокой её, - попросил он Женьку.
  -А чего это Женька? - насупился Витька, - и я могу...
  -Можешь, - не стал спорить Марк, - но лучше Женька. А я сейчас вернусь, - и выскочил из дома.
  Он вернулся минут через пять с коробкой замороженных пельменей и бутылочкой, в которой что-то плескалось.
  -Пельмени? - удивился Витька, - откуда? А это что?
  -Это перекись для Женьки и Натальи. Кровь-то идёт ещё?
  -Не знаю. Нет, наверное... Женька, - заорал он, - выйди сюда!
  Они вышли из-за занавески оба: Женька и Наталья. Оба с запекшейся кровью под распухшими носами, только у Натальи ещё и глаза опухли от слёз. Она опустила голову и смотрела куда-то в сторону. Мальчишки переглянулись: хорошо, хоть не плачет.
  -Да-а, - неопределённо протянул Витька. И тут Наталья вскинулась:
  -Что, совсем плохо? Был просто лягушонок, а теперь лягушонок с разбитым носом! - и добавила с горечью: - как раз на Восьмое марта...
  -Ничего, - погладил её по плечу Женька, - ты, Наташенька, у нас не лягушонок. Ты у нас Царевна-лягушка.
  -Вот, приложи к носу, - Марк сунул ей пачку пельменей и бутылочку с перекисью, - это надо на ватку, - вату с надписью "стерильно" он достал из кармана брюк.
  Они поздно вернулись домой, и им нагорело от Дарьи Алексеевны. Но потом она заметила распухший нос дочери, ахнула и помчалась с новостью к мужу. Николай Николаевич в кабинете готовился к лекции, он сразу бросил все свои конспекты и вышел на кухню, где "бойцы" уже пили чай со смородиновым вареньем.
  -И что, никак нельзя было по-иному проблемы решить? - поморщился он, разглядев нос дочери и царапину на щеке Марка.
  -Нельзя, папа, - намазывая масло на кусок батона, - ответила Наталья и протянула бутерброд Марку.
  -Дядя Коля, знаете, как Наташа сегодня врезала одному паразиту? - улыбнулся Марк, - она у нас, как Жанна д"Арк.
  -Жанна д"Арк! - всплеснула руками Дарья Алексеевна, - Коленька, ты слышал?!
  -Ладно, ладно. Вы там не очень-то петушитесь! Придумал тоже - Жанна... - махнул он рукой, - она уже, конечно, взрослая, наша Тусенька, но всё же... я прошу тебя, Марк, приглядывай за нею.
  -Ещё чего! - возмутилась Наталья. Ей ужасно не понравилось, как от слов Николая Николаевича блеснули синими искрами глаза Марка, - за ним тоже надо присматривать!
  -Вот и присматривайте друг за другом! - кивнула Дарья Алексеевна и добавила: - сегодня же напишу Пете письмо. Пусть порадуется.
  Марк виновато опустил голову.
  
  Витька с Женькой тоже получили нагоняй от домашних. Бабка надавала подзатыльников внуку и, не сильно беспокоясь, голоден он или нет, легла спать. Заслышав бабкин храп, Витька достал из кармана штанов растаявшие пельмени и поплёлся на кухню. В голове у него крутился вопрос: откуда Марк их взял? И ещё перекись? Слипшиеся в комок пельмени назвать вкусными вряд ли кто бы смог, но Витька слопал их в одно мгновение.
  И Женька, отбившись от нотаций рассерженной матери, дожевывая бутерброд с колбасой, тоже размышлял о внезапном появлении пачки пельменей и бутылки с перекисью. Если бы эта пачка с белой надписью на красном фоне "Пельмени русские" была в доме Марка, то без холодильника она растаяла бы за полчаса. А там в коробке они тарахтели друг об друга, как и положено замороженным пельменям. И ещё перекись, и вата? Странно это.
  
  Посовещавшись, старшие Ростовы, произвели небольшую перестановку мебели в квартире, и кабинет окончательно превратился в симпатичную комнату для Марка. Стоял старинный стол, крытый зелёным сукном, у стены обитал огромный кожаный диван с полочками и даже зеркалом, на стеллажах пестрели корешки книг. Когда Николай Николаевич в кабинете готовился к лекциям, а Марк маялся над домашними заданиями, они не мешали друг другу - каждый занимался своим делом.
  За последние полгода Марку ценой неимоверных усилий удалось добиться исчезновения двоек из табеля. Всё-таки он здорово отстал в период своего "саботажа". А тут ещё в школе решили вместо трёх восьмых классов сделать всего два. Под маркой того, что слабым ученикам в школе, где проводился эксперимент, учиться тяжело, детей собирались перевести в школу попроще. И конечно, Марк был одним из первых кандидатов. Из-за своего дурацкого упрямства он ни за что не соглашался ни на чью помощь. Уж сколько раз Женька с Витькой предлагали позаниматься с ним физикой - ни в какую. И всё же Ростов сумел найти подход к строптивому подопечному. Конечно, пришлось придумать хитрый обходной манёвр.
   В тот вечер Голицын маялся над учебником физики, и по его лицу было видно, что дело плохо и безнадёжно. Николай Николаевич давно уже исподтишка наблюдал за мучениями подростка и решил разыграть настоящее представление. Он хлопнул себя по лбу и воскликнул:
  -Ну вот, совсем забыл! - при звуке его голоса Марк поднял тоскливый взгляд от учебника и вопросительно уставился на Николая Николаевича, а тот попросил:
  -Марк, будь добр, позови Тусю. Сегодня же моя очередь проверять её домашнее задание.
  Мальчик с удовольствием отложил опостылевший учебник и отправился за Наташей. Он ещё не успел узнать всех правил этой семьи, а то бы страшно удивился желанию Николая Николаевича. А Наташа обиделась. Никогда родители не проверяли уроки, доверяя ей решать свои проблемы. И вдруг ни с того ни с сего отец решил её контролировать. С вызывающим видом она вошла в кабинет, угрюмо села на стул возле отца и сунула ему в руки учебник физики.
  -Вот этот параграф, - процедила она сквозь зубы. Отец, не замечая её недовольства, стал "гонять" дочь по всему учебнику, девочка отвечала и с вызовом поглядывала на совсем затосковавшего Марка. А Николай Николаевич вдруг заявил:
  -Очень плохо. Трещишь, как сорока. Всё вызубрила, как попугай, и никакого понимания сути.
  -Это я-то попугай?! - взвилась Наташа и вскочила со стула. - Я ничего не понимаю?! Я вызубрила?!
  Отец спокойно посмотрел на возмущённую дочь, а потом раздельно произнёс:
  -Именно ты ничего не понимаешь, - он потёр переносицу, - придётся позаниматься. Говорят, женскому полу естественные науки даются с трудом, или, по крайней мере, хуже даются, чем мужчинам, - он посмотрел на Марка, ища у того поддержку, но мальчишка пожал плечами и потупился, - Марк, ты не мог бы помочь мне?
  -Помочь? Вам? - удивился мальчик.
  -Ну да, мне. Что тут такого? От тебя многое не потребуется, всего лишь присутствовать на моих с Тусей уроках. Видишь ли, я терпеть не могу объяснять материал одному ученику. А когда их уже двое, - это совсем другое дело. Это уже похоже на урок. Так как, поможешь?
  Марк неуверенно кивнул и посмотрел на взъерошенную Наташу. Она молча переводила возмущённый взгляд с отца на Марка и уже хотела непокорно умчаться прочь, но поймала в глазах отца странное выражение. Беспокойство? Просьбу? Он словно бы взглядом пытался ей что-то сказать. И, кажется, она поняла его сигнал.
  -Вот ещё, - вскинула она голову, - кто это сказал такую глупость, что женщины глупее мужчин? Это мы ещё посмотрим... Не только ты защитил диссертацию, мама тоже! - и уловила в глазах отца одобрительную усмешку.
  Теперь они занимались как одержимые. Конечно, Марку было трудно, но природа не обделила его способностями. Вскоре появился первый результат. Уж как Давлету Георгиевичу не хотелось ставить Голицыну в журнал четвёрку - видел весь класс. Но пришлось - куда деваться, если ребёнок и задачу решил, и теорию отчеканил, и даже на каверзный вопрос с подковыркой ответил? А уж как Николай Николаевич радовался этой четвёрке! Сработала его хитрость! Вот бы ещё подтянуть мальчишку по литературе - и порядок. Но хитрый Николай Николаевич решил, что не стоит так уж наваливаться на Марка, всему своё время. И литературу они одолеют.
  На Восьмое марта как всегда мальчишки дарили девчонкам какую-то ерунду. Кто-то из них увидел в газетном киоске возле школы игрушку для малышей - заводную курочку. Недолго думая, семиклассники скупили весь птичник, и теперь пёстренькие курочки бойко стучали клювами по партам под смущённое хихиканье "дам". Классный руководитель скептически посмотрел на весь этот курятник и фыркнул:
  -Дамам цветы дарить надо, - снисходительно проговорил он, - а не курятину всякую. Гвоздики, розы, или хотя бы мимозу.
  -Может, орхидеи? - ехидно подал голос кто-то из мальчишек.
  -Орхидеи? - переспросил учитель, - можно и орхидеи. Только у нас они не продаются. Это там, за границей, могут целое состояние отдать за один-единственный цветок. С жиру бесятся.
  -А что, орхидеи такие дорогие? Я в кино видела, как их в такой красивой коробке дарили...
  -Ты бы, Редькина, лучше сбор провела на тему "Отличие советской морали от морали загнивающего Запада", а не спрашивала всякую ерунду.
  На следующий день, когда вошли в класс, все так и замерли, столпившись возле учительского стола и не решаясь двинуться к своим местам. На партах жёлтенькими шариками сияли ветки мимозы, а в воздухе витала морозная свежесть зелени. И только на Наташином месте не было мимозы. На парте в маленьком горшочке стояло нечто необыкновенное и невиданное: из упругой зелени листьев вздымались вверх три ветки и на каждой раскачивалось по несколько чёрных с фиолетовым отливом цветков с нежным медовым ароматом. Наташа осторожно дотронулась до твёрдого лепестка и отдёрнула руку: ей показалось, что восхитительный цветок потянулся к ней. Она оглянулась на стоящих за спиной мальчишек:
  -Он узнал меня! Узнал! - сияя полными слёз глазами, восторженно прошептала она.
  На перемене чуть ли не весь педсостав во главе с биологами сбежался полюбоваться на дивную орхидею. Директор, чуть ли не в обморочном состоянии, поглядывая на конфискованную у Ростовой орхидею, трясущейся рукой набирала номер администрации Ботанического сада, чтобы узнать, не пропадала ли у них чёрная орхидея. На том конце провода сильно удивились, позвали консультанта:
  -Какой, вы говорите, у вас цветок? Чёрный?! Не может быть! И мёдом пахнет? Нет, этого не может быть! Сейчас я подойду к вам.
  Ботанический сад был рядом, и сотрудник примчался через десять минут. Вооружившись лупой, он кругами ходил вокруг изумительного цветка и лишь восхищённо хмыкал:
  -У нас, конечно, прекрасная коллекция, но такого экземпляра я вживую никогда не видывал. Замечательный образец "After midnight", ещё не совсем созревший... да, эта "Полуночница" великолепна. И вы говорите, что мальчик подарил это на 8 Марта девочке? Но где он взял "After midnight"? Это же коллекционный экземпляр! Знаете, сколько он стоит?!
  Директриса лишь отмахнулась, она была безмерно счастлива, что цветок не украден из Ботанического сада, до остального ей и дела нет.
  -Так вы вернёте девочке цветок? - научный сотрудник прочно уселся на стул в директорском кабинете, собираясь во что бы то ни стало встретиться с обладательницей растения и попытаться уговорить подарить его Ботаническому саду.
  Наташа, оглушённая создавшимся вокруг её цветка суетой и шумом, стояла в коридоре и тоскливо смотрела, как за окном по широкому проспекту бегут автомобили. Изумительный цветок просто выдернули у неё из рук и отнесли в кабинет директора. Классный провёл "дознание" и мгновенно определил, кто нахулиганил столь возмутительным образом. Конечно, Марк Галицын. Кто ж ещё?! И где только деньги взял? Не иначе у этих ненормальных Ростовых, которые его приютили, стащил. Мальчишки - вся троица, пытаясь сохранить невозмутимый вид, отирались возле кабинета директора. Ждали Николая Николаевича.
  И он появился, да не один, а с Петром Николаевичем, прилетевшим на несколько дней в Ленинград. Братьям не дали ни словом переброситься с нарушителями покоя, сразу затащили в кабинет директора.
  -Вот, можете сами спросить, - мрачно кивнула в их сторону директриса, новый для этой школы человек, она с интересом поглядывала на так похожих друг на друга мужчин. Николай Николаевич посмотрел на мальчишек, на дочь:
  -Дарить женщинам цветы - прекрасная традиция. Но при одном условии: если эти цветы добыты честным путём. Кто-нибудь может дать честное слово, что это так?
  Мальчишки переглянулись. Марк Голицын выступил вперёд:
  -Я даю честное слово, что мы не крали цветы. Считайте, что я нашёл орхидею, потому что я всё равно не скажу, откуда она у меня, - и упрямо мотнул головой.
  Не такого простого разговора ждала директор, к тому же её разбирало любопытство - откуда у мальчишки взялись деньги, причём большие, и где же всё-таки он раздобыл чудесный цветок. Но сверхдоверчивые (на её искушённый взгляд) братья Ростовы довольствовались расплывчатым и совершенно несовременным кодексом чести, им хватило честного слова взбалмошного мальчишки.
  Дело решили закрыть и расходиться по домам. Но тут научный сотрудник пристал к Наташе с просьбой подарить цветок Ботаническому саду. Наташе очень не хотелось делать этого, она упрямо мотала головой на все его увещевания. Марк сделал ей знак, мол, отдай, а то не отвяжется. И тогда Наташа протянула красавицу "Полуночницу" биологу:
  -Берите. Но я хочу её навещать. Можно?
  -Разумеется, можно, - обрадовался научный сотрудник, - приходи, когда хочешь.
  Вчетвером они пришли в Ботанический сад через неделю. И узнали, что цветок исчез прямо на глазах сотрудников. Только что был, красовался, а потом раз - и вместо цветка осталась лишь горстка пепла. Объяснения этому феномену не нашлось. Наташа взглянула на Марка, но тот лишь пожал плечами, как всегда ничего не объяснив. Но девочка хорошо запомнила выражение лица Петра Николаевича, когда он вышел из своей комнаты, где они с Марком закрылись для разговора с глазу на глаз. Обычно улыбчивый, уверенный в себе, сейчас он был бледен и растерян. И ещё Наташа заметила, что, когда Пётр Николаевич доставал из портсигара сигарету, его пальцы немного дрожали. Или ей это показалось?
  
  К концу седьмого класса стало ясно, что о переводе Голицына в другую школу из-за неуспеваемости, не может быть и речи. В четвёртой четверти у него стояли всего две тройки: по русскому языку и литературе. Он дал себе слово во что бы то ни стало вытянуть в восьмом классе русский на четвёрку, а вот с литературой было плоховато. Ну никак не мог он поверить любовным страданиям шестнадцатилетнего Петруши Гринёва, лермонтовский купец Калашников вызывал у него недоумение, Хлестаков Гоголя не был смешон, зато "Рассказ о Кузнецкстрое" Маяковского почему-то вызвал у него приступ хохота. Строгая Мария Платоновна выдала своё очередное: "Фи, Голицын, ты ведёшь себя отвратительно. Я, как каждый советский человек, умею любить и ненавидеть, поэтому берегись!", при этом она улыбнулась настоящей улыбкой, которая совсем не подходила её бледному лицу с ровными дугами бровей, наведёнными химическим карандашом. Марк в ответ лишь скептически фыркнул и напрасно, потому что это аукнулось ему в восьмом классе.
  Старшие Ростовы посоветовались между собой и решили вместо положенного отпуска в летние месяцы читать лекции в Крыму. И детей взять с собой. Они обосновались в Алуште, и каждый день ездили по разным крымским городкам со своими лекциями. Им удалось договориться с квартирной хозяйкой, и она за дополнительную плату поставила раскладушку для Марка. В хибарке, наскоро сколоченной из неошкуренных досок, не было ничего, даже света. Зато по вечерам выли комары, а днём через широкие щели между досками пробивались раскалённые лучи солнца. Пока взрослые разъезжали по всему Крыму, дети пропадали на пляже, купались, загорали, опять купались. Уезжая на лекцию, Дарья Алексеевна строго-настрого наказывала им пойти в соседнюю пельменную и хотя бы раз в день поесть горячего. Но шкодливые подростки вместо скучных пельменей объедались варёной кукурузой, которую разносили по пляжу предприимчивые аборигены, покупали на крохотном рыночке толстые сахарные помидоры по 5 копеек за килограмм, какие-нибудь фрукты, длинный городской батон за 22 копейки и бутылку кефира. Поздно вечером, когда возвращались уставшие, запылённые и пропотевшие родители, они все вместе шли к морю. Там, на свободном от пляжников берегу, они блаженно устраивались на тёплой ещё гальке, купались в ласковом, как парное молоко, море, смывая с себя дневные хлопоты и заботы, пили чай из термоса, выпрошенного у квартирной хозяйки предусмотрительной Дарьей Алексеевной. Море шуршало в темноте, высокое небо светилось мириадами звёзд, состояние блаженного покоя и гармонии сходило на всех - и это было замечательно.
  В середине августа они вернулись в Ленинград. Но налетевший вихрем неугомонный Пётр Николаевич сразу увёз с собой Марка в какие-то лётные лагеря. Наташа просилась с ними, но ей было заявлено, что не "девчачье это дело". Она надулась и даже не вышла прощаться. Женька с Витькой ещё находились в пионерском лагере где-то под Выборгом. Наташа сидела в одиночестве и тоскливо смотрела на плывущие по Карповке байдарки. Вначале она куксилась, потом решила вести дневник и описать всех тех, кто так безжалостно бросил её одну-одинёшеньку прозябать в пустой квартире. Она не ожидала, что так прикипела к мальчишкам, и не представляла жизни без их присутствия. Три дня она описывала свои безмерные страдания, но потом ей это надоело, тогда она села за рояль и "заиграла" себя так, что потянула что-то в кисти и та стала болеть даже от лёгких движений.
  От полного уныния её спасло возвращение Женьки и Витьки. Мальчишки подросли за лето, не очень-то сильно загорели на бледном северном солнце, и у них появилась тайна. Правда, каждый из них, скрытно от друга, тут же выложил свою тайну Наташе в надежде, что она сможет помочь советом. Выяснилось, что мальчишки влюбились.
  -Вот, видишь, это она, - тыкал пальцем в общую отрядную фотографию Витька, - ну как это ты не видишь? Её же сразу видно! Красивая, правда?
  Наташа добросовестно разглядывала курносую круглолицую девочку в пилотке с кисточкой и пионерском галстуке. Кивала, что, мол, конечно, красивая, и недоумевала, потому что ничего особенного в этой девочке она не видела. А когда ещё и Женька ткнул в уже знакомое лицо, Наташа чуть не зашлась от хохота. Оказывается, они оба влюбились в одну и ту же девочку с неожиданным именем Мальвина.
  -Так от меня-то ты чего хочешь? - изо всех сил пытаясь не рассмеяться, спросила Наташа.
  Женька уставился на неё серыми глазами в мохнатых ресницах:
  -Ты что, не понимаешь? Ты же девушка, ты должна знать, как надо ей писать письма. У неё день рождения в начале сентября, я хочу ей подарить что-нибудь. А что - совсем не знаю. Ты-то это знаешь...
  И тут Наташа не выдержала и завопила:
  -Вот ещё! Я должна сочинять письма этой вашей Мальвине! Сами ей пишите! И подпись поставь: "Твой Буратино".
  Женька смертельно обиделся. Это была их первая за все годы настоящая ссора. Потом Женьке стало ясно, кто является его соперником, и он перестал общаться с Витькой. Короче, все перессорились друг с другом и от этого страшно переживали.
  Когда вернулся из лётных лагерей Марк, обстановка в их маленьком кружке была совсем невыносимой. Он быстро разобрался в ситуации, но не торопился мирить. Ему показалось, что не может такая досадная мелочь, как паршивая увлечённость какой-то пионеркой с кисточкой, рассорить многолетнюю дружбу. Или это у них совсем и не дружба, а так - всего лишь случай свёл их в один класс. Марку хотелось разобраться во всём самому. Тут очень кстати и вовремя грянуло 1 сентября. По привычке они собрались во дворе, чтобы идти в школу. Наталья несла очередной букет, Марк тащил оба портфеля - свой и Наташин, а сзади, молча и не глядя друг на друга, их конвоировали Витька с Женькой. Намечалось унылое начало восьмого класса.
  Юля Асмаловская мгновенно вычислила настроение в когда-то дружной компании и тут же пристроилась к заметно подросшему за лето Женьке. Тот бросил на неё угрюмый взгляд и промолчал. Но когда она села с ним рядом, Женька, не говоря ни слова, переставил её портфель на другую парту. Юлечка зашипела от злости, но переместилась следом за портфелем в другой ряд и сузившимися глазами следила, как эта лягушастая Ростова занимает своё место рядом с Азаровым.
  Неделю спустя ссора их закончилась. В тот день Дарья Алексеевна с Наташей дружно лепили пельмени на обед. Вот-вот должны были все собраться за столом: вырвавшийся на пару дней из части Пётр Николаевич, Николай Николаевич, дети. К семи часам стало ясно, что мальчишки не придут. Сразу после школы они вместе с Марком убежали куда-то по своим делам, ничего толком не объяснив. Дарья Алексеевна забеспокоилась, но муж с братом, переглянувшись, на два голоса убедили её не волноваться. В одиннадцать вечера позвонила мама Женьки и спросила, не у них ли сейчас её сын. Дарья Алексеевна пообещала сразу сообщить, если мальчики придут домой. Она уже перемыла всю посуду и теперь, как всегда, когда нервничала, придумывала себе работу: начистить до зеркального блеска и так сияющие кастрюли, переставить баночки со специями, протереть пол. Братья тоже не ложились, сидели в кабинете и, тихонько переговариваясь, делали вид, что играют в шахматы. Наталья устроилась у окна в своей комнате, вглядывалась в безлюдную набережную. Она поставила большой будильник рядом и время от времени кидала взгляд на медленно перемещающиеся по циферблату стрелки.
  В начале второго щёлкнул замок входной двери. Первой в прихожую выскочила Дарья Алексеевна, увидев мальчишек, она ахнула и потащила их на кухню. Вид у них был не ахти какой: у Женьки "расцветал" синяк под правым глазом, был почти оторван рукав нового пиджака, у Витьки с поразительной симметрией наблюдалась та же картина, но только в зеркальном отражении. При этом складывалось впечатление, что их долго и упорно валяли в пыли и по земле. Марк пострадал меньше - во всяком случае, на его лице синяков не было. Зато воротник рубашки держался на честном слове, и мальчик стыдливо заталкивал его под измызганный грязью пиджак, стараясь поплотнее запахнуться его полами.
  -Ну и как это понимать? - братья Ростовы появились в кухне, за ними маячила Наталья.
  -Немедленно мыться! - Дарья Алексеевна подтолкнула Марка в сторону ванной, он дёрнулся как от удара током и двинулся было вон из кухни, но тут Пётр Николаевич быстро шагнул к нему, одним движением развернул к себе и разжал его судорожно вцепившиеся в ткань пиджака пальцы.
  -Вот оно что... - процедил он сквозь зубы. Под полами пиджака рубашка Марка была залита кровью и словно бы изрезана. Если бы Николай Николаевич не подхватил жену, она бы так и сползла по стеночке на пол. Но он успел вовремя и увёл её прочь.
  -Туся, быстро тащи йод, перекись, пластырь, бинты - короче, всё, что у нас есть медицинского. Вы, храбрецы-удальцы, - Пётр Николаевич оглядел мальчишек, - немедленно отмываться. А мы тут займёмся этой ерундой.
  Он усадил Марка на табурет возле стола. Влетела Наталья с целой охапкой разной медицинской мелочи:
  -Вот! - и вывалила всё на стол.
  -А теперь иди к себе... - погнал он её с кухни. - А лучше постели мальчишкам в кабинете. Они сейчас выйдут. Но сначала позвони Азаровым - там мать, наверное, с ума сходит...- и стал осторожно стаскивать с Марка пиджак, - как же тебя так угораздило?
  -Ерунда это... - конечно, мальчик храбрился, но двигать-то плечом было больно, и он изо всех сил стиснул зубы.
  -Ну да, ерунда. Мы уже это выяснили. Рассказывай, - приказал Пётр Николаевич.
  Марк вздохнул - придётся рассказать.
  -Женька с Витькой поссорились,- начал он, - ещё в лагере. Там такая буза закрутилась... В общем, им одна девчонка понравилась - вот они и перессорились. Ой! - дёрнулся он, когда Ростов задел порез, - я подумал, что неправильно из-за какой-то пионерки ссориться старым друзьям. И поспорил с ними...
  -Поспорил? Вот новости! Это как же? - удивился Пётр Николаевич.
  -У неё сегодня день рождения, ну Витька с Женькой и пошли её поздравить, а я за ними увязался. Мы придумали, что я будто бы приехал с Кубы, ну вроде бы испанец, по-русски не говорю, а Женька мне переводит...
  -Так он же испанского не знает!
  -Ну и что? Главное, чтобы эта конопатая думала, что я иностранец.
  -Ну-ну, какая интрига! - не то восхитился, не то возмутился Ростов.
  -Ну надо же было их как-то помирить, - пробормотал Марк.
  Он не стал рассказывать подробности, да и не нужны они были. Ростову всё было понятно: девчонка что называется "клюнула" на липового иностранца, отшила Витьку с Женькой, и тем стало ясно, что не стоило им портить свою дружбу из-за столь легкомысленной особы.
  -И тогда я ей на чистом русском сказал, что она дура конопатая, - смущённо признался Марк, - она заорала на нас, обзываться стала... Там во дворе на площадке сидели её приятели... Вот и всё.
  -Всё, да не совсем! Кто-то из них тебя бритвой порезал! Шрам останется... но это ладно. Он мог и по горлу полоснуть... Ты хоть понимаешь это?
  -Дядя Петя, кто ж знал, что они такие? Мы вначале кулаками отмахивались, а когда тот дылда бритву достал и стал размахивать ею, мы рванули что есть мочи - только нас и видели.
  -Рванули они, - проворчал Ростов, - вот теперь будешь с драной шкурой ходить. Ну ладно, сейчас не стану объяснять, какими дураками вы все были... Пойди умойся, да повязку не намочи, и спать ложись. Я пока тут приберу, да к Дашеньке зайду. Видел, как она переволновалась? Э-эх, дурачьё вы, дурачьё малолетнее!
  
  Дарья Алексеевна сидела в "ушастом" старом кресле и с отсутствующим видом слушала мужа. Тот устроился у её ног на пуфике и пытался объяснить жене, что взросление мальчиков всегда происходит именно так: с драками, разбитыми носами и фингалами под глазом, с содранными в кровь коленками.
  -Что, и с поножовщиной? - подала она голос.
  -Ну... - замялся Николай Николаевич, - всяко бывает...
  Пётр Николаевич пожалел брата:
  -Ты, вот что, Коля, пойди да посмотри, как там Туська мальчишек устроила. А я пока тут с Дашенькой посижу.
  Николай Николаевич благодарно кивнул - знал, что брат сумеет найти нужные для утешения слова, и направился в кабинет. Но там было пусто. Всё постелено на диване и раскладушках, а мальчишек не видно. Он сразу догадался, где может находиться вся компания. У Тусеньки, где ж ещё? Ростов прошёл через тёмную гостиную. Из неприкрытой двери комнаты дочери вырывался косой луч света, и слышались голоса.
  -Ну чего ты? Чего? - бубнил Витька, - подумаешь...
  -Подумаешь?! - взвилась Наташа, - а если б вас там поубивали?! Что бы вы тогда делали?!
  -Да никто нас не поубивал бы, - попытался успокоить её Женька, - всего-то делов: подрались...
  -Ах, всего-то делов... - передразнила его Наташа противным голосом. - Вы только о себе думаете, эгоисты, свинские эгоисты! Маме даже плохо стало... вы дураки, безмозглые дураки... А обо мне вы подумали? Вот кто из вас хоть чуть-чуть, хоть чуточку обо мне подумал? Как бы я жила, если бы там с вами что-нибудь случилось? - тут ей так стало себя жаль, что она уронила голову в коленки и тоненько заплакала. Этого они не ожидали, потому что почти не видели её плачущей.
  Николай Николаевич смущённо улыбнулся и повернулся, чтобы на цыпочках отойти от двери, но замер, услыхав уж совсем невозможно детское:
  -Наташенька, - в голосе Женьки прозвучало отчаяние, - мы больше не будем... Вот честное слово, больше не будем!
  -Правда, правда, - присоединился Витька, - честное слово!
  -Ну да, не будете вы, как же! - сквозь слёзы с тоской проворчала Наталья, - вон Марк молчит, ничего не обещает. Значит, знает, врёте вы всё,- и разозлилась, что расплакалась при них: - убирайтесь вон! Видеть вас не хочу!
  Только-только миновало всеобщее примирение, как навалилась новая неприятность. Пришла новая учительница русского языка и литературы вместо уставшей от школы, учеников и их родителей Марии Платоновны. У новой филологической дамы было замысловатое имя - Бэлла Герасимовна (Витька тут же придумал ей кличку - Муму), роскошные волосы натуральной блондинки и фанатическая тяга к школьной самодеятельности. Она тут же решила, что коли дети изучают "Горе от ума", то сам Бог велел параллельно ставить сцены из комедии. Она придирчиво осмотрела восьмиклассников, сразу выделила самых рослых мальчиков - Марка и Женьку, и самую хорошенькую девочку - Юлечку Асмоловскую. Сунула им текст комедии и велела читать вслух с выражением. Потом пару минут помолчала:
  -Ну что ж, - наконец выдала она, - я предполагала, что Чацкий - это как раз для тебя, Голицын. Высокий, темноволосый... Внешность вполне подходит для романтического героя. Но, ты уж извини, тебе настолько противен ведущий персонаж русской литературы... просто слов нет! Поэтому меняю свои планы: Чацкого будет играть Азаров, а ты, Голицын, станешь у нас Молчалиным, а может, даже Фамусовым. Я ещё подумаю об этом. И не надо делать такое лицо, словно тебе клизму из касторки ставят!
  Под гомерический хохот одноклассников обманчиво спокойный Марк сел на место, только покрасневшие уши да сжатые в кулаки пальцы выдавали его состояние. Витька сочувственно взглянул на друга, но ничего не сказал, знал, что того сейчас лучше не трогать. А болезненно обидчивый Голицын сразу невзлюбил Бэллу Герасимовну и возненавидел комедию "Горе от ума". Вскоре учительница поняла, что из Марка актёр никакой, и она передала его роль другому мальчику, но затаила ответную неприязнь к вздорному мальчишке.
  Они уже третью неделю мусолили несчастного Грибоедова. Бэлла Герасимовна нещадно гоняла и жучила своих учеников, потому что впереди маячило сочинение на целых два урока и грандиозное действо под названием "Сцены из московской жизни". Целыми днями Женька репетировал с Асмоловской, они пропадали до вечера в школе, потом шли домой к Юлечке и там вновь и вновь отрабатывали интонации, жесты, мизансцены. Наталье поручили нарисовать декорации. Конечно, она подключила к этому Витьку и оставшегося без роли Голицына. Они увеличивали и переносили на обратную сторону дешёвеньких обоев её эскизы, раскрашивали их, а Наталья подправляла, рисовала тени, добавляла детали. И была жутко недовольна.
  -Это всё мазня, - безнадёжно кивнула она в сторону размотанных рулонов, - тут должен быть блеск и уют. Ведь почему-то Чацкий летел сюда...
  -Так он же в Софью влюбился, - напомнил Витька, - вот и летел.
  -Нет, - кривила губы Наталья, - не только Софья. Понимаешь, Витенька, ему здесь всё нравилось, ему было здесь уютно. У-ю-тно...
  -Так уютно, что он ни об одном человеке доброго слова не сказал, - усмехнулся Марк.
  -Вот-вот: все смешные, нелепые, одна Софья умница-разумница. Может, это из-за неё он такой? Дурацкий барский дом, а он будто в розовых очках? - она махнула кистью и на уже готовых "обоях" гостиной Фамусова появился целый сноп из чёрной краски. - Ой, что я наделала!
  -Ну вот, теперь всё перерисовывать надо, - закручинился Витька.
  -Перерисуем! - бодро отозвался Марк, хотя и ему уже давно надоели эти художества.
  -Нет. Это всё так плохо, что и перерисовывать не надо. Вот если бы увидеть такой дом, зайти в него, - пробормотала Наталья, - понюхать...
  -Понюхать?! - засмеялся Витька, - а что их нюхать-то? Они такие же, как и мы.
  -А вот и нет! У нас электричество, а у них - свечи; у нас автомобили, а у них - лошади. Да мало ли...
  -Понюхать? - задумчиво протянул Марк, - и тебе это помогло бы?
  -Конечно, - уверенно бросила Наталья, принимаясь за вымарывание чёрной кляксы с "обоев".
  Ещё полчаса они выводили пятна с декораций, потом Витька устало разогнулся:
  -Давайте уже домой пойдём, - жалобно посмотрел он на Наталью, - Муму сказала, что завтра сочинение пишем. Она даже у химозы с физичкой уроки оттяпала под это дело. И есть хочется...
  -Вот тебе, Витечка, только бы что-то жевать! - посмотрела на него Наталья. Она тоже устала, и хотела есть, и была не в духе из-за, как она считала, полного отсутствия у себя воображения, - а есть и вправду хочется. Сейчас бы булочку с маком...
  -Вот уж не проблема, - скривился Марк и бросил: - сейчас вернусь.
  -Куда это он? - удивился Витька, - столовку-то уж давно закрыли.
  -Сейчас узнаем, - она ещё немного подмалевала "колонну".
  Не прошло и пяти минут, как Марк вернулся с целым кульком мятных пряников.
  -Вот! - развернул он на табуретке принесённое богатство, - пряники. Любите мятные? Мы в детдоме их больше всяких других любили. Нам по воскресеньям их давали и ещё компот из сушёных яблок.
  -Да-а, компот - это здорово, - с полным ртом пробормотал Витька. Он мгновенно слопал три пряника и уже тянул руку к четвёртому.
  -Витечка, облопаешься, потом живот болеть станет, - попыталась одёрнуть его Наталья, но тот лишь отмахнулся, - и когда это ты, Марк, успел за пряниками сбегать?
  -Успел, - буркнул Марк, собирая кисти и засовывая их в банку с водой, - домой пора. Пошли уже...
  -Подожди, - покосилась она на Голицына, - вот я хочу знать, почему мы тут, как проклятые, вкалываем, а наш Женечка где-то пропадает?
  Витька возмущённо засопел:
  -Ты думаешь, только ты тут всё малюешь да малюешь? Знаешь, сколько Женька репетирует? Ему уже этот чёртов Чацкий снится начал.
  -Ах-ах! Сейчас заплачу! - Наталья упрямо вздёрнула голову: - репетирует он... Как же!
  Она бросила это так - наугад, и страшно удивилась, увидав, как покраснел Витька, прямо-таки до помидорного цвета.
  -Что? Что такое? - попыталась она поймать ускользающий Витькин взгляд, - я что-то не знаю, да?
  -Слушай, Наташа, ну может у него быть своя жизнь? - как-то очень по-взрослому произнёс Марк.
  -Своя жизнь? - не дошло до Натальи, - это как? Отдельно от нас, что ли? Что за ерунду вы тут выдумываете!
  -Ну правда, Наташенька, - влез Витька, - может, человек влюбился...
  -Что?! - плюхнулась на кривой стул Наталья, забыв о его сломанной ножке, и тут же очутилась на полу. Мальчишки переглянулись и вдруг захохотали. Это было уж слишком! Отвергнув их помощь, молча, Наталья встала и пошла к выходу. Ребята сразу притихли и побежали за нею.
  
  Следующий день принёс четыре часа сочинения. Четыре урока подряд они пыхтели над темами по "Горю от ума". Женька несколько раз ловил на себе изучающий взгляд Натальи, наконец, не выдержал:
  -Слушай, ты чего?
  Но Наталья сделала непонимающее лицо, дёрнула плечиком:
  -Пиши, пиши, не отвлекайся, - прошипела она, старательно изображая тяжёлую работу мысли. Женька недоумённо пожал плечами и ушёл с головой в работу. Ему в самом деле смертельно надоел не только Чацкий, но и вся комедия вместе с Александром Сергеевичем Грибоедовым. Если бы не Юля Асмоловская.
   Юлечка Асмоловская исподтишка кидала в их сторону лукавые взгляды. Ей-то не надоело репетировать роль Софьи, наоборот, её творческая фантазия била ключом и она придумывала всё новые и новые мизансцены. А уж когда Женя Азаров с восторгом глянул на неё своими мохнатыми серо-голубыми глазами, Юлечка превзошла себя: вытолкала со сцены обалдевшего от этого мальчика, игравшего Молчалина, и стала репетировать только с Чацким. Именно хорошенькая Юлечка примирила Женьку с гениальным творением писателя. И вот теперь он свободно и просто вывязывал на бумаге образ Чацкого. Впрочем, он всегда легко писал любые сочинения.
  Бэлла Герасимовна, оглядывая работающий класс, остановила взгляд на оппозиционной четвёрке: Голицын, Ростова, Иващенков, Азаров - эти вечно спорили, всё им не так, всё им не этак, вечно пытались оригинальничать, а по-простому - выпендривались. Ну ладно ещё Голицын - детдомовский выкормыш, которого пригрели эти странные Ростовы. Лучше бы за доченькой смотрели! Какая такая дружба может быть у мальчиков-подростков с девочкой?! Так нет же! Живут себе Ростовы - в ус не дуют. Но, опыт Бэллы Герасимовны подсказывал, это всё до поры до времени. А этот Голицын-то думал, что она, Бэлла Герасимовна, не поняла его манёвров, когда он пробовался на роль в спектакле. А она сразу заметила злые синие искорки в его почти чёрных глазах, а уж когда он стал выделываться да дурачиться себе и другим на потеху и выставлять её перед учениками полной идиоткой... Бэллу Герасимовну передёрнуло. За Голицыным тянулись Иващенков с Азаровым. И чем он им так интересен?! Странная дружба.
  И ещё Бэлла Герасимовна не любила красивых мальчиков. Красивые мальчики когда-нибудь подрастут и скорее всего станут красивыми мужчинами. А уж как нахлебалась всякого "хорошего" в своей актёрской жизни Бэлла Герасимовна от красивых мужиков... Об этом лучше и не думать.
  Как обычно, Марк раньше всех написал сочинение, сдал работу и вышел из класса под неодобрительным взглядом Бэллы Герасимовны. Он никак не мог понять, как их нужно писать - эти сочинения, ненавидел требуемые черновики и сразу писал набело. Бэлла Герасимовна хотела, чтобы в работе было не меньше пяти страниц. А у Марка никогда не получалось больше двух, от силы трёх натужных страничек. Чего рассусоливать-то? И так всё ясно же. Вот и сегодня он быстро выразил своё отношение, скорее не к Чацкому с Грибоедовым, а к брезгливо поджавшей губы Бэлле Герасимовне и сбежал на школьную площадку для малышей. Там возле гаражей, под прикрытием полуразломанной беседки можно дождаться Наталью с мальчишками. А пока их нет, можно и покурить. Правда, и дядя Петя, и дядя Коля очень не одобряли сигареты, но Марку казалось, что дымящаяся штучка в его пальцах прибавляет ему взрослости и значительности. Он небрежно вышиб из тёмно-коричневой пачки дорогущей "Тройки" сигарету, чиркнул спичкой о коробок, затянулся и выдохнул сладковато-сливочный дым. Вспомнил, что обещал познакомить Наталью с любителями старины, и стал придумывать, как бы это сделать получше. И придумал-таки.
  Когда через двадцать минут появился Женька Азаров, у Марка уже был готов план действий по ознакомлению Натальи с грибоедовским временем. Он договорился с Женькой, что тот принесёт на пару часов, чтобы успеть к началу очередной репетиции, костюмы главных персонажей комедии.
  Потом придумал задание для Витьки, который, по обыкновению, увязался за Натальей и направлялся к Ростовым. Женьку спровадил следом за Иващенковым. Сегодня мальчишки только станут мешать, поэтому их присутствие было бы лишним. Старших Ростовых, как обычно в это время, дома не было. И пока Наталья гремела кастрюлями, разогревая заботливо приготовленный Дарьей Алексеевной обед, Голицын, посмеиваясь над разными завязками да штрипками, переоделся в костюм Чацкого.
  -Ух ты! - восхитилась Наталья, увидев его перевоплощение, - как на тебя шили! И воротник бархатный! И идёт-то как! Прямо фон-барон!
  -Да ладно тебе, - смутился Марк, - лучше быстро переоденься. Я эти костюмы всего-то на час выпросил у Женьки.
  -Переодеться? - уставилась на него Наталья, - зачем?
  -Ну ты что, совсем ничего не помнишь? - он досадливо поморщился, - тебе же хотелось понюхать Фамусова с Молчалиным? Вот сейчас пойдём на бал, там и нанюхаешься.
  -Ты что? Какой бал? Где?
  -Наталья! Хватит болтать, - уже теряя терпение, посмотрел на неё Марк, - иди переодевайся и ничего не спрашивай. Сама всё увидишь.
  Наталья послушалась. Она всегда слушалась его, когда он говорил вот таким тоном - убеждённым, не терпящим возражений, и очень взрослым.
  Она разложила на кровати все детали костюма, видимо, соответствующего представлениям Бэллы Герасимовны об одежде персонажей комедии: длинное, похожее на ночную рубашку, платье из парашютного шёлка нежно-лилового цвета на кремовом хлопковом чехле - наверное, такой фасон могли носить барышни из "Войны и мира". Ещё была рубашка с завязками под грудью, панталончики (надо же: даже с кружавчиками!), белые очень плотные колготки и туфли на небольшом изогнутом каблучке. С колготками, панталонами и рубашкой она справилась, но платье было сшито на рослую девушку, и её плечи тут же выскочили из декольте.
  -Марк! - завопила она, - оно большое! Я вываливаюсь из него!
  -Так, - Марк критически оглядел девочку и подтвердил: - вываливаешься.
  -Что же делать? - расстроилась Наталья, - ну придумай же что-нибудь...
  Он задумчиво обошёл её вокруг:
  -У твоей мамы, кажется, были булавки. Можно заколоть... - не совсем уверенно предложил он.
  Порывшись в рукодельной шкатулке Дарьи Алексеевны, они нашли целую коробочку разных булавок. Марк зашпиливал их сзади, шипя и чертыхаясь, когда упрямые булавки не хотели застёгиваться, пару раз укололся, но всё же добился своего: теперь Наталья не выскальзывала из декольте. Они позаимствовали белый нейлоновый шарф у Дарьи Алексеевны и прикрыли своё "рукоделие".
  -А волосы?! - вдруг всполошилась Наталья, - должна быть причёска.
  -Слушай, какая причёска?! Ты на часы посмотри! Ещё десять минут - и можно уже никуда не идти.
  Но Наталья, упрямо помотав головой, вытянула из маминой шкатулки длиннющую нитку чешского жемчуга и быстро вплела себе в косу, уложила её вокруг головы и заколола шпильками.
  -Вот, - удовлетворённо глядя в зеркало, сказала она, - я готова. Ах, да, ещё мамин веер из Ялты. Теперь уже всё. Пошли.
  Но Марк покачал головой:
  -Вот, надень ещё это. Всё-таки на бал идём... - и он протянул Наталье нечто изумительно сверкнувшее острыми разноцветными искрами.
  -Ой, как красиво! - пискнула девочка, осторожно принимая в руки изящное ожерелье с дивными тёмно-васильковыми камнями в искрящейся оправе. Она застегнула его и встала, горделиво подбоченясь, - ну как?
  -Очень красиво, - искренне восхитился Марк и спохватился: - пошли уже!
  Он набросил на плечи Наташи лёгкий плащ, совершенно не соответствующий ноябрьской ветреной погоде, но та, помня его требование не приставать с вопросами, не стала возражать. Сам Марк поверх костюма ничего не стал на себя надевать. Они сбежали по лестнице.
  -Видишь, там на первом этаже, - он махнул рукой в сторону заводского корпуса Полиграфмаша, - свет мерцает? Там сейчас декорации построили для бала в доме Фамусова. Киношники репетировать будут.
  -Так вот куда ты меня ведёшь, на съёмки, - догадалась Наталья.
  -Ну, не совсем. Понимаешь, они сегодня только репетируют, а снимать будут завтра или послезавтра. Но они хотят, чтобы всё было, как тогда, при Грибоедове.
  -Нас туда не пустят. Вот скажи, как мы туда попадём?
  -Очень просто. На нас костюмы, и они подумают, что мы из массовки, просто вышли воздухом подышать. Ты, главное, не отходи от меня и ни с кем не разговаривай. Поняла?
  -Ладно, ладно, - согласно закивала Наталья, - пошли уже, а то холодно в этом платье.
  Марк крепко взял её за руку и толкнул облезлую дверь в потрескавшейся краске. За дверью пулемётной очередью трещали дрова в белёной русской печи. От неё волнами расходилось тепло, и было душно. На столе в заплывшем воском подсвечнике мерцала свеча, отбрасывая тусклый свет на груды одежды, сваленные на деревянные лавки. И пахло как-то странно знакомо.
  -Марк, - повернулась к нему Наталья, - почему здесь пахнет так, будто тут асфальт укладывали?
  -Не знаю, - и разозлился, - я тебе говорил, чтобы ты ни о чём не спрашивала? Вот и не приставай!
  Наталья обиженно надулась. Но обижалась недолго: открылась дверь и вошёл парнишка лет двенадцати. На нём был забавный белый паричок, смешной костюмчик и белые чулки до колен. Мальчик изумлённо уставился на них.
  -Послушай, любезный, - противным голосом обратился к нему Марк, Наталья даже рот открыла от удивления, услышав гнусавое "послушай, любезный". А Марк как ни в чем не бывало продолжил: - мы с графиней заблудились в вашем доме. Проводи-ка нас в бальный зал.
  -Сию минуту, барин, - мальчик поклонился, взял со стола свечу и пошёл вперёд, показывая дорогу. Он вывел их в просторный вестибюль, из которого двумя маршами разбегалась лестница с балюстрадой наверху. Здесь уже было светло от множества зажженных свечей в медных стенных подсвечниках, звуки оркестра доносились из отворённой настежь двустворчатой двери. Мальчик ещё раз поклонился: - вот, извольте, барин.
  -Спасибо, - Марк отпустил мальчика небрежным кивком. Тот мгновенно исчез в тёмном боковом коридоре.
  -Ну, ты даёшь! Надо же - "любезный"!
  -Я тебе что говорил? Быть рядом и ничего не спрашивать, - прошипел Марк, чуть покраснев. - Здесь так положено!
  -А-а, ну да, ну да, - иронично покивала Наталья, но Голицын дёрнул её за руку и потянул за собой вверх по лестнице.
  В помещении размером с их школьный спортивный зал яркими бабочками порхали танцующие дамы, они переговаривались со своими фрачными кавалерами, смеялись, кокетничали и флиртовали. По периметру, между колонн, живописными группами обмахивались веерами дамы в поразительной красоты бальных туалетах, они мило улыбались своим собеседникам. Здесь же стояли ломберные столики с наваленными на них нераспечатанными колодами карт. Хрустальные люстры (Наташа насчитала 4 штуки) пылали сотнями свечей и переливались всеми цветами радуги. Сверху на головы гостей лились звуки оркестровой мелодии. Наталья прислушалась:
  -Ой, это же полонез... Пойдём и мы танцевать! - но Марк удержал её. Он уже заметил удивлённые взгляды, устремлённые на них, и под лёгкое перешёптывание гостей повёл Наталью к ближайшей колонне. В отличие от своей спутницы, он был более приметлив. И, бросив быстрый взгляд на её платье, пришёл в ужас. Яркие платья дам с завышенной талией и юбкой-колоколом, перехватывали широкие пояса в тон одежде, короткие рукава воздушными буфами зрительно делали талию немыслимо тонкой, а гирлянды ленточек и цветов, тонкие кружевные шали, белые перчатки до локтя и лёгкие туфельки без каблуков довершали наряд. Волосы дам были уложены в высокие причёски, перевитые лентами и цветами, длинные локоны спускались от висков. Бальный наряд Натальи безнадёжно устарел как минимум лет на двадцать, а ещё на ней не было перчаток, и её причёска... А туфли! Он сжал челюсти, гордо вскинул голову и, независимо улыбаясь, склонился к уху девочки:
  -Улыбайся! - зло процедил он сквозь зубы. Наталья испуганно глянула на него, не понимая, почему он на неё обозлился, потом перевела взгляд на публику вокруг. И сразу всё поняла. Ах, Бэлла Герасимовна, Бэлла Герасимовна! Как же вы подвели своих доверчивых учеников! Вы же уверяли, что именно так одевались персонажи Грибоедова. Наташа зажмурилась, она представила, что сейчас к ним подойдёт милиционер, потребует документы, а потом с позором выведет их из этого зала. И все станут смеяться, а потом участковый обязательно сообщит в школу...
  -Ой! - пискнула она, когда Марк крепко-крепко сжал её пальцы, и неожиданно сделала то, чего ни он, ни она сама от себя не ожидала. Небрежным жестом щёлкнула, раскрывая пластмассовый веер с надписью "Привет из Ялты!", и засмеялась, склонив головку в искусственных жемчугах к плечу Марка. Её заполошный взгляд встретился со сверкающими синими искрами глазами Голицына, он кивнул - и она успокоилась. "Ну выведут, в конце концов. И что? Может, не потащат в отделение милиции?!" - решила она.
  Марк подвёл её к двум дамам. Одна - постарше - тут же навела на Наталью двойной лорнет и стала её разглядывать, отчего та залилась краской и прикрылась веером.
  -Какой миленький веер у вас, - сильно грассируя, заметила та, что помоложе, - и какая тонкая работа! Ах, маман, взгляните! Прямо не слоновая кость, а кружева. Настоящие кружева!
  -Да это же не... - начала Наталья, но Марк в очередной раз крепко сжал её пальцы, давая знак помолчать, поклонился и даже шаркнул ногой:
  -Позвольте представиться: князь Голицын Марк Эдуардович, а это моя сводная сестрица графиня Ростова Наталья Николаевна. Мы только сегодня прибыли из Мадрида и почти ни с кем не знакомы...
  -Ах вот оно что! - дама постарше обменялась понимающим взглядом с той, что помоложе, - однако как горячо поцеловало вас солнце Испании. Ваша смуглость прямо-таки эпатажная.
  -Маман, ну что вы, право... Князь нам представился, так поспешим ответить.
  -Ты права, друг мой. Хлёстова Анна Сергеевна, а это дочь моя Елизавета. Елизавета Павловна, - она церемонно склонила голову, - а позвольте узнать, сударь мой, из каких вы Голицыных? Московских или здешних, столичных?
  -Мы к тётеньке приехали, к Наталье Петровне, - Марк лихорадочно вспоминал комментарий к "Пиковой даме" Пушкина, но ничего путного, кроме того, что ту звали "усатой княгиней" вспомнить не мог.
  -Вот как! Но, кажется, старая княгиня изволили отбыть за границу.
  Наталья с Марком перевели дыхание.
  -О да, к несчастью, мы не застали её. Вот потому самим приходится знакомиться...
  -Как это вы странно выразились - "знакомиться"? Надо говорить: "представляться". Конечно, вам это простительно. Отвыкли от наших обычаев там за границами, правда?
  -Ваша правда, Анна Сергеевна, - покорно склонил голову Марк.
  Пока госпожа Хлёстова учила уму разуму Марка, её дочь прямо-таки вцепилась в Наташин веер.
  -А что значит сия надпись? Постойте-ка, дайте прочесть: "Привет из Ялты!" Смешно написано, - и пояснила: - с ошибками. Что такое "Ялта"?
  -Разве вы никогда не слышали? Это же город-курорт в Крыму.
  -Ах в Крыму... - разочарованно протянула Елизавета Павловна, - не слышала. Мы всё больше за границей бываем, там маменька на кислых водах лечится.
  -Вот вы где, маман! - к ним подлетел настоящий щёголь в белых панталонах, отделанном бархатом фраке с завышенной талией и с пышным шёлковым галстуком. Из кармана его белого атласного жилета красиво свисала толстенькая цепочка, на которой позвякивали несколько брелоков. Рядом с ним костюм Марка смотрелся нарядом нищего, случайно попавшего в блестящее общество. Молодой человек удивлённо уставился на Голицына, потом перевёл взгляд на Наталью и брови его поползли вверх.
  -Вот ты и объявился, Афанасий Павлович. А мы уж с Лизонькой заждались. Ах, да, - спохватилась Хлёстова, - позвольте вам представить моего сына... он только что из Парижа.
  -Как вы смелы, - вдруг заявил Афанасий Павлович Марку, - путешествовать в дальних странах в столь юном возрасте, - и вроде сказано это было серьёзно, но чуткое ухо Марка различило нотки язвительности в тоне господина Хлёстова, и тот сразу стал ему крайне неприятен, к тому же он как-то странно вглядывался в Наталью. Наконец, Хлёстов медленно произнёс:
  -Маман, какое странное совпадение, - он кивнул в сторону Натальи, - не далее как третьего дня в салоне мадам д"Артуа блистала княгиня Елена Александровна Голицына. Вы же знаете её милый голос, она пела - все были в восхищении. Так вот. Сидя близко от певицы и внимая её пению, я любовался её хрупкой красотой. Её очи были полны вдохновения, и как поразительно подходило к их тёмно-синему сиянию дивное сапфировое ожерелье. Второго такого нет, мы с княгиней даже поболтали о достоинстве и подборе камней.
  -И что ты хочешь сказать, - нетерпеливо перебила его мать.
  -Всего лишь то, что у графини Ростовой точно такое ожерелье.
  -Но ты же сам сказал, что быть этого не может, - возразила Хлёстова.
  -Сказал, - согласился Афанасий Павлович, - но вот же оно! Там ещё на одном камне была царапинка. Это первый супруг Елены Александровны, князь Суворов, дурачась, своим алмазным перстнем поставил метку. Но, уверяю вас, стоимость ожерелья от этого не стала меньше.
  -Фи, Афанасий, ты сейчас говоришь как ростовщик, - поморщилась Хлёстова, - и какое тебе дело до этого ожерелья?
  Хлёстов склонился к Наталье, что было уж совсем неприлично:
  -Невероятно! Все камни без изъянов! Невероятно! - Наталья потянула носом и учуяла запах запаренного утюгом сукна и розовой воды.
  -Наталья, нам пора, - Марк повернулся к семейству Хлёстовых, - позвольте откланяться. Мы с сестрой устали с дороги, да и очутились здесь чисто случайно.
  И не успели те отреагировать на слова Марка, как он, подхватив под руку Наталью, повлёк её в сторону выхода из зала. Они почти бегом спустились по лестнице, юркнули в боковой проход. В жарко натопленной комнате по-прежнему одиноко светилась на столе свеча, мальчишка в ливрее спал прямо на груде одежды. Натальин плащ лежал сверху. Набросив его на девочку, Марк потащил её к выходу на улицу. А там было промозгло и холодно, особенно после духоты бального зала. Они пробежали через проспект и взлетели по лестнице к своей квартире.
  Дарья Алексеевна уже была дома. Она лишь руками всплеснула, увидев, наряды Марка и Натальи. Голицын предоставил Наталье возможность всё подробно рассказать матери, сам же, затолкав в сумку костюмы и сунув в карман ожерелье, помчался в школу. Там его встретил сердитым взглядом Женька, прошипев:
  -Просил же не опаздывать!
  -Держи свой клоунский костюм, - усмехнулся в ответ Марк и сунул сумку в руки Азарова, - а это дай Асмоловской, пусть наденет в сцене бала.
  И убежал, оставив Женьку со сверкающими камешками в руке.
  
  -Марк, мой руки и за стол, - позвала его Дарья Алексеевна, заслышав, как хлопнула входная дверь, - тут Тусенька мне таких небылиц понарассказывала.
  -И вовсе не небылицы, - насупилась Наталья, - я же тебе объяснила: мы были на репетиции, а съёмки будут завтра. Там всё-всё как бы по-настоящему: и свечи, и печка, и лакеи. Нигде и намёка на наше время. И пахнет даже не так, как у нас.
  -Интересно, чем же это? - улыбнулась Дарья Алексеевна, глядя, как Марк наворачивает исходящий горячим паром борщ со сметаной.
  Наталья задумалась. Действительно, как определить лавину запахов - самых разных, что обрушились на них в бальном зале?
  -Там почему-то пахло воском...- начала Наталья.
  -Ты ж видела, сколько свечей горело, - перебил её Марк.
  -Горело,- согласилась она, - но пахло как в церкви, когда там много народа собирается на праздник.
  -А как по мне, так пахло как у нас в спортивном зале после тренировки: душно, потно, жарко.
  -И совсем не так. Пахло воском и почему-то ещё такой штукой, - она наморщила лоб, припоминая, - мы с тобой, мама, однажды зашли во Владимирский собор, а там священник службу служил. Помнишь? Он размахивал такой красивой штучкой на цепочках, из неё дым шёл...
  -Кадило, что ли?
  -Да, да, - обрадовалась Наталья, - кадило. Так вот в бальном зале пахло так, как если бы там сильно-сильно накадили таким дымом.
  -Я думаю, тебе показалось. Вряд ли в съёмочном павильоне может пахнуть, да ещё так сильно, церковным ладаном, - усомнилась Дарья Алексеевна.
  -Мамулечка, - виновато глянула Наталья, - ты не будешь сердиться?
  Марк поднял голову от тарелки с жареной картошкой. Когда Наталья говорила таким тоном, ничего хорошего за этим не следовало.
  -Что ещё ты натворила? - строго глянула на дочь Дарья Алексеевна. Она тоже отлично ориентировалась в нюансах Тусенькиной речи.
  -Почему сразу "натворила"? - притворилась та рассерженной, - ничего такого... Мы просто поменялись с одной артисткой...
  -Поменялись с артисткой? - переспросил Марк, но Наталья и не глянула в его сторону.
  -Ну да, поменялись. Ей твой веер понравился. Она так пристала "давайте поменяемся, давайте поменяемся". Я и отдала ей твой веер, ну тот, из Ялты. А она мне свой, - Наталья приподнялась и вытянула из-под себя веер, - смотри, какой красивый!
  -Очень красивый, - разглядывая изящную вещицу, проговорила Дарья Алексеевна, - смотри, он шёлковый, с росписью. Какие нежные краски! И виньетки из стразиков вокруг картинок - очень красиво. Но, Наташа, - она строго глянула на дочь, - надо найти эту артистку и вернуть веер. И не возражай! Как ты не понимаешь, это же деталь костюма?! И, наверное, эта женщина отвечает за сохранность каждого предмета. Ты говорила, что у них завтра съёмки? Очень хорошо. Завтра же вместе пойдём туда и вернём веер. Договорились?
  -Договорились, - пробурчала Наталья и поплелась в свою комнату.
  -Говорил же тебе: ничего там не трогай! - сердитый Марк просунул голову в дверь, - ничего тебе доверить нельзя!
  Но Наталья демонстративно отвернулась от него к окну.
  
  Наступило завтра, но вернуть веер не получилось. Дарья Алексеевна решила не откладывать пустяковое дело на вечер и занести веер прямо с утра, пока дети были в школе. Кончалась четверть, оставалось всего два учебных дня, и оба вечера были заняты. Сегодня, наконец, состоится давно запланированная премьера по "Горю от ума". На праздник пригласили всю параллель восьмых классов с родителями, потом родительские собрания - и каникулы.
  Дарья Алексеевна ещё раз развернула веер, повосхищалась тонкой работой и сверкающими камешками и отправилась к Полиграфмашу. Облезлая дверь в потрескавшейся коричневой краске с трудом поддалась её рукам. За дверью оказался то ли огромный пустой склад, то ли ангар.
  -Эй, есть тут кто-нибудь? - позвала Дарья Алексеевна. Ей ответил низкий рокот мотора, и из тёмного пространства выехала маленькая уборочная машинка. Такие машинки обычно утюжили лёд на катке во дворце спорта "Юбилейный". Машинкой управлял дядька в кепке.
  -Чего кричишь? - спросил он, останавливая свой транспорт возле Дарьи Алексеевны.
  Та начала было объяснять ему про детей и съёмки фильма. Дядька слушал, кивал, потом посмотрел куда-то в невидимый потолок:
  -Слушай, не пойму чего-то, о каких таких фильмах ты говоришь? Да здесь сроду ничего не снимали. Не видишь, что ли? Тут у нас техника уборочная стоит.
  Дарья Алексеевна попросила позвать ещё кого-нибудь - вдруг тот знает что-то о съёмках. Но дядька обидчиво объяснил, что здесь он сейчас один, очень занят и попросил не мешать ему ремонтировать сложную технику. Так как речь свою он пересыпал непечатными выражениями, Дарья Алексеевна решила убраться из ангара подобру-поздорову да поскорее. На улице она остановилась в задумчивости, покачала головой и пошла в сторону дома. Сегодня поговорить с детьми, конечно, не получится: у них всё-таки праздник. И она пообещала себе выяснить всё, но как-нибудь на днях. И, конечно, забыла.
  Спектакль прошёл с небывалым успехом. И учителя, и родители, и восьмиклассники - все были в восторге. "Артистов" вызывали на поклон, аплодировали и кричали "браво", потом вытащили на сцену Бэллу Герасимовну и устроили ей овацию. Все радостно улыбались друг другу, а Бэлла Герасимовна прямо-таки сияла и светилась вся от переполнявшего её чувства любви к своим замечательным ученикам. Женька Азаров и Юля Асмоловская в одну секунду стали школьными знаменитостями.
  -Что ж вы Наташеньку не вызвали на сцену? - попенял другу Витька, - какие она вам декорации нарисовала!
  Женька растерянно похлопал пушистыми ресницами: в самом деле, без нарисованных ею комнат и бальной залы спектакль смотрелся бы сиротливо. Он хотел было вытащить Наталью на сцену, но та уже ушла с родителями домой. Сегодня должен был приехать Пётр Николаевич - как обычно на пару дней - до Наташиного дня рождения.
  
  Родительское собрание, посвященное окончанию первой четверти, вела Бэлла Герасимовна. Ей очень этого не хотелось, но заболел гриппом классный руководитель восьмого "Б", потому и пришлось ей взвалить на себя это неблагодарное дело - родительское собрание. Она волновалась. Всё же первая встреча с родителями класса! Бэлла Герасимовна постояла у входа, посчитала до двадцати, надела на лицо счастливую улыбку и шагнула туда, где на неё сразу уставились более тридцати пар придирчивых глаз.
  -Очень рада видеть всех вас, - задушевно начала она, как если бы сейчас читала свои любимые стихи. Она медленно переводила взгляд с одной пары родителей на другую, вглядываясь в их лица, мысленно знакомясь с ними, догадываясь, кто есть кто сейчас перед нею по сходству с их маленькими копиями, - как видите, мне посчастливилось провести собрание. К сожалению, ваш классный руководитель заболел, но мы с ним пообщались по телефону, он всё-всё мне рассказал. Моя задача передать это вам...
  Пётр Николаевич незаметно толкнул локтем брата и подсунул ему листок, на котором написал: "Какая эффектная дама!" Николай Николаевич прочёл, усмехнулся и кивнул. Да, Бэлла Герасимовна была не просто мила, она была хороша. Маленькая, тоненькая, словно девочка, большеглазая и беленькая, аккуратную кофточку перетягивал на талии кожаный поясок, а короткая юбочка не скрывала симпатичных коленок. Не учительница, а старшая пионервожатая! И только пристальный взгляд приметил бы почти невидимую сеточку морщинок-лучиков в уголках глаз, разглядел бы за изящно повязанным шарфиком уже начинающую увядать шею.
  Бывшая актриса, она вовремя поняла, что второй Комиссаржевской ей никогда не быть и закончила педагогические курсы, где доучивали и переучивали таких, как она - неудовлетворенных своей профессией. Не сразу ей удалось устроиться учителем литературы, пришлось парочку лет поработать в группе продлённого дня. Но теперь, когда у неё за спиной уже был выпуск параллели десятиклассников, и это не шутка, это семь лет работы, она чувствовали себя, как рыба в воде, и ничего не боялась. К тому же этот восьмой "Б" ей и в самом деле нравился, кроме тех четверых, досаждавших ей на каждом уроке. Бэлла Герасимовна прошла в своё время полный курс "дружеских интриг" в театральном училище, отточила своё мастерство, служа в провинциальном белорусском театре, поэтому справиться с тремя мальчишками и одной девчонкой для неё не составляло большого труда. Она сразу наметила себе первые "боевые" действия: их всех надо разобщить и хорошо бы перессорить.
  Когда начались репетиции "Горя от ума" и Азаров буквально завис возле Юли Асмоловской, Бэлла Герасимовна поздравила себя с первой, пока ещё крохотной, победой. Конечно, она, разумный взрослый человек, прекрасно понимала всю ничтожность затеянной ею интриги и даже испытывала чувство вины перед наивными и доверчивыми детьми. Но ничего уже не могла с собой поделать. Она вообразила себя драматургом и режиссёром одновременно, азартно вела собственную игру, оправдывая себя тем, что эти вздорные дети оказывают дурное влияние на тихий и спокойный класс. И пусть восьмой "Б" порою напоминал стоячее болото, куда кинь камень и ничего, кроме глухого "чвак" не услышишь, даже кругов не пойдёт, - Бэллу Герасимовну это устраивало. А уж разбрызгать да разбередить эту сонную трясину она сумеет.
   Её уроки были по-настоящему интересными - тут помогало её актёрское прошлое. Она обыгрывала каждую новую тему, каждый урок превращался в маленький спектакль, где главным действующим лицом была она. Бэлла Герасимовна даже одевалась в соответствии с эпохой, о которой рассказывала. Так, когда речь шла о древнерусской литературе, она носила нечто вроде сарафанчика, а белокурые волосы расчесывала на прямой пробор и перехватывала их по лбу цветной ленточкой.
  Восемнадцатый век, все эти ломоносовы-державины-фонвизины-радищевы прошли под знаком блистательного века Екатерины Второй. Бэлла Герасимовна носила что-то блестящее, иногда даже декольтированное с роскошными бусами из полудрагоценных камней. Потом пришло время Жуковского и она вошла в образ задумчиво-романтичной Светланы, раскопала в своих запасах крупную серебряную брошь и приколола её к глухому вороту кружевной блузки. Для рассказа о трагических событиях восстания декабристов она изобрела себе угольно-чёрную атласную блузу с чёрной же кружевной вставкой, под которую надевала крест на чёрных бусах. Администрация школы, конечно, заметила этот таинственно мерцающий хрустальными камешками крест, но никаких замечаний не последовало, потому что уже все заметили игру образов, которую затеяла новая учительница русской словесности.
  К тому же совсем недавно синенький номер журнала "Юность" бродил по рукам не только учителей, но и учеников. Все обсуждали и осуждали или, наоборот, не осуждали главную героиню - учительницу из повести Воронцовой "Нейлоновая туника". Дошло до того, что ученики дружно потребовали, чтобы и их учителя надевали на себя что-то в духе времени, о котором рассказывали. Тут разом "восстали" физики, математики, химики, биологи. Они возмутились и наотрез отказались следовать каким-то художественным бредням начинающей писательницы. Только географичка веселилась, представляя себя в наряде аборигенов Австралии, но впрочем, она тоже присоединилась к учительскому лобби во главе с Давлетом Георгиевичем. Поэтому, когда на Бэллу Герасимовну нашла такая костюмированная блажь, администрация не стала противиться. От своих "лазутчиков" администрация уже узнала, с каким интересом восьмиклассники ждут уроков литературы, и что дети даже стали придумывать, как им в своей школьной форме выразить то или иное время. И, конечно, не новые наряды учительницы были центром притяжения её уроков. Бэлла Герасимовна по-настоящему любила литературу и с удовольствием передавала свою любовь ученикам. В её комментариях давно навязшие в зубах литературные персонажи вдруг самым возмутительным образом оживали, немыслимым образом входили в класс и становились участниками яростных споров и диалогов.
  Всё бы хорошо, но в один прекрасный (или не очень прекрасный) момент Бэлла Герасимовна заметила, что пресловутая четвёрка "оппозиционеров" пародирует её, сводя на нет все её старания. Вот тогда-то и начала она свои "боевые" действия.
  Сейчас перед родителями Бэлла Герасимовна играла роль юной Дюймовочки, нуждающейся в поддержке и защите. И её образ сработал! Если в начале собрания новую учительницу встретили немного недоверчиво и настороженно, то уже через двадцать минут все расслабились, согласно кивали и улыбались добродушному юмору хорошенькой "русички".
  -Если б вы только знали, с каким удовольствием я иду на уроки в ваш класс, - улыбалась Бэлла Герасимовна, и все улыбались ей в ответ, - у вас чудные дети! А какие они остроумные! Ни для кого не секрет, что дети награждают прозвищами своих учителей. Ну, например, Давлет Георгиевич стал Омлет Георгиевичем. Смешно, правда? Глупо было бы на это обижаться. Так вот, представьте, они тут же придумали прозвище и мне. Я теперь Муму. Это из-за моего отчества. Хорошо, что хоть таким образом они вспоминают Тургенева.
  -Вот поросята! - раздалось из глубины класса, и все засмеялись.
  -Да что вы! Это так мило, и спасибо Вите Иващенкову за его остроумие.
  -Ну, уж я задам ему, дайте только домой прийти, - громко проворчала Витькина бабка и зло зыркнула в сторону братьев Ростовых, - знаю я, откуда это остроумие идёт. Мыслимое ли дело, чтобы девица всё время с парнями проводила?!
  -Да, странная у них дружба, - мама Редькиной с сомнением посмотрела на Бэллу Герасимовну, - а вот что вы думаете по поводу такой дружбы? Всё-таки они уже подростки. Мало ли...
  -Я понимаю ваше беспокойство, но... - Бэлла Герасимовна задумалась, - но, видите ли, здесь всё зависит от самой девочки, от того, как она определит свои отношения с мальчиками, как далеко она может зайти в этих своих отношениях. А мальчики - что ж, у них природа такова - схватить то, что само плывёт в руки.
  -Постойте, - взвился Николай Николаевич, - сейчас вы говорите о моей дочери... И говорите нехорошо, с гадким подтекстом. Наши дети дружат с первого класса, у них самые чистые, светлые отношения. А вы тут на что-то намекаете!
  Бэлла Герасимовна обиженно захлопала ресницами, залилась краской то ли стыда, то ли злости:
  -Успокойтесь, пожалуйста. Разве я назвала хоть одно имя? Я всего лишь рассуждала о житейской стороне таких отношений.
  -Ваша житейская сторона - мещанская, обывательская! - горячился Ростов, не обращая внимания на то, что брат дёргает его за пиджак, пытаясь остановить.
  -Как вы можете так разговаривать с учителем, - загомонили родители, - безобразие! А ещё профессор!
  -Товарищи! Товарищи! Давайте успокоимся! - помахала рукой Бэлла Герасимовна, призывая всех утихомириться, - ничего страшного. Я не обиделась, - улыбнулась она уголками рта, но по её лицу было видно, что на самом деле она обиделась, и все заметили, что только её профессиональный долг не даёт дать волю нервам.
  -Сейчас же извинитесь! - потребовал кто-то с задней парты, - вы обидели учителя!
  Ростов посмотрел на брата, тот слегка кивнул.
  -Ну что ж, видимо, я и в самом деле погорячился. Прошу прощение, - и он сел, опустив голову.
  Бэлла Герасимовна засияла милой улыбкой:
  -Пустяки. Да и я, наверное, не совсем точно выразилась. Вообще-то наше собрание уже закончилось, но мне бы не хотелось, чтобы вы ушли из школы с неприятным осадком в душе. И поэтому сейчас рассмешу вас. Вы, конечно, знаете, что мы на днях писали сочинение по комедии Грибоедова "Горе от ума". Сразу скажу, двоек нет, все неплохо справились. Но есть одна работа... Судите сами, - и она взяла со стола тетрадку, раскрыла её и стала читать.
  Как же хорошо она читала! Её профессионально поставленный голос акцентировал нужные слова и фразы, выделял интонацией словесные пассажи, и сочинение в нужных ей местах приобретало объём и значимость.
  -"Кто представляет большую опасность для будущего - Фамусов или Молчалин, - она чётко прочитала тему сочинения, оглядела притихших родителей и серьёзно, без малейшего намёка на улыбку, продолжила: - на мой взгляд, такие люди с характером, как у Фамусова, всегда появлялись в обществе. Именно они, люди лживые, простодушные и наглые, которые сделают всё, чтобы обрести власть".
  Притихшие было родители стали переглядываться, кто-то тихонько хихикнул.
  -"Опасен Павел Афанасьевич потому, что он человек небольшого ума, но хвастлив и может натворить много бед и неприятностей. Но всё же он в любой момент может всё исправить, так как занимает очень высокое положение в обществе, - кто-то из родителей засмеялся в голос, а Бэлла Герасимовна невозмутимо продолжила: - гораздо большую опасность представляет Молчалин - секретарь Фамусова. Вроде бы, кажется, секретарь как секретарь, но нет. Это персонаж подлости и вранья, ради власти он влюбляет в себя Софью, попользовавшись моментом, пока Чацкий в отъезде. Не тут-то было! Молчалин хочет добиться славы. Но как? Ведь он всего лишь слуга? Он может организовать какое-нибудь восстание против Фамусова. Он может собрать всех слуг, которые недовольны своим положением в обществе, и организовать восстание. И никто никогда на них не подумает, потому что их ведь попросту не замечают. Всё это может повлечь за собой большие неприятности. Поэтому надо всегда обращать внимание на таких людей, как Молчалин, всегда считаться с ними и относиться к ним с уважением.
   А Фамусов начинает флиртовать с Лизой, а она мягко даёт ему понять, что её это не устраивает. Именно в эту самую секунду Фамусов понимает: абсолютизм треснул. А тут появляется Чацкий. Чем не козёл отпущения?
  В нашей жизни, безусловно, были такие личности, например, царь Александр Первый. Он хоть и победил в итоге Наполеона, но во всех смертных грехах винил именно Кутузова. Чацкий то же самое, в битве за любовь проиграл, так как был на другом фронту - за Москвой, а приехав, Фамусов, то бишь император дома-государства, повесил на него всех собак.
  Я считаю, что Фамусов вообще должен быть наказан, и, как полагается в те времена, всенародная порка на Красной площади, как раз в его любимой Москве".
  Бэлла Герасимовна закончила читать под гомерический родительский хохот.
  -Ну вот, видите, какие остроумные у нас дети, - улыбнулась учительница, - всерьёз это, конечно, принимать нельзя.
  -Автора, назовите автора! - стали просить родители.
  Пётр Николаевич переглянулся с братом - они уже догадались, кто так зло посмеялся над Бэллой Герасимовной.
  -Вы хотите знать автора? Пожалуйста. Это Голицын. Ему скучно на моих уроках, вот он и развлекается.
  -Ну, этот всё может. Что о нём говорить - детдомовец! - утешил кто-то Бэллу Герасимовну.
  Родители стали расходиться. Пётр Николаевич подошёл к учительскому столу.
  -Скажите, мальчик разрешил вам читать перед всеми его сочинение? - он заглянул в глаза всё ещё улыбающейся Бэллы Герасимовны. Они были пугающе холодны. Глаза Снежной королевы - ледяные и мёртвые.
  -Это же не личное письмо и не дневник, а всего лишь классное сочинение, - безмятежно глядя на Ростова, ответила та.
  -Знаете, есть такой хорошенький зверёк - ласка. Зимой он беленький, бегает по земле, стелется. Гибкий такой, маленький жестокий хищник, - преувеличенно спокойно, глядя в эти затянутые льдом глаза, проговорил Пётр Николаевич и, не прощаясь, вышел из класса. Бэлла Герасимовна только фыркнула ему вслед.
  
  Не сговариваясь, братья решили не сразу возвращаться домой, хотелось после собрания немного пройтись, проветриться. На по-ноябрьски тёмных улицах не так-то уж много попадалось народа навстречу. Город уже украшали к предстоящему празднику Октября. На уличных фонарях укрепили флажки, поперёк улиц натянули транспаранты, на домах повесили портреты членов Центрального Комитета. И хотя дул не очень приятный ветер, но было ничуть не холодно. Они какое-то время шли молча.
  -Отвратительная сцена, - вдруг сказал Пётр Николаевич, - я не оправдываю мальчишку - дурацкая выходка! Это ж надо, прикинулся этаким балбесом... Думал, никто не поймёт его!
  Да, - согласился Николай Николаевич, - умеет Марк быть злым и даже мстительным. Вот скажи, чего ради он так взъелся на эту Бэллу Герасимовну?
  -Может, фальшь почувствовал? Мне показалось, она всё время во что-то играет. Сегодня она играла в "добрую мамочку". А во что завтра? Ты скажешь, я преувеличиваю. Возможно.
  -Нет, не преувеличиваешь, - насупился старший брат, - но как мерзопакостно она о Тусеньке сказала! И вроде бы ничего такого не прозвучало, а осадок остался.
  Они прошли ещё несколько десятков метров среди праздничного освещения проспекта.
  -Коля, скажи мне, только честно скажи, ты Марку доверяешь?
  Николай Николаевич в изумлении остановился:
  -Ты что?! Можешь сомневаться? Марк - гордый, смелый и очень порядочный мальчик... Подозреваю, что из-за этой своей гордости он ещё нахлебается в жизни. Но, Петя, это удивительный ребёнок. Благородный? Да. Честный? Да. И ещё раз скажу: очень порядочный. Но почему ты вдруг спросил?
  -Ирина освободилась, - неожиданно сообщил он, уронил эти два слова так, что брату стало ясно, насколько тому сейчас тяжело.
  -Это же замечательно, - оживился Николай Николаевич, - почему ты не привёз её сюда, к нам? Ты видел её?
  -Видел. А не привёз, потому что она осталась на поселении. Не хочет никого видеть. Она очень изменилась, Коля, - и он стал рассказывать, как два месяца назад ждал появления Ирины возле пропускного пункта.
  Уже вышла одна, потом ещё одна женщина, а Ирина всё не появлялась. Пётр Николаевич собрался идти наводить справки, но ржавым скрежетом отозвались ворота, выпуская сутулую худую тётку в клетчатом платке. Она мазнула равнодушным взглядом по фигуре Ростова, перебросила из левой руки в правую свой узелок и двинулась, шаркая высокими резиновыми калошами, прочь от угрюмого места. А Пётр Николаевич узнавал и не узнавал. Никак не получалось совместить красавицу Рэйну с этой угасшей бабой.
  -Ирина, - тихо позвал он. Конечно, она не могла его слышать, потому что отошла уже довольно далеко. Но тем не менее она остановилась, оглянулась и, щурясь, стала вглядываться в него. Он шагнул к ней, а потом рванулся, словно она сию минуту могла умчаться от него неизвестно куда.
  -Ира, это же я, Ростов, - просипел он.
  -Вижу, - скучно и обыденно ответила она, - чего ты хочешь?
  Пётр Николаевич растерялся, почему-то его колотил озноб. Не так он представлял эту встречу. Да, он знал, что за прошедшие годы Ирина должна была измениться, но такого чудовищного превращения он не ждал. Эта мрачная потухшая женщина, которую и женщиной-то назвать было сложно, не могла быть той бойкой красавицей, какую когда-то знал он. В прежней Ирине жизнь играла, как играет и искрится шампанское в радужном хрустальном бокале.
  -Так чего же ты хочешь? - повторила она. И Пётр Николаевич разозлился:
  -Я есть хочу, - брякнул он, - и мне холодно, - и заметил, как в мутных глазах Ирины вспыхнул было, но тотчас погас огонёк, - пошли обедать.
  Она пожала плечами:
  -Пошли, - без всякого выражения на лице согласилась она, потом поправила ему шляпу, застегнула верхнюю пуговицу плаща.
  В молчании они дождались на остановке ободранного автобуса, долго ехали по грунтовой дороге среди старых домишек с покосившимися заборами, окна многих были забиты досками. Потом пошли двух- и трёхэтажные постройки, ближе к центру стали попадаться даже пятиэтажки. Они вышли на конечной остановке у приземистого здания единственной в посёлке гостиницы. В ресторане обеденное время уже закончилось, но Пётр Николаевич с помощью зелёной трёшки "уговорил" официантку покормить их. Та усадила их в угол, за кадкой с хилой пальмой, сунула меню и отошла. Вначале Ростов предложил Ирине выбрать блюда, но та равнодушно глянула в напечатанное на папиросной бумаге меню и вернула его Петру Николаевичу.
  -Возьми мне каши, - усмехнулась она щербатым ртом. Ростов отвёл взгляд от худых впалых щёк, от кривой её усмешки, махнул рукой официантке, с интересом поглядывающей на него. Здешний персонал повидал многое и многих, так что выпущенная лагерница никого удивить не могла. Но подтянутый, стройный мужчина в явно дорогом костюме да ещё с полным бумажником - явление привлекательное.
  -Будьте любезны, - обратился он к официантке, - нам бы хотелось этого и вот этого, - он ткнул пальцем в тонкую страничку, - а ещё, пожалуйста, вина. Красного. Только некреплёного. У вас есть хорошее вино?
  -Найдём, - с готовностью отозвалась официантка и поторопилась выполнить заказ.
  -Ты думал, я застесняюсь этой рухляди и не пойду в ресторан? - сверкнула глазами Ирина и с вызовом продолжила: - а я не стесняюсь. Отучилась стесняться.
  -Да ладно тебе! - покосился на неё Пётр Николаевич, - ну чего ты куражишься? Злишься чего? Лучше вот посмотри, - и протянул ей семейное фото брата, - узнаёшь?
  Сердце Петра Николаевича сжалось, когда он увидел, как она не рукой, а сморщенной птичьей лапкой осторожно приняла от него фото, и он дал себе слово вытянуть её из этого состояния во что бы то ни стало. А Ирина рассматривала фотографию, и в её тусклых глазах засветился намёк на интерес.
  -Надо же, у Коли седые виски! А Дашутка такая же. Правда, Петя? Она совсем не изменилась. Кругленькая, уютная. А это? Нет, не может быть! Это Наташа?! Какая хорошенькая! А была таким маленьким смешным лягушонком... Наверное, уже кавалеры пороги обивают? - она помолчала и тоскливо добавила: - прошло время...
  -Ирина, время прошло, но мы живы. Не надо всё время оглядываться назад...
  -Ты думаешь, можно разом всё стряхнуть с себя, забыть? Предательство, боль, смерть матери, гибель сестры - забыть? Десять лет жизни улетели, испарились, а что осталось? - она с горечью усмехнулась, - ты сам видишь, что осталось.
  Официантка принесла поднос с тарелками с бульоном, в котором плавало несколько крохотных фрикаделек, поставила пирожковую тарелку с нарезанным ломтиками батоном, бухнула ложки-вилки:
  - Приятного аппетита, - проворковала она, поглядывая на Ростова, - сейчас второе принесу, - и уплыла, кокетливо тыкая пальцем с толстым кольцом, сверкнувшим увесистым красным камнем, в пергидрольную причёску. Ирина улыбнулась, проводив её взглядом:
  -Ты, Петенька, как всегда неотразим.
  -Ну-ну, не смущай меня! Кстати, мне она налила бульона больше, чем тебе, и этих штучек - фрикаделек, кажется, - у меня побольше. Поменяемся тарелками?
  -Ешь, ешь, - она повозила ложкой в тарелке, - там, в лагере, мечтала, что вот выйду и пойду в ресторан. Закажу себе всего самого вкусного...
  -Ну это-то вряд ли можно назвать самым вкусным.
  -По сравнению с тем, что было там... - она всё ещё мешала и перемешивала ложкой золотистую жидкость, - а теперь есть не хочется. Наверное, перегорело всё...
  -А ты начни. Сделай вид, что суп этот уже сто раз здесь ела.
  -Попробую, - она проглотила одну ложку бульона, потом вторую и удивлённо глянула на Ростова, - а ведь вкусно!
  Пётр Николаевич согласно кивнул, уткнувшись в тарелку так, чтобы она не заметила, как горестно заблестели его глаза. После бокала "Алазанской долины" землисто-бледные щёки Ирины порозовели, знакомым жестом она отбросила на стоящий рядом стул свой старушечий платок, откинулась на спинку стула и засмеялась, увидев озадаченный взгляд Петра Николаевича:
  -Ну да, теперь я не брюнетка, - и провела своей птичьей лапкой по седому ёжику волос.
  -А знаешь, тебе идёт, - вырвалось у Петра Николаевича, - сейчас ты как девочка.
  -Ага, такая маленькая старушка-поскакушка, - вино сделало своё дело: Ирина расслабилась. Она безмятежно улыбалась, а у него, напротив, пробежал холодок по спине от страха за неё.
  Второе блюдо - картофельное пюре с биточками - они ели, перебрасываясь пустяковыми фразами. Она стала чаще улыбаться, совсем забыв о своём щербатом рте. Теперь ей даже стал нравиться этот захолустный, весь в пыльных плюшевых шторах, ресторанчик, скорее напоминающий столовку. И даже собирающая использованные тарелки официантка показалась ей симпатичной. Пётр Николаевич, помня прежние Иринины пристрастия, заказал кофе:
  -Вас, - обратился он к официантке, - как зовут? Валентина? Валечка, можно вас попросить? Сварите нам кофе, хороший, крепкий. Я знаю, вы хорошо его варите, правда? Пожалуйста!
  Официантка Валентина просияла золотозубой улыбкой, кивнула и унеслась на кухню.
  Ирина поставила локоть на стол и опустила подбородок на кулачок, её глаза блуждали по залу, потом остановились на Ростове:
  -Ты ждёшь, когда же я, наконец, спрошу о нём? - она не назвала, кого имеет в виду, но Пётр Николаевич сразу догадался: она говорит о Марке. Его это неприятно поразило. За этим что-то крылось, и в этом предстояло разобраться. Он не ответил, молча достал из бумажника фотографию Марка и протянул Ирине. Юноша сфотографировался по просьбе опекуна, когда как обычно в сентябре на школу налетели фотографы и стали делать групповые снимки класса, Тогда они настоятельно предлагали за дополнительную плату сделать портретные фото, и Марк сфотографировался. В новом костюме, в белой рубашке с галстуком, он выглядел старше своих шестнадцати лет. Видимо, фотографу не понравилось чересчур серьёзное выражение лица мальчика, он что-то сказал ему смешное, и Марк засмеялся, обнаружив на щеках симпатичные ямочки. Ирина мельком глянула на фото и отложила его в сторону. Официантка принесла кофейник, полный пахучего кофе.
  -О, спасибо, Валечка, - преувеличенно радостно проговорил Пётр Николаевич, - пахнет восхитительно.
  Валентина аккуратно налила в чашки раскалённый, густой, почти чёрный напиток и заметила фотографию Марка.
  -Какой красивый юноша! Сынок? - не церемонясь, спросила она.
  -Да, - не стал объяснять Ростов, - сын.
  -Ух и достанется девкам от него... - хихикнула Валентина и игриво подмигнула смущённому Петру Николаевичу.
  И вновь Ирина промолчала, никак не среагировала на реплику официантки. Несколько мгновений они оба молчали: он - несколько обескуражено, она - задумчиво и спокойно. Ирина потягивала невкусный горький кофе с выражением счастья на лице, допила и перевернула чашку вверх дном:
  -Посмотрим, что ещё искусница-судьба преподнесёт мне, - усмехнулась, потом как-то странно посмотрела на Ростова, - ну что ж, попробую тебе кое-что рассказать... Ты как, яростный материалист или всё же допускаешь некую запредельность? Ладно, ладно, не напрягайся, - она перевернула чашку и заглянула в её нутро, - ну вот, видишь, нищета тащит на себе тяжёлые испытания...
  Пётр Николаевич заглянул в чашку: потёки от гущи чётко обозначили скелетик с совой на костлявой пятерне.
  -Ерунда, - отмахнулся он, - так зачем тебе знать материалист я или нет?
  -Зачем? Ну тогда слушай. Это началось лет двести назад, а впрочем, может, и раньше. Я только знаю, что в 1785 году в одной очень богатой и знатной семье родилась девочка. Хорошенькая, с чёрными, как ночь, кудрявыми волосами и такими синими глазами, что казались они чёрными. Хрупкая, тоненькая, мечтательная, большая выдумщица с чудесным голосом. Однажды приснился ей странный и страшный сон: бурные воды реки и красавец-офицер, тонущий в ней. Она хорошо запомнила его лицо и прощальный взмах руки. Ей было так тоскливо от этого сна, что она решила выйти в парк, где среди цветочных клумб били небольшие фонтанчики. Солнце играло в брызгах, выстраивая разноцветные радуги. Она присела на садовую скамейку и подумала, что хорошо бы вместо этих лучистых капель набрать полные горсти сверкающих бриллиантов. Она так ярко это представила, что совсем не удивилась, когда с её детской ладошки скатился искрящийся камешек, величиной с горошину. Потом ещё и ещё один. Она смеялась, собирая в горку и рассыпая по скамье чудные камешки. Тут её позвали в дом, и она ушла, оставив свои сокровища у фонтана, поэтому не увидела, как они стали капельками воды и солнце испарило их.
  Девочка подрастала. Свой неприятный сон она почти забыла. В четырнадцать лет её выдали замуж за симпатичного мальчика, сына очень известного героя-военного. Но так как мальчику было всего пятнадцать лет, его больше интересовали лошади, чем его девочка-жена. А юная княгиня вдруг вспомнила свой давний сон и страшно испугалась, потому что лицо того офицера было лицом её молоденького мужа. Они прожили вместе больше десяти лет, а потом началась война с турками, и юный офицер, как когда-то его блистательный отец, отправился на поле боя. И надо же было случиться такому, он утонул, спасая своих солдат на переправе той самой реки, где когда-то его отец одержал блестящую победу. А княгиня узнала об этом раньше всех, потому что повторился тот, давнишний, жуткий сон. Она заболела, тяжело и страшно. Если бы не дети, о которых она не забывала даже в бреду, вряд ли княгиня выкарабкалась бы. Она выздоровела и, забрав детей, уехала за границу лечиться. Её с радостью принимали в самых изысканных салонах, любили слушать её дивное пение, художники писали её портреты. Особенно хорош был портрет, где она в бальном платье смотрит на нас своими широко расставленными тёмно-синими глазами, а на груди у неё дивной красоты ожерелье. Художник с таким тщанием выписал каждый камешек, так мастерски передал их блеск и сияние, что, казалось, сейчас она расстегнет фермуар и бриллианты с сапфирами соскользнут с полотна.
  -Бриллианты с сапфирами? - переспросил Пётр Николаевич. Ему почему-то было неприятно слушать историю красавицы-княгини.
  -Да, дивные сапфиры в окружении бриллиантов, - подтвердила Ирина, - это ожерелье княгине подарил на десятилетие их брака муж. При этом пошутил чисто по-княжески: он своим алмазным перстнем оцарапал один из сапфиров, заявив, что здесь может быть полным совершенством лишь его жена.
  -Ирина, - прервал её Ростов, - ты устала. Пойдём, я устрою тебя в своём номере. Отдохнёшь, а потом доскажешь эту историю. Идёт?
  Ирина не стала спорить, сразу согласилась. По красно-зелёной дорожке на лестнице они поднялись на второй этаж.
  -Вот, располагайся. Кажется, есть горячая вода, можешь умыться. Там есть чистое полотенце. Отдыхай, я зайду за тобой к девятнадцати часам, - и, забрав плащ, он вышел. Ростову предстояло "выбить" из администратора номер для Ирины, и ещё он решил, что в том жалком узелке, с каким она вышла из ворот колонии, вряд ли найдутся нужные женщине, хотя бы на первое время, вещи. А значит, надо принять меры. Он, конечно, туманно представлял, что теперь носят женщины, но полагался на местных продавщиц и их радушие.
  С номером для Ирины мало что получилось. Администраторша наотрез отказала. Тогда он предложил отдать Ирине свой номер, а себя попросил подселить к кому угодно. На что, глядя честными глазами и смеясь про себя, администраторша согласилась, милостиво смахнув лиловую бумажку с профилем Владимира Ильича в ящик стола. Уладив этот вопрос, Ростов отправился через площадь в местный универмаг. Там ему больше повезло. Скучающая в шляпном отделе молоденькая продавщица с фигурой, похожей на Иринину, согласилась пройтись с ним по магазину и подобрать необходимые на первое время вещи. Она вывесила на верёвочке табличку со словом "обед" и повела симпатичного гостя по своим владениям. В течение часа Пётр Николаевич бродил за девушкой, безропотно соглашаясь на покупку разных необходимых дамских штучек. И когда, казалось бы, они уже закупили всё требуемое, Ростов повёл носом - они как раз проходили мимо парфюмерного отдела - и попросил притормозить у прилавка с бутылочками и флакончиками. Он немного растерялся, потому что толком не знал, какие духи любит Ирина, но память сохранила лёгкий, чуть сладковатый аромат, когда-то шлейфом летевший за нею. Девушки-продавщицы, видя его смущение, пришли на помощь. Они пошептались, и перед Петром Николаевичем оказался голубой кубик коробочки стоимостью в целую зарплату медсестры. Но, когда открыли притёртую пробку французского чуда и повеяло тёплой солнечной осенью, он уже не сомневался - это то, что надо Ирине.
  Ровно в семь часов он стукнул в дверь номера, услышал в ответ слабое "войдите" и ввалился весь увешанный пакетами и пакетиками. Под изумлённым взглядом Ирины он вывалил всё это к её ногам на кровать.
  -Вот, - облегчённо вздохнул Пётр Николаевич, - полчаса тебе на сборы, спускайся. Я буду ждать внизу.
  -Минуту! - теперь она смотрела строго и даже неприязненно, - это что?
  -Ну вот как ты думаешь, что это может быть такое? Атомная бомба в разобранном виде? - попытался отшутиться Ростов. Он очень хорошо помнил эти её "железные" нотки в голосе, когда ей что-то не нравилось. Он даже ощутил, как она окаменела на своём месте, но не подал виду, что заметил это. - Это всего лишь обычная одежда, к сожалению, не самая лучшая. Или ты собираешься теперь всегда ходить в старом мужском плащике и чулочках в резиночку?
  -Тебя эпатирует мой вид? - высокомерно процедила она.
  Пётр Николаевич вздохнул. Она никогда не слышала его с первого раза. Пришлось повторить:
  -Ира, меня мало что в жизни эпатирует, по этому поводу можешь не беспокоиться. Нет, конечно, если тебе угодно привлекать к себе внимание, - это другое дело.
  -Мне плевать.
  -А мне тем более! - рассердился Ростов, - всё, дискуссия закончена. Я есть хочу. Жду тебя через полчаса возле ресторана, - и вышел, хмуря брови.
  Пару минут Ирина посидела, упрямо глядя в окно, потом любопытство взяло своё. Она тронула пальцем голубую коробочку, открыла её. Ладненький флакончик нежно улёгся в её шершавой ладони.
  -"Climat", - прочла она вслух, открыла. Тёплый нежный аромат разлился вокруг - и она заплакала.
  
  Пётр Николаевич успел прочесть от корки до корки местную газету, что валялась на журнальном столике в холле, и сказал себе, что если Ирина сейчас не спустится, он вытащит её из номера и поволочет в ресторан в любом виде, хоть в голом. Но радикальные меры не понадобились. Она спускалась по лестнице, как императрица спускается к своим придворным, чтобы снизойти до беседы с ними. Тёмно-синее шерстяное платье с воротником-стойкой, бледно-лиловый шарфик - выгодно подчеркнули серебристый ёжик её волос. И даже банального коричневого цвета туфли, видимо, местной фабрики, не испортили её облик.
  -Ну вот, я пришла, - вскинула она голову, и на Ростова повеяло чем-то изумительным, - имей в виду, я беру эти вещи в долг. Слышишь?
  -Слышу, слышу! - подхватил он её под локоть и повёл в ресторан, придержал дверь, чтобы пропустить её. Там уже играла музыка: на небольшой сцене выставили огромное музыкальное диво, из колонок которого на зал обрушивались звуки джаза. К счастью, Пётр Николаевич заказал столик у самой дальней от музыкального агрегата стены, здесь можно было нормально разговаривать, а не орать друг другу в лицо.
  -Как тебе номер? Не блеск, но всё же лучший здешний, - Пётр Николаевич прикусил было язык, но поздно - вопрос сорвался с губ. Он догадывался, что сейчас скажет Ирина, и не ошибся.
  -Странный вопрос человеку, который десять лет ни на секунду не оставался в одиночестве, - пожала она плечами. Он совсем забыл, что она всегда была в высшей степени трезвым ироничным человеком.
  -Да, прости. Не подумал. Я хотел сказать другое: в этом номере надо лишь одну ночь перекантоваться - завтра уезжаем.
  -Уезжаем? - переспросила она, и покачала головой, - нет, Петя. Едешь ты. Я пока останусь тут. Сниму комнату, буду работать в больнице. Санитаркой меня возьмут.
  -Почему? - и на этот свой вопрос он тоже знал её ответ.
  -Жить, не завися ни от кого, подчиняться только своим правилам. Наверное, это будет моей психологической разгрузкой. Вот почему, Петя.
  -И долго ты собираешься разгружаться? - попробовал он свести к шутке тяжёлую для обоих тему.
  -Ещё не знаю, - неопределённо ответила она, - но я обязательно вернусь. Там, в "городе на Неве", у меня остались ещё незаконченные дела...
  -Это ты о чём сейчас? - не понял Ростов.
  -Так, о разном, - она не стала ничего объяснять, а Пётр Николаевич не стал настаивать.
  -Ну что ж, - попросил Ростов, когда они сделали заказ, - рассказывай, что там было дальше с княгиней в сапфирах?
  -Дочь княгини вышла замуж за одного из многочисленных Голицыных и уехала в своё имение. В свете удивлялись такому выбору: богатые, родовитые, могут быть всегда при дворе. Вместо этого выбрали деревню. Молодые жили дружно и весело и нисколько не скучали по своим столичным родственникам. Быстро обзавелись троими детьми, ездили с ними за границу, пока те были малышами, а потом засели в имении. Ты спросишь, зачем я тебе это рассказываю? А вот зачем, - усмехнулась Ирина, - дворовые рассказывали, что у Голицыных было принято по всем церковным праздникам угощать деревенских диковинными фруктами. Княгиня сама укладывала в подарочные корзинки ананасы, манго, кокосы, бананы...
  -Что ж тут диковинного? Привозили из столицы да держали на холоде.
  -А вот и нет. Ничего никогда не привозили.
  -Неужто в собственной оранжерее выращивали?
  -И опять не угадал, - глаза Ирины заблестели, она разом помолодела и сейчас напоминала ту, прежнюю Рэйну, которую уже стал забывать Пётр Николаевич, - никто никогда не мог понять, откуда эти заморские фрукты. Они просто появлялись в нужный момент. Дворовые и деревенские загадывали, чем ещё их удивит хозяйка. Да, она умела удивлять. Так она устраивала потрясающие праздники детям на их именины. Она собирала домочадцев и вела их в соседнюю комнату...
  -Всего лишь в соседнюю комнату? - удивился Ростов.
  -Да, в соседнюю комнату, и там начинались чудеса. Там, за дверью, была другая страна: знойная Африка, где щебетали невозможно яркие птицы и на лианах раскачивались обезьяны; или они занимали места под парусами в крытой коврами джонке, и жёлтолицый китаец с косичкой вёл своё судёнышко по жёлтым водам Янцзы. А однажды они оказались на Севере. Там их окружили толпы пингвинов, а вдали бродила огромная белая медведица с медвежатами.
  -Стоп! - Пётр Николаевич покачал головой и даже отставил в сторону тарелку с салатом, - этого не может быть!
  -Почему же?
  -Я даже не стану обсуждать сказочность этих путешествий. Но не могут быть вместе пингвины и белые медведи. Пингвины - это Антарктида, а белые медведи живут в Арктике. Так что это сплошные выдумки - догадки, а они бог знает куда могут нас завести.
  -А вот и нет. После этого "путешествия" у них жили белый медвежонок и пингвин. И все их видели. Потом дети упросили мать вернуть животных на их родину - всё-таки Ростово не очень им подходило.
  -Ростово?! Ты сказала Ростово? - изумился Пётр Николаевич, - это же родина моих предков.
  -Да, да, помню, как твой отец рассказывал, что вы все не РостОвы, а РОстовы и были когда-то крепостными у Голицыных, - улыбнулась Ирина, так что мы почти родственники, - на что Пётр Николаевич лишь хмыкнул.
  -Из всех твоих замечательных историй даже самый тупой уже сделал бы вывод, что у всех Голицыных были, прямо скажем, не совсем обычный талант - они владели даром к массовому гипнозу. Так?
  -А вот и нет. Совсем не так. Ну да, Голицыны всегда верили в вещие сны, в предсказания. Но тогда таким вещам все верили. Вспомни Пушкина. Уж какой он был суеверный...
  -Ну, - скептически отозвался Ростов, ему самому казалось странным, что он так взбудоражен этой дивной и малоубедительной историей, - такой суеверный, что взял да и вернулся домой с полдороги, когда на дуэль отправился. Знал же эту примету, а всё-таки вернулся!
  - Всяко бывает... А кстати, Пушкина очень даже Голицыны привлекали. В одну - "ночную княгиню" Евдокию Ивановну - он чуть ли не был влюблён.
  -Почему "ночная"?
  -Ей предсказали умереть ночью, вот она и решила, что смерть её не застанет спящей и превратила ночь в день. Днём спала, а ночью принимала в своём салоне гостей.
  -И как, обманула смерть?
  -Это я не знаю. Но сны вещие она видела. А другая Голицына у Пушкина в "Пиковой даме".
  -А, помню, помню. "Три карты, три карты, три карты...". Только хочу тебе напомнить, что эти твои "странные" Голицыны - совсем и не Голицыны. Не понимаешь? Они были всего-навсего невестками, то есть из других семей, а за ваших Голицыных вышли замуж. Так что никаких особых странностей за ними не числится. Просто богатые ленивые тетки, что называется, с жиру бесились.
  -Фи, господин Ростов, как грубо! - махнула на него рукой Ирина, но тут же рассмеялась: - и пусть с жиру бесились. Что с того? Всё равно они были Голицыны. И ещё скажу: никто из настоящих Голицыных не доживал до сорока лет. Как тебе такое?
  -Никак. Я не верю во всякие дурацкие семейные проклятия. И всё.
  -Да какие проклятия? Никто никого не проклинал. Просто не доживали до сорока по разным причинам, конечно. Суди сам. Та сапфировая княгиня умерла в тридцать девять лет. Её дочь, а она была вдвойне Голицына - и по матери, и по отцу - пропала в день своего сорокалетия.
  -Как пропала?
  -Очень просто. Вышла из комнаты, и больше никто её не видел. Её сын - мой прадедушка уехал в Америку и пропал.
  -Ну, в Америке - это ничего удивительного, - усмехнулся Ростов.
  -Смейся, смейся. Дедушка погиб в тридцать один год в первую мировую.
  - Вот видишь, этот случай в твою систему не вписывается. Война - она никого не щадит: ни молодых, ни старых.
  -А папы не стало в тридцать семь. Что ты на это скажешь?
  -Ничего. Ничего не скажу. Ты же знаешь, что твоего отца репрессировали в 1952 году.
  - Галочка не дожила до сорока, - опустила она голову, - а мне уже тридцать шесть...
  Она замолчала, думая о чём-то своём, пальцы её теребили веточку петрушки. Он взял её руку, стал осторожно перебирать, гладить ледяные пальцы.
  -То фото у тебя с собою? - спросила, не поднимая глаз. Это прозвучало так натужно, словно слова пришлось мучительно вытягивать из дальнего угла, где они окаменели от долгого неупотребления. Пётр Николаевич достал из бумажника фотографию Марка и положил перед Ириной. Она смотрела на него, а по лицу бродило странное выражение, значение которого Ростов не мог разгадать. Но вот её губы шевельнулись:
  -Эдуардо Франсиско Вильегас, - прошептала она, но громкая музыка заглушила голос. Ирина подняла голову, - посмотри, неужели не узнаёшь?
  -Кого? - не понял Ростов.
  -Его. Эдуардо Вильегаса. У мальчишки его лицо. И глаза его - синие до черноты.
  -Ира, ты сейчас об отце Марка? Я правильно понял? Но ты же всегда говорила, что понятия не имеешь, кто он.
  -Галочка скрывала от всех. А с Эдуардо мы дружили. Дружили, пока он не послал меня подальше, потому что, видишь ли, в другую влюбился. Сказать, что я обиделась - ничего не сказать. Я ненавидела и его, и эту неизвестную мне его возлюбленную. Мы же учились вместе. Он испанец, но его отец почему-то переехал в Чили, там родился Эдуардо. Он рано ушёл из семьи - поссорился с родителями, а потом его послали учиться в Советский Союз, - она закусила губу, - теперь мне многое понятно. Ну ты подумай, это ж надо было так скрытничать! Правда, я догадывалась. Она, Галочка, в консультацию на учёт не становилась, у нас в больнице при кафедре акушерства рожала. Вот тогда я всё окончательно поняла. И подумала - грешная я душа - зачем детям безотцовщина? Не потянуть ей одной...
  -Детям? Почему "детям"? - не понял Пётр Николаевич, но Ирина ушла в воспоминания и не ответила.
   -Галочка никогда и никому не называла имя отца Марка. Знаешь, она с ребёнком говорила только по-испански. Мы с мамой смеялись, полиглота хочешь вырастить, говорили ей. Она в ответ только ласково улыбалась и пела мальчишке колыбельную, всегда одну и ту же. Про барабанщика.
  -Почему он уехал?
  -Да кто ж его знает! Однажды взял и уехал. Мы везде ходили, даже в Москву ездили, в посольство Чили. К послу нас не пустили, а в одном хитром доме сказали, чтобы мы сидели и не рыпались. Ни одного письма, ни одной записочки - ничего, никаких известий. Словно бы и не было его. Но Галочка верила, что он вернётся.
  -Ты вместе с Галей ездила? А говоришь, что не знала, кто отец Марка.
  -Не знала, - она усмехнулась, - мы же ездили узнавать не из-за Галочки, а из-за меня. Это я была по уши влюблена в Эдуардо. Я, Петенька. Говорила же тебе, что жить без него не могла. А он однажды мне вдруг возьми и скажи, что, мол, извини, мы можем быть лишь большими друзьями. Это после того, как я сама ему во всём призналась. Представляешь, я ему о своей вселенской любви талдычила, а он мне: прости-прощай, мы только друзья. Ах, какой это был денёк!
  -Солнечный, с тучами и грозой. Мы в тот день с тобой познакомились. И я мельком видел твоего Эдуардо тогда, в трамвае.
  -Да? - рассеянно проговорила Ирина, - не помню, извини. Слушай дальше историю нашего рода. Постепенно Голицыны поверили, что беда миновала, ушла в прошлое, что пронесло, закончился срок проклятия... А знаешь, каким талантом обладал мой дед? - вдруг без всякого перехода спросила она, - он собирал камешки. Но не те, что лежат у дороги. Он собирал драгоценные камни. У него в доме была комната, он туда пускал только своих домашних. Там стояли вдоль стен столы со стеклянными крышками, как в музее. Внутри лежали в специальных бархатных гнёздах камни: синий бриллиант Виттельсбах, круглый Хоуп в 45 каратов - он тоже синий. Дед вообще любил синий цвет. Но был ещё и жёлтый Санси, и бесцветный Кохинур...
  -Ирина, многие в те годы увлекались стразами. Что удивительного в том, что дед собирал цветные стёклышки? Все эти камни имеют своих владельцев давным-давно, и, при всём моём уважении, к твоему деду не имеют никакого отношения, - он улыбался, но Ирина не ответила улыбкой, она со скучающим видом скользила взглядом по залу.
  -Можешь не верить, - наконец, она остановила взгляд на Ростове, - папа рассказывал - я помню эти рассказы, мне двенадцать лет было, - дедушка всегда фотографировал свои камешки. Фотографии прикреплялись на листы с подробнейшим описанием, потом всё вместе сшивалось и получались альбомы. Папа видел эти альбомы, один из них даже "уехал" с ними в Пермь, когда их выслали из Ленинграда. Там на фото все эти камни были и дед рядом с витринами. А насчёт стразиков могу тебе сказать, прилагались свидетельства очень известных ювелиров о том, что камни подлинные.
  -Но это же абсурд! Кохинур вставлен в британскую корону. Он что, оттуда добыл камень, твой дед?! А туда стёклышко приклепал тихой тёмной ночью? И что же все эти "известные ювелиры" - видели исторические камни и молчали? Прости, Ира, никто и никогда в это не поверит, - фыркнул Ростов.
  Ирина передразнила его фырканье с совершенно кошачьим видом и вдруг рассмеялась:
  -Мы спорим, как десять лет назад! - потом нахмурилась, пожала плечами, - конечно, в это трудно поверить. Я понимаю...
  -И куда же делись эти несметные сокровища? - иронически скривился Пётр Николаевич.
  -Они растаяли, - она развела руками, - дедушка погиб в 1916 году. И в этом же году с камнями стали происходить странные вещи. На их местах в аккуратных бархатных гнёздышках появилась вода вместо камня. Так всё и пропало.
  -Льдинка вместо бриллианта? - кивнул он, поводил пальцем по стакану, - ещё одна страничка из волшебной сказки... Итак, все твои предки что-то такое, как бы проще сказать, необычное умели. А твой отец, Василий Кириллович, у него какой талант был?
  -Никакого. Ни у папы, ни у Галочки, ни у меня - ничего такого нет. Правда, если не считать папиных потрясающих способностей к языкам. Он просто слушал, как говорят, например, на финском, закрывал глаза, словно бы прислушивался к себе - и вступал в беседу, совершенно не делая ошибок. А на фронте он был переводчиком, его талант там пригодился. В этом Галочка пошла в папу, знаешь, как они с Эдуардо по-испански болтали! А я и этого не могу. Полный бездарь.
  -Не прибедняйся. Ты хороший врач, а это не мало.
  -Была. Была хорошим врачом, - грустно покачала она головой, - ушло моё время. Ушло.
  Пётр Николаевич видел, что Ирина хочет ему что-то сообщить, но то ли не решается, то ли не доверяет. Не доверяет? Ему-то?! Это и обижало, и расстраивало.
  -Ира, - тронул он её огрубевшую руку, в его голосе послышались тревожные нотки: - для чего ты всё это рассказывала?
  Она проводила глазами официантку, улыбающуюся каждому мужчине в зале, помолчала. Прислушалась. Из динамиков по залу разносился голос певицы: "Не отрекаются любя - ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, а ты придёшь совсем внезапно..."
  -Я хочу попросить тебя, - в её карих глазах мелькнуло что-то пока непонятное Ростову, - хочу попросить об одной вещи... Можно?
  -Могла бы и не спрашивать, - отозвался Пётр Николаевич, и предчувствие чего-то нехорошего сжало ему сердце. Ирина как-то вся подобралась, положила шершавую ладонь на руку Ростова и неожиданно сильно сжала его пальцы:
  -Петя, прогони мальчишку прочь! - так страстно и горячо бросила она, что Ростов отшатнулся, - он должен уйти от вас! Слышишь?!
  -Ира... - растерялся он, - ты... ты что?
  -От него беды идут, несчастья... - её глаза теперь пылали гневом, - он - предатель, как его отец. Из-за этого мальчишки погибла Галочка, мама умерла, я... Ну обо мне ты знаешь, - она махнула рукой, - десять лет - и вся жизнь перечеркнута. Это из-за него!
  -Ира, мальчику тогда было всего-то шесть лет. Что он мог такого натворить ужасного, что ты так его обвиняешь? - попробовал он вразумить её.
  -Шесть лет, говоришь? Шестьдесят. Шестьсот. Шесть тысяч. Говорю тебе, мальчишка - это сгусток зла, страшного. Адского, - при этом её глаза мрачно сверкнули.
  -Господи, теперь ты до инфернального договорилась. По-моему, тебе просто надо отдохнуть.
  -Это ты правильно сказал - "инфернального". Верно, именно так. Бесовское. И не смотри на меня, как на шизофреничку. Ты спрашивал, зачем я тебе обо всех своих чокнутых предках рассказывала? Ты смеялся, не верил мне. А теперь скажи честно, ты за мальчишкой ничего такого не замечал?
  -Что я должен был заметить?! - он угрюмо взглянул в пылающие инквизиторским огнём чёрные глаза, и по его позвоночнику пробежал противный холодок. Потому что он вспомнил прошлогоднюю историю с чёрной орхидеей. И не только это.
  -Вот! - торжествующе почти выкрикнула Ирина, и на них стали оборачиваться. Она повторила шёпотом: - вот! Я же вижу: что-то было. Говори: было?
  Ростов вяло кивнул. И он рассказал о прошлогоднем событии. Ирина жадно слушала, кивала, и при этом глаза её сияли победным торжеством.
  -Теперь убедился? - спросила она, когда Пётр Николаевич закончил.
  -Ни в чем я не убедился, и этот эпизод ничего не доказывает, - возмутился он, - допускаю, что у мальчика есть склонность к внушению или к гипнозу - не знаю, как там это у вас, врачей, называется. Так что с того? Может, он в цирке станет выступать? Всё это совершенно безобидно. Отец рассказывал, что ещё во времена его студенчества была у них в общежитии студентка, которая ходила на рынок и, когда покупала что-то, всегда сдачу требовала с десяти рублей. А сама при этом давала лишь рубль.
  -Смотри, нам кофе несут, - проигнорировала она его вспышку, - эх, не хочется таким разговором портить приятный напиток. Но придётся.
  Несколько мгновений она принюхивалась, покачивая тёмную жидкость в чашке, потом с видимым сожалением отставила кофе.
  -Ладно, слушай. Это я никому не рассказывала. Никогда. У Галочки была нитка хрустальных бус, дешёвеньких. Они лежали в старой коробке от печенья - такая объёмистая жестянка с пушками и солдатиками на боках. В ней ещё хранилась всякая ерунда, но мальчишку, - Ростова укололо это её пренебрежительное "мальчишку", он уже заметил, что Ирина избегает звать Марка по имени, - мальчишку привлекала не коробка с пушками, а именно эти хрустальные бусы. Он мог часами играть ими. Положит перед собой и смотрит, смотрит. Он уже подрос, и Галочка стала брать его с собой в Эрмитаж. Раза два в месяц они отправлялись туда. Но если сестру влекло к живописи, то её сына привлекала скульптура и те залы, где было выставлено серебро и драгоценности. Галочка смеясь рассказывала, что сына не оторвать от орденов и табакерок, усыпанных бриллиантами. Он буквально "зависал" возле них.
  Однажды нитка на бусах перетёрлась, и Галочка высыпала их в то, что оказалось под рукой - в песочную формочку. Мальчишка садился на крылечке нашего домика и играл с камешками, пересыпая их из одной формочки в другую. Увеличение количества камешков первой заметила мама. Теперь у него все пять формочек были заполнены сверкающими шариками. Мама присела рядом с внуком и стала их перебирать. Среди шариков в пластмассовых зайчиках да мишках горкой были насыпаны круглые, грушевидные, прямоугольные - короче, разной формы огранённые камни. И назвать их хрусталём мог разве что слепой. Когда Галочка вернулась с дежурства - она вновь работала сестрой в больнице, - мама ей показала игрушки внука. Посоветовавшись, они решили перебрать сокровища мальчишки, оставить ему хрусталь, а остальное выкинуть в ближайшее озеро. Заметь, они нисколько не удивились появлению драгоценностей. А знаешь почему? Да потому, что обе знали историю нашей замечательной семейки, - Ирина помолчала, потом с горечью уронила: - если бы я тогда была с ними! Но я уже уехала поднимать здоровье жителям далёкой от Ленинграда республики и ничего не знала.
  События стали стремительно развиваться. Конечно, никакие запреты на мальчишку не подействовали. Как-то к нам зашёл новый участковый. Мальчишка занимался любимым делом - складывал камешки: круглые в одну кучку, овальные - в другую. Дяденька-участковый посидел рядом, потрогал пальцем холодные камни и попросил один себе. Мальчишка был не жадный. Он подарил дяденьке и круглый, и овальный камешки. На следующую ночь нагрянули личности в форме, они перерыли весь дом, разбили аквариум, дно которого мальчишка усыпал цветными камешками, передавили сапогами бьющихся на полу рыбок. Мама пыталась закрыть эту картину от внука, но тот всё видел и словно бы оцепенел, весь похолодел и побелел.
  В ту ночь забрали Галочку, мама металась, не зная, что нужно делать, куда и к кому бежать. Она послала мне телеграмму, в которой просила срочно приехать. Когда мне удалось вырваться с работы, пошла уже вторая неделя всем этим событиям. Галочки уже не стало, а мама отвела внука в детский дом, потому что решила сама разобраться с мерзавцем, разрушившим их жизнь. Мальчишка ей помешал бы. Тот участковый заглянул к нам, чтобы провести воспитательную беседу. Мама подсыпала клофелина в водку и предложила помянуть Галочку. Мерзавец не отказался. Но то ли мама мало насыпала, то ли здоровый бугай был этот участковый - не свалила его водка с клофелином, хотя он и догадался, почему это вдруг его так в сон потянуло. В тот вечер я наконец-то приехала домой и застала маму при смерти. Она ещё смогла мне кое-что нашептать обо всём происшедшем, прежде чем её не стало.
  -...Вот и суди сам, имеет мальчишка к развалу нашей семьи отношение или нет, - она с силой сжала кулак, - из-за него не стало Галочки, не стало мамы... И я пытаюсь тебя, Петя, предостеречь: гони его прочь! Он принесёт вам несчастье! В твоём доме бомба замедленного действия, когда она рванёт, никто не знает. Но пострадают все, и, в первую очередь, твоя семья. Гони этого ублюдка!
  -Боже мой! Не могу поверить, что это говоришь ты! - Пётр Николаевич вглядывался в незнакомое землистое лицо: на щеках горел нездоровый румянец, когда-то ясные глаза пылали фанатичным огнём ненависти. Он содрогнулся: она же не в себе. Только душевной болезнью можно объяснить этот её взрыв. Но, может, ещё можно её вразумить? - Ирина! Ты только послушай себя! Ты же говоришь о сыне своей сестры. Откуда столько злости?
  -Он сын мерзавца и предателя. От Галочки ему мало что досталось. Он разрушит всё дорогое тебе. Смотри, он уже начал уничтожать наши с тобой отношения.
  -Мы всегда с тобой спорили, не только сегодня. Может тебе стоит заглянуть себе в душу? И там ты найдёшь ответ на вопрос, почему ненавидишь племянника?
  Она выпрямилась, глянула надменно:
  -И почему же, по-твоему?
  -Это банальная ревность, Ира. Ты злишься на мальчика, потому что он его сын. Эдуардо предпочёл тебе другую женщину - Галину. Вот ты и внушила себе, что коли нет рядом отца, виноват сын. Это всего лишь ревность, - повторил он.
  Она выслушала его с каменным выражением лица. Встала:
  -Не провожай меня. Дорогу в номер я найду сама, - и ушла.
  Пётр Николаевич некоторое время сидел, оглушённый её демонстративным уходом. Он разозлился на всех, но прежде всего на себя. Как он смел забыть взрывной, непредсказуемый характер Ирины? Её взрывы негодования, даже бешенства из-за пустячного повода? Десять лет изоляции не изменили её голицынского темперамента. Он всегда ей прощал эту неудержимость, но сегодня, когда она с такой ненавистью говорила о Марке, не выдержал и не смолчал.
  Подлетевшая официантка поинтересовалась, что ещё принести товарищу приезжему. Ростов заказал коньяк, девушка понимающе кивнула и вскоре перед ним уже плескалась янтарным цветом бутылка ереванского коньячного завода. Чтобы не мелочиться рюмками, он налил в стакан для воды и опрокинул в себя не самое лучшее произведение дружеской республики. Чуть не поперхнулся, сморщился, подхватил кружок вялого лимона, услужливо подставленного официанткой, и вновь наполнил стакан. В голову пришло, что вот сидит он здесь, злой на всех, обиженный неизвестно кем, заливает глаза дрянным коньяком - бульварный герой. Как же это пошло и банально!
  Ростов расплатился и, оставив на столе недопитую бутылку, вышел на улицу. Холодный воздух и мелкий дождичек освежили его. Он уже всё решил: завтра пойдёт мириться с Ириной. Так было всегда в их прошлой жизни. Они спорили, ссорились, но Ростов первым приходил к Голицыным, находил какие-то смешные слова, и их дружба текла прежним руслом. Дружба - и ничего, кроме дружбы. Так когда-то решила Ирина, и Пётр Николаевич уважал это её решение. Заснуть сразу ему не удалось - сосед слева храпел с подвыванием. Под утро сон всё же сморил его, и потому он поздно проснулся. Вскочил как ошпаренный и, даже не умываясь, помчался к номеру Ирины. Дверь была приоткрыта, а номер пустой.
  Едва взглянув на аккуратные стопки одежды, сложенные на застеленной кровати, Пётр Николаевич понял: она ушла и больше не вернётся. На столе придавленный голубой коробочкой "Climat" белел листок бумаги. Не очень-то разборчивым - врачебным - почерком значилось: "Видишь, Петя, я была права. Мальчишка уже изничтожил то, что ты когда-то любил. Спасибо за заботу. Не разыскивай меня. Хочу всё забыть. Может, ещё и увидимся. P.S. Вещи вроде бы все вернула. Ирина".
  
  Николай Николаевич молча слушал брата. Он всей душой сочувствовал ему. Ростов-старший хорошо помнил первое появление в их доме Ирины Голицыной. Тёмные мокрые пряди волос, прилипшие к тонкому лицу, сияющие глаза, надменный рот - королева. Промокшая под дождём, но королева. С каким восхищением смотрел на неё младший брат! Этот восторг, почти преклонение, Пётр пронёс через все прошедшие годы. И вот финал. Какая печальная развязка многолетнего служения своему кумиру...
  -Петя, - мягко прозвучал голос брата, - мне жаль, что так получилось с Ириной. То, что она рассказала... даже не знаю, как к этому относиться. Я имею в виду сказки о Голицыных. Думаю, там есть что-то от правды. Учёные-психиатры, наверное, смогли бы найти объяснения. Гипноз? Ловкий обман?
  -Зачем, Коля? Зачем им это было нужно?
  -Не знаю. Но ведь в вашем с Ириной разговоре не это было главным. Она подводила тебя к другому - к Марку. Это ради него она затеяла безумную небыль, обрушила её на тебя, - Николай Николаевич помолчал, - ты спрашивал о моём отношении к Марку. Что бы там не говорила Ирина, моё отношение к мальчику не изменилось и вряд ли когда-либо изменится.
  
  История с сочинением наделала шума. Одноклассники цитировали его, веселились, поддевая автора. Но Марк криво усмехался и не снисходил до ответа. Бэлла Герасимовна теперь игнорировала Голицына, даже в его сторону не смотрела. А так как он никогда не тянул руку для ответа, то и оценки она ему выводила в четвертях лишь по письменным работам. Марк дал слово Петру Николаевичу, что не станет больше повторять подобных шуток, и поэтому честно писал всякие эссе и мини-сочинения, но никогда больше тройки по литературе не получал. Так что у Мумушки он прослыл вечным троечником. Наталья возмущалась этой несправедливостью и даже пошла к Бэлле Герасимовне. Но та холодно взглянула на девочку с пикантной мордашкой и толстой косой до талии:
  -Если у Голицына ко мне вопросы, пусть сам подойдёт, и мы разберёмся, - Бэлла Герасимовна наперёд знала, что гордый и независимый мальчишка никогда не опустится до выяснений отношений.
  
  Как-то Марк подслушал - чисто случайно - разговор Дарьи Алексеевны и Натальи. Они затеяли на кухне что-то вкусное к ужину, гремели посудой и не услышали телефонного звонка. Марк оказался ближе к аппарату и поднял трубку. Мелодичный женский голос попросил позвать кого-нибудь из старших Ростовых. Марку это не понравилось, он насторожился:
  -Я старший брат Наташи - Марк, - это была почти правда.
  -Меня зовут Раиса Львовна, я Наташин педагог по фортепьяно. Скажите, Марк, как она себя чувствует?
  -Спасибо, - осторожно ответил он, - теперь хорошо.
  -Замечательно, - обрадовалась Раиса Львовна, - значит, она опять начнёт ходить на занятия? Видите ли, у нас скоро отчётный концерт и присутствие Наташи на репетициях необходимо. А она уже две недели пропустила...
  -Думаю, что на следующей неделе она сможет заниматься, - Марк обругал себя за враньё.
  Интересное дело! Оказывается, Наталья прогуливала музыку! Но тогда где она проводила эти часы? Вот тут-то он и услыхал диалог Натальи с мамой.
  -Так этот юноша - студент? - спросила Дарья Алексеевна, ловко нарезая картошку соломкой.
  -Я же тебе уже говорила, мамочка. Он студент консерватории. Учится на вокальном отделении.
  Марк осторожно, чтобы не скрипнуть стулом, присел возле телефона. О каком таком студенте идёт речь?
  -Почему ты не позовёшь его к нам? - удивилась Дарья Алексеевна, - вы бы могли сыграть ансамблем и спеть вместе.
  -Ну что ты, мамочка! Знаешь, какой он стеснительный? Он же иностранец, здесь у него никого нет.
  -Иностранец? Это интересно.
  -Он приехал из Америки. Вообще-то он итальянец, но давно ещё родители переехали из Италии. Его папа был военным. А мама тоже любила петь...
  -Какая милая семья, - порадовалась Дарья Алексеевна, - а как ты с ним познакомилась?
  -В кино. В кинотеатре "Свет" шла "Аида", ну та, что с Софи Лорен. Мы сидели рядом - вот и познакомились. Потом погуляли по улице. Он такой красивый!
  -Да? Расскажи какой...
  -Ну... - Наталья задумалась, - чёрные глаза, кудрявый. А руки! Видела бы ты его руки! Тонкие, сильные - руки музыканта.
  -Да ты никак влюбилась? - улыбнулась Дарья Алексеевна.
  -А если и влюбилась? - не смутилась Наталья, - вон Женечка всю осень возле Асмоловской скакал. Мальчишкам можно, а мне нельзя, что ли? Мне уже скоро четырнадцать лет, а я ещё ни разу ни в кого не влюблялась. Так и жизнь пройдёт... Ах, мама, вокруг одни проблемы!
  - Тебе пока всего тринадцать, Тусенька. И знаешь, любовь не решает проблемы, она, наоборот, создаёт их, - поправила её мама и добавила: - и всё же пригласи своего студента к нам. Итальянские мамы вкусно готовят, и он, наверное, соскучился по маминым блюдам. Кстати, как его зовут?
  -Фреди. Альфредо, - восхищение в Натальином голосе прямо-таки передёрнуло Марка. Надо же студент-итальянец да ещё из Америки! Интересно посмотреть... Он не стал сообщать о звонке Раисы Львовны, решил сам во всём разобраться.
  Вместе с Азаровым и Иващенковым они шли в десятке метров от Натальи, когда она отправилась в музыкальную школу. Она честно шла в сторону школы вдоль Большого проспекта, но у кинотеатра "Свет" притормозила. Юркнула в кассовый зал, через минуту вышла с синим билетом в руке и вошла в кинотеатр. Мальчишки было сунулись за нею, но контролёрша у входа их не пустила. Денег на три билета у них не набралось, и они решили погулять неподалёку, дожидаясь, пока кончится сеанс, и тогда уже застукать Наталью и её американского студента. Зачем они всё это затеяли, они себе не отдавали отчёта. Если честно, то всех троих возмутило, что какой-то чужой человек втесался в доверие к наивной девчонке. Они хотели посмотреть на этого типа и решить, достоин или нет он её дружбы. О том, что такая опека может не понравиться самой Наталье, они не стали задумываться.
  Сеанс закончился, и народ начал выходить из кинотеатра. Рядом с Натальей шёл крепенький молодой человек в кроличьей ушанке, они о чём-то говорили и смеялись, причём глаза девочки были явно зарёванные и нос покраснел. Увидев мальчишек, Наталья замолчала и попятилась. Удивлённый молодой человек посмотрел на девочку, потом на мальчишек:
  -Это твои знакомые? - спросил он на чистом русском языке без ожидаемого акцента.
  -Очень даже знакомые, - усмехнулся Марк. Он был почти на голову выше парня в ушанке, - а ты сказала ему, что тебе всего тринадцать лет?
  - Пацаны, чего вам надо? Чего вы к девочке пристаёте? - уже начал сердиться парень.
  -Вы не беспокойтесь, - повернулась к нему Наталья, - это мои братья...
  -Ага, близнецы, - подбираясь ближе, буркнул Витька.
  -...мои братья, - отмахнулась от него Наталья, - они просто волнуются за меня.
  -Братья? - не очень-то поверил парень, - может, проводить тебя до дома?
  -Не нужно. Спасибо. Вы идите, - и закончила совсем как взрослая дама: - мне было очень интересно с вами поговорить. До свидания.
  Парень пожал плечами, отодвинул почти прилипшего к нему Витьку, обошёл молчаливого Женьку, бросил взгляд на длинного Марка, разглядывающего афишу, и пошёл своей дорогой.
  -Ну так что? Где же наш Фреди? - колюче спросил Женька, - где этот бедный студент?
  -Откуда... - начала было Наталья, но бросив взгляд на Марка оборвала себя, - так это ты... Ты слышал, как мы с мамой разговаривали. Подслушал, значит! Да, это так по-мужски, так благородно! - от обиды и злости у неё закипели слёзы на глазах.
  -Я, это я, - ничуть не смутившись, ответил Марк, - а чего ты хотела? Музыку прогуливаешь. И не одно занятие. Уже две недели гуляешь. Нормально это? Раиса Львовна звонила, и хорошо, я подошёл к телефону. А если б дядя Коля или тётя Даша? О них подумала? Она, видишь ли, влюбилась! Ну и что? Уроки-то зачем прогуливать? Врать зачем?
  -Наташенька, - начал примиряюще Женька, - мы же волновались. Какой-то взрослый дядька бегает на свиданку с девчонкой - это как?
  -Это не ваше дело, - взвилась Наталья, и прохожие стали обходить их группу с опаской, - не ваше дело, ясно?!
  -Наше, конечно, наше. Мы же всегда вместе. Как же не наше? - встрял Витька, - покажи нам его. Чего ты скрываешь-то?
  У Натальи сузились глаза:
  -Ни за что, - прошипела она и, гордо повернувшись, пошла в сторону дома.
  -Наташенька, - позвал её Женька, но Марк остановил его:
  -Пусть идёт. Вот что я скажу: мы все сглупили. Не понимаете? - он подошёл к афише, - ну-ка читайте внимательно...
  На полутораметровой афише каллиграфическим почерком было выведено "Великий Карузо", ниже фотографии с кадрами из фильма, а ещё ниже перечислены актёры. В первом ряду значилось: Марио Ланца (Альфредо Кокоцца. 1921 - 1959).
  -Ты думаешь, - начал Витька, - что этот Фреди и есть Альфредо Кокоцца?
  -Ну да, - обрадовался Женька, - Наташенька у меня мамину пластинку с Марио Ланца взяла слушать.
  -И всё время её гоняла, - кивнул Марк, - получается, она в актёра влюбилась... Вот дурочка... Он же давно умер!
  -Теперь обидится на нас, - грустно проговорил Витька, - нехорошо получилось.
  -Нехорошо, - согласился Марк, - но лучше так, чем она врала бы всем, - подумал и спросил: - а если б всё-таки был этот самый студент Фреди? Вот то-то и оно...
  -Не, не то это, - кажется, Витька впервые не поддержал Марка, - дураки мы...
  -Это почему же? - Марк окинул взглядом щуплого Витьку, - с чего бы это мы дураки?
  -А с того... - Витька почесал переносицу, сплюнул себе под ноги, - выросла она. Вот с чего.
  Женька переглянулся с Марком. Тот постоял раздумывая, потом кивнул:
  -Точно, выросла, - и очень по-взрослому вздохнул.
  -А я ей всё время про Асмоловскую трепался, - вдруг буркнул Женька, неприязненно глянул на афишу с улыбающимся красавцем и пошёл прочь.
  Едва влетев домой, Наталья всё рассказала маме, расплакалась, уткнувшись ей в колени.
  -Вот зачем... зачем они так?, - всхлипывая и шмыгая носом, спрашивала она. Дарья Алексеевна светло и грустно улыбалась, легонько гладила дочь по голове.
  -Тусенька, они беспокоились за тебя, мальчики - твои друзья. Пойми их!
  -Друзья... так что же теперь я ни в кого влюбиться не смогу? Так и будут ходить за мной? А если я хочу одна, без них?! - возмутилась дочь.
  -Ты не торопись, Тусенька. Мальчики подрастут, повзрослеют. Всё будет хорошо, доченька. Они умные, славные и очень настоящие. Как бы мне хотелось, чтобы ваша дружба осталась на всю жизнь! Тогда бы мы с папой были за тебя спокойны.
  Наталья подняла голову и внимательно посмотрела на мать мгновенно высохшими глазами:
  -Почему ты так сказала? Мама? - но Дарья Алексеевна лишь пожала плечами:
  -Это же и так понятно: мы с папой не вечные, когда-нибудь... - она не договорила, потому что Наталья обхватила её шею руками, замотала головой с отчаянными всхлипами:
  -Нет... нет...
  
  Наталья никогда не была злопамятной. Какое-то время она, конечно, изображала оскорблённую невинность, была немногословна и холодна с мальчишками. Но потом жизнерадостный характер взял своё. Теперь они вспоминали январское приключение со смехом. На 23 февраля для каждого из мальчиков Наталья приготовила подарки. Женька получил толстенный том рассказов Эдгара По и сразу с головой ушёл в чтение. Для Витьки была приготовлена только что вышедшая пластинка Давида Тухманова. За этой пластинкой Наталья выстояла огромную очередь в магазине на Большом проспекте, потом гордо несла её домой. К ней постоянно обращались с вопросом, где она это чудо приобрела. Теперь Витька ходил, фальшиво напевая: "Когда это было? Когда это было? Во сне? Наяву? Во сне, наяву по волне моей памяти я поплыву...".
  Для подарка Марку пришлось подключить Петра Николаевича. Наталья попросила, и он добыл ей браслет из матовой хирургической стали с пластиной для гравировки. В ювелирной мастерской гравёр написал на ней группу крови и резус-фактор - у Марка он был отрицательный - покачал головой и сказал, что такие браслеты на карабин не застёгивают, его надо заклепать на руке намертво. Когда Голицын застегнул сдержанно сверкнувшую штуку на запястье, у Натальи вдруг почему-то сжалось сердце. Она заставила себя выбросить из головы дурные мысли и потащила Марка на модную школьную новинку - дискотеку.
  
  Как-то неуловимо стремительно закончился учебный год, потом пролетело лето. Кстати, лето для Натальи прошло в одиноком скучании на даче знакомых под Лугой. Мальчиков увёз с собою на три месяца Пётр Николаевич в лётный городок, поселил их в казарме с курсантами-практикантами. Им даже форму выдали и жили они теперь по расписанию: вскакивали в шесть утра, весь день крутились, выполняя различные задания, занимались в группах с курсантами, убирали территорию, а вечером буквально падали от усталости и мгновенно засыпали. Наталья писала им письма, адресуя их по очереди в алфавитном порядке: Витьке, Женьке, Марку. Ребята отвечали ей одним длинным письмом, в котором было три листочка - по одному от каждого из них.
  Но и это бесконечное лето закончилось. Девятый класс они отучились без приключений. Бэлла Герасимовна перестала преследовать Голицына, теперь у него за сочинения появились даже четвёрки. И Давлет Георгиевич, казалось бы, забыл свои смешные угрозы. Он по-прежнему радостно влетал в кабинет физики, красиво встряхивал длинными волосами и вдохновенно начинал урок. В театральной студии - так теперь именовался кружок - решено было поставить сцены из "Грозы" Островского. Конечно, роль несчастного безропотного Бориса предложили школьному сердцееду Азарову, а страстную и непокорную Катерину первой красавице девятого "Б" Юле Асмоловской. Они долго репетировали, но что-то не заладилось в сцене прощания главных героев. Бэлла Герасимовна сердилась, показывала каждому, как надо играть, но дети смущённо опускали головы. Наконец, до Мумушки дошло, что они просто стесняются, ведь там надо было обниматься и даже целоваться. Тогда Бэлла Герасимовна объяснила им в тысяча первый раз, что это театр и здесь нет ничего личного. И, подхватив багрово покрасневшего Женьку, проиграла с ним вместо Асмоловской всю сцену прощания. Вечером Женька заявил друзьям, что больше не пойдёт на репетиции и играть Бориса не станет. Ребята долго добивались от него причины отказа, в конце концов он, краснея до свекольного оттенка, пробормотал что-то об объятиях Мумушки. Мальчишки только посмеялись. А Наталья резонно заметила, что не каждый же раз Мумушка станет ему показывать, как надо обниматься да целоваться. И Женька всё-таки сыграл эту роль.
  В последний год школы они все очень изменились. Вытянулись, раздались в плечах, говорили непривычно низкими голосами. "Летним" детям, Азарову и Иващенкову исполнилось по семнадцать, Марку в ноябре должно было стукнуть восемнадцать, и только Наталья чувствовала себя среди них ребёнком - ей шёл всего лишь пятнадцатый год. У ребят появились от неё секреты, они говорили, что это их мужские дела, что она ещё маленькая и не доросла до их взрослых историй. Она обижалась, сердилась, но ничего с этим поделать не могла. Теперь они частенько пропускали уроки, деланно небрежно ссылаясь на вызов в военкомат.
   Они уже всё распланировали. Наташа собиралась в Репинку на отделение живописи, а мальчики дружно решили поступать на физмат в университете. По-прежнему они накачивали мышцы в своём "спортивном" зале - в старом голицынском домике. Правда стали замечать, что кто-то интересуется тем, что там находится внутри: то нехитрые их вещи переставляли, то наверху ковырялись. Витька предложил поставить капканы, как в одном популярном фильме:
  -Он зайдёт и - сразу хап! Только надо капкан взять большой, на медведя, - возбуждённо блестя узкими глазами, говорил он.
  Ребята скептически слушали и качали головами.
  -А если это Наталья хочет к нам присоседиться? Нет, тут надо что-то другое... - задумался Марк. Но ничего они не придумали, а неизвестный стал наносить визиты чуть ли не регулярно. Уже стало понятно: этот некто методически обыскивает домик, что-то ищет и никак не может найти. И это явно не Наталья.
  По давно сложившейся традиции ко Дню учителя готовились совместно выпускники и учителя. И те, и другие приготовили нечто вроде капустника, после которого предполагался праздничный стол и дискотека. На капустнике все обхохотались чуть ли не до слёз, во время скромного застолья (профсоюз, как обычно, не больно-то расщедрился) за пирожками да салатиками учителя и ученики почти породнились, а когда начались танцы или, как теперь модно было говорить, дискотека, уже полностью воцарилась демократия.
  Музыкой занимался Костик - старший пионервожатый. Он обложился картонными плоскими коробками с бобинами и ловко их менял. На столике стояла бутылочка с прозрачным лаком для ногтей и лежали ножницы - необходимые вещи на случай, если порвётся магнитофонная плёнка. Для начала Костик запустил кассету, где "Поющие гитары" запели простенькую песенку про "толстого Карлсона". Пока никто не танцевал, дети стеснялись, а взрослые ждали чего-нибудь поспокойнее. Догадливый Костик тут же поменял кассету, и Карлсона сменил Эрик Клэптон с его бесконечными балладами. Тут потянулись к центру зала учительские пары, за ними осмелевшие мальчишки стали приглашать девочек, и танцевальный вечер, что называется, запустился. Не успела Наталья и глазом моргнуть, как её уже пригласил Витька. Конечно, танцевали кто во что горазд. Среди десятиклассников ростом выделялись Азаров с Голицыным, и девочкам хотелось танцевать именно с ними, а среди учителей приятно было смотреть на южного красавца Давлета Георгиевича и изящную Бэллу Герасимовну. Всех девочек, подлетавших к нему, Давлет Георгиевич встречал с одинаковой кокетливой улыбкой, видимо считал, что она придаёт ему дополнительного обаяния.
  Пионервожатый Костик предложил организовать "почту", теперь у всех на груди были пришпилены булавками номера. Никто не хотел быть почтальоном, потому что это означало, что вместо танцев надо будет носиться между танцующими и совать им в руки записки. Наталья посмотрела на прилипшую к Женьке Асмоловскую и взялась разносить письма. Она металась в жарком зале среди танцующих, разыскивая нужные номера и доставляя "почту".
  Народ жаждал движения, и Костик сменил "медляк" на твист: "Синий, синий иней лёг на провода, в небе тёмно-синем синяя звезда..." - грохотали колонки. А неугомонный Костик уже придумал новый фокус: определить лучшую танцевальную пару через тайное голосование. Пока пол дрожал под "Пушистого беленького котёнка", Наталья, взмокшая от усердия, собирала бумажки с именами лучших танцоров, потом она села считать их. Оказалось, что у школьников победили Марк и Асмоловская, а у учителей, как и следовало ожидать, Бэлла Герасимовна и Давлет Георгиевич. Тут зазвучала битловская "Girl" и Женька, решительно отобрав все бумажки у Натальи, повёл её в круг танцующих.
  -Ты чего это всё бегаешь и бегаешь? - не очень-то деликатно спросил он.
  -Так никто не захотел быть почтальоном, - простодушно ответила Наталья. Она очень любила танцевать, и дома они часто устраивали "танцевальные" вечерушки, на которых на пятерых кавалеров приходилось всего две дамы.
  - Вот именно, - отчего-то сердито отозвался Женька, - никто не захотел, а ты, как беговая лошадка, носишься. Здесь танцевальный вечер всё-таки...
  Наталья тут же обиделась:
  -Сам ты лошадка! - но подумав, согласилась: - и что с того? Подумаешь! Меня всё равно никто не приглашает, кроме Витечки и тебя. Даже Марк с твоей Асмоловской твист отпрыгал, а ко мне и не подошёл.
  -Сколько раз тебе говорить: Асмоловская не моя! - закатил глаза Женька, - что ты её ко мне цепляешь?
  -Ладно, ладно... - тут песня кончилась и сразу же зазвучало знакомое вступление. Раздалось дружное "о-о-о!", и кто-то завопил: "Шизгара!". Что тут началось! Все скакали, прыгали, веселились - свобода! Как-то незаметно освободился центр зала, и на небольшом пятачке остались Бэлла Герасимовна с Марком. Пластичные, лёгкие, они, казалось, летали над паркетом. А как они улыбались друг другу! Словно и не было между ними нескольких лет непонимания и почти вражды.
  -Последний танец, - объявил Костик, - между прочим, это будет "белый" танец: дамы приглашают кавалеров! - и нажал на клавишу воспроизведения.
  Несколько девочек ринулись к Давлету Георгиевичу, но повезло лишь одной - красавице Юлечке Асмоловской. Она положила руки ему на плечи и придвинулась, он же сделал шаг назад, удерживая её за талию на расстоянии вытянутой руки. Асмоловская даже зажмурилась от счастья: впереди были целых четыре минуты "Дома восходящего солнца".
  Наталья собралась было двинуться к Марку, но замерла на месте, от удивления открыв рот. К Голицыну уже успела подойти Бэлла Герасимовна. Она что-то ему сказала, он улыбнулся в ответ немного растерянной улыбкой. Бэлла Герасимовна красиво опустила руки ему на грудь - чтобы положить их ему на плечи ей бы пришлось встать на цыпочки, а он осторожно прикоснулся ладонями к её талии. Они медленно переступали на месте, плавно покачиваясь в такт музыке. Между ними почти не осталось пространства, и лица у них были совершенно отстранёнными от шума и суеты вокруг. Сейчас они были вдвоём - и только.
  Наталья с мальчиками ждала возле школы Голицына, чтобы идти домой.
  -Ну где он? - возмущённо топтался на месте Витька, - сколько можно торчать в гардеробе? Уже девять часов!
  -Через полчаса по телеку спортивное обозрение начнётся, - глянул на часы Женька.
   Тут Марк вышел на улицу, рядом маячила Мумушка. Вместе они подошли к тройке друзей.
  -Ребята, - Мумушка обращалась ко всем, но при этом смотрела лишь на девочку, - вы не будете против, если Голицын проводит меня на Васильевский?
  Мальчишки пробормотали что-то невразумительное, за всех ответила Наталья. Она посмотрела на молчаливого Марка, потом на учительницу, безмятежно улыбающуюся им:
  -Почему мы должны быть против? - преувеличенно изумилась она, - конечно, нет. Гуляй, Маркушенька, гуляй! - и, развернувшись, поплыла прочь, ребята двинулись за ней.
  Марк вернулся к полуночи. Родители уже спали и потому он, стараясь не шуметь, протопал на кухню. Не зажигая света, сунулся в холодильник за бутылкой молока и вздрогнул от тихого Натальиного:
  -Руки-то вымой, гуляка праздный! - она любила вставлять в речь всякие словечки из классиков. Марк покорно поплёлся в ванную комнату. Когда вернулся, зажёг свет. Наталья, зябко кутаясь в мамин платок, сидела, разглядывая в тёмном окне своё отражение.
  Он налил в объёмистую чашку со сливами на боку молока и с удовольствием присел напротив.
  -Она на первой линии живёт, - сообщил он, - там надо через двор пройти, в самый угол. Вход, который парадным никак не назвать. А дальше ещё подворотня. Темно - хоть глаза выколи. Но она говорит, что уже привыкла поздно возвращаться и не боится.
  -Да? - проявила интерес Наталья, - вот так-таки не боится?
  Он покосился на девочку, хмыкнул:
  -Да не нужен ей никакой провожатый! Она поговорить хотела. Со мною, - и стал рассказывать: - мы сначала молча шли, а потом она о театре заговорила. Она не всегда учительницей была, до этого в театре работала, она же актриса.
  -Актриса... - эхом отозвалась Наталья. А Марк рассердился. В самом деле, что за представление тут сейчас устраивают?
  -Вот именно: актриса, - насупился он, - она сказала, что не захотела быть плохой актрисой на сцене и поэтому ушла из театра. Говорила, как вначале и школу понимала лишь как театр. Шла на уроки, как на спектакль. Страшно разозлилась, когда я то сочинение, ну помнишь, про Чацкого, написал. Сразу догадалась, что я посмеяться над нею хотел. Потому и прочла его на собрании. Дядя Петя её за это то ли выдрой, то ли хорьком назвал.
  -Это она тебе сказала? - искренне удивилась Наталья.
  -Она. И добавила, что давно хотела извиниться. Но сначала гордость не позволяла. Она сказала "не гордость, а глупость". А потом всё случая не представлялось.
  -Теперь представился.
  -Теперь представился, - кивнул Марк.
  -А ты? Что ты ей на это сказал?
  -Я? - он посмотрел в широко открытые голубые глаза Натальи, - я тоже извинился.
  Наталья встала, забрала у него пустую чашку, сполоснула её.
  -Вот и хорошо. Час ночи уже, спать пора, - уходя, бросила через плечо: - не забудь свет погасить, - она была разом измучена и взвинчена, что неудивительно: вечер получился тот ещё.
  Когда на следующий день ребята встретились на трамвайной остановке, чтобы ехать в свой "спортзал", Витька, хлопнув Марка по плечу, выдал:
  -Ну ты, брат, даёшь! Мы как увидели тебя с Мумушкой... - Марк не дал ему договорить:
  -Она не Мумушка. Её зовут Бэлла Герасимовна. Запомни, Бэлла Герасимовна, - и, подхватив сумку, полез в трамвай.
  В домике опять кто-то побывал, безобразно разбросал все вещи, расколошматил банку с плавающей в ней рыбкой. Марк угрюмо постоял над уснувшей рыбкой и уже высохшей лужей:
  -Убью гада, - процедил он сквозь зубы. Вид этой рыбки смутно напомнил ему что-то из детства, только он никак не мог вспомнить, что именно.
  -А давайте подкараулим его, - предложил Женька.
  -А что? Хорошая мысль! - Витька тут же стал придумывать разные варианты "засад".
  -Можно попробовать, но надо с дядей Колей посоветоваться, - согласился Марк, - ладно, давайте приберём всё, и заниматься пора.
  
  На общем "собрании" ребята выложили старшим Ростовым историю загадочного вора.
  -Надо в милицию сообщить, - предложила Дарья Алексеевна. Но Николай Николаевич покачал головой:
  -О чем заявлять? Ничего же не пропало. А так - это всего лишь мелкое хулиганство.
  -Мы его подкараулим, - от возбуждения Витька прямо-таки подскакивал на стуле.
  -Можно попробовать, - и глаза Николая Николаевича азартно блеснули.
  -Вы что?! - возмутилась Дарья Алексеевна, - все с ума сошли? Мы ничего не знаем: ни кто это, ни почему он лазит в дом. А вдруг он вооружён?
  -Да, да! Вооружён и очень опасен, - тут же радостно подпрыгнула Наталья, - как в том фильме, да?
  Все уставились на неё и почти одновременно заговорили:
  -Ни за что и никогда ты... - начал Николай Николаевич.
  -Тусенька, не вздумай... - испугалась Дарья Алексеевна.
  -Только малолеток там не хватало... - сердился Женька.
  -Ты чего, чего это вздумала?! - завопил Витька.
  -Это мужское дело и нечего тебе соваться, - отрезал Марк.
  Наталья тут же надулась:
  -Ну и пожалуйста! Подумаешь, пинкертоны несчастные! "Мужское - не мужское", - передразнила она Марка и демонстративно отвернулась. Но Дарья Алексеевна слишком хорошо знала свою дочь:
  -Тусенька, дай честное слово, что не увяжешься за мальчиками, - она по-прежнему называла их мальчиками, хотя рослые юноши уже совсем не походили на тех маленьких мальчишек, что когда-то пришли к ним в дом на день рождения её дочери.
  Пришлось Наталье смирить себя и дать честное слово, что она не полезет в этот дом.
  Очень кстати пришли ноябрьские каникулы, и ребята вместе с Николаем Николаевичем под прикрытием темноты дежурили несколько ночей в домике. Но, видимо, странный воришка уже нашёл нужное или заметил их манёвры. Все ночи проходили спокойно, и они решили закончить с засадами. Да и не очень-то много времени теперь было у них на всякие посторонние дела, до окончания школы осталось всего ничего. Нужно было готовиться к экзаменам. Правда, Марк всё же иногда сбегал в "родовое гнездо", как иронично называла домик Наталья, и ночевал там, но воришка так и не появился.
   Наступил новый 1979 год - последний предолимпийский, все усиленно готовились к Олимпиаде. Уже придумали символ будущих игр - забавного медведя с поясочком из олимпийских колец на толстенькой талии, и теперь эти медведи во всех вариантах населили улицы города.
  Марку шёл девятнадцатый год, он сильно возмужал. Исчезла мальчишеская неуклюжесть, вместо неё откуда-то взялась ленивая грация движений. Он как будто жил под музыку, звучащую у него внутри: двигался легко, свободно, непринуждённо, словно танцуя. Говорил, никогда не повышая голоса, заставляя всех прислушиваться к себе. Всегда очень чистоплотный, теперь он несколько раз в день менял рубашки и футболки. Сам стирал своё бельё, стесняясь отдавать его в руки всё понимающей Дарьи Алексеевны. Он почти не разлучался с Натальей. Почти - потому, что Пётр Николаевич забирал его на каникулах к себе, и Наталья возненавидела все каникулы - ей было скучно без Марка. Она по нему тосковала. Конечно, рядом были Витька и Женька, но по сравнению с Голицыным они были совсем ещё дети. У неё от Марка не было никаких секретов. И у него тоже. Или почти не было.
  Теперь после уроков многие учителя давали специальные консультации, называя их модным словом "факультатив". Наталья бегала на подобные консультации в Академию, там с абитуриентами работали педагоги-художники. Витька с Женькой занимались с математиком, а Марк и ещё несколько человек, чувствовавших неуверенность в написании сочинений, - с Бэллой Герасимовной.
  В начале апреля вернулась Ирина Голицына. Ребята как раз были в своём "спортзале", когда в окно увидели у калитки женщину в тёмном пальто и платке почти до самых глаз. Женщина рассматривала развалюху-хибару с выражением горечи и тоски на лице. Потом она двинулась к дому, постучалась. Ей открыли. Увидев Марка, она побледнела и даже пошатнулась. Витька подставил ей табурет, и она тяжело на него осела, переводя испуганный взгляд с Марка на Женьку, и вновь с одного на другого..
   Ирина была нездорова, всё время кашляла, но держалась гордо и независимо. Марк пытался помогать тётке, приносил продукты, наводил порядок в домике. Она следила за ним настороженными глазами, словно ожидая подвоха. Она ему не доверяла. Но холодность и сдержанность тётки никогда его не отпугивали. На навещавшую её Наталью смотрела приветливо и даже ласково. Ирина наотрез отказалась переселиться в нормальные условия к Ростовым. Дарья Алексеевна приволокла с помощью мужчин узлы с постельным бельём, одеяла, кое-что для кухни. Николай Николаевич съездил на мебельный рынок и купил там узкую кровать, которую поставили в крохотной комнатушке без окон и двери - бывшей кладовой. Повесили пёструю занавеску, и у Ирины получилась даже своя комната.
  Наташа попеременно с Дарьей Алексеевной навещали больную, готовили обед: суп из курицы, жарили картошку. Но у Ирины не было аппетита, и они с Марком уговаривали её съесть хотя бы пару ложечек бульона. Узнав, что при застарелом кашле помогает медвежий жир, неизвестно где - для Наташи это осталось загадкой - Марк добыл целую бутылку. Наташа растирала Ирине грудь и спину, а Марк - ступни и икры, они давали ей пить медвежий жир с горячим молоком, укладывали спать, укрывая тёплым одеялом. Теперь Марк часто оставался ночевать в домике-развалюхе, потому что от Ирины нельзя было отойти. Наконец он решил совсем к ней переехать. Конечно, Наталью это расстроило, но Дарья Алексеевна упрекнула её, сказав, что нельзя быть такой эгоистичной и что там он сейчас нужнее. И Наталья со вздохом согласилась с нею.
  Ирине полегчало, но Марк пока не стал возвращаться к Ростовым. Они с Ириной решили немного подремонтировать домик. Марк за пол-литра добывал у рабочих на стройке доски, кирпич и по воскресеньям с раннего утра до позднего вечера стучал молотком, пытаясь поправить то, что уже почти не поддавалось ремонту. Ему помогал Николай Николаевич. Они стругали, мазали, прибивали, красили - наводили порядок. Конечно, Витька с Женькой тоже были тут. А женщины готовили мужчинам обед. Все были при деле.
   Как-то Витька забежал внутрь домика глотнуть водички.
  -Ух, хорошо! - голый по пояс и уже успевший загореть, и так смуглый, узкоглазый, Витька был один в один "дитя Востока", - бабка селёдкой накормила - вот и хочется пить.
   Ирина уже довольно бодро занималась домашними делами. Витьку она привечала, в отличие от Женьки - на того она даже смотреть отказывалась. Она сунула Витьке странное приспособление:
  -Вот, нашла в углу. Это что ж такое? Для чего? - спросила она.
  -Так это мы вора ловили, - и он вывалил всю историю. Ирина молча слушала, но когда Витька рассказал о разбитом аквариуме, прямо в лице изменилась.
  Весь день она присматривалась к племяннику. С недоумением он ловил на себе её тяжёлый взгляд. Поздно вечером, когда все работнички отправились по домам, она села напротив Марка - он только что принялся за любимое молоко.
  -Что это за история с вором? - как бы равнодушно бросила она. Марк отставил пустую кружку, вытер молочные "усы" рукой:
  -Повадился какой-то гад лазить к нам. Искал не пойми что. Банку с рыбкой разбил, паразит!
  -Зачем ему аквариум? Глупость какая. Он, этот аквариум, - что, был какой-то особенный?
  -Банка обычная трёхлитровая. Только мы туда цветных камешков накидали: зелёных, коричневых, даже синие были - бутылки по кустам искали. Разбили их, в школьной мастерской обточили, чтобы рыбка не порезалась. Да, ещё тётя Даша целую горсть жемчуга отсыпала, у неё как раз длиннющая нитка порвалась...
  -Как жемчуга? Настоящего?!
  -Да нет. Откуда настоящий? Это дядя Петя привёз из-за границы, из Праги, кажется. Мы его тоже в воду кинули. Красиво получилось, - он посмотрел на тётку: что-то она сегодня бледная совсем, лихорадочные пятна на щеках. - Ты как себя чувствуешь, тётя Ира? Может, приляжешь? Я сам всё уберу здесь.
  Ирина выпрямилась, надменно глянула:
  -Сколько раз просила: не говори мне "ты"! То, что я твоя тётя, ещё не означает, что мне можно тыкать, - и ушла за занавеску. Тон её недвусмысленно говорил, что она умалчивает о чём-то важном.
  Марк пожал плечами. У них уже были подобные разговоры. Однажды он спросил её, что она помнит об его отце. Тогда Ирина смерила его неприязненным взглядом, помолчала и вдруг выдала:
  -Твой отец - мерзавец и негодяй. Он бросил твою мать, когда она ждала тебя. Он подлый предатель! И ты хочешь, чтобы я вспоминала такую тварь?! - потом нехорошо усмехнулась, - если хочешь знать, каков он, посмотрись в зеркало. Ты его копия, даже глаза - других таких не найдёшь...
  И вот опять тётка показала свой характер. Он, отдыхая, посидел ещё немного за столом, потом вымыл кружку, прошуршал одеждой:
  -Тётя Ира, я завтра приду. Закройте, пожалуйста, дверь за мной, - и ушёл.
  Ирина вышла из-за занавески, задвинула засов на дверях и села за стол. Он ничего не помнит! Хорошо это или нет? Когда мальчишка говорил о стеклышках, она ещё была относительно спокойна, но слово "жемчуг" просто ввело её в ступор. Она испугалась. Неужели опять? Нельзя допустить повторения той истории. Его надо остановить. Как? И ещё вор, который разбивает банку с рыбкой, чтобы посмотреть на стёкла и жемчуг. Что он ищет? Драгоценности? Так ведь всё забрали те, в сапогах и форме. Или не всё?!
  Они с Галочкой, когда въехали в этот домик, играли в разные "секретики". На чердаке, где стены не были обшиты, они закладывали всякие свои вещички с условием, кто не найдёт - тот моет полы вне очереди. Шустрая Ирина мгновенно находила секретики сестры, из-за этого полы у них всегда сверкали под усердными Галочкиными руками. Даже мама играла с ними. Тогда они все легко взбирались по приставной лестнице на чердак. В потолке был лючок, он откидывался, и можно было перелезть с лестницы на шуршащий сухим сеном (откуда там было сено?!) пол. Свет туда не провели. Да и зачем нужен свет под скошенными из-за крыши стенами? Там никогда ничего не хранили: ни сломанных стульев, ни старых корзин. Там и выпрямиться в полный рост не получалось. Были места, куда до стены даже не дотянуться, потому что скат крыши и пол образовывали острый угол.
  Мама, еле шевеля посиневшими губами, рассказала, как при обыске эти в сапогах лазили везде, и на чердак тоже. Так что, если там и было что-то, эти бы обязательно нашли. Что же тогда искал здесь вор?
  Ирина вспомнила, как мама начала бредить, и даже сейчас, спустя десять лет, у неё сжалось сердце. Бедная мама! Она всё шептала и шептала, как мальчишка молчал целую неделю, и вдруг стал рыдать, биться, он звал, не переставая, Галочку. Когда у него стали судорожно дёргаться руки и ноги, а голова запрокинулась, мама выбежала звонить в скорую. На пороге её остановила тишина: внук замолчал. Похолодев от ужаса, она бросилась назад и замерла в дверях. Галочка сидела на кровати и укачивала сына, напевая свою любимую "El Tamborilero", мальчик спокойно спал на её руках. Мама рванулась к дочери, но та покачала головой, уложила ребёнка в кроватку, поцеловала его и ушла, пройдя мимо остолбеневшей матери. Утром пришёл участковый и, бегая глазами, сообщил, что Галочки больше нет, она умерла там, в камере ещё прошлым днём.
  Конечно, это был бред умирающей женщины, и Ирина тогда не придала ему значения. Но вот теперь вспомнилось. Она зажмурилась и зашептала:
  -Галочка, прости меня! Прости, что не могу заставить себя любить твоего сына. Прости за то, что сделала тогда в родилке! Прости!
  
  Марк шёл по вечернему городу, разукрашенному к завтрашнему первомайскому празднику. Народ уже начал отдыхать и веселиться, а завтра демонстрация с транспарантами и шариками, потом застолье с селёдочкой под водочку да с хорошим салатиком, а по телевизору праздничный "Голубой огонёк" с красиво выложенными фруктами в вазах на столиках. У Ростовых водку не пили. У них пили вино. Сухое вино, в которое Наталья тайком всегда подсыпала несколько ложек сахара. Взрослые якобы ничего не замечали и с удовольствием цедили подслащённую "Алазанскую долину" или "Ркацители", правда, в последнее время дядя Петя стал привозить любимый обоими братьями ром и коньяк. Как же Марк был благодарен своей неулыбчивой судьбе за то, что она свела его с Ростовыми! Ещё в детдоме он никак не мог понять, что это такое гложет его изнутри, что мешает прямо и радостно встречать каждый новый день. И лишь сейчас он смог дать этому состоянию название. Это неприкаянность. Беспокойство, неустроенность, смятение и чуть ли не забитость - вот что для него значило это слово. Но это было тогда, до Ростовых. Их душевная щедрость распространялась на всех, кто оказывался рядом. И если бы от него зависел выбор семьи, для себя он ничего иного не желал бы никогда. Поэтому едва в голове всплывало имя кого-либо из Ростовых, тепло и нежность охватывали его.
  Сейчас Марк шёл не к Ростовым. Ему предстоял неприятный разговор. Неприятный, но необходимый. Как-то так получилось, что он попал в сложное и двусмысленное положение, из которого он в последний месяц тщетно искал выход. Но не мог ничего придумать.
  Его уже ждали. Ему ласково улыбались. Эта женщина всегда встречала его улыбкой. Сегодня, возможно, её губы без намёка на помаду (он терпеть не мог краску на губах, и она помнила об этом) складывались в немного нервную улыбку. И Марку стало стыдно: вот сейчас он обрушит на неё своё решение. Он представил, как горестно сожмётся её рот, как потухнут сияющие прозрачные глаза. Зачем, ну зачем он втравился в это?!
  Когда он проснулся, она уже возилась на кухне. Он так ничего и не сказал ей, хмуро глянул в окно на маячащий в просвете двора-колодца лоскуток зелёно-бледного неба и ощутил себя такой же зелёно-бледной тварью. Что там вчера тётя Ира выдала ему об отце? Посмотри на себя в зеркало: ты его копия, он такой же, как ты, подлый предатель - так, кажется, она выкрикнула ему в лицо?
  Красивая скатерть, цветы в вазочке, омлет на японском фарфоре, кофе со сливками - он вопросительно поднял глаза. Женщина засияла светлой, почти блаженной, радостью:
  -Сегодня праздник, - она переставляла и поправляла стоящие на столе предметы, - ты ешь, ешь!
  Она села напротив, заботливо и аккуратно налила ему кофе, добавила сливок, отметила про себя, что он осунулся, под глазами залегли тёмные тени. Она несколько мгновений всматривалась в его тёмные глаза, загадочно улыбалась:
  -Вчера я забрала наши фотографии из фотоателье. Хочешь взглянуть? - она сбегала в комнату за снимками. Марк посмотрел на три пухлых конверта. Это был единственный раз, когда они встретились вне её дома. Ни она, ни он не желали, чтобы об их отношениях стало кому-либо известно. В тот день они сели в промёрзлую электричку в сторону Выборга, долго тряслись в ней, но зато гуляли по январскому городку, ни от кого не прячась. Она снимала его в различных ракурсах: Марк на фоне выборгского замка, Марк кормит наглых чаек, Марк гладит старенького пуделя, Марк улыбается, Марк хмурится. Везде Марк, Марк, Марк... И лишь один раз она попросила прохожего снять их вместе.
  Он слишком долго изучал фотографию, на которой они, обнявшись, смеются в объектив фотоаппарата. Он должен сказать ей! Его замутило от предстоящего разговора.
  -Марк, ты больше не приходи ко мне, - вдруг проговорила она совершенно ясным голосом, забирая у него фотографии - целых три плёнки по 36 кадров с его лицом.
  -Почему? - он знал, что она сейчас скажет. Догадался, но не отвёл взгляда, как делал это раньше.
  -Почему? - она присела на краешек стула, как птичка. Ей не хотелось показать, как сильно она нервничает, - ты же и так всё понимаешь. Замуж я за тебя не пойду... - она сделала паузу, ожидая его "почему", но он промолчал. Она усмехнулась: - вот потому. Наш смешной роман не имел никакой перспективы. Мы знали об этом с самого его начала. Вот теперь наступил конец маленькому приключению. И, если честно, я устала прятаться.
  -Через два месяца я закончу школу...
  -Да, это, конечно, очень благородно, - Марк вспыхнул, знала бы она как трудно порой оставаться благородным.
  -Марк, дорогой, тебе всего лишь девятнадцатый год. Между нами двадцать лет! Это пропасть. Конечно, я могла бы выйти за тебя. "Муж-мальчик, муж-слуга", - с горечью вспомнила она Чацкого, - но, видишь ли, я не гожусь на роль жены-мамочки, да и не больно-то ты уговариваешь меня, предлагая руку и сердце. Так что, давай разбежимся без взаимных упрёков - мило и по-современному. Ты ведь с этим вчера шёл ко мне? Нет-нет, не терзайся, - и весело добавила: - я - не Анна Каренина, на вокзал искать паровоз не поеду. К тому же есть один солидный дядечка... с ним и найду "тихую гавань". Так что... - она не договорила, пошла в прихожую, вернулась с его курткой, - вот, тебе пора, - и отступила, словно бы испугавшись, что он сейчас обнимет её, и тогда она ни за что уже его не отпустит.
   Ему нечего было сказать, кроме банального "прости". Что ей до его "прости"? Он не хотел этой связи. И она всё поняла ещё тогда, когда начался их безнадёжный роман, и взяла на себя ответственность за будущее. И пусть это эгоистично, пусть мелко и даже пошло, как же хорошо, что всё закончилось! И Марк, расправив плечи, глянул на выглянувший лучик солнца, улыбнулся: впереди последний школьный месяц, потом экзамены - и он свободный человек. Разве это не замечательно?!
  
  Май пролетел на бешеной скорости. Они уже написали сочинение, сдали математику, впереди были обществоведение с историей, русский язык, физика, химия - всё устно.
  -Ой, а где твой браслет? - шла консультация по физике. Ослепительный Давлет Георгиевич распутывал на доске какую-то хитрую задачу про полусферический тонкостенный колокол. Даже сейчас, когда, казалось бы, можно было сесть так, как хочется, вся четвёрка друзей по-прежнему занимала свои места в конце класса у окна. Юля Асмоловская, за которой приударял Азаров, присела было рядом с ним, но Женька, уже в который раз за последние два года, покачал головой и переставил её сумку. И обижаться на это было бессмысленно.
  -Так где же твой браслет? - Наталья обернулась к Голицыну, тот немного растерянно уставился на своё запястье, потом дёрнул рукав рубашки:
  -Не знаю, - конечно, он знал, где остался его браслет. Но, чтобы забрать его, нужно было идти в тот дом и просить ту женщину, с которой они расстались. Совсем расстались. И как бы он сказал? "Я забыл у тебя свою вещь. Отдай её мне"? Так, что ли? Позорище. Поэтому он сделал вид, что очень занят разглядыванием модной курточки учителя в блестящих заклёпках и повторил: - не знаю.
  -Ростова! - тут же подлетело Наталье от Давлет Георгиевича, - вот скажи, чем ты сейчас занимаешься? Для кого консультация? Для тебя, в том числе. Если она тебе не нужна, сидела бы дома. О чём я сейчас говорил? Вот нарочно задам тебе этот вопрос на экзамене!
  -Извините, Давлет Георгиевич, - тут же повинилась Наталья и вскинулась: - а можно я вам всё это уже сейчас отвечу?
  Давлет Георгиевич посмотрел на забавную глазастую девчонку и улыбнулся:
  -Ну, вот что с тобой делать?! - и все засмеялись.
  Выпускные экзамены сдавались на удивление легко. Учителя, которые, казалось, драли три шкуры с каждого в учебном году, теперь были не просто лояльны к самым отъявленным лентяям, они словно бы породнились с каждым из выпускников и безмерно радовались всякому удачному ответу.
  Остался последний экзамен - по русскому языку. Марк на консультацию не пошёл, сидел на детской площадке под облезлым грибочком и, пользуясь отсутствием малышей, курил. Он вспомнил, что обещал Наталье отыскать что-нибудь блестящее для её выпускного платья. Она с Дарьей Алексеевной задумала шифоновое чудо глубокого синего цвета с многослойной юбкой.
  -Вот, готово, - Дарья Алексеевна с удовольствием разглядывала тоненькую фигурку дочери, - теперь снимай и аккуратно повесь его в шкаф.
  -Повешу, только мальчикам покажу, - и помчалась в кабинет, где ребята гоняли друг друга по-русскому. - Ну как? Идёт?
  Наталья повертелась перед друзьями, лёгкая ткань юбки разлетелась синим веером.
  -"Цвет небесный, синий цвет, полюбил я с малых лет"... - продекламировал Витька Бараташвили.
  -Ну, так идёт или нет? - не отставала Наталья.
  -Очень идёт, Наташенька, - серьёзно ответил Женька и ткнул Витьку узким носком туфли, тот ойкнул и прочёл ещё:
  -"В детстве он мне означал синеву иных начал... Он прекрасен без прикрас..." - и замялся. Наверное, забыл строчку.
  -"Это цвет любимых глаз", - закончил за него Женька улыбаясь. Он-то знал, что Витька никогда и нигде не произносит слово "любить", что тот почему-то безумно стесняется этого слова. А для Азарова, привыкшего со сцены объясняться во всех школьных спектаклях, оно, это слово, почти ничего не значило. Наталья раздала всем воздушные поцелуи, как делали певицы на сцене.
  -Сюда бы пошло то ожерелье, в котором мы были на грибоедовском балу. Помнишь, Марк? - Наталья разглядывала себя в стеклянных дверцах книжного шкафа, - неужели не помнишь? Ты же его ещё Женечке дал, чтобы Асмоловская надела на бал в доме Фамусовых. Там такие красивые синие стёклышки - прямо настоящие сапфиры! Правда, я настоящие сапфиры только издали в музее Горного института видела. Марк! Где оно?
  -Не знаю. Валяется где-нибудь, наверное.
  -Найди, пожалуйста. Найдёшь?
  -Постараюсь, - согласился он, вставая, - пойду я. Что-то тётя Ира опять захандрила...
  -Я с тобою! - тут же отозвалась Наталья, - подожди, только переоденусь, - и убежала к себе.
  -Хочешь, мы тоже поедем? - Витька окинул Марка быстрым взглядом.
  -Нет, не надо. Вы лучше возьмите любой том Льва Толстого и разбирайте предложения оттуда. Что-то Витька тормозил вчера.
  
  По дороге на трамвайную остановку они загрузили купленные продукты в пластиковый пакет с олимпийским медведем: полкило докторской колбасы, триста граммов пошехонского сыра с мелкими дырочками, хлеб и молоко. В малолюдном трамвае нашлась свободная скамья. Марк поставил пакет на пол между ног, а Наталья сразу пристроила голову ему на плечо и закрыла глаза. Её немного укачивало в транспорте и всегда клонило в сон.
  -Толкни меня, когда приедем, - она всегда говорила так, как будто собиралась впасть в беспробудный сон.
  -Угу, дёрну за стоп-кран, - и слегка подёргал за упавшую ему в руку косу.
  Она и впрямь задремала, хотя трамвай устрашающе грохотал и скрежетал на каждом повороте. Но когда вошедшая тётка с авоськой, из которой торчал нарезной батон и бутылка кефира, вдруг заорала:
  -Передай за билет, парень! - Марк цыкнул на неё, тётка вытаращила глаза, а Наталья потёрлась щекой о его плечо и сонно спросила:
  -Что, уже приехали?
  -Почти. Ещё пару остановок.
  -Тогда я ещё посплю, - и привалилась к тёплому боку Марка.
  Ирина встретила их возле хибарки. Она улыбнулась Наталье, настороженно глянула на племянника. Тот сделал вид, что не заметил колючего взгляда.
  -Как вы себя чувствуете, тётя Ира? - спросил он. На что она насмешливо скривила бесцветные губы:
  -Твоими молитвами, твоими молитвами.
  Наталья тут же уловила напряжение между тётей и племянником, удивлённо подняла брови.
  -Давайте чай попьём, - предложила она и пошла ставить чайник на электрическую плитку, при этом задавая себе вопрос - с чего бы это между Марком и тёткой пробежала чёрная кошка?
  Марк, разыскивая ожерелье, порылся в ящиках стола. Но ничего не нашёл.
  -Слушай, - сказал он Наталье, - не могу найти. Помню же, что сюда положил... Асмоловская отдала, и я его сюда сунул.
  -Поищи получше, - огорчилась Наталья. Она уже представила, как будут переливаться и сверкать у неё на шее красивые камешки. Марк ещё покопался в разных местах, но без результата.
  -Тётя Ира, - вспомнила Наталья, - на днях дядя Петя приедет. Вот он обрадуется, что вы с нами!
  -Я не хочу его видеть! - Ирина так вскрикнула, что даже закашлялась. Она долго кашляла, наконец приступ прошёл. Она пошла к себе за занавеску, бросив на прощанье: - не хочу видеть!
  Наталья в недоумении посмотрела на Марка, тот лишь пожал плечами. Девочке стало неуютно и ужасно обидно за дядю. Она засобиралась домой, Марк вышёл проводить. Но она не разрешила ему ехать с нею, велела идти домой и хорошенько выспаться перед экзаменом.
  Выспаться не получилось. Вернувшись, Марк снова стал копаться в столе, разыскивая украшение. Ирина с неодобрением следила за его поисками, её лихорадочно блестевшие глаза так и жгли. Марк прямо-таки физически ощущал тяжесть её взгляда. Под кожу заползал странный страх от этого старческого липкого взора. В нём никогда не было даже признака доброты - только глухой гнев на предательский обман.
  -Никак бирюльку с сапфирами ищешь? - вдруг спросила Ирина.
  -Да, вот не помню, куда сунул, - он досадливо потёр переносицу.
  -В столе лежало. Но теперь там его не ищи. И нигде не ищи. Я в реку его кинула.
  -Зачем?! - поразился Марк, - Наташа так хотела его на выпускной...
  Он не договорил. Как фурия, подлетела к нему Ирина, со всего размаха она отвесила ему звонкую оплеуху, потом ещё одну, и ещё. Марк отшатнулся, закрываясь руками:
  -Вы что?! - из носу у него потекло что-то теплое, но Ирину это не остановило.
  -Гадина, у-у, гадина! - кричала она, - ты... ты Галочку убил... ты маму мою убил... ты меня убил! Задавить тебя надо было ещё тогда! Тварь... мерзкая тварь! Теперь ты и этих хочешь добить!
  Внезапно она застыла, уставившись в угол, и рухнула без сознания прямо в руки племянника. Марк отнёс её на кровать.
  -Тётя Ира, - он слегка потряс её за плечо, но никакой реакции: синюшно-бледная, дыхания не слышно. Он испугался, что сейчас она умрёт. Что делать? Подложил ей под голову подушку, укрыл одеялом и бросился звонить в скорую, совсем забыв, какой у него потрёпанный сейчас вид. Скорая приехала через пятнадцать минут, Всё это время Марк пытался растирать ледяные руки тётки, он даже налил в бутылку кипятка, обернул полотенцем и сунул ей к ногам. Но Ирина по-прежнему лежала, никак не реагируя на его хлопоты.
  Бригада скорой состояла из пожилого фельдшера и медсестры, они отодвинули Марка в сторону и занялись Ириной. Словно в прострации, сидел Голицын на табурете, слыша тихие переговоры медиков, звяканье чего-то стеклянного. Он никак не мог понять, почему вдруг тётка набросилась на него. За что? А что она кричала?! Он, Марк, убил...
  -Вот что парень, - фельдшер вышел из-за занавески, - кто она тебе?
  -Тётя, - он дёрнул щекой и почувствовал боль, тронул пальцем - так и есть - вздулась и саднит длинная царапина.
  -Что же это вы тут не поделили? - фельдшер оглядел Марка, отметив и кровь на рубашке, и расквашенный нос, и расцарапанную щёку.
  -Как она? - Марк не стал отвечать, лишь глянул исподлобья.
  -У тёти твоей нервный шок, потому и обморок был. Давление упало. А ещё у неё, похоже, туберкулёз. Но это я так, на глаз определил. Проверить надо. Сейчас Катенька укольчики сделает, мы пока посидим да понаблюдаем. Ты вот что, чайник поставь и чайку завари, а лучше кофе. Есть кофе-то у тебя?
  -Есть, - Марк стал возиться с чайником, чашками, достал банку индийского растворимого кофе - подарок Петра Николаевича.
  -Хорошо живёшь! - глянув на банку, пробурчал фельдшер. Появилась Катенька:
  -Ой, кофе! - обрадовалась она, - я туда возьму, - она взяла чашку обеими руками и вернулась за занавеску.
  -Золотая девочка! - похвалил её фельдшер, - сейчас попьём и документы заполним. Так что тут у вас такое случилось?
  -Не знаю. Мы пришли...
  -Кто мы? - сразу перебил его фельдшер тоном участкового милиционера. Марк угрюмо глянул на него и продолжил:
  -Мы с одноклассницей пришли. У нас завтра последний экзамен, потом выпускной. В столе лежало ожерелье...
  -Ожерелье? Вот это номер!
  -Да ерунда это, стекляшка красивая - и всё. Но оно пропало. Наташа расстроилась - она хотела его на выпускной надеть - и уехала домой, а я стал смотреть в разных местах - вдруг найдётся. А тут тётя Ира говорит, что, мол, не ищи, я выкинула в реку его. И как налетела на меня, а потом упала - и всё.
  -И всё? - спросил фельдшер.
  -Всё. Вы что, думаете, я её ударил?! - взвился Марк.
  -Нет, не думаю. На ней никаких повреждений нет. Что смотришь? Думал, мы не осмотрим её? Ты на себя-то посмотри: весь в кровище измазан, нос разбит, лицо расцарапано... Так что, парень, осмотрели мы её. А ты бы к носу холодное что приложил, вон как распух. Хорош ты будешь завтра на экзамене! А щёку я тебе сейчас обработаю, да ещё от столбняка влеплю. Что же это твоей тётке не понравилось? Одноклассница твоя?
  -Что вы! Она Наташу с рождения знает, любит её...
  -Так, прямо, и любит, - хмыкнул фельдшер, - а тебе по морде надавала...
  -На неё помутнее нашло! Она кричала, что я убил маму, бабушку и её саму, а теперь хочу и Наташиных родных убить.
  -Ничего себе, - присвистнул фельдшер, - так, может, ты и... Ладно, ладно, не кривись. Давно с тёткой живёшь?
  -Пару месяцев. Она до этого в другом городе жила.
  -А мать где?
  -Мамы не стало, когда мне шесть лет было. И бабушки тогда же не стало.
  -Ну в шесть лет вряд ли ты кого угробил. Слушай, а твоя тётя, случайно, не из отсидки вернулась? - вдруг спросил фельдшер.
  -Сейчас нет. Она до этого там была.
  -Ну ладно. Давай бумаги заполнять, - он отодвинул чашку, достал из папки бланк и стал писать, заглядывая в Иринин паспорт. Потом они померили давление у спящей Ирины. Золотая девочка Катенька сделала Марку под лопатку укол от столбняка, одобрительно оглядев его фигуру. И медики уехали. Марк заглянул к Ирине, та тихо спала, щёки её слегка порозовели, и вообще лицо было спокойным и даже милым.
  Он не стал раздеваться, разложил свою раскладушку, и улёгся, мечтая заснуть и проснуться так, словно бы ничего сегодняшнего и не было.
  
  -Ну ты что, не мог хотя бы сегодня не подраться?! - возмутилась Наталья при виде Марка. Тот лишь поморщился. Он чуть не опоздал на экзамен, потому что не спал всю ночь, а заснул уже под самое утро. Проснувшись, понял, что опаздывает, потому носился как угорелый, одновременно заваривая чай для проснувшейся Ирины, умываясь, бреясь и переодеваясь.
  -Этому паразиту Сеньке Зелёному я башку отверчу! - спрыгнул с подоконника Витька.
  -Давно пора. Сегодня же пойдём... - кивнул Женька.
  -Тихо вы! - цыкнул на них Марк, - это не Сенька...
  Немой сцене, последовавшей за заявлением Марка, запросто мог бы позавидовать писатель Гоголь. И Женька, и Витька повернулись к Наталье и вопросительно уставились на неё. Та вначале не поняла, что значит их выразительное молчание, а когда до неё дошло наконец, она чуть ли не завопила:
  -Вы что тут все - с ума посходили? Вы думаете, это я ему щёку располосовала?! - и она пошла к дверям класса, где шёл экзамен.
  -Наташенька, подожди, я с тобой зайду, - двинулся за ней Женька.
  Экзамен проходил в кабинете словесности. За столом, покрытым зелёной скатертью восседала комиссия. Бэлла Герасимовна ровными рядами разложила билеты по русскому языку. У них не было деления класса на группы по алфавиту, каждый приходил тогда, когда хотел. Из сорока двух человек осталось экзаменоваться примерно десятку. Наталья взяла билет, назвала его номер и села готовиться. Азаров, а за ним Иващенков и Голицын сделали то же самое. Быстро набросав тезисы ответа и разобрав несложное предложение, Наталья стала ждать своей очереди. Она блуждала глазами по портретам писателей, потом стала рассматривать комиссию и замерла.
  Такого взгляда, полного тоски, боли, сожаления и ещё чего-то глубоко запрятанного, ей никогда не приходилось видеть. Она проследила за взглядом Бэллы Герасимовны и вздрогнула: та смотрела на Голицына. Марк почувствовал её взгляд, настороженно поднял голову, вопросительно выгнув бровь - и отвёл глаза. Бэлла Герасимовна тут же повернулась к директору школы с каким-то вопросом. Любопытство и недоумение прямо-таки распирало Наталью. То, как эти двое смотрели друг на друга, о многом говорило. Это был диалог - тяжёлый, болезненный. Лицо Марка застыло, губы сжались, от него исходило такое жуткое напряжение - чуть ли не током било.
  Наталья быстро ответила свой билет, легко отбила дополнительные вопросы и вышла с заслуженной пятёркой. Для неё школьные годы закончились. В коридоре её ждал сюрприз. "Болеть" за своих ребят пришёл Пётр Николаевич. Наталья вспомнила, как вчера Ирина Васильевна грубо и категорично отказалась видеть Петра Николаевича, и приуныла. Ей так не хотелось портить настроение: школа позади, десять лет пролетели! Возле кабинета словесности всплыла новая фигура - очень импозантный мужчина, одетый так тщательно, что это бросалось в глаза, и с букетом нежно-розовых гвоздик. Ему было жарко: ничего удивительного - июнь всё-таки - и он постоянно вытирал лоб и шею клетчатым платком.
  -Кто это? - тихонько спросил Пётр Николаевич.
  -Это наш новый завхоз, он бывший военный, полковник, кажется, - прошептала Наталья. Тут выскочил с четвёркой Иващенков, вскоре вслед за ним отличник Женька. Ждали Марка. Но вместо него вышла Бэлла Герасимовна.
  В чёрном шёлковом закрытом платье с букетиком анютиных глазок у ворота, хрупкая и нежная, она сейчас казалась не старше своих учеников. Она увидела представительного завхоза и приветственно помахала ему, тот тут же двинулся к ней, протягивая гвоздики. Она благосклонно приняла их, поблагодарила кивком, улыбнулась. Бэлла Герасимовна беспокойно оглядывалась, ища кого-то глазами. Завидев группу ребят, двинулась к ним, но тут она заметила Петра Николаевича и решительно направилась в его сторону.
  -Здравствуйте, Пётр Николаевич, - она мило улыбнулась, - вы узнали меня?
  -Конечно, Бэлла Герасимовна. Как же вас можно не узнать? - она не обратила внимания на прозвучавшую в его голосе мягкую иронию.
  -Можно вас на два слова? - и повернулась к Наталье, - сейчас верну вам вашего очаровательного дядю. Не беспокойтесь.
  -Да мы вроде бы и не беспокоимся. Здесь же не тёмный лес, а дядя Петя - не Красная шапочка, - Наталья явно дерзила, и мальчики с удивлением глянули на неё. Но Бэлла Герасимовна лишь усмехнулась и, подхватив под руку Петра Николаевича, отошла с ним в сторону.
  -Ты что? - шепнул ей Женька, - чего ты так?
  -Ничего. Подумаешь, Анна Каренина со своими анютиными глазками!
  -Не-е. Это у неё траур по нашему классу, - неудачно сострил Витька.
  Тем временем Бэлла Герасимовна отпустила локоть Петра Николаевича:
  -А помните, как вы меня пару лет назад хорьком назвали? - вдруг засмеялась она нервным смехом, - маленьким хищником?
  -Помню, - серьёзно ответил Пётр Николаевич. Он сейчас видел, какого чудовищного напряжения стоит этой женщине легкомысленный смех, - и я прошу прощения. Но вы ведь не для того отозвали меня?
  -Не для того, - кивнула она и достала из кармана платья браслет, - пожалуйста, передайте ему. Он забыл его у меня. Вначале я хотела отдать вашей племяннице, но лучше, если вы вернёте ему это. Ей совсем не обязательно погружаться в уже перевёрнутые страницы.
  -Браслет Марка?! Но как... - и замолчал, брезгливая жалость мелькнула в его глазах, - вы посмели...
  -Ах, пожалуйста, не читайте нотаций! - сдвинула она тонкие брови, - не будьте ханжой. И потом это всё уже давно закончилось. Успокойтесь, мы уже два месяца не встречаемся. Ну вот, я сказала всё, что хотела. Пойду к своему паровозу, - непонятно закончила она, кивнула на прощанье и лёгкой походкой подошла к завхозу. Обменялась с ним парой фраз и направилась к кабинету. В дверях столкнулась с Марком, который выходил со счастливым лицом наружу. Он придержал дверь, пропуская её в класс. Бэлла Герасимовна благодарно кивнула и скрылась за дверью.
  -Пошли в "Рим"! - предложила Наталья, - у меня два рубля есть. Съедим мороженое в честь последнего экзамена!
  -Я не могу, - отказался Марк, - тёте Ире вчера плохо стало. Её нельзя одну оставлять.
  -Ирина в Ленинграде?! - поразился Пётр Николаевич, - сейчас же едем к ней.
  -Подождите, дядя Петя, - вцепилась в него Наталья, - она никого не хочет видеть. И просила её не беспокоить.
  -Никого не хочет видеть? - растерянно повторил Пётр Николаевич, - и меня не хочет видеть?
  -Никого.
  -Ясно, - огорчился он, - что ж, будем уважать её желание. Марк, я провожу тебя до трамвая. А вы, ребята, идите. Я сейчас вернусь.
  Но он, видимо, плохо знал свою племянницу. Наталья видела, как Бэлла Герасимовна протянула Петру Николаевичу что-то блестящее, от взгляда девочки не скрылось выражение лица дяди. И теперь ей ужасно хотелось выяснить, что же такое отдала Бэлла Герасимовна. У неё мелькнула безумная догадка, но Наталья отогнала её, как совершенно невозможную. Поэтому она велела мальчикам идти к ним и рассказать Дарье Алексеевне, как прошёл экзамен.
  -А я съезжу к тёте Ире, узнаю, что ей привезти. А то от Марка толком ничего не добьёшься.
  -Так она же никого не хочет видеть, - напомнил ей Женька.
  -Не хочет, но мне можно, - отрезала Наталья и поспешила за Петром Николаевичем и Марком, но так, чтобы не попадаться им на глаза - совсем как в шпионском фильме, который она недавно смотрела.
  Они стояли на остановке. Марк что-то рассказывал, Пётр Николаевич внимательно слушал. Уже прошло несколько трамваев, а они всё никак не могли закончить разговор. Наталья прямо вся извелась, пытаясь услыхать, о чём идёт речь. Ничего не получилось. Наконец, они обо всём договорились. Марк уже собрался войти в подошедший вагон, но Пётр Николаевич остановил его:
  -Марк, твой браслет... - и протянул его юноше. Тот вспыхнул, взял и молча застегнул на запястье.
  -Ничего не хочешь сказать?
  -Нет.
  -Марк, женщины эмоциональны. Иногда они, как головой в омут бросаются в свои чувства. Мужчина менее подвержен эмоциям, поэтому он обязан отвечать и за себя, и за неё. Ты понимаешь это?
  Он поднял глаза, в которых играли синие искры:
  -Я всё понимаю, дядя Петя. Мы расстались. И... я люблю другого человека, - и он вскочил на подножку отъезжающего трамвая.
  Наталья ни слова не слышала из их разговора, но она видела, как дядя отдал браслет Марку. Она не поехала в хибарку, посмотрела вслед трамваю и медленно пошла к дому. Наталья умела сопоставлять и анализировать события. На душе почему-то было пусто и мерзко.
  За день до выпускного вечера они с Марком поссорились. Это была их первая настоящая ссора. Они сидели на детской площадке под грибочком, ожидая Азарова с Иващенковым.
  -Странно, что не нужно сидеть с учебниками, делать уроки, правда? - Наталья задрала голову, разглядывая грозовое небо. Марк прутиком чертил что-то на земле, перемешанной с песком.
  -Давно бы бросил школу - до чёртиков надоела, - отозвался он, - сидел на уроках - здоровенный дурачина среди ребятни. Стыдобища.
  -И что же тебе помешало?
  -Пообещал дяде Пете, что закончу.
  -Всего-то... - усмехнулась Наталья.
  -Разве этого мало? - покосился он на неё. Она не ответила, следила глазами, как поблескивает браслет на его руке.
  -Нашёлся? - тронула пальцем металл, - где же он был? - словно со стороны услышала она свой вопрос. Наталья знала ответ, но ей хотелось услышать его о Марка.
  -У дяди Пети завалился за книги на столе, - рассеянно отмахнулся он, явно занятый своими мыслями.
  -Так, может, туда же завалилось моё ожерелье?
  -Нет, его тётя Ира выбросила, - и осёкся, до него словно бы дошло, что он сказал лишнее.
  -Неправда. Зачем ей выкидывать украшение? Просто ожерелье там же, где был твой браслет! Вот скажи, зачем ты врёшь?
  Марк поднял на неё ставшие чёрными глаза:
  -Я никогда не вру, - и тут же поправился: - почти никогда не вру.
  -Вот-вот! Это замечательное "почти"! Многое же оно вмещает...
   Мелкий нудный дождик зарядил, видимо, надолго, он стучал по жестяной крыше грибочка, прибивал пыль на площадке. Марк снял пиджак, набросил Наталье на плечи. Она смотрела куда-то в пространство, обидчиво поджав губы:
  -Вот скажи, почему люди лгут? Молчишь? А я скажу: от трусости.
  -Можешь не объяснять, - попытался он перевести всё в шутку, - я читал Булгакова... А, может, это и не трусость, а забота о себе любимом?
  -О-о! Самосохранение, значит? Ну-ну, храни себя! - она вскочила, сунула ему пиджак в руки, - лжец, трусливый лжец!
  Марк опешил от её яростного выпада, вскочил:
  -Не смей на меня орать! - разозлился он. Наталья секунду-другую всматривалась в его гневное лицо, перекинула косу за спину и побежала домой. Чуть не столкнулась с Женькой и Витькой.
  -Эй, ты куда? - завопили они, но Наталья отмахнулась от них, зло бросив:
  -И вы такие же: трусливые и брехливые!
  -Да что такое-то? - возмутился Витька, - чего это она?
  -Из-за Булгакова... - Марк отвернулся. Его знобило, на душе было тошно. Этой ночью, часа в два, он проснулся от звяканья стекла. Поднял голову:
  -Тётя Ира, это вы? Вы пить хотите? Сейчас, не вставайте, я подам, - и отшатнулся: она уже стояла возле его раскладушки и в свете тусклой белой ночи пыталась разглядеть его лицо, - зачем вы встали?!
  Он вылез из постели, подхватил её и повёл за занавеску. Уложил.
  -Марк, сядь, - вдруг прохрипела она и неожиданно сильно дёрнула за руку. Он плюхнулся на табурет рядом с кроватью, - я видела Галочку...
  У Марка сжалось сердце: она спятила! Но Ирина усмехнулась:
  -Нет, не думай, что я сошла с ума. Ты думаешь, я ничего не помню? Я всё помню: и тебя, и фельдшера потного, и девчонку со шприцем.
  -Вы не можете это помнить, - возразил Марк, - вы были без сознания.
  -Но помню же! - она рассердилась, но тут же махнула сухонькой рукой, - ладно уж! Что ты споришь? Раз говорю, что всё-всё помню, значит, так и есть. И хватит смотреть на меня, как на психическую. Такое бывает. Это я тебе как бывший врач говорю. Лучше послушай. Галочка велела тебе кое-что рассказать, а то умру, а ты ничего и не узнаешь. Кстати, ты знаешь, что мы, Голицыны, до сорока лет не доживаем? - она злорадно хихикнула, - да, милый племянничек, долго ты не протянешь. Считай, половину жизни уже прожил.
  -Вы что-то хотели рассказать, - напомнил ей Марк. Несмотря на тёплое время года, ему стало холодно до мурашек.
  -Расскажу, всё расскажу. Утром слазишь на чердак, там в правом углу за трухлявым бревном была щель. Мы с Галочкой туда всякие секретики прятали. Однажды мама нашла наш тайник и сказала, чтобы мы навсегда забыли это место и больше не трогали бревно, она сказала, что здесь теперь будет наш сейф. Сейф семьи Голицыных. Знаешь, кем был мой отец? А впрочем, откуда тебе знать? Ты - всего лишь дворняжка в нашем доме. А я - княжна Голицына! И Галочка была княжна. А ты дворняжка! - она опять хихикнула.
  -Почему вы так не любите меня? - спросил Марк. Худое лицо Ирины приобрело задумчивое выражение, потом её брови приподнялись:
  -Не люблю? Ты говоришь, я тебя не люблю? - и она презрительно скривила рот: - ты глупее, чем я думала. Как это только могло взбрести тебе в голову?! Не люблю? Нет, дорогой племянничек, я не не люблю тебя. Я тебя ненавижу! Слышал? Не-на-ви-жу! - повторила она по слогам, будто выплюнула. Марк вздрогнул, хотел уйти, но Ирина вцепилась в его руку так, что ногти впились ему в кожу, - хочешь сбежать? Как твой паскудный папенька? Трусливый, мерзкий, подлый, гнусный...
  -Ну, хватит, - он вырвал руку из её скрюченных пальцев, - прекратите! Меня обзывайте как хотите, а родителей оставьте в покое.
  -Фу-фу-фу, какие мы нежные! - опять захихикала она, потом вдруг лицо её изменилось уже в который раз, стало спокойным и даже чуть отрешённым, - ладно, слушай дальше. В ту осень все болели гриппом, то ли сингапурским, то ли калифорнийским - уже не помню каким. Первой заболела мама, сразу за нею я. Галочка с ног сбилась, ухаживая за нами. Ты заболел, когда мы уже пришли в себя. Кашель - душу выворачивал, а температура... Долго болел... Галочка бегала по очередям за фруктами, к седьмому ноября всегда разные вкусности в магазинах выкидывали. Вот она и мечтала тебе разных апельсинов-мандаринов накупить. Только с деньгами у нас было туго. Раньше Петя приходил, помогал. Но услали его на стажировку, да и мне нужно было уезжать к месту распределения. Мама металась, придумывая, что бы такое продать, чтобы хоть как-то перекрутиться. Но ничего ценного у нас никогда не было, а то, что было - так пустяки, бижутерия. Кто эту дешёвку купит? А мама любила эти стекляшки, которые когда-то в давние годы ей подарил папа. Она сидела за столом и разглядывала это чёртово ожерелье, пальцы её ласково гладили его.
  Вот тогда-то ты и увидел его, потянулся, стал капризничать, орать. И мама пожалела тебя, сунула стекляшки, чтобы не ныл. А ты, маленький гадёныш, успокоился, повесил на ладошку и смотрел, смотрел.
  Мы тогда снесли в комиссионку в Апраксином дворе моё зимнее пальто. Рассудили так: я еду в жаркие места, там зимнее пальто не понадобится, так лучше мы продадим его и купим больному ребёнку фрукты. Так что перекрутились. А потом мама заметила у тебя горсточку камешков самого разного размера: от перчинки до гороха. Ты из них выкладывал всякие узоры, причем количество камешков увеличивалось. Уже целый стакан набрался. Я уехала к тому времени. После уже мама мне рассказала, как тайком от Галочки взяла самый маленький камешек и пошла в ювелирную комиссионку. Там камешек крутили, вертели, чем-то царапали. Потом сунули ей тысячу рублей и, не оформляя никаких квитанций, выпроводили...
  -Она отдала мой камень?! - не поверил Марк и покраснел, - но это же обычное стекло!
  -Стекло? За стекло тысячи не отваливают, - она замолчала, глядя поверх головы Марка.
  А тот вдруг мысленным взором увидел, как, будучи малышом, подтягивал высокий стул к столу, покрытому клеёнкой с ромбами и квадратиками. Потом Марк-малыш вытряхивал из стакана на стол горку сверкающих камней и начинал выкладывать их на клеёнке. Камни сверкали многочисленными гранями, переливались, а Марк-малыш, высунув от усердия язык, строил свою искрящуюся мозаику.
  -К нам пришёл дядька, - вспомнил Марк, - от него противно пахло копчёной селёдкой и табаком. Бабушки дома не было, и мама была на работе. Дядька сказал, что подождёт кого-нибудь из взрослых. Он сидел и смотрел, как я играю. А потом попросил камешек для своей дочки, сказал, что она, как сорока, любит всё блестящее. Бабушка пришла и сразу стала меня ругать, мол, зачем я стёклышки из аквариума вытащил. Я плакал, говорил, что ничего не тащил у рыбок. А она сгребла все камешки и шваркнула их в воду к рыбкам.
  -А дядька этот?..
  -Про дядьку больше ничего не помню. Я тогда очень на бабушку обиделся.
  -Это наш участковый был, Эдька Весёлкин. Что ещё ты вспомнил?
  -За мною никто в садик не пришёл. Уже всех забрали, я один остался. Воспитательница злилась, злилась, потом помогла мне одеться и повела домой. Мы пришли, а там какие-то чужие дядьки ходят по дому, ищут что-то.
  -Это обыск проходил, и Весёлкин там сидел. Мама всё рассказала: и как Галочку увели, и как рылись везде. Весёлкин рыбок из аквариума вытаскивал, на пол кидал да сапогом давил. Воду через носовой платок процедил, камешки выудил и всё у Галочки требовал, чтобы она сказала, где взяла их. Она вначале молчала, а потом возьми и скажи, что это ей из-за границы прислали. Мама так и ахнула. Но не могла же Галочка сказать, что это твои камешки...
  -Маму арестовали?! - ужаснулся Марк, - из-за меня арестовали?
  -Из-за тебя, из-за тебя! Ты всем несчастье приносишь! - покивала Ирина, и такое страшное выражение глаз сделалось у неё в этот миг, что у Марка холод побежал вдоль позвоночника.
  -Что дальше было?
  -Дальше? - тётка усмехнулась, - а дальше ничего не было. Десяти лет моей жизни не было. Ушли, улетели, испарились они, годы эти. И не хочу я о них вспоминать. Всё. Обещала Галочке рассказать и рассказала. Ясно тебе, почему выкинула я твою побрякушку, змея ты подколодная? Пошёл отсюда! - она стала что-то бормотать, совсем уж несуразное: - змей... сатана... красивый... враг рода человеческого...
  Марк ушёл. Ему было плохо: лихорадило, даже подташнивало. В трамвае сидел с закрытыми глазами, боялся, что, если откроет их, хлынут слёзы. Вот, оказывается, в чём причина тёткиной ненависти к нему. Он принёс несчастье всей семье. Права тётка, он убил маму, из-за него погибла бабушка, из-за него тётя Ира...Они погибли, а он - живёт...
  Когда Марк подошёл к детской площадке, Наталья встретила его непривычно колючим взглядом, она словно бы изучала его. Случись это в другой день, не сегодня, когда он пережил самую тяжелую ночь в своей пока ещё короткой жизни, Марк не оставил бы так просто этот её неприятный взгляд. Но сейчас ему было муторно и мерзопакостно - не каждый день преподносят, что из-за тебя сгинула твоя семья, - поэтому он не обратил внимания на настроение Натальи. И всё кончилось так, как кончилось. Они поссорились.
  Выпускной вечер не оставил в памяти Натальи ничего примечательного. Собрались все: растроганные родители и взволнованные выпускники в актовом зале. На сцене за столом, накрытым красной скатертью, сидели классные руководители, директор и завучи. Стопки аттестатов высились между букетов розовых и белых пионов. Отыграл "Школьный вальс", и классные руководители начали по алфавиту вызывать теперь уже бывших учеников и вручать им новенькие корочки аттестатов. В числе первых документ об окончании школы получил Женька Азаров. Он, смущаясь, поднялся по ступенечкам на сцену, принял свой документ, пожал руку учителю и спустился к родителям. Те сразу завладели долгожданным аттестатом и принялись его с удовольствием разглядывать.
  Голицын и Иващенков получили свои аттестаты тоже в числе первых, а Наталья сидела и почему-то без всякой радости ждала своей очереди. Потом директор и классные говорили речи, все мило улыбались друг другу и вспоминали разные смешные шалости. Стараниями родителей в спортивном зале накрыли праздничные столы с разными вкусностями, но никто не хотел садиться. Всем хотелось двигаться, смеяться, танцевать. Наталья протанцевала с каждым из "своих" мальчиков пару раз и решила, что с неё хватит. Её потянуло домой после того, как она увидела улыбку Марка, адресованную стоящей в группе учителей Бэлле Герасимовне. Ах, что это была за улыбка! Тонкая, будто бы смущённая, полная сожаления. И Бэлла улыбнулась ему в ответ.
  
  
  Мгновенно пролетело лето с его бесконечными экзаменами и волнениями. Так уж получилось, что их дружная компания почти распалась. И произошло это после той самой ссоры Натальи с Марком. Мальчики готовились на физмат университета, Наталья в "репинку", то есть в Академию художеств. Марк совсем переехал в хибарку и выхаживал тётку. Та ворчала, злилась, но принимала его помощь. Раз в неделю к ней наведывалась Дарья Алексеевна, она приносила пирожные, любимые Ириной. Они пили кофе, вспоминали молодость. В такие минуты лицо Ирины теряло жёлчное выражение, разглаживались морщины, она становилась прежней - смешливой, дерзкой и даже красивой. По-прежнему она не хотела видеть Петра Николаевича, запретила ему посещать её раз и навсегда. На племянника обращала внимания не больше, чем на докучливую прислугу: могла наорать, обматерить, даже швырнуть чем-нибудь. Он кротко сносил все её капризы: убирал, мыл, стирал, готовил. И почти не разговаривал - всё молчком. Ему до безумия не хватало Ростовых. Аура щедрой доброты, окружавшая Дарью Алексеевну и братьев Ростовых была необходима ему, как свежий воздух. Особенно сейчас, когда в хибарке от Ирининой ненависти, казалось, продохнуть нельзя.
  И ещё Наталья. Тут совсем всё разладилось. Она встречала его хмуро, с вопросом в глазах, будто ожидая, что вот сейчас он всё-всё ей расскажет, всю правду поведает. Не мог он этого сделать, потому что его правда не предназначалась для ушей этой девочки. Конечно, они собирались прежней компанией, но всё реже и реже. Марк видел, что у Натальи появились новые знакомые, он замечал, как ей весело и беззаботно с ними, и не хотел мешать, хотя и безумно тосковал по прежним временам.
  А время летело. Вот, казалось бы, они только что сдали последний школьный экзамен, а вот уже стали студентами. Как-то в самом начале осени они собрались прежней компанией в "Риме" - кафешке на Петроградской, рядом с которой как обычно скучал бронзовый Попов. Они уплетали хрустящее льдом мороженое, запивали его приторным лимонадом. Женька с Витькой обсуждали события в Никарагуа и убийство американского журналиста, Марк изредка небрежно вставлял свои реплики, но больше отмалчивался. Наталья задумчиво скользила взглядом по деревьям за окном, по фигуре одинокого изобретателя радио с бесцеремонными голубями на голове. На глаза ей попался искрящийся налёт льда на ванильном шарике:
  -Смотрите, как красиво, - ребята недоумённо уставились на неё - они не видели никакой особой красоты в шарике мороженого. А Наталья мечтательно протянула: - вот бы делать из льда украшения... ожерелья, диадемы...
  -Ну долго бы ты такое не носила, - засмеялся Витька, - с тебя текло бы, как с утопленницы. "Тятя! Тятя! Наши сети притащили мертвеца..."
  Наташа только зыркнула на него сердитыми глазами - совсем они её не понимают. Они только что посмотрели в ДК Ленсовета идущий десятым экраном старый фильм "Искатели приключений".
  -Хороший фильм, - попробовала Наталья оторвать ребят от политики, - я прямо чуть не заревела в конце.
  Ребята переглянулись. Всё понятно: у Натальи лирическое настроение. На хорошенькой её мордашке капризно кривились губы, она старательно изображала зрелую даму. Симпатичный курсант Дзержинки за соседним столиком с надеждой поглядывал в её сторону, а она с задумчивой улыбкой делано небрежно скользила прозрачными голубыми глазами по лицам молодых людей.
  -Чего же не заревела? - спустил её на землю не всегда деликатный Витька.
  Наталья проигнорировала Витькин подкол, посмотрела на него с грустным сожалением:
  -Ничего ты, Витечка, не понимаешь. Он так хорош! Сидела бы и любовалась!
  -Только влюбиться в него осталось, - отозвался Витька, - что-то похожее уже было, - съехидничал он, вспомнив старую историю с Марио Ланца.
  -Ну не всем же сочинять стихи, - и с пафосом прочла:
  - Быть любимым!
  Прийти к тебе в жарких снах!
  Быть для тебя красивым -
  В круглых твоих глазах! - "отомстила" ему Наталья, в свою очередь, напомнив, как он вдруг стал стихи писать - дурацкие до невозможности: что-то про разбитую юную жизнь, несчастную судьбу и красоту луны в оконном стекле.
  -Ты можешь влюбиться, а я - нет? - пожал плечами Витька.
  -Не брани меня, родная, что я так его люблю... - мелодраматически ухмыльнулся Женька.
  ...Курсант за соседним столиком наконец поймал ускользающий Натальин взгляд и засиял навстречу ему бесхитростной улыбкой. Та скромно опустила ресницы, лукаво стрельнув глазами в сторону бывших одноклассников. Тут же Витька хихикнул:
  -Ах-ах!! Вот, все вы, женщины, такие...
  -Какие? - не поняла Наталья.
  -А вот какие: "О женщины, вам имя - вероломство!"
  -И при чём тут Шекспир? - скорчила гримаску Наталья, - болтаешь, сам не знаешь что.
  -Это он хочет сказать, - слизывая мороженое с ложечки, подал голос Женька, - что ты, Наташенька, непостоянна, как весь женский пол: только что восхищалась Делоном, а теперь флиртуешь с курсантом.
  -И не думала флиртовать! Он сам на меня всё время смотрит. И всё равно Делон - самый красивый мужчина! Вот!
  -Ерунда! - поморщился Витька, для него, лопоухого и узкоглазого, внешность всегда была больной темой, - что ты в нём нашла-то? Вон, на Женьку посмотри! Не хуже твоего Делона-одеколона.
  Наташа окинула Азарова придирчивым взглядом и усмехнулась:
  -Ничего ты не понимаешь, Витенька. Наш Женечка всего-то хорошенький мальчик, а Делон - красивый мужчина. Мужчина, понимаешь? И глаза у него прямо-таки фиолетовые...
  -Ну да, фиолетовые, как чернила, - пробормотал задетый её словами Женька.
  -Да ладно вам спорить! Красивый мужчина - вот уж глупость! - фыркнул Марк, - и фильм не об этом совсем...
  -Не бывает такой дружбы, - вдруг уверенно заявила Наталья, - только в кино.
  -Много ты знаешь, - теперь обиделся Витька, - чем мы хуже этого твоего "одеколона"? Они там все придуманные, целлулоидные, а мы здесь - настоящие! Только ты теперь не с нами. Вон, как глазами хлопаешь в сторону этого курсантика. Ну да, он же в форме! Душка-военный!
  -Ну да, душка-военный! И что? Ты-то будешь сидеть за учебниками в тёплой комнате, по киношкам бегать да о дружбе великой рассуждать, а он, этот курсантик, уедет в часть к чёрту на рога... Думаешь, он город терпеть не может? Или ему нравится где-нибудь в степи жить?- совсем несправедливо отозвалась Наталья.
  -В какой степи?! - усмехнулся Марк, - он же будет морским офицером.
  -Хорошо, пусть морским офицером, - нарушая логику, не сдавалась Наталья, - пусть уйдёт в море-океан. Думаешь, ему очень хочется в этой своей лодке, как в консервной банке, сидеть посреди океана?
  -Его насильно в Дзержинку никто не пихал, - подал голос Женька, - сам, небось, выбрал.
  -Ты ещё скажи, что нужно долг перед Отечеством выполнять, - скривился Витька.
  -И скажу, - вдруг ни с того ни с сего разозлилась Наташа, - сидишь тут сытый, мороженое лопаешь, а защищать тебя другие должны...
  -Ну ты даёшь! - не выдержал Женька, - при чём тут "защищать"? Вот скажи, этот курсант, он что, на войну идёт? Какая сейчас война? От кого это он нас тут защищает?
  -Смотри, Женька, она сейчас в тебя вцепится, - захохотал Витька, - тогда тебе точно уж защита понадобится!
  -И правда, Натали, что-то ты сегодня на всех кидаешься, - лучше бы Марк промолчал, потому что Наташа перевела на него сузившиеся глаза. Пару секунд она вглядывалась в его спокойное лицо, потом встала из-за стола:
  -Вот скажи мне... Что ты такое, Голицын? Тебе дядя Петя предлагал в авиационный институт поступать. Ты не пошёл. Только не говори, что не любишь авиацию. Скажи честно: перепугался. Как же, самолёт - он там, в воздухе! Он же упасть может! Сидишь тут теперь! А другие пусть летают, плавают. За вас всех троих летают, за вас всех троих плавают, даже, может, тонут... А вы только трепаться умеете. И врать, - ребята изумлённо молчали, не понимая, чем вызван такой внезапный взрыв, а Наталью уже занесло невесть куда:
  -Только болтать можете! А как до дела дойдёт, так в штанишки от страха написаете. Врунишки-трусишки! Тронь вас, так сразу ушки прижмёте, трусишки зайки серенькие. Вот ты, Витенька, сказал, что я теперь не с вами. Да, не с вами! А знаешь почему? Да потому что вы все трепливые и лживые, вы не настоящие! Да-да, обыкновенные трусливые и брехливые мальчишки! Вам верить нельзя! - и, окатив их презрением, двинулась в сторону выхода.
  Ребята проводили её недоумёнными взглядами. Конечно, у них раньше бывали ссоры. Но так, чтобы со всеми разом, - такого не было. Женька хотел рвануть вслед за Натальей, но Витька остановил его:
  -Пусть идёт! - обидчиво процедил он, - тоже мне, графиня Ростова нашлась! Нет, ну ты подумай: это мы-то трусы! Да, может, этому курсантику до нас как с земли до неба! Мы, может, вообще в десантуру могли пойти... Марк, чего молчишь? - и, поёжившись под его тяжёлым взглядом, уставился на кофейную ложечку в его пальцах, которую тот согнул пополам и отбросил. Ложечка жалобно звякнула о блюдце.
  Курсант за соседним столиком вскочил и устремился за Наташей.
  
  Седьмого ноября весь советский народ праздновал очередную годовщину революции. У Ростовых этот день был особым, потому что шестнадцать лет назад родилась Наташа.
  Наташа с двумя институтскими подружками и курсантом Костиком (у него тогда всё же получилось познакомиться с нею) прибежали после демонстрации домой греться. День был хмурый, со снегом и дождём, с северным ветром, и они продрогли, ожидая Костика после парада на Дворцовой площади. Молодые люди влетели в квартиру и сразу окунулись в замечательно вкусные ароматы праздничных салатов и пирогов. Мама пекла ко всем праздникам пышные бисквиты, выдумывала новые салатики, укладывала в квадратные салатницы и с удовольствием их украшала.
  -Мама! - крикнула Наталья в сторону кухни, - мы пришли и есть хотим!
  -Вот и хорошо, - выглянула Дарья Алексеевна, - все уже собрались. И мальчики пришли, - добавила она.
  Рука Наташи замерла, и непослушный локон выскользнул из пальцев:
  -Что, неужели вся компания пожаловала? - и отвернулась к зеркалу, чтобы всё-таки зацепить заколкой густую прядь волос.
  -Как всегда, - подтвердила мама, - они же неразлучные...
  -Ага, как попугайчики-неразлучники, - прищурилась дочь, на что Дарья Алексеевна лишь покачала головой: ей не понравился её тон, но не хотелось портить замечаниями праздничный день.
  В большой комнате всеми шестью матовыми рожками светила люстра, к запахам разных вкусностей на празднично накрытом столе примешивался лёгкий аромат белых хризантем в фарфоровой вазе. Женька с Витькой о чём-то спорили, стоя возле раскидистой китайской розы, причём Витька машинально отрывал листики у несчастного растения. Завидев Наташу, они заулыбались ей навстречу:
  -Поздравляем! - Женя наклонился и чмокнул её в горящую от ветра щечку. Витька смущённо сунул ей в руки восьмигранную коробку конфет "Золотая рыбка" с согбенным стариком у моря.
  -О, "Золотая рыбка"! - улыбнулась Наташа, - это для исполнения желаний!
  -Там ещё разбитое корыто нарисовано, - засмеялись девочки.
  -Нет, корыто - это не для меня! - самоуверенно заявила Наташа, снимая с коробки синюю с золотом ленточку, - вот, угощайтесь!
  Она не видела ребят уже больше месяца и обрадовалась, что они вспомнили об её празднике.
  -А Марк, конечно, забыл?.. - будто бы между делом бросила она.
  Мальчики переглянулись. По их поскучневшим лицам было видно, что они что-то знают, но не хотят говорить. Наталья насторожилась:
  -Случилось что-то? - быстро спросила она, - ну, что вы переминаетесь?!
  -Марк, наверное, не придёт, - наконец, глядя в сторону, сказал Витька.
  -Ты только не подумай, - заспешил Женька, - он хотел прийти, но у него...
  -Хочешь угадаю, - перебила его Наташа, - у него тётя заболела, да?
  -Точно, - Витя кивнул, - а ты откуда знаешь?
  -Догадалась, - фыркнула Наталья, ей всё было ясно: болезнь тётки - просто отговорка. Очередное враньё. Ну и ладно!
  Тут она вспомнила, что рядом молча топчется курсант Костик.
  -Вот, познакомься, Костик: мои бывшие одноклассники, - она специально так сказала: "одноклассники". Могла бы сказать: "Мои друзья", но нет, и ещё нарочно выделила "бывшие". Юноши мрачно переглянулись, вежливо пожали руку курсанту, процедив:
  -Виктор.
  -Евгений.
  Они никак не могли понять, почему Наталья - добрая, смешливая, проказливая, а главное, всё понимающая - вдруг превратилась в мелкую стервозную дуру. Сразу захотелось уйти, но они остались, потому что очень любили и уважали её родителей.
  Когда было выпито вино, съедены все салатики и менялась посуда для чая с пирожными и тортом, в передней прозвенел звонок. Наташа открыла дверь. На пороге стоял Марк Голицын с чем-то объёмистым, завёрнутым в газету.
  -Поздравляю! - прямо с порога сказал он и протянул свой свёрток.
  -Спасибо, - вежливо ответила Наташа, принимая подарок и отступая в сторону, чтобы впустить его в квартиру. - А что это?
  -Марк! Как хорошо, что ты пришёл! - Дарья Алексеевна с блюдом в руках появилась из кухни, - раздевайся скорее! Ты голодный, наверное? Мы уже чай собираемся пить. Иди с Наташей на кухню, она тебя покормит, и присоединяйтесь ко всем за столом.
  Дарья Алексеевна подтолкнула Марка. Тот кивнул, снял куртку и пошёл за Натальей. Дарья Алексеевна с блюдом в руках замыкала шествие.
  Не разворачивая газету, Наталья сунула на подоконник подарок, потом взяла большую тарелку и стала ляпать в неё по ложке каждого салата: оливье, винегрета, чего-то замысловатого с копчёной рыбой. Туда же она сунула пирожки: с капустой, с мясом, с яблоками, добавила сверху кусочек копчёной колбаски и завершила композицию прозрачным ломтиком сыра. Всё это изобилие она брякнула перед Марком:
  -Угощайся!
  -Туся! - ужаснулась Дарья Алексеевна, - что ты делаешь?! Ты, Марк, извини её. Она сегодня что-то не в духе...
  -Ничего, Дарья Алексеевна, - усмехнулся Марк, - это она из гостеприимства так делает. Сегодня ей всё можно, - и откусил кусочек от пирожка.
  -Что это вы обо мне так говорите, будто бы меня здесь и нет вовсе? - возмутилась Наталья.
  Дарья Алексеевна лишь рукой махнула и, заметив задвинутый на подоконник подарок, стала разворачивать газету:
  -Боже, какая прелесть! - она высвободила из обёртки чудесный фиолетового, почти чёрного, цвета тюльпан. Цветок гордо поднял вверх полураскрывшийся бутон, что-то сверкнуло между его упругих зелёных листьев. - Тусенька, смотри, он растёт в горшочке! А это что?
  Наташа подошла. Цветок был великолепен, как и играющее всеми цветами ожерелье, накинутое на него, словно необходимое бальное украшение. Девушка осторожно тронула пальцем крепкий лепесток, потом сняла с цветка ожерелье, подержала его и положила на стол перед Марком:
  -Ты опоздал, Марк. Выпускной вечер прошёл. Теперь эти стекляшки мне не нужны.
  -Туся! - Дарья Алексеевна попыталась остановить дочь, но та уже закусила удила:
  -Зачем ты пришёл, Марк? Когда я просила тебя помочь мне перед выпускным, что ты ответил? Помнишь? - Марк встал, отошёл к окну, - молчишь? Ты врал, что Ирина Васильевна выбросила украшение. Я была у Ирины Васильевны и спросила её, зачем она это сделала. Знаешь, мама, что она ответила? Что понятия не имеет, о чём речь идёт. Она ещё утешала меня, мол, насочинял он всё, чтобы поинтересничать. Молчишь, опять трусливо молчишь, нечего сказать? Ты лучше скажи, кому ты тогда отнёс его? А хочешь, угадаю? Ты отнёс его туда же, куда и браслет? Да? А потом забрал? Мама, представляешь, он сначала дарит вещь, а потом назад забирает. Как же ты это делаешь, расскажи? Потом и у меня заберёшь? Что ты при этом скажешь? Прости, дорогая Наталья, теперь хочу подарить это другой даме! - кривлялась Наталья, - ты трепло и предатель, трусливый предатель, Голицын.
  -Туся, - уже строго проговорила Дарья Алексеевна, - прекрати немедленно. Ты несправедлива и многого не понимаешь!
  -Я-то считала, что он такой надёжный, настоящий... А он только трепаться умеет. Да-да, кроме болтовни, ничего. Что же ты молчишь? Сказать нечего?- взвилась Наташа.
  Марк сунул сжавшиеся в кулаки пальцы в карманы брюк, прислонился плечом к резному буфету, молча и в упор разглядывал Наталью:
  -Ты не понимаешь, о чём говоришь, - наконец процедил он сквозь зубы. И всё же ему хватило выдержки остаться на месте.
  -А, вот теперь ты оправдываться начнёшь. Жалкий, трусливый мальчишка! - уже выкрикнула она. - Не нужны мне твои подарки! Забирай свои стекляшки, и цветок свой забирай! - она схватила ожерелье и швырнула в лицо Марку. Рванулась было к цветку, но Дарья Алексеевна загородила его.
  -Как стыдно! Наташа, как стыдно! - только в минуту сильнейшего гнева Дарья Алексеевна называла дочь полным именем, - прости нас, Марк!
  -Не смей просить у него прощения! Не смей просить прощение у этого труса и предателя!- совсем сорвалась Наташа, и даже ногами затопала.
  Всё так же молча, Марк поднял ожерелье, сунул его в карман и вышел.
  
  Следующую неделю Наташа проболела. Тем же злополучным вечером у неё подскочила температура до сорока градусов. Ни кашля, ни насморка, ни болей в горле - ничего. Но зато её бросало то в жар, то в холод. Она то сбрасывала одеяло, терзаясь от жара, то её начинало трясти так, что никакие дополнительные к одеялам пледы не помогали. Участковый врач только плечами пожала, выписала микстуру Кватера, сказала, что зайдёт через три дня, и дала освобождение от института на несколько дней. Папа и мама Ростовы, посовещавшись, решили сделать вид, словно бы ничего не случилось, и оставили дочь в покое. У Натальи пропал аппетит, она целыми днями сидела в своей комнате и что-то рисовала в большом толстом блокноте. От мерзкой на вкус микстуры её клонило в сон, она прикладывалась на диванчик, укрывалась старым пуховым платком и дремала. Изредка ей звонили однокурсницы, но Дарья Алексеевна заметила, что это вызывает у дочери нервозность и перестала звать её к телефону. Костика тоже к Наталье не допускали - никого не допускали.
   Внешне Наталья теперь была абсолютно спокойная, даже вялая, она ни на что не жаловалась, была молчалива и скучна. Это стало беспокоить родителей, поэтому, когда из института сообщили о предстоящей четырёхдневной практике, Дарья Алексеевна и Николай Николаевич обрадовались, решив, что смена обстановки и свежий воздух пойдут дочери на пользу.
  Десятого ноября Наташина группа уезжала в Псковскую область на ежегодные пленэрные занятия. Обычно они проходили в старинном заброшенном монастыре, где студентов размещали в единственном пригодном для жилья здании бывшей трапезной. Наталья собрала всё необходимое в рюкзак, повертела в руках бутылку с микстурой и отставила её. Она загнала в самый дальний угол память о том странном дне рождения, будто его никогда и не было. Родители щадили её нервную систему и не сообщали никаких новостей. Да и что могло произойти за пару дней?
  Наташа огляделась. Вроде бы всё собрала, теперь выпить чая с бутербродом - и на вокзал. До поезда два часа - она прекрасно успевает. Мама хотела поехать на вокзал, но Наталья упросила родителей не придавать значения её отсутствию и не устраивать "торжественные проводы". Телефон разразился звонкой прерывистой трелью. Это, конечно, мама желает дать последние наставления своей непутёвой дочери. Усмехнувшись, Наталья подняла трубку, разразившуюся невозможным треском и хрипами. Потом наступило молчание, живое, дышащее молчание.
  -Говорите уже. Что молчите? - она начала сердиться. Явно это кто-то из мальчишек. Узнали, что она уезжает, и вот решили отзвониться. Не станет она с ними говорить - все они подпевалы Марка. А его она и знать не хочет. - Не хотите говорить и не надо! Кладу трубку...
  -Наташа! - голос прерывался, то затихал, то звучал нормально, то отражался далёким эхом, - Наташа!
  Ирина Васильевна! - обрадовалась Наталья. Но отчего-то сердце ёкнуло, и вспотели ладони.
   -Да, это я...
  -Какой у вас странный голос... Откуда вы говорите?
  -Откуда? Из больницы. Откуда же ещё? - удивилась Ирина Васильевна и сразу без перехода: - Наташа! Я прошу тебя, останови его!
  -Из больницы?! - оказывается, тётка Марка на самом деле заболела! - Ирина Васильевна, у меня поезд через полтора часа. Я как вернусь, так сразу к вам приду. Хорошо? Я вернусь через несколько дней и сразу приду. Вы где лежите, в какой больнице?
  -Не хочешь ты меня услышать, девочка! Не ко мне тебе надо идти. Что ж теперь ко мне-то? К нему иди! Отведи беду от них!
  -О чём вы, Ирина Васильевна? - почти выкрикнула в трубку Наташа. Ей почему-то показалось, что Ирина Васильевна не слышит её.
  -Останови его!
  -О ком вы? О Марке?
  -Да! Да!
  -Ирина Васильевна, я не хочу его знать! - разозлилась Наталья. Она бы уже бросила трубку, но её удерживало уважение к тётке Марка, - слышите, не хочу знать! Это он вас попросил позвонить?
  -Он не знает. Я умоляю тебя, найди его! Ещё не поздно! - на том конце провода захрипело и забулькало, но голос прорвался, - не уезжай, останься. Отведи беду от них!
  -Да о какой такой беде вы говорите?! От кого - от них? И что может с ним случиться? Вы просто... просто вы не знаете, что он ... - Наталья остановила себя. Зачем вываливать на больного человека свои проблемы? - Ирина Васильевна, я приеду, мы встретимся и тогда поговорим. Хорошо?
  -Поздно. Будет поздно, - голос опять стал печальным, еле слышным, и затих.
  Наталья ещё минуту подержала трубку возле уха - ни звука. Она недоверчиво взглянула на трубку в собственной руке и опустила её на рычаг. Глянула на часы: до поезда оставалось чуть больше часа. Как обидно, что Ирина Васильевна позвонила не вчера, а сегодня. Вчера Наталья бросила бы все дела и поехала в больницу. Она уважала тётку Марка - женщину тяжёлой судьбы, такую стойкую, такую непохожую на своего лживого трусливого племянника. Наталья в раздражении хлопнула дверью квартиры, будто та была виновата в её ссоре с одноклассниками.
  Всю дорогу Наташа усердно отгоняла прочь несмотря ни на что поселившееся в душе беспокойство. В конце концов ей удалось успокоиться.
  Небольшая группа студентов и два преподавателя добрались до монастыря уже в сумерках - ничего удивительного: в ноябре темнеет рано. Их встретил смешной сторож в стёганке и ватных штанах, погремел ключами бывшей трапезной, жарко натопленной для городских гостей. Длинное помещение перегораживала ситцевая занавеска.
  -Это вот, значит, для мальчиков, а там - для девочек, - махнул дедок заскорузлой рукой, - умываться станете в кухне, там и чай на плитке согреть можно, а удобства во дворе. Я фонарь вам повесил - не заблудитесь. Если чего надо, зовите: "Жуков! Жуков!" Я и приду.
  Дедок испарился, оставив городских распаковываться. Девочки, пересмеиваясь и ёжась от ноябрьского ветра, решили освоить местные удобства и дружной группкой отправились во двор, где одиноко светился оставленный сторожем фонарь. Впереди высилась тёмная гора со смутно белеющей церковью, а ещё выше чернело осеннее небо с половинкой луны в облаках.
  -Вы чего тут сгрудились? - неугомонный Жуков высунулся из своей сторожки у ворот, - давайте уже ужинать идите. Завтра к вам экскурсоводка придёт, всё покажет.
  -Дедушка Жуков, - пискнул кто-то из девушек, - а можно в церковь?
  -Можно. Отчего же нельзя? Можно. Завтра и сходите. Там у нас музей работает...
  -Так она не действует, - разочарованно протянула та же студентка.
  -Как не действует? - удивился сторож, - говорю же, музей там у нас, раньше картошку хранили, а теперь музей. Ещё есть часовня - совсем развалина.
  -Далеко часовня?
  -Нет, рядом, если напрямки, через лесок. Как из столовки выйдите, так всё правее, правее берите. Места там красивые... Ваши завсегда их рисуют. Только не увидите вы часовню-то!
  -Это ещё почему? - удивились девочки, - все видели, а мы - нет?
  -А потому, девчата, что завтра снесут её, а потом на этом же месте новую построят. Для музея. Её-то жаль, конечно, старая она, ещё до революции поставленная, в честь Покрова Божьей Матери - Покровская, значит.
  -Так зачем же сносить? Надо реставрировать! - загалдели девушки.
  -Ну да, ну да. Реставрируйте, - согласился сторож и, махнув рукой, скрылся у себя в сторожке.
  Постепенно собралась вся группа, чтобы идти в столовую на ужин.
  -О чём речь? - спросил один из кураторов.
  Девочки объяснили.
  -Завтра снесут, говорите? Жаль. Но ничего не поделаешь, мы здесь гости всего-то на четыре дня, - и с сомнением добавил: - но может, ещё и не снесут? У нас часто так: решение вынесли, а потом о нём и забыли. Завтра здесь осмотримся, пройдёмся по здешним местам и всё выясним.
  После ужина никто не захотел идти к монастырю. И хотя уже совсем стемнело - ноябрь всё-таки! - было ещё рано, энергия бурлила в первокурсниках. Не ложиться же спать, когда бегать-прыгать, то есть двигаться хочется? А в монастыре что? Чего там делать? Ни телевизора, ни радио - спасибо, что хоть электричество есть.
  -А пошли сейчас посмотрим часовню? - предложил кто-то из девчонок.
  -Так темно же, страшно, - робко возразили ей, но настырная девчонка уже загорелась желанием немедленно идти смотреть местную достопримечательность.
  -Мальчишек позовём, возьмём фонарики... И лес здесь - и не лес совсем, а просто рощица. Это же заповедник.
  Но мальчишки - всего-то их было пятеро - отказались. Они заявили, что ещё пока с ума не сошли болтаться по местным болотам да спотыкаться в темноте об коряги. Несколько девочек тоже отказались лазать в темноте по кустам и кочкам. Но самые упрямые, и Наташа среди них, двинулись в сторону, куда показывала стрелочка указателя возле столовой. Судя по тому, что было написано на синем поле указателя, пройти нужно всего-то восемьсот метров. И совсем не темно было. Вдоль асфальтной дороги стояли деревянные осветительные столбы с зажжёнными лампами. Много света они, конечно, не давали, но пунктиром намечали дорогу, так что заблудиться нельзя. Посмеиваясь и перешучиваясь, девочки прошли метров триста. Асфальтовое покрытие становилось всё более изношенным, теперь это были сплошные трещины и ямы. Такое впечатление, будто здесь никто не ездит и не ходит. Одинокие фонари почти не освещали пространство, и сузившуюся дорогу обступили тёмные деревья. Теперь они шли молча, боязливо вглядываясь в тёмный массив с двух сторон дороги. По их подсчётам, они уже должны были добраться до часовни. Ничего подобного. Никакой часовни и в помине не было.
  -Может, мы уже прошли её? - девочки оглядывались, надеясь увидеть небольшое строение. Энтузиазм их резко упал.
  -Слушайте, пошли назад, - предложила самая осторожная из них, но тут на Наташу нашло её обычное упрямство:
  -Вы что, мы уже столько прошли! Тут она где-то. Вон тропинка протоптана. И фонарные столбы стоят. Надо пойти и посмотреть, - и она двинулась в сторону узкой дорожки, уходящей влево от асфальтной дороги. Девочки потоптались, потоптались и двинулись за нею. Но пройдя с десяток шагов, остановились.
  -Всё, Наташка, хватит! Тут уже совсем темно. Ничего ты не найдёшь. Завтра с экскурсоводом всё посмотрим, - и, взбодрившись от принятого решения, девочки повернули назад. Наташе жаль было уходить. Она прямо чувствовала, что часовня где-то совсем рядом.
  -Я сейчас, подождите меня на дороге, - крикнула она девочкам и решила дойти до поворота тропинки. За поворотом тропинка расширялась, превращаясь в широкую просеку. И Наташа решила, что это уж точно дорога к старой часовне.
  -Девочки! Я, кажется, нашла дорогу! - крикнула она подругам, - идите сюда! - и пошла по просеке. Девчонки что-то крикнули в ответ, но Наташа не расслышала. В темноте белели стволы высоких берёз, с их крон почти облетели листья, но они так внушительно шумели от ветра, что она поёжилась. Наташа постояла, поджидая девочек и глядя на половинку луны, сияющую ровным светом в безоблачном тёмном небе. Всего-то восемь вечера, а впечатление, будто уже глубокая ночь.
  -Эй! - крикнула она подругам, - вы где?
  Никто не ответил, и Наташа поняла, что девчонки ушли. Ушли, оставив её одну в незнакомом лесу. Ушли, бросив её одну среди леса в темноте. Хороши подруги! И тут Наташа разозлилась. Так с нею всегда бывало: стоило попасть в тупиковое положение, она начинала злиться. Злиться на всех и прежде всего на себя. Вот и сейчас она зашипела, как рассерженная кошка:
  -Ничего себе подруги! А если тут волки или медведи бродят?! А они ушли... Вот как после этого доверять людям? - она помолчала, оглядываясь. Сейчас всё виделось недобрым: и тёмное, почти чёрное, небо с перекошенной одноглазой луной, и высокие деревья с запутанными ветвями, и кустарник, норовящий вцепиться в куртку колючими лысыми ветками, и широкая просека, вдруг показавшаяся дорогой в никуда. Топнув от избытка эмоций ногой, Наталья упрямо пошла вперёд, подбадривая себя первой пришедшей на ум песней:
  -Дорогой, куда ты едешь?
  -Дорогая, на войну.
  -Дорогой, возьми с собою!
  -Дорогая, не возьму, - это ей вспомнился вечер в Большом Драматическом и спектакль "Три мешка сорной пшеницы" по Тендрякову. Бэлла Герасимовна добыла десяток билетов в БДТ к Товстоногову (и как только умудрилась?!), рассадила их по местам и зорко поглядывала, чтобы никаких хихонек да хахонек не было - всё-таки о войне речь шла. Какие там хихоньки, когда со сцены лилась такая тоска пронзительная, а актёры, казалось, сейчас так и помрут там на сцене от разрыва сердца! Девочки-одноклассницы хлюпали носами, даже у мальчишек глаза блестели и щёки горели... И у Марка глаза стали совсем чёрными, утратили свою фиолетовую синеву, Витька с Женькой после спектакля всё отворачивались. Дурачки! Будто не было видно их покрасневших глаз.
  Наташа приумолкла. Неужели правду говорят, что школьная дружба - это пока в классе друг друга видишь? А потом - всё: с глаз долой - из сердца вон? И станут бывшие одноклассники встречаться лишь на "юбилеях": 10 лет, 20 лет, 30 лет как окончили школу? И на каждую встречу их станет всё меньше и меньше собираться, и будут они друг другу уже неинтересны, а разговоры их дальше "а помнишь..." не пойдут, потому что за прожитые годы они стали СОВСЕМ разными и потеряли то общее, что их когда-то связывало. Да, правда: люди меняются, и не всегда к лучшему.
  Она передёрнула плечами. Что говорить об одноклассниках, с которыми всего лишь приятельствовала, если лучшие друзья оказались мелкими трусливыми душонками. У неё и сейчас закипали слёзы стыда, когда она вспоминала бледное лицо Марка и его подрагивающие пальцы, которые он, сжав в кулаки, засунул в карманы брюк. Никогда, никогда больше не хотелось бы ей пережить разочарование, подобное тому, что она пережила в тот дурацкий вечер, память о котором она старалась засунуть в самый далёкий уголок мозга!
  Всё-таки как-то слишком уж сурово шумели кроны деревьев, и тучи на небе появились... Половинка луны то и дело ныряла и пряталась за ними. Кусты какие-то уж слишком лохматые, вон впереди коряга, похожая на сгорбленного человека... Холодок пробежал у Натальи по спине, но она тряхнула головой и запела громче:
  -Дорогой, зима настанет!
  -Дорогая, жди весны...
  -Ты чего кричишь, радость моя? - шевельнулась вдруг "коряга", превратившись в вполне обычного человека. Наташа на миг оцепенела, но голос был тихий и доброжелательный, а старичок мирный и даже симпатичный. Одет, конечно, не по погоде: ветхая кацавейка, подвязанная... она пригляделась: подвязанная старой верёвкой. И сам он чуть выше её, сгорбленный, лёгкие седые волосы легли на плечи из-под бесформенной шапки.
  -Ох, дедушка, напугали вы меня, - сказала Наталья, в ней тут же заговорил художник, и она подумала: "Какое интересное лицо у старичка! Глаза - пристальные, внимательные - широко расставлены, щёки впалые с высокими скулами, седые усы и ровно подстриженная борода - какой колоритный дедушка. Написать бы его портрет!".
  Старичок усмехнулся:
  -Так ты, радость моя, не Красная Шапочка, а я, чай, не серый волк. Чего бояться-то?
  Он сказал это с такой смешной интонацией, что Наташа рассмеялась, потом вспомнила, зачем в лес подалась:
  -Я, дедушка, часовню здесь ищу...
  -А подруги бросили тебя, убежали, - он покачал головой, - ладно, не унывай. Ибо ничего нет пагубнее духа уныния. Пойдём, провожу тебя к часовенке, - и двинулся вперёд.
  Наташа по-настоящему обрадовалась старичку и сразу все её детские страхи исчезли. Теперь уже не пугали костлявые ветви деревьев, не цеплялся за одежду колючий кустарник, а половинка луны ярко светилась перламутровым глазом, подсвечивая ровную просёлочную дорогу.
  -Из города, значит, приехала? - поинтересовался старичок. - А зачем?
  -Мы, дедушка, студенты. Художники. Здесь у нас маленькая практика. Нам сторож в монастыре сказал, что часовню завтра сносить будут, мы и решили посмотреть на неё, пока не поздно.
  -Вот уж ироды! - сердито уронил старик, но оборвал себя, - прости, Господи, гнев мой! - и перекрестился.
  А Наташа стала рассказывать о том, какую она задумала курсовую работу:
  -Я, дедушка, хочу икону написать.
  -Ишь ты! Так ведь иконы просто так не пишут, радость моя. Святой образ создаётся в молитве и ради молитвы. И не только благословение надо иметь... И поститься, и причаститься, и исповедоваться надобно...
  -Ну вот, - огорчилась Наташа, - значит, я не могу...
  -Это почему же? Можешь. Я тебе что о грехе уныния говорил? Нет хуже этого греха. А исповедоваться можешь любому батюшке. Вижу, есть тебе, в чём покаяться. А хочешь, можешь мне поведать...
   -Как это вы, дедушка, вдруг увидели мои грехи? Я за собой никаких грехов не знаю, - обиделась Наталья.
  -Не знаешь? Ну-ну. И в самом деле, какие твои грехи-то? Не жила ты ещё совсем... - он остановился. Видно было, что идти ему тяжело, да и возраст - Наташа прикинула: лет семьдесят, не меньше. А глаза внимательные, живые. Смотрит - прямо в душу заглядывает. Захочешь соврать, да не получится: язык не повернётся соврать.
  -Вам холодно, наверное? - зачем спросила? И так же видно, что холодно: даже в темноте видно, как обветрились и покраснели руки, сжимающие то ли посох, то ли палку. А ветхая одежонка совсем не греет открытую всем ветрам морщинистую шею и грудь. И кажется, что деревянный крестик на шнурке уже примёрз к посиневшей коже. - Вот что, дедушка, у меня шарф большой и тёплый. Дайте-ка повяжу вам его.
  Наталья, не слушая слабых возражений, решительно сдёрнула с себя пушистый шерстяной шарф и закрутила его на шее старика.
  -Вот, так-то лучше, - красный с синим мохеровый шарф забавно смотрелся на ветхой кацавейке, Наталья хмыкнула и тут же спохватилась: не хотелось обижать старичка, - а как зовут вас, дедушка?
  - Нарекли меня батюшка с матушкой Прохором. Так и ты зови. За шарф спасибо, - они пошли рядом по широкой тропе, поднимающейся чуть в гору. - Ну, так что там у тебя накопилось на душе? Рассказывай...
  И она, сама от себя этого не ожидая, начала выкладывать все свои обиды, все свои печали вспоминать. Наталью, что называется, прорвало.
  Старик умел слушать, не перебивал, не ахал-охал, только изредка покачивал седой головой. Она поделилась даже самой большой своей обидой, о которой никто из её домашних не знал и которую она так остро переживала. У неё и сейчас вновь запылали щёки от стыда, потому что она никогда не подозревала, что Марк может быть таким позорно трусливым и брехливым.
   ...Незадолго до экзаменов она зашла к Голицыным, чтобы навестить Ирину Васильевну, сготовить что-то простенькое на обед. Пока чистила овощи и варила суп, пока тушила курицу с картошкой, они с Ириной Васильевной болтали о всякой всячине. Наташа с тревогой поглядывала на тётку Марка: уж очень исхудала она, да ещё кашель - сухой, надрывный, после приступов которого Ирина Васильевна без сил откидывалась на высоко подложенные под спину подушки. Марка они отправили за молоком и хлебом, но что-то он сильно задерживался. Не иначе как приятелей встретил да и забыл обо всём.
  Марк пришёл, когда Наташа уже накормила Ирину Васильевну и та задремала, тяжело со всхлипами выдыхая воздух сухими посеревшими губами. Голицын осторожно приоткрыл дверь, бесшумно скользнул в комнату. Наташа сердито глянула на него да так и застыла с открытым ртом. Юноша был весь измазан грязью - и где он её только нашёл: уже две недели стояла солнечная погода без намёка на дожди? А Марк, подхватив ведро с водой, поманил её за собой во двор.
  -Ты где это так изгваздался? В футбол, что ли, играли? И где молоко, хлеб?
  Марк только отмахнулся:
  -Слей на руки! - она стала поливать ему на руки воду тонкой струйкой. Грязь смылась, и Наташа увидела, как сбиты костяшки его пальцев, а когда он умылся, отчётливо проявился огромный синяк чуть ниже левой скулы.
  -Ты что - подрался? - догадалась она, - нашел время! И сколько можно уже?! Ты же взрослый парень, а дерёшься как мальчишка. Чем ты думал?! Не маленький уже!
  -Так вышло, - процедил Марк, осторожно вытираясь полотенцем. Не любил он рассказывать о своих похождениях. Да и что рассказывать? Знала Наталья, что уже не первый год идёт "война" с соседским отморозком Сенькой Зелёным и его дружками. Старая это история: голицынские против Сенькиных. Сегодня они подловили Марка, когда он уже шёл из магазина с двумя бутылками молока и хлебом в авоське. Пришлось отбиваться подручными средствами. В результате - ни молока, ни хлеба домой он не принёс. Так что не о чем здесь говорить.
  -Ну да - "так вышло"! - не унималась Наталья, - вышло дышло... Пошёл за хлебом, пришёл с фингалом. А об Ирине Васильевне ты подумал? Не до неё тебе, конечно. Ну и ладно. И сиди себе здесь со своими синяками! А я домой пошла, - она сунула ему в руки опустевшее ведро и направилась на кухню за своей сумкой.
  -Наташа, - поймал её за рукав Марк, - подожди. Поздно уже, я провожу тебя, только рубашку сменю.
  -Больно надо! Сама доберусь, - Наталья умела быть упрямой. Она резво направилась в сторону трамвайной остановки. Тут всего-то пройти через заброшенный сад, мимо развалившегося старого дачного домика, похожего на обгоревший скворечник, и вот она - остановка, где трамвайное кольцо. Можно, конечно, обойти развалины по переулку, но через сад быстрее, да и светло сейчас - всё-таки белые ночи в разгаре. Она пролезла в дыру в заборе и бодренько потопала по одичавшему саду. Как всегда воображение увлекло её прочь от неказистого пейзажа. Она представила себя столетней феей с мудрыми глазами, скользящей по заколдованному безжизненному лесу в сопровождении хрустального перезвона.
  -О, какая Красная шапочка зашла к нам в гости! - за долговязым парнем маячили ещё пять или шесть подростков. Они захихикали. А долговязый вгляделся в Наташу, и глаза его нехорошо сузились, - глядите-ка: это же голицынская девка...
  Наташа не ответила, попробовала обойти их, но они загородили дорогу. Тогда она остановилась и строгим голосом спросила:
  -Что вам нужно, мальчики?
  "Мальчики" переглянулись и дружно загоготали.
  -"Мальчики"! "Мальчики"! Мальчики-с-пальчики! - покатывался со смеху долговязый, - "чего нужно?", "чего нужно?". А вот сейчас узнаешь...
  Он не успел договорить. Вихрем сзади налетел на него Марк. Долговязый отлетел в сторону и звонко треснулся спиной об корявый ствол яблони. На миг подростки замерли с открытыми ртами, и, прежде чем они опомнились, Марк ухватил Наталью за руку и потащил её через сад. Он летел, не разбирая дороги: через кусты, через наваленный мусор, через воняющую болотом высохшую огромную лужу, не отпуская Наташиной руки. Злой, словно чёрт, Сенька Зелёный с приятелями с гиканьем уже нагонял их. Но Марк, зная этот сад вдоль и поперёк, несся напролом, и они с Натальей вылетели на кольцо трамвайного маршрута, успев вскочить в отходящий от остановки вагон.
  -Ты что?! С ума сошёл?! - выдернула из его жестких пальцев покрасневшую кисть Наталья и потрясла ею перед носом Марка, - больно же! Смотри, как клешня варёного рака...
  Марк дёрнул плечом и начал прилаживать неизвестно каким образом оторвавшийся манжет новой рубашки.
  -До свадьбы заживёт, - процедил он, на побледневшем лице ярко "расцветал" синяк.
  Наталья фыркнула. Вот тогда-то ей и стало впервые по-настоящему стыдно, и потом, спустя некоторое время, она, вспоминая, как они позорно неслись, не разбирая дороги, словно испуганные зайцы, краснела от обиды и стыда. Стыда за Марка, которого она всегда считала смелым и самым бесстрашным из своих друзей. Она всегда знала, что Марк способен защитить её. А вместо этого он бежал как зайчишка от каких-то глупых мальчишек. Она хмуро отвернулась и уставилась в окно, бросив через плечо:
  -Испугался... побледнел! Каких-то придурков испугался! Эх ты... трусишка зайка серенький...
  В оконном стекле она увидела, как вскинулась голова Марка, как сжались в прямую линию его губы, но он промолчал. Так молча они добрались до дома Натальи, у двери в квартиру Марк дождался, пока она вошла, развернулся и, ни слова не говоря, побежал вниз по лестнице. А потом случилась история с браслетом и ожерельем, и Наталья стала избегать прежних друзей.
  -Понимаете, дедушка Прохор, он казался мне таким смелым, мужественным... И вдруг всё это! - она всхлипнула.
  Старик покачал головой:
  -Эх ты! Ничего-то ты не поняла, радость моя. О себе только и думала.
  - И что это вы меня ругаете?! - вскинулась Наталья, - я, что ли, от Сеньки Зелёного удирала?
  -А разве нет? - усмехнулся старик.
  -Ну да, я! Но я не драпала бы от них, если б не Марк! Он не должен был убегать, понимаете, не должен! - она чуть не плакала. - Он трус! Ничтожный трус!
  -Тш-ш... чего кричишь? Ишь как раскипятилась... С чего это ты, радость моя, парня-то так присудила? С того, что он один с пятерыми не схлестнулся? Ну сама рассуди: вот они там передрались да и одолели его. А то, что одолели бы, не сомневайся. Не выстоял бы он один супротив пятерых. Это-то ты понимаешь?
  -Да, но...
  -Погоди. Вот скрутили бы они его, а с тобой что было бы? Ты скажи, убежала бы? Бросила его там биться одного?
  -Никогда! Я бы... я бы...
  -Ты бы царапалась и кусалась. И всё. А может, ты какие науки боевые знаешь? Отбиваться умеешь? Не знаешь? Да-а... Нет, радость моя, - старик смотрел на неё с сожалением, - что ты, девчонка-недомерок, супротив лиходеев можешь? Ничего. А парень этот твой...
  -Он не мой, - бросила Наталья, но как-то неуверенно.
  -Так вот: парень твой, - старик не обратил внимания на её лепет, - парень знал, с кем дело имеет. Не впервой уж с ними сходился. Так что, радость моя, благодарить ты его должна. Спас он тебя и не токмо от синяков, а может, от чего похуже.
  -Спас?! - выкрикнула шёпотом Наталья и закусила губу, чтобы не заорать. Как это "спас"? Нет-нет, старик ошибся, он не был там, не видел, как испугался Марк и как он зайцем несся через заброшенный сад. Она не желала сдаваться, - хорош спасатель! Весь белый, с трясущимися руками!
  -Что ж ты ничего не поняла, радость моя? - ей показалось, что старик стал сердиться, - "белый"! Ты мозгами-то пораскинь: за себя он испугался? Или за тебя, радость моя?
  -Что вы такое говорите, дедушка Прохор! Неужели вы думаете, что Марк за меня ТАК испугался? - она остановилась, потрясённо уставившись на старика. А тот покивал ей и двинулся вперёд. Наталья никак не могла опомниться: Марк не за себя боялся! Ему было страшно за неё, Наталью. Нет. Нет! Этого не может быть. Не может быть, потому что, если это правда, тогда... тогда нет ей прощения. Вот что тогда!
  С полным внутренним раздраем она бросилась следом за стариком.
  -Вот она, часовенка наша, - белеющие стволы берёз раздались в стороны, и открылась сложенная из потемневших от времени брёвен часовня. Над четырёхскатной крышей возносился в ночную синеву деревянный крест, единственное оконце с мелкой расстекловкой мерцало огоньками лампадок, зажжённых внутри.
  Наталья замерла. И вдруг успокоилась. Всё будничное отошло, отлетело куда-то. Остался лишь этот тихий мерцающий свет да деревянный крест в вышине. Она глянула на старика. Тот опустился на колени у замшелого поклонного креста напротив входа в часовню, его губы шевелились, Наташа робко двинулась к приоткрытой двери, за которой разливалось золотистое сияние, и остановилась, не решаясь войти.
  -Ну что же ты? - старик неслышно подошёл сзади, - входи!
  -Я, дедушка Прохор, не умею молиться, - прошептала Наталья.
  -И ладно. Господь милостив, услышит, ежели от чистого сердца слова идут. Иди, к Матушке нашей обратись. Она, Заступница, слышит всех скорбящих.
  И Наталья шагнула в золотистый свет.
   Ей показалось, что она вошла в огромный, наполненный ароматом каких-то масел и полный покоя и тишины зал. Она даже не удивилась тому, что стены часовенки вдруг словно бы раздвинулись. Отовсюду мерцали разноцветные лампадки, от образов разливалось сияние. В полный рост с покровом в руках на иконе была изображена Богородица. Голубой с золотом плащ окутывал её, белые одежды струились до мягких туфелек, кончики которых высовывались из-под платья. Спокойные светло-карие глаза встретились с голубыми глазами Натальи. Божья Матерь словно бы спрашивала, и Наташа стала ей рассказывать свою немудрёную историю самыми обычными словами.
  Выговорившись, Наталья почувствовала облегчение, словно бы она тяжело и долго болела и болезнь наконец отступила, отпустила её и началось выздоровление, медленное, тяжелое, но это было выздоровление. Она уже повернулась, чтобы выйти, но тут её взгляд упал на небольшую икону, и мурашки побежали у неё по коже.
  -Что это? Что?!
  -Это, радость моя, Божья Матерь - всех скорбящих радость, - тихонько ответил ей старик, - видишь, всех Царица Небесная готова утешить, всех готова принять и успокоить.
  Наталья не сводила глаз с "трёх болящих" юношей, над которыми милосердный Ангел держал покров. Она знала этих юношей! Лица их стали расплываться, и она поняла, что плачет. Слёзы хлынули мучительным потоком, она буквально захлёбывалась ими. Старик отошёл в сторону и с жалостью смотрел на рыдающую девушку, потом подошёл, погладил по спине:
  -Это ничего, это хорошо, что так, - и повёл её к выходу. Уже с порога Наталья оглянулась и ещё раз встретилась глазами с Божьей Матерью. С бесконечной печалью и состраданием та смотрела на неё.
  Старик вывел Наташу под осеннее небо, где в просветах туч мерцали далёкие звёзды.
  -Это куда же ты, старый пень, мою девушку тащишь? - они вздрогнули от громкого пьяного голоса. Несколько, видимо, местных парней, ухмыляясь, таращились на них. Двое держали в руках бутылки, время от времени прикладывались к горлышку и матерились, когда вино или водка - в темноте не разглядеть - выплёскивалась мимо их пьяных мокрых ртов.
  -Знаешь их? - спросил старик.
  -Нет, не знаю, - растерялась она.
  -Ах, нехорошо-то как, - прошептал старик на ухо Наталье, - но ты, радость моя, не бойся. Со мною тебе не страшно.
  -Ты чего там лепечешь, поганка червивая? - самый крупный из четверых, покачиваясь, направился к ним.
  -Шли бы вы по домам, робятки, - смиренно попросил старик, становясь чуть впереди Натальи и прикрывая её своим тщедушным телом, - место здесь чистое, светлое - не терпит шума.
  -Ах ты, гадюка горбатая! Учить нас будешь?! Пшёл вон отсюдова! - и ухватил своей лапищей старика за шиворот, тот беспомощно забарахтался, выронил посох. - Да ты щас на сто километров улетишь, сморчок старый! Глядите-ка, ребята, какой старичок-паучок мне попался! Жека, у тебя верёвка была, дай сюда...
  Но тот, кого громила назвал Жекой, напряжённо вглядывался в лицо старика, подсвеченное лунным лучом, и пятился в сторону зарослей.
  -Ты вот что, Жорик, брось деда! - выдавил он из себя, - ну его к лешему!
  -Да ты чего? - изумился шкафообразный Жорик, - никак оконфузился? В штаны наложил? Давай верёвку, говорю!
  Всё это время Наталья находилась словно бы в оцепенении: дежавю, настоящее дежавю! Всё это уже было: глубокий вечер, пьяные развязные голоса. Но тогда Марк пришёл на помощь, а кто теперь поможет? Она взглянула на страдальческую гримасу на лице старика и ринулась в бой. С криком "ах ты гад" она метнулась к громиле Жорику и вцепилась зубами в его волосатую вонючую руку. Тот не ожидал нападения, взвыл, стряхнул Наталью, как котёнка, и отбросил Прохора в сторону. Старик отлетел метра на три, упал ничком и затих, оглушённый падением. Наталья рванулась к несчастному старичку, но крепкая лапища ухватила её за капюшон курточки.
  - Сука, ещё кусаться будешь! - и со всего размаха влепил ей оплеуху. Парни загоготали, они прямо-таки заходились от смеха, глядя, как беспомощно мотается голова Натальи при каждой новой затрещине.
  -Стой! - они приумолкли: голос - сильный, глубокий - закрыл им рты. Они растерянно переглядывались, не понимая, кто это приказывает. Никого, кроме хрупкой девушки с разбитыми в кровь губами и поверженного на землю хилого старика, здесь не было. И тогда они изумленно уставились на старика, который силился приподняться, но дрожащие от напряжения руки не слушались его. Он оставил попытки подняться и обратил к ним чистые прозрачные глаза, лунный луч загадочным образом высветлил их, наполнил сияющим серебром и печалью. Но на Жорика окрик не подействовал. Он занёс руку для очередной плюхи.
  -Стой! Ты не можешь шевельнуться, у тебя отнялась рука, - скорбный голос старика заполнил пространство, - она повисла, ты не владеешь ею...
  Пальцы мерзавца разжались. С коротким вскриком Наталья шлёпнулась на землю, покрытую опавшей листвой, и уставилась на искажённое лицо Жорика: тот не мог шевельнуть ни левой, ни правой рукой. Взревев и набычившись, он было бросился на старика...
  - Ноги не держат тебя, - вновь прозвучал голос, и Жорик грохнулся с высоты своего немалого роста носом в прелые листья.
  -Пацаны! Хватайте гада! Что стоите?! - заорал он. Но те испуганно жались друг к другу, не решаясь двинуться.
  - Они не помогут, - печально ответил старик, тяжело опираясь на руку Натальи, - им сейчас не до тебя. Потому как вон у того, - он указал на одного из парней, - язык отнялся. Онемел ты, парень. И у тебя тоже отнялся, - он повернулся к третьему парню, к Жеке, но тот вдруг бухнулся на колени и завопил:
  -Нет, нет! Не надо! Прости! Прости! - и уткнулся лицом в землю.
  -Не у меня должен ты просить прощения, - устало произнёс Прохор, - я всего лишь орудие в Его руках. Вон перед образом Царицы Небесной проси прощения. Может, заступится Она за тебя неразумного... - он посмотрел на умолкшего Жорика, который кривился и дико вращал глазами, - слушай внимательно, парень, и вы тоже слушайте... будете все трое каждое утро сюда его приносить и смиренно молить, чтобы Господь совесть у вас, грешных, пробудил. А уж коли смилостивится Спаситель, так помните: как задумаете чего плохое, вернётся недуг, но теперь уж навсегда. Идите с миром!
  Толкаясь и мыча, парни резво ухватили неподвижного Жорика и потащили его прочь, с ужасом оглядываясь на старика.
  -Вот, дедушка, платок. У вас ссадина на щеке, - Наталья отряхнула ветхую одежду старика от налипших листьев. То, что у неё в кровь разбиты губы, она не замечала - перед глазами стояла картина: трое здоровенных парней, бестолково суетясь, пытаются тянуть на себе беспомощного приятеля. Ей стало страшно. Этот сгорбленный, хилый старец силой слова заставил отступить четырёх отморозков... Он помог ей. Спасибо за это. Но... всегда ли его слово направлено во благо? И каково это, знать, что слово твоё имеет такую силу? Она не замечала взгляда старика, ставшего кротким, скорбным и смиренным, он следил, как меняется выражение её сосредоточенного лица, читал на нём все её сомнения и вздыхал. Потом, тяжело опираясь на посох, двинулся к поклонному кресту. Опустился на колени и стал молиться. Ветер доносил до Натальи лишь отдельные слова: "Прости меня грешного... видишь всё, читаешь в душе... не для ради себя... прости...".
  Ей стало зябко, она поёжилась на ветру, её взгляд упал на часовню - там не светилась ни одна лампада, всё было черным-черно. Старик молился, и с каждым его словом вспыхивали и мерцали крохотные огоньки внутри часовни. Вот она вновь вся засветилась тёплым золотистым сиянием. На душе у Натальи стало тихо и спокойно, она подошла к старику и встала рядом с ним на колени:
  -Простите меня, дедушка, - прошептала она. Старик светло улыбнулся, притянул её голову к себе и коснулся лба сухими губами:
  -Ах ты голубка!
  Потом они шли в сторону монастыря и Наталья уговаривала старичка остаться у них ночевать.
  -Ну куда вы пойдёте? - горячилась она, - ночь уже на дворе! Чаю попьёте с печеньем, переночуете...
  Старик слушал, усмехался, отрицательно мотал головой.
  -Ты не бойся, - говорил он, - дойду как-нибудь, с Божьей помощью дойду.
  У ворот монастыря он трижды перекрестил Наталью:
  -Ты вот что: воротись поскорее домой, - и пояснил: - нужна ты там...
  -Конечно, нужна, - легко согласилась Наталья, - там и мама, и папа, и... и все остальные...
  -Вот-вот, - кивнул старик, - все остальные. Ну, иди с Богом, - и двинулся по улице, идущей вокруг монастыря. Наталья смотрела ему вслед, и сердце её сжималось от жалости: как он, такой старенький, сгорбленный пойдёт пешком к дальнему селу? Хотелось побежать за ним, догнать, воротить, убедить остаться на ночлег. Ветер донёс тихое, едва уловимое: " С Божьей помощью, с Божьей помощью". Или это ей причудилось?
  
  Сторож Жуков запер за нею ворота.
  -Ваши уж спать легли, - хмуро покосился он на Наталью, - а ты, девушка, где-то бродишь. Нехорошо это...
  -Извините, так вышло, - объясняться не хотелось, только сейчас она поняла, что смертельно устала.
  Что-то в её слабом голосе насторожило Жукова, он пригляделся:
  -Э-э, да ты никак пораненная? Это где же ты так-то?
  -Ничего, заживёт, - ей стало зябко, и она передёрнулась.
  -Заживёт? Ты вот что, пойдём ко мне в сторожку. Умоешься да чайку горяченького хлебнёшь.
  Наталья покорно поплелась за сторожем. В его домике было чисто, тепло, пахло донником и, кажется, молоком, над закипевшим чайником вился тонкой струйкой парок.
  -Снимай свою куртёшку, - он споро вылил часть кипятка из чайника в рукомойник, подбавил холодной воды из ведра, - умойся...
  Пока Наталья осторожно, стараясь не задевать разбитую губу, умывалась, Жуков достал из шкафчика пузырёк с перекисью, вату.
  -Намочи этим ватку да приложи к губе. Сейчас чай чуть остынет, попьёшь. Ты как, мёд любишь?
  -Люблю... - Наталья прижала ватку с перекисью к разбитой губе и отвечала, стараясь двигать одной стороной рта. Жуков поставил перед нею чай в гранёном стакане в подстаканнике с тиснёной несущейся тройкой, светлый мёд в баночке и печенье.
  -Ты мёд на печенье намазывай, в чай не клади: он от горячего плохим делается.
  Наталья кивнула. Она всё ощупывала губу изнутри языком. Конечно, рот перекосило, а губа раздулась до размеров вареника - красавица, одним словом. Вкусный крепкий чай, после которого не сразу заснёшь, да сливочно-ванильный аромат мёда на печенье - чем не пирожное из "Севера"? - и уже совсем расхотелось спать. Она рассматривала хозяина сторожки. Почему он показался всем им дедулькой? Крепкий, интересный мужчина, лет - она прикинула скольких - лет, наверное, шестидесяти.
  -Я сегодня, дядя Жуков, вашу часовню видела, - Наталья с сожалением отодвинула от себя баночку с мёдом, - не пойму, почему её ломать хотят. Она совсем крепкая. И народ туда ходит, лампадки зажигает, свечи ставит. А какая там икона!
  -Постой, чего-то я не понял. Какие лампадки, какая икона? Что-то ты путаешь, девушка!
  -И ничего я не путаю, - Наталья взяла свою "хиппозную" холщовую сумку (сама шила-вышивала), вытянула альбом, карандаш и набросала на листе запомнившееся ей изображение, - вот, это приблизительно, конечно...
  Жуков зачарованно следил за движениями её карандаша, потом как-то недоумённо повертел головой, словно надеясь найти ответ на стенах и потолке своей избушки:
  -Ты ЭТО видела в часовне?!
  Наталья озадаченно глянула на него: с чего бы это его подвёл голос?
  -Я же вам уже говорила, что меня туда проводил старичок. Такой славный, - она хотела сказать "добрый", но смутилась, вспомнив сцену на поляне, тут же застыдилась и твёрдо добавила: - добрый и справедливый. Да, добрый! Его Прохором зовут. И он так славно говорит: "радость моя". Сухариками угостил. Вот бывает же такое: мама всегда в духовке хлеб сушила. Нарежет кирпичик ржаного кубиками, солью крупной присыплет и в духовку - в общем, ничего мудрёного. Но, не поверите, у дедушки Прохора они, эти сухарики, вкуснее!
  Жуков задумчиво смотрел на неё:
  -Так тебя этот Прохор проводил к часовне?
  Наталья кивнула, и слово за слово рассказала всю историю: и как шла по тёмному лесу, и как встретила старичка, и как они пришли к часовне, и о том, что было потом.
  -Значит, помог он тебе? И сюда проводил? - Жуков покачал головой, - повезло тебе, девушка. Ах как повезло!
  -Ну да, конечно, повезло! Да я бы там заблудилась одна! А ещё эти придурки... Только вот скажите, дядя Жуков, как же он - такой маленький, с горбиком, не по-осеннему одетый - ходит по тёмным дорогам? Он же старенький и тяжело ему!
  -Как он ходит? Не знаю. Но, думаю, что духом он силён, коли немощь свою преодолевает, - он полез в угол, где на полочке вокруг образа Спасителя выстроилось несколько бумажных образков с изображениями разных святых, - ну-ка, погляди...
  Наталья взяла образок в руки.
  -Ой! Ну надо же! Как похож! А это кто? - она глянула на Жукова.
  -Это старец Серафим.
  -Ах старец... - Наталья отложила образок, - определённо сходство есть. Но здесь лицо, как бы это сказать, будто бы условное. Так бывает, когда портрет пишут с фотографии или по описанию, одним словом, неживое лицо. Дедушка Прохор совсем другой. У него глаза живые, быстрые, и смотрит он так ласково, по-доброму.
  -Ну что ж, по-доброму так по-доброму. А теперь спать пора. Давай, провожу тебя к вашим.
   Но заснуть у Натальи никак не получалось. Вдруг заново навалился пережитый возле часовни испуг, сразу вспомнилось, как они с Марком удирали от Сеньки Зелёного. Тогда она ничуточки не испугалась: чего бояться, если Марк рядом? Потому смешным, нелепым и обидным показался его страх. Все эти недели она носила обиду и разочарование в душе, холила и лелеяла их. И надо было приехать в эту Тмутаракань, чтобы случайно встретить здесь милого старичка и чтобы он сказал ей всего лишь одну фразу. И что он такого сказал-то? "Что ж ты ничего не поняла, радость моя?" Не поняла. Тогда не поняла. Зато теперь всё до неё дошло. И так Наталье захотелось немедленно бежать к Марку и просить прощение, что она села, спустила ноги с кровати, готовая прямо сейчас ехать в Ленинград. Половинка луны заглянула в окно, коснулась серебристым лучом голых коленок, высветила висящую на спинке стула сумку. Наталья сунула руку в неё, нащупала блокнот, карандаш и, стараясь не выходить из лунного света, стала сосредоточенно водить карандашом по бумаге.
  
  После завтрака вся группа собралась возле указателя к часовне: ждали научного сотрудника местного музея. Девочки косились на Наталью, ждали, что она сейчас начнёт им пенять да выговаривать, мол, бросили, ушли. Но та ничего не говорила, стояла поодаль и ёжилась на злом с дождём ветру, норовившем забраться под воротник куртки и ожёчь голую шею пригоршней холодных капель. Наконец, сотрудница музея пришла.
  -Вот что: давайте сразу пойдём к часовне, - предложила она, - посмотрим, а то сегодня должны подогнать бульдозер и раскатать её всю.
  Наталья дёрнулась было сказать о нелепости такого решения местных властей, но тут увидела сторожа Жукова и даже рот открыла от удивления. Было чему удивляться! Куда делся его "замечательный" пиджак в ёлочку с ватными плечами, широченные синие штаны-галифе с тонкими красными лампасами и старые валенки с галошами? Вместо всего этого на Жукове была надета серая офицерская шинель с ярко начищенными пуговицами. Наталья не очень-то хорошо разбиралась в армейских званиях, но отличить майора от лейтенанта могла. Погоны Жукова имели два просвета и три звёздочки - полковник. Жуков - полковник?! Ничего себе!
  Ребята переглядывались и подталкивали друг друга локтями, кивали в сторону преобразившегося сторожа, а тот стоял как ни в чём не бывало, и с чёрного козырька его фуражки с кокардой скатывались капли дождя на гладко выбритые щёки. Он кивнул Наталье и пошёл рядом с преподавателями. До неё донеслось:
  -Вот хочу напоследок посмотреть на часовенку нашу. Не возражаете?
  -Конечно, нет. А вы, товарищ Жуков, давно в этих краях обитаете?
  -Я местный. Как демобилизовался в шестьдесят первом, так сюда и вернулся. Здесь деревенька наша была неподалёку, но в войну сожгли её немцы, вместе с жителями. От изб одни печные трубы остались. В общем, как в песне: "Враги сожгли родную хату..." Так и служу сторожем при монастыре.
  -Полковник-артилерист служит сторожем? - хмыкнул преподаватель, и Наталье захотелось ткнуть его локтем в бок. Жуков лишь неопределённо пожал плечами и пошёл вперёд.
  В сером ноябрьском рассвете дорога к часовне показалась совсем короткой. Кроме студентов, в этом же направлении двигалось много народа. Образовалась даже довольно плотная толпа, в которой сразу можно было отличить гомонящих экскурсантов из Ленинграда и Москвы. Местные же шли молча и как-то угрюмо (так показалось Наталье) поглядывали в их сторону.
  Люди окружили часовню кольцом, но близко к ней не подходили. Стояли, словно чего-то ждали. Сотрудница музея было начала что-то рассказывать, но на неё цыкнул кто-то из местных, и она сконфуженно замолчала. Наталья во все глаза таращилась на почерневшие мокрые брёвна и полуразвалившуюся крышу часовни и не узнавала её. Лёгкая и нарядная, наполненная мерцанием свечей ещё вчера, сегодня она выглядела так, будто её кто-то долго и упорно уничтожал. Что-то красное было засунуто за наличник покосившейся двери.
  Сзади послышалось нечто странное: один, явно непривычный петь голос выводил слова молитвы: "Богородице дево, радуйся...", ещё несколько голосов сопровождали его пение непонятным мычанием. Толпа раздалась и на поляну вышла мрачная процессия. Наталья, стоявшая рядом с Жуковым, ухватила его за колючий рукав шинели. Он лишь покосился на неё из-под козырька фуражки.
  Четверо парней тащили носилки, на которых неподвижным бревном лежал их товарищ. Глаза его уставились в серое низкое небо, губы сжались в тонкую линию. Ни на кого не глядя, парни прошли к часовне, опустили носилки на землю возле поклонного креста, встали на колени. И всё это под пение-мычание молитвы.
  -Во, как бывает! - качнул головой стоящий рядом мужчина в кепке, - проклял их старец. Теперь не отмолятся...
  -Никого он не проклинал, - рассердилась Наталья, - он велел им приходить сюда да молиться! Они обидели его...
  Какая-то женщина вдруг истерично завыла:
  -Сыночек мой! Что же это с тобой сделалось?! - и упала на грудь лежащего на носилках. В толпе послышались всхлипы, вскрики. Кто-то истошно заголосил.
  Это выглядело настолько нереальным, дремучим, словно бы время вдруг перевернулось и выбросило их всех в век девятнадцатый или даже ещё куда подальше. Но это была вторая половина двадцатого века с характерными для него реалиями: невидимый с земли, высоко летел самолёт, отдалённым равномерным гулом наполняя воздух, рядом с Натальей стоял человек, на военной форме которого золотились пуговицы с серпом и молотом. Какой там девятнадцатый век?! И тем не менее от причитаний матери Жорика, от мычания онемевших его приятелей и от нескладного Жекиного пения несло таким замшелым прошлым, что Наталья ущипнула себя за руку - вдруг ей всё это снится? Нет, не снится. Она вспомнила, как старик Прохор велел этим дуралеям приходить сюда и просить прощение у Царицы Небесной да надеяться на Её милость. Натворили гадостей, а теперь грехи замаливают! Так им и надо. Перед глазами у неё возник лик, полный такого всепрощающего милосердия, что запылали щёки от стыда за собственные злые мысли и неожиданно для себя она стала тоненько подпевать слова молитвы: "...благодатная Марие, Господь с Тобою...".
  Натужный рёв мотора оборвал молитву. На поляну вполз ободранный, когда-то крашеный в жёлтый цвет, экскаватор, металлическим холодным блеском отливали острые зубья его ковша. Машина медленно подбиралась к толпе. Машинист, видимо, ждал, что народ немедленно рассеется. Не тут-то было. Люди зашевелились и вместо того, чтобы разойтись, сдвинулись плотнее, плечом к плечу.
  Водитель высунулся из кабины:
  -Эй, вы чего?! Дайте проехать! - в ответ - молчание. - У меня приказ...
  -Ты вот что, езжай отсюдова, - выступил вперёд мужчина в кепке, - не дадим ломать. Не ты строил, не тебе и рушить!
  -То есть как это "езжай"?! - взбеленился водитель, - я щас вот как хрястну тебя ковшом - одни перья полетят!
  -Ну хрястни, попробуй, - не сдавался мужчина в кепке. За его спиной народ сбился плотной толпой и не думал отступать.
  -Да дайте же проехать! - взмолился водитель, но на него уже не обращали внимания. Все опять повернулись к часовне. Там к хриплому голосу Жеки присоединился слабый голос одного из парней, потом второго, третьего. И вот они уже неистово выводили слова молитвы сомнительным квартетом. В толпе зашелестели:
  -Заговорили... Смилостивилась Царица Небесная!
  Мать Жорика, увидев чудо исцеления дружков сына, ещё громче заголосила. Но тот как лежал бревном, так и остался недвижим. Парни встали с колен, подняли носилки и двинулись через расступающуюся толпу. Мать рыдая плелась за ними. Водитель экскаватора проводил их ошалелым взглядом и стал сдавать машину задом, потом развернулся и покатил прочь. Народ стал молча расходиться. Как-то быстро и незаметно рассосались туристические группы, и остались на поляне из приезжих только студенты-художники.
  -Не думал, что увижу такое, - пробормотал Жуков. Он шагнул к часовне, приглядываясь к торчащей за наличником красной тряпке. Потянул её на себя, развернул.
  -Ой, - вскрикнула одна из девушек, - смотри, Ростова, это же твой шарф!
  Этот приметный шарф вязала мама ей в подарок. Она специально вывязала Натальины инициалы пушистой синей ниткой, поэтому спутать его с магазинными изделиями было невозможно - он был такой один-единственный. И именно этот тёплый шарф Наталья надела на старика Прохора, потому что больно было смотреть на его шею, покрывшуюся от холода гусиной кожей. Но как этот пушистый шарфик опять здесь оказался, если старик вчера ушёл отсюда в дальнюю деревню?
  -А ведь это для тебя оставлено, - на красном вязаном полотне лежал потемневший от времени деревянный крестик на кожаном гайтане, совсем маленький - в половину Натальиного мизинца. Она осторожно взяла его из рук Жукова, и ей показалось, что от тёмного дерева исходит лёгкое тепло. Жуков потянул за гайтан: - давай помогу надеть...
  Гайтан мягко лёг на шею, от креста по-прежнему исходило лёгкое тепло.
  -Глупости это! - фыркнула одна из девушек, - ты же комсомолка, Ростова! А цепляешь на себя всякие поповские штучки! Сними и выбрось его!
  Наташа глянула на однокурсницу исподлобья:
  -Не тебе это оставили. И нечего тут командовать, - она упрямо вскинула голову.
  -Девочки, - позвал куратор группы, - не отставайте! Нам ещё усадьбу надо посмотреть и, пока светло, немного поработать.
  
  В старой усадьбе через полгода должны были открыть музей, ещё полным ходом шли последние ремонтные работы, а нетерпеливые музейщики уже клеили паспарту для гравюр, реставрировали рамочки и яростно обсуждали каждый предмет в будущей экспозиции. Студентам разрешили пройти по пустым ещё комнатам, где трое мужиков что-то прилаживали к стенам у самого потолка, при этом обмениваясь совсем не литературными выражениями. Сотрудница музея прикрикнула, и они послушно замолчали, время от времени громким шёпотом выражая своё недовольство. В старинном парке, разбитом ещё в девятнадцатом веке, все потянулись к огромному дубу, раскинувшему свои корявые голые ветви почти на всю поляну.
  -Здравствуй, дуб! "Я пришёл к тебе с приветом!" - стали дурачиться мальчишки, кланяясь огромному дереву и подпрыгивая, чтобы зацепиться руками за нижние ветки.
  -"Пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, - наша жизнь кончена!" - предъявил кто-то знания школьной программы по литературе.
  -Ну раз вам так понравилось это место, - решил куратор, глядя в расцвеченное солнечным теплом небо, - значит, здесь и останемся.
  Ребята расставили этюдники и принялись за работу.
  
  Сторож Жуков весь день занимался обычными своими делами: почистил печи, подмёл монастырский двор. Поднялся по разбитым каменным ступеням на церковный холм. Здесь тоже требовалась уборка, потому что ветер разбросал по мощённым каменными плитами дорожкам сломанные ветки деревьев. На мраморных надгробиях возле церковной стены Жуков прибрал нападавший мусор и пошёл в церковь - там был музей, и он в нём числился уборщицей. Церковь не отапливалась, здесь даже в самые жаркие летние дни всегда было холодно, а уж сейчас, в ноябре, и подавно. Жуков всегда жалел научных сотрудников, упорно строивших музейную экспозицию, несмотря на жуткий холод. Бедняги напяливали на себя всё самое тёплое, но толстенные промерзшие стены вытягивали из них тепло, да так, что никакие валенки да тулупы не помогали, потому все всегда чихали и кашляли. А ведь когда-то эти мощные стены не только прятали прихожан от неприятеля, но и согревали, потому что церковь протапливали и горячий воздух через хитро придуманные воздуховоды проникал во все приделы. Когда-то здесь пахло пчелиным воском, ладаном и ещё чем-то типично церковным, было светло и тепло от сотен горящих у образов тоненьких свечек. Когда-то здесь молились. "Всё-таки хорошо, что теперь здесь музей, а не картофелехранилище", - привычно подумал Жуков, украдкой перекрестившись на икону в уголке Нестора-летописца и принимаясь за приборку с наработанной ловкостью, которой могла бы позавидовать самая большая аккуратистка женского племени.
  Уже в сумерках, когда научные сотрудники ушли, он тщательно запер неподъёмно тяжёлую церковную дверь и, подсвечивая себе фонариком, пошёл вниз. На нижних ступенях, нахохлившись, словно воробышек, сидела Наталья.
  -Что ж ты делаешь? - рассердился Жуков, - разве можно на холодных камнях сидеть?!
  Девчонка молчала. Он вгляделся в неё, процедил что-то злое сквозь зубы, подхватил Наталью под локоть и почти поволок к себе. В жарко натопленной сторожке девочка обрушилась на табурет, ткнулась лицом в ладошки и заплакала, тоненько и безнадёжно. Жуков не стал её утешать. Он постоял над нею, глядя, как вздрагивают узенькие плечи, покачал головой и занялся своими делами: поставил на плиту чайник, достал заварку, насыпал в мисочку конфет с нежным названием "Ласточка", открыл пачку печенья. Постепенно Натальины рыдания стихли, теперь она лишь горестно всхлипывала.
  -Чай будешь? - задал ненужный вопрос Жуков. Наталья отрицательно помотала головой, по-прежнему судорожно всхлипывая. Жуков, не обращая внимания на её отказ, поставил перед нею исходящий паром стакан, подтолкнул ближе конфеты и уселся напротив, прихлёбывая обжигающую жидкость. Девочка вздохнула, уставившись поверх головы Жукова на красный угол, где в самодельном киоте за стеклом хранилась такая потемневшая от времени икона, что ничего, кроме чуть светящегося лика, уже почти не угадывалось.
  -Она сожгла мой крестик, - прошелестела Наталья: - Лёлька Раевская кинула его в печку...
  Жуков хмыкнул: что-то подобное он и предполагал. Там, на поляне возле часовни, уж слишком рьяно какая-то пигалица требовала, чтобы Наталья выкинула крест.
  - Ну не плачь, теперь уж всё одно не вернёшь... Зачем же ты дала его ей?
  -После обеда я пошла к себе, а там уже сидят все, как на собрании, и преподаватели тоже.
  Наталья удивилась: все - и мальчики, и девочки, и кураторы - сидели на застеленных колючими шерстяными одеялами кроватях на "девчачьей" половине. А ей ничего не сказали и не позвали... Потрескивали дрова, пламя весело облизывало обугливающиеся поленья, из открытой дверцы печки тянуло жаром. Лёлька Раевская устроилась на табуретке во главе стола. Едва Наталья вошла, она строго уставилась на неё и все сразу замолчали.
  -Проходи, садись, - кивнула Раевская на табуретку рядом и сходу начала: - ты, конечно, понимаешь, Ростова, что мы не просто так здесь собрались. После твоей безобразной выходки... - она обвела глазами ребят, помолчала, - в общем, мы решили разобраться. Все возмущены...
  Наталья посмотрела на куратора - тот сидел, глядя куда-то в сторону, демонстративно не вмешиваясь в происходящее. Второй преподаватель что-то чиркал карандашом в своём блокноте и тоже не смотрел на комсорга группы.
  -Никто не возмущался, не преувеличивай, Раевская, - влезла Зиночка Давыдова, - мы же договорились, что нужно побеседовать...
  -Вот именно, - сурово глянула на неё Лёля, - побеседовать о религии и разлагающем её влиянии на современную молодёжь. Я правильно ставлю вопрос, Антон Иванович?
  Куратор перевёл взгляд с пятна на потолке на требовательно уставившуюся на него Раевскую и рассеянно кивнул.
  -Вот так, - повеселела Лёля, - мы все хотим выслушать твои объяснения, Ростова.
  -Какие объяснения? Вы что, ребята? - поразилась Наталья.
  -Ты, Ростова, не прикидывайся. Все видели, как ты на себя крест напялила... А ведь ты комсомолка, Ростова!
  -Не напялила, а надела, - вскинулась Наталья, - ну и что? Тебе-то какое дело?
  -Ах, вот ты как! - глаза Лёли сузились, - вот ты, значит, как! Тогда я ставлю вопрос на голосование...
  -Стой, Лёлька, подожди! - опять не выдержала Зиночка, - какое может быть голосование, если мы просто так собрались, чтобы поговорить, попросту так поговорить?
  -И правда, Лёлька, опять собрание! Сколько можно?! - загалдели мальчики.
  -Сколько нужно! - огрызнулась Раевская, - вы что, не видите, что у нас самое настоящее ЧП?
  -ЧП? Что это такое?
  -ЧП - это чрезвычайное происшествие, вот что это такое, - сделав "страшные" глаза прошипела Лёля.
  -Не преувеличивай, Раевская, - засмеялась Зиночка, - тоже мне нашла "чрезвычайное происшествие"! Наташка крестик надела - это происшествие, что ли?
  -Да, - упорствовала Раевская, - сейчас крестик надела, потом в церковь пойдёт...
  -Наталья, пойдёшь в церковь? - мальчишки уже вовсю забавлялись, - признавайся!
  Но Наташе было не смешно. Она опустила голову, потом встала, оглядела всех:
  -Вы тут какой-то суд устроили... Делать вам нечего! А крест мне оставил замечательный человек и не тебе, Лёля, снимать его с меня. Это подарок. А человек этот - он помог мне... Ну-ка вспомни, мы же все вместе к часовне пошли, а потом куда вы делись? Бросили меня, сбежали! И что вышло? Ты где была, Раевская, когда этот дурак, этот Жорик мне пощёчины отвешивал? Что-то я тебя там на поляне не видела. А он - такой старенький, седой, горбатенький - он один помог мне. А то, что крестик оставил, - так это память о нём. От этого крестика тепло идёт... И ты хочешь, чтобы я его выкинула? И не в религии здесь дело!
  Ребята молчали, смущённо переглядываясь. Неугомонная Зиночка Давыдова протянула руку:
  -Наталья, дай посмотреть.
  Наташа сняла крест, протянула Зиночке. Ребята сгрудились вокруг неё, разглядывая кусочек дерева на кожаном шнурке.
  -И правда, он словно бы тёплый, - изумилась Зиночка.
  -Дай мне, - потянула за шнурок Раевская. Она подержала, будто взвешивая крест в пальцах, потом отпихнула Зиночку, мгновение - и крестик полетел в открытую пасть печки. Раевская выпрямилась, гордо оглядела остолбеневших товарищей, - вот так надо... А ты, Ростова, ещё спасибо мне скажешь, что до райкома комсомола дело не дошло.
  Наталья молча легла на свою кровать, отвернулась к стене и крепко-крепко зажмурилась. У неё шумело в ушах, а голову словно бы подушкой придавили. Она не слышала, как ребята тихонько вышли из комнаты, не почувствовала, как кто-то из девочек - наверное, Зиночка - укрыл её одеялом. Она не слышала, как кто-то прошипел в лицо Раевской:
  -Ну, ты и стерва, Лёлечка!
  Голова у Натальи немного отошла лишь через пару часов. Все ушли ужинать, её звали, но она не отозвалась. Лежала носом к стене в жаркой комнате и ни о чём не думала. Не получалось думать - в пустой голове не задерживалась ни одна мысль. Потом стало совсем невмоготу и она вышла на воздух, села на ступенях и замерла, слушая ночные звуки. Здесь на неё и наткнулся сторож Жуков.
  -Понимаете, она сожгла ЕГО подарок! - её губы некрасиво кривились, глаза налились слёзами.
  -Ты вот что, не реви! - строго сказал Жуков, - чаю попей! И послушай, чего я тебе расскажу. Помнишь, я тебе образок показывал? Преподобного Серафима Саровского? Так вот. Святой был человек...
  -И зачем вы это рассказываете? - поморщилась Наталья - голова всё не проходила.
  -Ты слушай, слушай. Людей он от болезней лечил - дар, что ли, такой у него был. И всех, знаешь, всех звал "радость моя"...
  -Как? Как звал? - встрепенулась Наталья.
  -А вот так: всех, кто шёл к нему, именовал "радость моя". Чудак такой был. А потом несчастье случилось: какие-то сволочи позарились на подаяние, что народ нёс ему. И грабить-то нечего было, потому как старец себе ничего не оставлял, всё раздавал. Так они, как увидели, что взять со старика нечего, со злости его обухом топора ударили, голову проломили.
  -Умер? - ахнула Наталья.
  -Нет, выжил. Чудом выжил, сгорбился весь, но выжил. Вокруг него много всего разного было.
  -А разбойников поймали?
  -Разбойников поймали, судили даже. Так, представь, старец Серафим упросил, чтобы нелюдей этих без наказания оставили. Вот он какой был, Серафим Саровский.
  -А давно это было?
  -Не, недавно. В девятнадцатом веке.
  - А, так это сто лет назад было, - протянула Наталья.
   -Ну и что? - не согласился Жуков, - ты дальше слушай. Помер Серафим. А в наших краях - это мне дед рассказывал - странный человек стал ходить. Люди говорили, что один к одному Серафим: худой, седой, горбатенький, всем говорил "радость моя" и всем давал сухарики.
  -Двойник, да? - загорелись глаза у Натальи, - и Прохор на старца Серафима похож.
  -Двойник? Не совсем, - покачал головой Жуков. - Старец Серафим помогал всем: и злым, и не очень. Знаешь, как в книгах пишут: "Он был сама доброта". А тот, второй, если видел, что кто-нибудь что-то недоброе делает, кричал, грозился, посохом лупил непослушных. И ещё заметили люди, что, как встретит кто его, так жди беды: у кого скотина дохла, у кого пожар случался, а кто и сам пропадал - не к добру он встречался, старик тот. Потом делся он куда-то, долго его не было. Слух пронесся, что жестоко посчитался с ним кто-то. К тому времени уже все знали, что злой старик этот был одним из тех самых разбойников, что на Святого старца Серафима напал, и что взбрело ему в голову грехи искупить таким странным образом. Хотел он быть как Серафим, а характер брал своё, не отпускал его. Да, - он помолчал, - грустная история.
  -И всё? - Наталья не понимала, зачем он это ей рассказывает. Мало, что ли, странников по святым местам бродило когда-то, да и теперь путешествуют от монастыря к монастырю?
  -Нет, не всё. Накануне Крымской войны он опять появился. Но теперь никого не ругал, не кричал. Тихий стал, покорный, взгляд перестал быть колючим, да и не смотрел он на людей - всё больше в землю глазами. Только люди помнили его прежнего и боялись, обходили стороной, отворачивались. И опять он исчез. На двадцать лет исчез.
  -Постойте, дядя Жуков. Как на двадцать?! Сколько же ему лет могло быть?
   -Вот-вот. Хороший вопрос. Ты дальше слушай. Итак, появился старец и опять накануне войны - с турками. Увидели его возле часовни нашей Покровской. Стоял он на коленях у поклонного камня, молился и ни на кого не обращал внимания. И что удивительно: ничуть не изменился с тех ещё прежних времён, всё такой же - худой, седой, сгорбленный. Мальчишки подбежали к нему, а он встал, поклонился на четыре стороны, мальчишек перекрестил, сыпанул им в подставленные ладошки сухариков, каждому дал по деревянному крестику и пошёл своей дорогой. Среди тех мальчишек и дед мой был. Так он говорил, что из-за этого крестика его ни одна болячка не брала, и на всех войнах пуля до него не долетала.
  -Это всё на сказку похоже. Таких легенд в любой деревне полно.
  -Опять объявился старец перед Русско-японской, потом через десять лет уже, и тут чуть не каждый год видели его люди на коленях у поклонного креста. А уж годы пошли - один страшнее другого.
  -Это не может быть правдой, потому что столько люди не живут, - тряхнула головой Наталья. Жуков посмотрел на неё и улыбнулся:
  -Ты сейчас на лошадку похожа, головой трясёшь как жеребёнок. Конечно, столько не живут. Ему к двадцатому году уже больше ста лет набежало бы... А кто тебе сказал, что старец этот - обычный человек?
  -А кто? Призрак? - усмехнулась она.
  -Вполне возможно, - спокойно подтвердил Жуков. У Натальи только рот от удивления открылся. - Перед Финской войной и в сорок первом бродил он здесь. Только теперь люди не шарахались - теперь все ему кланялись, и он кланялся в ответ, крестил, протягивал сухарики, дарил крестики... С тех пор лет тридцать не видели его.
  -Это всё сказки, - голос Натальи дрогнул, она сглотнула, покашляла - ей вдруг стало страшно. Она сама не поняла почему, но страшно до мурашек на коже.
  -Может, и сказки, - согласился Жуков, - ну пойдём, провожу тебя. А то ещё заплутаешь.
  Они прошли через тёмный двор. Жуков потоптался возле старой яблони, пока Наталья бегала в уборную. Дверь в трапезную не заперли, и Наталья на цыпочках прошла в здание. Жуков велел задвинуть засов изнутри и, уже уходя, бросил:
  -Знаешь, как звали того старца?
  -Как? - шёпотом спросила Наталья, и сердце её отчего-то ёкнуло, - как его звали?
   -Прохор. Его звали Прохор.
   -Прохор, - повторила Наталья и с надеждой уставилась на Жукова, - у нас всё будет хорошо, да, дядя Жуков? Всё будет хорошо...
  
   Конечно, Наталья простудилась после долгого сидения на холодном камне и следующие два дня ей пришлось мириться со слезящимися глазами и ощущением, словно бы ей комок колючей шерсти затолкали в горло. Но она храбрилась, не позволяла себе расклеиваться. В зеркало старалась не смотреться, потому что ничего приятного для себя там не видела: красные глаза, такой же нос и ещё синяк на правой скуле - одним словом, красавица.
  Лёля Раевская вела себя так, словно бы никакого "собрания" и не было, весело болтала со всеми, попробовала подкатиться к Ростовой, но та молча отвернулась. Раевская недоумённо пожала плечами и защебетала с кем-то из мальчиков. Куратор сказал, что в понедельник у них занятий не будет, им всем дарят день отдыха после практики. Все дружно закричали "ура", тут же решили пока не возвращаться под присмотр родителей и остаться на воскресенье в монастыре. Наталье это не подходило. У неё на воскресенье было запланировано очень важное дело, потому она решила ехать домой первым же рейсом.
  Ранним утром 14 ноября Жуков проводил её к остановке. Там под навесом ёжились на порывистом ветре несколько мужчин и женщин.
  -Тут я тебе банку мёда в газету завернул. Смотри, чтобы не разбилась, - по его лицу Наталья видела, что он что-то не договаривает.
  -Приезжайте к нам, - она засунула банку в сумку, - адрес я оставила у вас на столе. Приедете?
  -Кого провожаешь, Жуков? - тётенька в шубе из искусственного меха дивного ярко-голубого цвета придирчиво оглядела Наталью, - никак невесту себе наконец нашёл? Смотри, мы тебя не отпустим! Ты у нас жених на загляденье...
  -Всё бы тебе, Маняша, о женихах мечтать, - с досадой отмахнулся Жуков, - не видишь разве? Внучка это моя!
  -Внучка, - поразилась тётка, - какая такая внучка?! Ты ж всегда монахом жил?
  Жуков отвернулся от настырной тётки, поднял огромную Натальину сумку:
  -Ты что, камни в неё натолкала? - улыбнулся он.
  -Это из-за этюдника, он как раз в эту сумку влезал, вот я... - яркий свет фар полоснул по стоящим на остановке, подкатил старый львовский автобус. Люди засуетились. Шофёр с важным видом открыл дверь, народ полез внутрь машины.
  -Наталья, - решился Жуков, - смотри, что я нашёл, когда печку вашу чистил, - на его загрубевшей ладони лежал крестик.
  -Не сгорел! - засияли у неё глаза, - цел!
  Она взяла кусочек дерева и сразу почувствовала идущее от него тепло. Её пальцы нежно погладили гладкую поверхность и замерли.
  -Это... это не тот крест, - она уставилась на Жукова, - тот был ровненький, а у этого вмятина. Вы меня обманываете. Зачем?
  -Ну, хорошо, хорошо. Это не тот крест, - признался Жуков.
  -Это ваш, да? - догадалась Наталья.
  -Он мне от деда достался. Говорил я тебе, что мальчишкой дед Прохора встретил, тот дал ему крестик. А когда я на фронт уходил, дед мне его передал. Если б не этот крест... - он усмехнулся, - этот крест мне жизнь спас. Вмятинка эта - след от пули. Дерево крепче брони оказалось - вот как бывает.
  Автобус заурчал мотором, шофёр просигналил.
  -Ну всё, езжай! - подпихнул её к двери Жуков, - может, и приеду посмотреть, как вы там живёте-поживаете...
  
  Всю дорогу до Ленинграда Наталья придумывала, как она встретится с Марком и мальчишками. Когда Марк жил у Ростовых, его день рождения (а сегодня был девятнадцатый день его рождения) отмечали бесшабашно весело. Женька с Витькой и Наталья придумывали разные смешные розыгрыши, мама пекла любимый именинником "Наполеон", при этом она просила всех по очереди сбивать крем. У всех уже руки отваливались, а ей всё не хватало в нём пышности. Потом, правда, Витька придумал приделать сбивалку на дрель, мама вначале ужаснулась, а потом смирилась. С тех пор так сбивали и крем, и майонез - получалось очень даже неплохо.
  Наталья представляла, как она придёт к Голицыным. Мальчишки, конечно, уже там. Наверное, сидят за столом, покрытым старой клеёнкой, пьют что-то не кислое, типа модной в этом году "Алазанской долины" и ведут неспешный разговор - прямо, такие мужики-мужики! Она войдёт, а они вопросительно уставятся на неё. Марк будет хмуриться и отворачиваться - ничего удивительного. После того, что она ему наговорила, не только отвернёшься. И как у неё только язык повернулся сказать, что все они трусы и предатели?! Это Женечка-то предатель? Женечка, который всегда брал на себя все её проказы и не всегда безобидные шалости?! А Витенька? Маленький, черный жучок - сколько раз он лез в драку, если чувствовал, что Наталью обижают? А уж о Марке и говорить нечего. Тот всегда был рядом. Наталья даже представить себе не могла, что может наступить день, когда Марка не окажется рядом. Глупость какая!
  Вот же дура! Надо всё исправить. Немедленно. Она попросит прощение у них, потому что теперь поняла... Нет, она просто скажет им: "Ребята, простите меня. Я была такая дура!" Они засмеются, а Витька скажет: "Почему "была"? Ты и сейчас такая же!" И они простят её, и всё пойдёт по-прежнему. А потом они все пойдут к Ростовым. А если тётю Марка ещё не выписала из больницы, они сначала заедут к ней. В отделение их, конечно, не захотят пустить - поздно уже. Но Наталья - она это умеет - упросит, уговорит нянечку, и они тихонько проберутся в палату к Ирине Васильевне. То-то она обрадуется! И затем уже к Ростовым. Там накроют нарядной скатертью обеденный стол, обчистят семейный холодильник и стащат у папы плоскую бутылку коньяка. Кстати, заодно и попробуют, что это за редкость такая. Потом вернутся из своего планетария родители, а тут у них пир горой - вот будет здорово!
  Но сначала надо привести себя в порядок. Простуда вроде бы прошла, но синяк по-прежнему "цвёл" на щеке. Ничего, она сейчас приедет, отмокнет в ванне и сразу к Голицыну.
  Дома, как она и предполагала, никого не было: воскресенье - самый рабочий день в планетарии, и мама с папой там уже, конечно, до позднего вечера. Наталья отмылась, оделась и решила позвонить родителям на работу. Не повезло. И папа, и мама были на лекциях, но сотрудница обещала передать, что им звонили. Тут Наталью вдруг одолели сомнения: а если Женька и Витька не у Марка? Если они забыли, что у него сегодня день рождения?
   Она набрала номер Витьки. Долго не подходили к телефону. В коммуналке с толпой соседей никто не бегал лишний раз к телефону, все ждали, что кто-то другой пойдёт и снимет трубку. Наконец, у кого-то из соседей сдали нервы и в трубке раздалось хриплое "аллё". На вежливое Натальино "позовите, пожалуйста, Витю" соседка шваркнула трубку на подставку, где стоял телефон, и Наталья услыхала, как она барабанит в дверь Иващенковых. Но подошёл не Витька, а его бабка, как всегда в подпитии:
  -Хто это? - просипела она, - нету его дома. Хто спрашивает-то? Наташа?! Ах, ты шалава малолетняя! Ты чего наделала, прошмандовка подлая?! - она ещё что-то кричала омерзительно-обидное.
  Наташа бросила трубку. Пожала плечами - пьянь мерзкая, недаром Витька всегда стеснялся своих родственников и никогда не звал к себе. Ну ладно, кое-что она всё-таки выяснила - Витька, наверное, уже у Марка. Надо позвонить Женьке, у него хорошая мама, и она всегда по-доброму относилась к Наталье. Квартира та же и номер тот же. И вновь долго не подходили.
   -Наташа? - голос Женькиной мамы вдруг заледенел, стал таким строго-неприязненным, что Наталья даже опешила, - Наташа, никогда больше не звони сюда. После того, что ты устроила, я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, знать тебя не хочу, - и положила трубку.
  В полной растерянности Наталья постояла, глядя на телефон. Вот, значит, как! Мальчишки всё рассказали родственникам и те смертельно обиделись? Чушь какая-то. С чего бы им из мухи слона делать? Ничего, сейчас она доберётся до Голицына, всё узнает. Ух как задаст этим ябедам! А потом милостиво их простит.
  
  У Голицыных тускло светилось одно окно. Эту комнатку, где стояла электрическая плитка, стол, пара стульев и где Марк раскладывал на ночь раскладушку, Голицыны торжественно именовали "наша гостиная". Ещё была комнатка - "моя келья за занавеской" называла её Ирина Васильевна. Весь домик был настолько ветхий, что, казалось, однажды злые балтийские ветры поднимут его и унесут. Но принадлежал он ещё бабушке Марка и, Наталья это точно знала, он страшно гордился "родовым гнездом", не желая никуда отсюда съезжать.
  Стараясь особо не шуметь, Наталья тронула ручку двери - открыто. У Голицыных всегда открыто. Сколько раз они спорили из-за этого с Марком! Он только смеялся, мол, нечего у них воровать, так чего закрываться-то?
  Голицын сидел, уставившись на свои сцепленные на столе руки. Один. Ни Витьки, ни Женьки, ни Ирины Васильевны - никого. Наталья тут же разозлилась на мальчишек, так и знала, что забудут его поздравить. На появление Натальи он отреагировал равнодушным взглядом покрасневших глаз (не спал? болел?). И весь он какой-то будто встрёпанный, щёки ввалились, словно несколько дней не ел.
  -Марк, - почему-то шёпотом начала Наталья, - ты прости меня! Ты обиделся, я знаю. Сама не понимаю, как я могла такое сказать! Не сердись, ладно?
  Он вяло повёл плечом и отвернулся.
  -Ну что ты молчишь?! Скажи хоть что-то!
  -Чего тебе надо? - этого Наталья не ожидала. Ей казалось, что она так искренне попросила прощения и что теперь он должен обрадоваться её появлению, а он сидит и радости в нём не больше, чем в мешке с картошкой возле двери. Она уже вскинулась было, чтобы брякнуть что-то колкое, но вспомнила старца Прохора, его наставления и, вздохнув, подошла к Марку.
  -Слушай, ну чего ты злишься? Я же попросила прощения... - она тронула его за плечо, и почувствовала, как напряглись его мышцы под тканью рубашки, - ещё я хотела поздравить тебя... И пойдём к нам... Женечка с Витенькой тоже придут. Помнишь, как мы всегда твой день рождения отмечали? А Ирину Васильевну ещё не выписали? Так мы можем к ней заехать. Представляешь, как она обрадуется?
  -Не обрадуется, - сипло уронил он и вдруг прижался лбом к Натальиному боку. Та немного растерялась, машинально погладила Марка по тёмным волосам, её взгляд упёрся в портрет Ирины Васильевны, возле которого стоял стакан, накрытый хлебом.
  -А зачем ты воду хлебом накрыл? - и тут до неё стало доходить, - Ма-арк! Ирина Васильевна?..
  Он кивнул, всё так же прижимаясь к ней лицом. И она обняла его, утешая и успокаивая, ужасаясь про себя, как же так получилось, что в самое трудное для него время он остался совсем один? Где же мальчики? И где она была, когда это случилось с Ириной Васильевной?
  -Прости нас, пожалуйста, прости, - шептала Наталья, шмыгая носом и пытаясь заглянуть ему в лицо. Но он отворачивался, не желая показывать свои полные слёз глаза. - Когда её не стало?
  -В понедельник.
  -В понедельник? - она всё же смогла заглянуть в его ставшие светлыми от невыплаканных слёз глаза, - как в понедельник?! Я же с нею разговаривала по телефону перед отъездом на практику. У меня до поезда оставалось два часа и тут она звонит. Очень плохо было слышно, в трубке трещало, шипело. Она просила, чтобы я никуда не уезжала. Марк, это было во вторник! Слышишь, во вторник!
  -Этого не может быть, - он отодвинулся, встал, скользнул глазами по портрету Ирины Васильевны, - тётя Ира умерла в понедельник утром. С тобой кто-то пошутил.
  -Тогда это глупая шутка, - рассердилась было Наталья, но тут же решила, что потом с этим разберётся. Сейчас надо Марка отсюда увести, - пойдём к нам. Что тебе здесь одному сидеть? Пойдём, а?
  Он долгим взглядом посмотрел на Наталью, потом кивнул:
  -Пойдём.
  Как обычно, они прошли через заброшенный сад к остановке трамвая. Там никого, кроме Сеньки Зелёного с дружками, не было. Наталья испуганно затормозила, обречённо ожидая неприятностей, но, к её удивлению, Сенька вальяжной походкой двинулся в их сторону, вполне мирно ухмыляясь.
  -Привет, пехота! - протянул он руку Марку. Тот напрягся - Наталья поняла это по его сверкнувшим глазам, - но ответил на рукопожатие. - Когда идёшь?
  -Завтра,- буркнул Марк, поудобнее устраивая на плече рюкзак. Наталья выглянула из-за его плеча: надо же, мирно беседуют! Словно и не дрались никогда.
  -Ну-ну. А меня не взяли. Говорят, желудок надо лечить... - тут он заметил Наталью, - ты чего прячешься? Не бойся, теперь не тронем...
  С грохотом подкатил трамвай, лязгнули двери, и, кивнув на прощанье Сеньке и его компании, они прошли в вагон. Наталью прямо-таки распирало от любопытства - с чего бы это Марк помирился с Сенькой? Но она отчего-то вдруг оробела. Ей показалось, что Марк за эти дни сильно изменился. Похудел? Устал? Напряжён? Да, всё это есть. Но за внешними изменениями Наталья уловила нечто другое, только не могла определить, что именно. Потому косила взглядом в его сторону, не решаясь заговорить. Марк заметил её горящие любопытством глаза и усмехнулся:
  -Откуда синяк? С полки в поезде свалилась?
  -А вот и нет, - тут же обиделась Наталья, - знал бы ты, с каким я человеком познакомилась! Он сторожем работает в монастыре. Смотри, что он мне дал, - и она вытянула за гайтан крест, - видишь вмятину? Это след от пули...
  Марк коснулся чёрного дерева и отдёрнул руку: ему показалось, что в палец ткнулось сразу несколько крохотных иголочек, а Наталья увлечённо щебетала про какого-то старца, про часовню. Она болтала, радуясь, что смогла хоть немного отвлечь Марка от мрачных событий - вон даже улыбнулся. Она рассказывала, но её всё больше и больше беспокоила какая-то мелькнувшая неприятная мысль. Мелькнула и исчезла, и Наталья пыталась ухватить её, но никак не вспоминалось. Внезапно она прервала себя:
  -Марк, почему Сенька назвал тебя пехотой?
  Марк нахмурился:
  -Не тебе это спрашивать, - его глаза насмешливо сузились, - ты же знаешь, есть лётчики, танкисты, артиллеристы, есть моряки, пехота. Все военнообязанные приписаны к чему-то.
  -А что будет завтра? Куда ты идёшь? - не отставала она, рискуя получить в ответ, что, мол, не твоё это дело. У Марка бывали иногда такие минуты, когда к нему было лучше не соваться. В такие моменты он весь уходил в себя, о чём-то сосредоточенно размышлял, а если ему мешали и приставали, мог не просто резко ответить - мог послать куда подальше. Правда, на Наталью его гнев никогда не обрушивался, с нею он был терпелив до невозможности. Наталья, не желая его сердить, затараторила: - Марк, теперь, когда Ирины Васильевны не стало, ты можешь опять жить у нас. Вот будет здорово, да? Ты не подумай, что мне не жаль твою тётю... Она была чудесная женщина... И Витенька с Женечкой станут приходить. Как раньше, всё будет как раньше. Слушай, а что такое "прошмандовка"?
  Марк даже поперхнулся, а женщина, сидевшая наискосок от них, возмущенно обернулась.
  -Ну и вопросы у тебя, - пробормотал Марк, - где ты это слышала?
  -Сначала ты скажи.
  -Ну, это такая женщина... - неопределённо объяснил он.
  -Так я и знала, - догадалась Наталья и выложила историю своих сегодняшних звонков, потом возмущённо спросила: - вот скажи, за что они так на меня?
  Он рассеянно следил, как за окном мелькают фонари, ничего не ответил, лишь пожал плечами. А Наталье опять стало обидно, она насупилась и тут вспомнила, что ведь он так не сказал, куда идёт завтра.
  -Так что у тебя в понедельник? - как можно безразличнее спросила она.
  -У нас военкомат, - сухо ответил он, кивнув на рюкзак, пристроенный на коленях.
  -Ах всего лишь военкомат, - зевнула Наталья, привычно приваливаясь головой к его плечу и закрывая глаза, - ужасно спать хочется. - А куда Сеньку не взяли?
  -В армию не взяли. Сейчас осенний призыв идёт.
  -И тебя бы взяли, если б не поступил в институт, и Витеньку, и Женечку... - она уже совсем засыпала, но всё же услыхала едва слышное:
  -А нас взяли...
  Мгновение она ещё дремала, потом вскинулась:
  -Куда? Взяли куда?
  -Я оставил институт. И Витька с Женькой тоже. Медкомиссию прошли - по здоровью группа "А". Мы теперь призывники, Натали, - с деланной бесшабашностью махнул он рукой, - и у нас повестка на понедельник. Так что, если захочешь, будешь писать нам: "А для тебя, родная, есть почта полевая..."
  -Какая почта? - никак не могла взять в толк Наталья, - какая полевая? Вы же студенты! Они не имели права вас призывать!
  Женщина, сидящая впереди, обернулась:
  -Конечно, не имели права призывать, если вы студент, - вмешалась она.
  Наталья посмотрела на неё расширенными глазами, повернулась к Марку:
  -Что ты молчишь?! Зачем, зачем ты это сделал? - трамвай остановился, Наталья схватила его за руку и потащила вон под сочувственные взгляды пассажиров.
  Они не доехали до дома всего одну остановку и пошли вдоль Карповки. Наталья молчала. Теперь до неё стало доходить, почему и бабка Витеньки, и мама Женечки так обошлись с нею. Это из-за неё, из-за её злых слов, её дурного настроения, её высокомерия, её эгоизма, её глупости - это из-за неё эти глупые мальчишки решили доказать всем, что они настоящие мужчины, что им всё нипочем. Это надо же - поступить в такой замечательный институт и разом от всего отказаться! Они же всё забудут за два года армии! Она остановилась:
  -И что вы этим доказали?! А главное - кому?! Мне, глупой девчонке, вызов бросили, да? Так вот: получается, что вы все не умнее меня оказались. Два года потеряете! Вот что: я пойду в военкомат и всё им объясню, - решительно заявила она.
  Марк положил руки ей на плечи, заглянул в лицо:
  -Это наш выбор. Слышишь? Наш, - у него сердце сжалось: стоит совсем потерянная, маленькая, в прозрачных глазах боевая решимость, а на щеке "цветёт" фингал. Сейчас Наталья начнёт уговаривать, объяснять, винить себя, каяться во всех грехах и - самое главное - делать то, что ни один нормальный мужчина на дух не переносит: она станет горько рыдать. Он неловко притиснул её к себе, погладил по спине, - и чего ты распереживалась? Не на войну идём... И потом нас же не выгнали из института, вернёмся из армии и восстановимся.
  Против ожидания Наталья не расплакалась и не стала обвинять себя в глупости. Она кивнула, соглашаясь с Марком:
  -Действительно, чего это я так всполошилась? Не сорок первый год, вроде бы... Армия - не тот свет. Вон сколько ребят призывают! Вернётесь, восстановитесь в институте и всё пойдёт как надо. Тебе когда в военкомат? Завтра? Вот и хорошо. А сегодня у тебя день рождения. Сегодня мы празднуем, - и независимо двинулась к парадному.
  Марк только головой покачал. Надо же, никаких истерик, никаких "не прощу себе никогда, что...". Спокойно, разумно и рассудительно. Ай да Наталья! Даже обидно немного.
  
  
  
  
  В доме было тихо, пусто и неуютно. Так всегда бывало, когда папа с мамой уезжали в свои лекторские командировки. Они позвонили с вокзала, разменяв два рубля на пятнадцатикопеечные монетки. Ростовы сокрушались, что внезапный отъезд из-за заболевшего коллеги не позволит им проводить мальчиков. Телефон немилосердно сжирал монетки, поэтому они торопливо поздравили Марка с девятнадцатилетием, а Наталье велели приготовить что-нибудь вкусненькое.
   Пока Марк бегал за мальчишками, благо недалеко - два дома в сторону моста, Наталья во всю расстаралась. Чистить картошку не стала, поставила вариться прямо "в мундире". Нашла банку с балтийской килькой, мамины заготовки - всякие там помидорчики-огурчики-компотики, сыра нарезала, колбаски тоненько. У папы в кабинете добыла вина, поколебавшись, захватила бутылку "Столичной". На вышитой ещё папиной бабушкой скатерти расставила парадные тарелки и приборы, хрустальные рюмки поставила. Оглядела стол: красиво получилось. Но от папы попадёт, конечно, за "Столичную". А может, они и не будут её пить? Звонок в дверь оторвал её от созерцания праздничного стола. Она понеслась в прихожую, распахнула дверь. Вместо мальчиков на пороге улыбался Пётр Николаевич - любимый дядя Петя. Наталья взвизгнула от восторга и бросилась ему на шею.
  -Ну-ну, племянница, сейчас завалишь, - довольный приёмом басил он, - не держи гостя на пороге, в дом веди!
  Наталья всмотрелась в лицо папиного брата и отметила странное сочетание грусти и надежды в светлых голубых - "ростовских" - глазах.
  -Ты уже знаешь? - спросил он. Она догадалась, что он спрашивает об Ирине Васильевне. Она кивнула:
  -Знали, что уже скоро, а всё равно неожиданно...
  -Как Марк?
  -Мне кажется, он обвиняет в её смерти себя. Разве это правильно?
  -Нет, это неправильно. Ирина изводила его чувством вины за несчастья их семьи...
  -Откуда ты знаешь? Тебе мама рассказала, да?
  -Даша часто бывала у Ирины, видела, как та помыкает им. Да что она могла сделать-то? С Ириной спорить было бесполезно. Но Марк носит этот груз в душе, и это плохо. Его давит, гнёт... А ещё эта нелепость с призывом. Зачем? Где логика? Поступить в такой ВУЗ и бросить всё! И мальчишек сбил с панталыка...
  -Это они из-за меня... - в глазах Натальи заклубились слёзы, она шмыгнула носом, - это они мне хотят доказать, что они самостоятельные взрослые мужчины, а не глупые сопливые мальчишки...
  Пётр Николаевич с сомнением посмотрел на племянницу, покачал головой:
  -Ну-ну, не раскисай. В конце концов, не они первые и не они последние. Вернутся.
  -А обо мне они подумали?! - совсем рассиропилась Наталья, - уедут, бросят меня тут одну...
  -Что за ерунда? - рассердился Пётр Николаевич, - с чего это ты одна? А папа, а мама? И я, наконец? Будешь учиться и ждать своих рыцарей. И писать им письма. Ничего нового, обычное дело. И потом, - он чуть смутился, - у меня тоже кое-какие перемены ожидаются... Так что...
  Об этих переменах Наталья уже знала. Она как-то подслушала разговор родителей. Дарья Алексеевна рассказывала мужу о том, что, кажется, Петя в конце концов "образумился" и освободился от своей болезненной страсти к Ирине Голицыной и даже, возможно, женится. Наталья тут же влетела в кухню:
  -Дядя Петя женится? Здорово! На ком, мамочка?
  -А подслушивать нехорошо и стыдно, - строго глянула на дочь Дарья Алексеевна, но Николай Николаевич усмехнулся:
  -Она не нарочно. Правда, Тусенька? - та благодарно улыбнулась отцу.
  -Мы почти ничего не знаем, Туся. Ты же знаешь своего дядю - он скрытный до невозможности.
  ...И вот теперь Пётр Николаевич сам заговорил о переменах в его жизни.
  -Ты женишься скоро? - шмыгнув носом в очередной раз, улыбнулась Наталья.
  -Тс-сс, это пока секрет, - усмехнулся Пётр Николаевич.
  
  С приездом Петра Николаевича дом сразу ожил, встрепенулся, вспыхнул люстрами во всех комнатах и, кажется, даже заулыбался. Увидев накрытый стол, Пётр Николаевич присвистнул, понимающе усмехнулся Натальиным объяснениям и полез в доисторический чемоданчик с металлическими уголками, где, кроме смены белья, нашлась большая серебристо-синяя банка с симпатичной рыбёшкой на крышке, коньяк в матовой хитрой бутылке с буквой "N" на крышке, пара лимонов и даже коробка любимых маминых конфет "Чернослив в шоколаде".
  Коньяк и конфеты Наталья уволокла в кабинет, чтобы папа не сердился за "Столичную". Пока рассказывала Петру Николаевичу о своих приключениях на практике, пока резала тонюсенькими колечками лимоны и укладывала их красивым веером на хрустальной тарелочке, подоспела картошка, а тут и мальчишки подошли. Ростов оглядел их смущенные физиономии, поздоровался с каждым за руку, улыбаясь, поздравил Марка с днём рождения, снял с руки "Grand Seiko", блеснувшие благородной матовостью, и протянул их Марку:
   - Может, пригодятся...
  Наталья, успевшая переодеться, появилась с огромным блюдом дымящейся картошки. Она эффектно замерла с поднятым вверх блюдом, давая возможность оглядеть себя и оценить новое платье.
  -Ух ты! - восхитился Витька, - картошечка, горяченькая!
  Наталья обиженно фыркнула в Витькину сторону и послала благодарную улыбку Женьке в ответ на его восхищенный взгляд, водрузила блюдо в центре стола, где Пётр Николаевич уже успел произвести некоторые перестановки. Он отодвинул от ребят бутылку с водкой, поставив поближе к ним сухое вино, и на правах старшего взял слово:
  -Давно я всех вас знаю, ребята. И хотя редко мы виделись, но росли вы на моих глазах. Вот и выросли. Сегодня тебе, Марк, исполнилось девятнадцать лет. Что же тебе пожелать? Друзей верных и честных? Да вроде бы они у тебя есть. Успехов? Пожалуй. И, конечно, удачи. Ах, как она бывает нужна! А если есть у тебя заветная мечта, так пусть она исполнится! За тебя, Марк!
  Наталья слушала дядю, смотрела, как искрится вино в хрустале и изо всех сил пыталась удержать на лице небрежную улыбку. Она переводила взгляд с одного улыбающегося лица на другое, сердце её сжималось и леденело. Где-то она слышала, что в такие моменты люди говорят красивой фразой, мол, в душе поселилось предчувствие чего-то ужасного. Чушь! Никаких предчувствий. Она совершенно точно и безошибочно знала: вот так весело и приятно они больше никогда не встретятся. Никогда. Марк, поймав странное выражение её прозрачных глаз, вопросительно вздёрнул бровь. Но Наталья улыбнулась ему поверх бокала и лихо допила вино. Дядя Петя увлечённо рассказывал о новом не то самолёте, не то морском судне - экранолёте, мальчишки слушали затаив дыхание, восторженно ахали и переглядывались.
  Казалось, они совсем забыли, что завтра для них начнётся совсем другая жизнь, что они уедут далеко от дома и ждут их встречи с новыми людьми, и, возможно, будут проблемы, которых нет здесь, на гражданке. И ей показалось, что сейчас за столом она единственный взрослый, умудрённый опытом человек, который осознаёт в полной мере будущее. И вновь сердце её болезненно сжалось. Они вместе уже целую вечность, детство пролетело, промчалось - что останется? Смогут ли они все запомнить этот смех, радость, уют дома? А у неё останется в памяти дивное чувство, что её любят, защищают и заботятся о ней?
  Они засиделись допоздна. Чем-то расстроенный Витька убежал домой, объяснив, что бабка там одна сидит и горюет. Ребята уговаривали его побыть ещё немного, но тот, упрямо мотнув смоляной головой, ушёл. И только Наталья знала, почему сбежал Витька.
  ...Он приволок на кухню, где Наталья заваривала чай, стопку тарелок. Поставил их в раковину, постоял у окна, глядя в тёмный двор с одинокой лампочкой у мусорных баков.
  -Помочь? - спросил просто так, лишь бы что-то сказать. Наталья явно не нуждалась ни в его, ни в чьей-либо ещё помощи, занималась пустяковым привычным делом. В самом деле, что сложного в процессе заваривания самого обычного чая из коробки со слоником? Ничего. Но Витька, словно завороженный следил за руками Натальи. Вот она ополаскивает кипятком заварочный чайник, вот засыпает туда чай, вливает кипяток - тонкие руки, изящные движения. Он сглотнул: - так помочь тебе?
  Она глянула, смешно склонив голову к плечу:
  -Сейчас заварится, и пойдём пить чай, Витенька.
  -Ты... ты будешь ждать меня? - вдруг решился он.
  -Ну конечно, Витенька! - засмеялась Наталья, - я буду вашей Пенелопой, а вы моими Одиссеями. Только я ткать не умею. Но я могу научиться вязать. Торжественно обещаю связать каждому из вас по длинному-длинному шарфу...
  -Наташенька, - оборвал он её каким-то странным, хриплым голосом, - ты ничего не поняла... Ты меня будешь ждать? Меня! - и видя её удивлённые светлые глаза, заторопился: - ты что, совсем ничего не понимаешь? Ты же... я с первого класса... Ты всегда мне нравилась! - наконец выпалил он. - Будешь ждать?!
  -Витенька, - начала она, опустив глаза и мучительно краснея. Ей было почему-то стыдно, будто она в чём-то виновата, будто она сделала что-то нехорошее, - ты замечательный, но...
  Витька всё понял:
  -Ничего не говори. Всё. Забудь, - он хотел гордо выйти, но не удержался: - конечно, куда мне до него! - Наталья в ответ лишь блеснула глазами, но промолчала.
  -Ну где же чай? - сунулся в кухню Марк и замер, почувствовав напряжение между Натальей и Витькой, - эй, вы чего? Опять ссоритесь?! Бросьте! Пошли, там Женька на гитаре что-то изображает...
  Женька, отучившийся в музыкальной школе пять лет, тихонько перебирал струны, нежно баюкая в руках изумительной красоты гитару, по чёрному шелковистому корпусу которой шла тонкая инкрустация перламутром. Он поднял голову, и его лучистые серые глаза просияли при виде вошедшей Натальи. Вот в этот момент Иващенков и засобирался домой.
  Потом пили чай с лимоном, придумывали, как они вернутся из армии и что тогда будет нового в их жизни. Смеялись, спорили, опять смеялись. Старые часы пробили два раза, и Наталья вдруг с замиранием сердца почувствовала, что не только вечер ушёл в прошлое. Убежало, улетело, умчалось, ушло её милое спокойное детство. Другими - взрослыми - глазами она смотрела на бывших одноклассников, на любимого дядю Петю, и в её улыбке и взгляде мелькало нечто значительное, мудрое.
  Они не отпустили Женьку топать по пустым улицам среди ночи. Наталья постелила ребятам в кабинете на широченном старом диване. Пётр Николаевич предупредил, что уйдёт завтра очень рано, знакомые лётчики взялись "подбросить" его к новому объекту.
  Наталья перемыла посуду - мама приучила не оставлять грязные тарелки, умылась и ушла к себе. Лежала в постели, спать не могла, слушала тишину. Но тишины не было. Старый дом поскрипывал натёртым паркетом, потрескивал обоями в мелкую клеточку - дом не желал спать и не давал заснуть Наталье. Она вышла на кухню, напилась воды, вернулась к себе.
  Он стоял у окна, хмуро глядя на блестящую в лунном свете поверхность Карповки. Наталья подошла, встала рядом.
  -Неужели завтра тебя не будет? - прошептала она.
  -Я вернусь.
  -Вернёшься. Но мы уже будем другими. Разве ты не понимаешь?
  -Нет. Что в тебе изменится? Твои глаза вместо голубых станут чёрными? Ты подрастёшь на целый метр? Ты - это ты, - он взял её тонкую кисть и прижался щекой, - а во мне что изменится? Разве я буду меньше любить тебя, чем сейчас?
  
  В пятом часу в дверь легонько стукнули. Пётр Николаевич сунул голову в дверную щель и тихонько позвал:
  -Тусенька... - и тут же, смущённо прикрыв дверь, двинулся в прихожую. Наталья, зябко кутаясь в тёплый халатик и закидывая назад распущенные по плечам светло-русые волосы, вышла проводить дядю. Он уже надел кожаную куртку, взглянул на племянницу:
  -Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, - проворчал он, застёгивая молнию на куртке.
  Наталья вспыхнула, вскинула голову и, прямо глядя в такие же светлые, как у всех Ростовых, глаза, ответила очень просто:
  -Я люблю его...
  Пётр Николаевич пожал плечами, понимая, что сейчас не время читать нотации. Да и что их читать? Пусть сами разбираются - взрослые уже.
  -Дядя Петя, ты только не говори ничего папе, ладно? - по-детски попросила она. Пётр Николаевич кивнул, поцеловал племянницу в горящую щёку и побежал вниз по лестнице. На секунду задержался:
  -Марк попросил сохранить какие-то документы. Мы их в библиотеке спрятали. Я напишу Коле.
  
  Ребята сосредоточенно приводили себя в порядок, умывались, толкаясь локтями и, усмехаясь, брились в ванной. Сейчас они чувствовали себя немного другими. Взрослыми, что ли?
  А Наталья возилась с завтраком и почти физически ощущала, как убегает время - все те замечательные минуты её прежней беззаботной жизни. Нарезая батон для бутербродов, сама того не желая, она подслушала перешёптывание Марка и Женьки. Они слишком хорошо знали Наталью. Спокойное, почти отрешённое выражение лица значило, что она вот-вот заплачет. Они придумывали, как сделать так, чтобы избежать ненужной никому склоки, потому что знали наверняка, что Наталья пойдёт к военкомату провожать их, как и родственники Женьки и Витьки. И если родители Женьки скорее всего будут лишь враждебно молчать, то уж Витькина бабка выдаст всем по первое число. А значит, не миновать скандала. Молодые люди во что бы то ни стало хотели уберечь Наталью от возможной свары и потому договорились, что позволят Наталье проводить их только до Женькиного дома. А там уж попрощаются и отправят её домой.
  Они бодро вышли из дома Ростовых в ещё тёмный двор. Народ уже торопился по своим обязательным повседневным делам. Люди шли в сторону метро, не обращая внимания на трёх молодых людей, а те переглянулись и молча двинулись вдоль Карповки. У них было такое ощущение, которое бывает, когда врач даёт направление в больницу на операцию: и надо, и страшно, и ничего не поделаешь. Одно утешение, не ты первый и не ты последний. Чем ближе они подходили к дому Азарова, тем медленнее передвигала ноги Наталья, а заодно с нею и ребята. У парадного Наталья вдруг вцепилась в Женькину руку с каким-то совершенно бабьим всхлипом:
  -Женечка-а-а! - тот беспомощно посмотрел на неё, стал выдираться из её цепких пальцев, а она тихонько подвывала: - Женечка-а-а!
  Наконец Женька не выдержал:
  -Ну что ты стоишь?! - процедил он Марку, - забери её!
  Марк обхватил сзади Наталью за плечи, развернул к себе, обнял и стал что-то нашёптывать ей на ухо. Она не вырывалась, слушала, зажмурившись, что он шепчет, ласково поглаживая её по вздрагивающей спине.
  Конечно, получилось совсем не так, как они планировали с Женькой.
  -Ну да! - визгливый голос Витькиной бабки отразился от стен двора-колодца. Марк тут же толкнул Наталью себе за спину, но бабку уже было не унять, - вот, смотрите, люди добрые! Стыда на них нет!..
  -Ба! - занервничал Витька, - я же просил тебя!
  -А что, не правда, что ли?! Это ведь из-за него, анчутки детдомовской, ты институт бросил! А теперь он тут с этой шалавой малолетней обжимается! Знаю я, перед кем вы все хвост распустили! Всё она, она проклятая...
  -Если ты сейчас не замолчишь, - прошипел ей в лицо Витька, - я уйду и не вернусь к тебе! И писем писать не стану!
  Но сразу унять старуху не получилось, она злилась и шипела, пока не хлопнула дверь парадного и не появилось семейство Азаровых. Тут она умолкла, настороженно глядя на Женькиных родителей, ожидая, что те продолжат скандал. Но они лишь окинули взглядом живописную группу, поздоровались со всеми и, прихватив сына, словно несмышлёныша, за руки с двух сторон, двинулись прочь со двора. Так они и подошли к военкомату: впереди Азаровы, затем Витька с бабкой, позади всех Марк с Натальей, крепко сжимая в ладони её ледяные пальцы. Он с тревогой поглядывал на неё, но та крепилась и даже пыталась улыбаться. Правда улыбка выходила кривоватая и жалкая.
  Во дворе военкомата уже собралось довольно много призывников. Родственников за ограду не пускали, и они стояли, переговариваясь и высматривая в толпе своих детей. Наталья обняла всех по очереди: Витьку, Женьку, Марка. Он осторожно коснулся губами её виска, а она вдруг с силой оттолкнула его. Он отступил с лёгким удивлением на лице и двинулся во двор военкомата. Ей было невыносимо видеть, как он уходит. Ко всему он приостановился, обернулся и посмотрел ей прямо в глаза, слегка пожав плечами.
   Над всеми гремело радио. Невыносимо бодрый голос вопил про то, что "через две зимы отслужу как надо и вернусь". Потом неожиданно и совсем не к месту дивный голос Марио Ланца спел о влюблённом солдате, уходящем на войну. И вновь репродуктор разразился по-русски: "А для тебя, родная, есть почта полевая. Прощай, труба зовёт!.." В другое время Наталья бы, наверное, улыбнулась такому музыкальному ассорти, но сейчас она стояла, вцепившись в решётку ограды, и огромными сухими глазами смотрела на колышущуюся массу во дворе военкомата. Музыка смолкла, что-то скомандовали. Ребята стали неумело строиться в колонну, потом их вывели со двора и стали сажать в автобусы. Родственники было колыхнулись к ним, но какие-то люди в форме никого не пустили к автобусам. Лязгнули двери, заурчали моторы, и машины стали медленно отъезжать от военкомата. Постепенно все разошлись. Рассвело, но не стало светлее. С серого неба посыпалась противная морось, оседая крохотными капельками на волосах. Наталья всё так же стояла, вцепившись в решётку.
  -Эй, ты чего тут? - подошёл молоденький лейтенантик. - Давно стоишь уже. Чего ждёшь? Всё. Уехали они. Домой иди! Слышишь?
  Наталья глянула мимо него, послушно оторвала онемевшие руки от металла и поплелась домой. Внезапно ей подумалось, что, если она, придя домой, постарается заснуть, то уйдёт, исчезнет из груди тяжелый давящий ком, из-за которого никак не получалось нормально вздохнуть. Целую вечность брела она под моросью, перешедшей в мелкий холодный дождь.
   Пустой дом встретил её молчанием. Наталья опустилась на маленький стульчик в углу прихожей и, уткнувшись лицом в коленки, заревела.
  Она рыдала сразу обо всех: о своих дорогих мальчишках, которые ушли проверять себя на мужественность, совсем забыв, что есть на свете она, Наталья; о том, кого всегда любила, но поняла это слишком поздно, и, конечно, о себе, такой одинокой и брошенной.
  
   В конце ноября Пётр Николаевич раскрыл свой секрет: оказывается, он женился, ещё в июле. Зачем скрывал? Тому были причины. Во-первых, он не хотел, чтобы Ирина знала об этом. Почему? Сам себе не хотел признаваться, что делал это из каких-то суеверных мотивов, но тем не менее это было так. А во-вторых, ему было почему-то неловко перед всеми Ростовыми и мальчиками, потому что его женой стала та самая женщина, которую когда-то он незаслуженно назвал маленьким хищником. До сих пор у него вспыхивали щёки и краснели уши от этих воспоминаний.
  -Как - Бэлла Герасимовна?! - не поверила своим глазам Наталья, когда в начале декабря на перроне Балтийского вокзала она увидела рядом с Петром Николаевичем привлекательную женщину, которая сжимала его руку с безмолвным выражением безмерной любви.
  -Туся, - одернула её Дарья Алексеевна, - веди себя прилично! - Ростовы пришли проводить Петра Николаевича к новому месту службы в Эстонии.
  Но Наталья видела, что и родителям немного странно видеть женой Петра Николаевича именно Бэллу Герасимовну. К тому же её сильно округлившаяся фигура не оставляла сомнений в скором прибавлении в семействе Ростовых. Бэлла Герасимовна улыбалась, поглядывая на мужа снизу вверх, и не стала мешать ему прощаться с родственниками. Она сразу ушла в вагон и смотрела на всех, глядя в окно купе.
  Конечно, Наталья написала "своим мальчикам" об этом. Но письмо затерялось. Отвечая, обычно они писали одно письмо на троих. Каждый из них исписывал двойной листок, вкладывали всё это в один конверт и отсылали. А потом письма вообще перестали приходить.
  
  24 декабря позвонил из Тапа Пётр Николаевич и сообщил, что Бэлла родила раньше срока и лежит в больнице с сыном. Судя по голосу, Пётр Николаевич был счастлив и встревожен одновременно. Счастлив, что у него родился сын, а встревожен тем, что мальчик родился раньше срока. Дарья Алексеевна, как могла, успокоила Ростова: всё-таки в таких делах медицина ушла далеко вперёд, а сама на следующий день отправилась в ближайший собор ставить свечку о здоровье новорожденного и его матери. Мальчика назвали Юрием.
  В больнице было холодно и Бэлла Герасимовна заглядывала в бокс, где обложенный тёплыми бутылками и грелками, укутанный в одеяльце, лежал в кроватке её сын. Она кормила его каждые три часа и радовалась, что при её-то небольших габаритах молока у неё вполне достаточно и что у Юрочки чудесный аппетит. Её уже несколько раз собирались выписывать, но она беспокоилась о сыне и настаивала, чтобы врачи повременили. Всё-таки в середине января выписка состоялась, и Пётр Николаевич явился встречать жену с букетом чайных роз, которые друзья доставили ему из Сочи. Как и полагалось по неписаным законам, врачу он вручил бутылку шампанского, коробку конфет и конверт с хрустящей бумажкой внутри. Медсестре, которая передала ему ребёнка со словами: "Во какой богатырь!", он сунул в карман десятку. Там ещё нарисовалась нянечка, она радостно улыбалась и норовила стать ближе к симпатичному папаше так, чтобы он заметил её оттопыренный карман. Ростов карман заметил и, к её явному удовольствию, сунул ей пятёрку.
  Ещё через неделю стало ясно, что ребёнку оставаться в военном городке, где постоянно ревели самолёты, не очень полезно. Ростов позвонил в Ленинград и, страшно смущаясь, спросил у Дарьи Алексеевны, не будут ли они против, если он перевезет жену и сына в их общую квартиру. Дарья Алексеевна даже обиделась на него за такой глупый вопрос и стала срочно готовить комнату для их приезда. Вместе с Натальей они мыли и перемывали до скрипа оконные стёкла, и тут же заклеивали рамы, чтобы, не дай бог, ребёнку не надуло.
  -Мамочка, Юрик ведь мне братиком приходится? Да? - спросила Наталья. Дарья Алексеевна кивнула. Она складывала в шкаф только что купленное в Гостином Дворе приданое для новорожденного: ползуночки, распашонки, пелёнки всех видов - байковые и тонкие, чепчики и слюнявчики. Наталья приложила к себе распашонку: - неужели и у меня было такое малюсенькое?
  -Было, - улыбнулась Дарья Алексеевна, - даже ещё меньше. Наш Юрик просто богатырь по сравнению с тобой.
  
  Бэлла Герасимовна аккуратно составила в сумку всё необходимое для ребёнка: термос с тёплой водой, чистые бутылочки, пелёнки, бельё.
  -Петя, - вспомнила она, - там на кроватке осталась запасная клеенка. Не забудь, пожалуйста. А то Юрочка может промочить одеяло.
  Пётр Николаевич сунул в сумку клеёнку и выглянул в окно. Командирская "Волга" уже стояла у подъезда, и знакомый шофёр Олег поправлял дворники. День выдался солнечный, но морозный, вчерашняя оттепель забелила инеем деревья и кусты. С помощью Олега Пётр Николаевич загрузил в багажник чемоданы, потом, приняв у Бэллы Герасимовны сына, подождал, пока та устроится на заднем сидении, и вложил ей в руки объёмистый кулёк с ребёнком. Мальчик сегодня всю ночь капризничал, плакал, отказывался от молока. Только под утро удалось успокоить малыша, и поэтому оба родителя чувствовали себя не лучшим образом. Сейчас Юрочка спал, но как-то беспокойно. Чтобы добраться до железнодорожного вокзала, надо было проехать через весь военный городок на окраине Тапа, затем вырулить на шоссе, а уж потом свернуть к центру города к старому кирпичному зданию вокзала.
  Юрочке, видимо, не понравился шум мотора, он завозился, открыл младенческие голубые глазки. Его рожица сморщилась, и он заплакал.
  -Петя, что делать? Он есть хочет! - забеспокоилась Бэлла Герасимовна. Пётр Николаевич взглянул на ревущего сына, потом на часы:
  -А ты можешь его сейчас покормить? У нас ещё есть двадцать минут в запасе.
  -Конечно, могу. Только не на ходу в машине, - отозвалась жена.
  -Олег, пожалуйста, останови машину. Надо ребёнка покормить, он у нас сегодня почти не ел, капризничал. Ты погуляй, пожалуйста, рядом, это не очень долго.
   Шофёр остановил машину у обочины, вылез и направился к кустам по своим делам. Бэлла Герасимовна приложила к груди сына, и тот жадно стал причмокивать. Пётр Николаевич улыбался, глядя, как жадно ест малыш. И даже прохладный воздух из открытой двери ему не мешал! Сейчас, рядом с женой и сыном, он был счастлив. Всё ещё улыбаясь, он взглянул в лобовое стекло: навстречу, вихляя и занося кузов то влево, то вправо, несся грузовик. Солдатик-шофёр изо всех сил пытался удержать тяжёлую машину на скользкой дороге, но у него ничего не получалось. Грузовик летел прямо на "Волгу".
  -Из машины! - крикнул жене Пётр Николаевич, пытаясь вытолкнуть её наружу. Она не сразу поняла, чего от неё хотят. Да разве можно мгновенно выпрыгнуть из автомобиля да ещё и с ребёнком на руках?! Она судорожно прижала Юрочку к себе, и в тот момент, когда огромная военная машина уже сминала их "Волгу", она выбросила ребёнка в открытую дверь. В это мгновение Пётр Николаевич прикрыл собою жену. Но что он против грузовика?
  Шофёр Олег всё видел, он стоял в ступоре и судорожно икал, потом сел прямо в снег и заплакал.
  
  Петра Николаевича и его жену хоронили в одном гробу. В памяти Натальи остался траурный зал, какие-то незнакомые люди с погонами и без погонов говорили речи над закрытым гробом. Серое лицо отца, скорбно сжатые губы мамы, еле слышное шуршание - и гроб опустился куда-то вниз. Юрочка спал на руках Дарьи Алексеевны, даже не представляя, в какой трагедии участвует.
  Дарья Алексеевна дорабатывала последнюю неделю, она решила взять отпуск на время, пока Юрочка подрастёт до ясельного возраста. Наталья вставала ни свет ни заря и бежала в молочную кухню при поликлинике, получала там молоко для Юрочки, потом неслась на занятия в институт. Уставала, но не жаловалась, потому что видела, как тяжело даются родителям эти недели.
   От мальчиков не было никаких известий уже целый месяц. Она им писала, но всё без ответа. Правда, через две недели после Нового года пришла поздравительная открытка, подписанная всеми тремя друзьями.
   С заштампованной до невозможности лицевой стороны на фоне сияющих кремлёвских звёзд ей безмятежно улыбался симпатичный медвежонок, подпоясанный олимпийскими кольцами. Наталья читала и перечитывала обычное стандартное поздравление, пытаясь найти в простых словах особый, предназначенный только ей, скрытый смысл. Ребята поздравляли с наступающим Новым 1980 годом, желали ей успехов в учёбе и крепкого здоровья её родителям. Внизу было ещё что-то приписано, но кто-то вымарал чёрными чернилами эти строки так, что прочесть надпись не представлялось возможным. Они отправили эту открытку за десять дней до Нового года. И дальше - опять молчание.
   А потом по радио объявили о вводе наших войск в Афганистан. Наверное, Наталья и не обратила бы внимание на это событие - слишком много всего на неё навалилось, но она столкнулась на улице с матерью Женьки. Это было уже в середине января. Наталья поздоровалась и спросила:
  -Вы тоже не получаете писем от Женечки? Мне только поздравительная открытка пришла...
  Женщина мрачно глянула на неё:
  -Женя пишет...Там они... - и замолчала, потом добавила: - ты на почту зайди. Бывает, с адресом напутают или затеряется среди бумаг. У Иващенковой спроси...
  -У Витиной бабушки? - удивилась Наталья.
  -А что ты удивляешься? Она же на почте подрабатывает - телеграммы разносит. Вот у неё и спроси, - и, холодно кивнув, пошла по своим делам.
  Наталья постояла, представляя, как она беседует с Витькиной бабкой, помотала головой и побежала в институт. Ну, раз мальчики выполняют "интернациональный долг" - так говорили по радио и писали в газетах, - значит, всё будет хорошо. А писать не могут, потому что там плохо работает почта. Афганистан - это же там, где горы и пустыни. Из школьной географии она помнила, что Кабул - столица Афганистана, были ещё разные звучные названия: Кандагар, Герат. Ещё был фильм "Миссия в Кабуле", где в изнуряющей жаре строили козни всякие англичане и белогвардейцы, страдала красавица Мирошниченко и красиво погибал благородный герой Стриженова. В общем, с тех пор прошло уже много лет, мир изменился и туда пришла цивилизация.
  В пятницу родители уезжали в командировку в область ночным поездом. Дарья Алексеевна впервые оставляла ребёнка на руках дочери на целых два дня. Она не особо волновалась, потому что уже убедилась, Наталье можно спокойно доверить Юрочку. Казалось бы, прошло всего ничего времени со дня гибели Петра Николаевича и его жены и ребёнок вселился в их квартиру недавно, но Наталья уже научилась кормить его, пеленать и даже купать. А уж гулять - это одно удовольствие. Конечно, из-за занятости в институте не всегда получалось прогуляться с зелёной коляской вдоль Карповки.
  -Тусенька, не забывай ночью, когда Юрочка забеспокоится, дать ему водички, - Николай Николаевич держал малыша на руках, докармливая его из бутылочки.
  -Я помню, папочка, - отозвалась Наталья, она наблюдала, как мама укладывает кипятильник в сумку. Дарья Алексеевна посмотрела на дочь: бледная, усталая, похудевшая. Из-за всего, что на них навалилось даже толком поговорить некогда. А с дочерью явно не всё хорошо и замечательно.
  -Кажется, заснул, - Николай Николаевич уложил ребёнка в кроватку и с удовольствием распрямил спину, - по-моему, Дашенька, мы перекармливаем Юрочку. Для младенца, родившегося недоношенным, он слишком быстро набрал вес. Всё-таки пять с половиной килограмм - многовато. Ты так не считаешь?
  -Недоношенным... - повторила Дарья Алексеевна, задумчиво глядя на беленькую головку ребёнка, и встрепенулась, - Коленька, это нормально.
  Николай Николаевич быстро взглянул на жену, его что-то насторожило в её тоне. Он хотел переспросить, но тут ребёнок завозился, и он вновь склонился над кроваткой.
  -Всё-таки, может, мне остаться? - с сомнением спросила у дочери Дарья Алексеевна, - ты такая бледненькая. А как твоя голова, всё ещё кружится? Вернёмся, обязательно сходим к доктору.
  -Не надо к доктору, - отмахнулась Наталья, - всё у меня хорошо: и голова не кружится, и не тошнит. Прошло уже.
  -Но надо же выяснить причину. Голова - это не шуточное дело. Итак, решено: сходим в поликлинику. Хотя я думаю, что у тебя обычный авитаминоз. Ты же ешь не просто мало, а совсем как птичка. Витамины и свежий воздух - вот лучшее лекарство.
  -Будет воздух, мамочка, будет. Я же с Юрочкой гулять пойду - вот и надышусь на неделю вперёд.
  Родители уехали, и Наталья осталась одна. Почему одна? С Юрочкой. Он вёл себя образцово: всю ночь спал. Наталья вскакивала, едва её чуткое ухо улавливало, что ребёнок начинает кряхтеть и возиться. Она давала ему тёплой водички, меняла пелёнки, и он успокаивался. Пролетела суббота, наступило воскресенье. Она вышла с Юрочкой во двор. Февраль заканчивался, проворные воробьи чирикали, снег помаленьку подтаивал, превращаясь в скользкие лужи, где под водой ещё чернел лёд.
  Наталья направилась в сторону Карповки, осторожно объезжая проталины. Юрочка, сытый и сухой, тепло укутанный, спал в коляске. Она ещё издали увидела Витькину бабку и решила, что вот сейчас ей представится возможность узнать у злой старухи, получала ли она письма от внука. Иващенкова тоже увидела Наталью, остановилась и вдруг заорала:
  -Гадина! Сука! Ходишь тут! Ублюдка своего таскаешь! А мой... мой... - тут она завыла совсем по-волчьи. Народ стал останавливаться, собираться вокруг них. Никто не понимал, чего хочет седая неопрятная старуха от молоденькой мамаши с ребёнком. Иващенкова кричала уже совсем что-то нечленораздельное: - убила... гадина...она его убила, люди! Она... она...
  Какая-то женщина участливо взяла Иващенкову под руку и повела к подъезду, бросив на ходу:
  -Внук у неё погиб...
  -Ты бы шла отсюда, - посоветовал оцепеневшей Наталье мужчина в кепи из меха нерпы. Наталья непонимающе уставилась на него. Её глаза разглядывали тёмные кружочки на зеленовато-серебристом мехе и никак не могли сосредоточиться на лице мужчины. Тот покачал головой:
  -Проводить тебя?
  Заплакал Юрочка, и Наталья очнулась. Она сунула ребёнку соску, и тот опять заснул.
  -Так проводить? - ещё раз спросил мужчина. Она отрицательно помотала головой и покатила коляску в сторону речки. Что сказала та женщина? "Внук у неё погиб"? О ком это она? Не о Витечке же?! О какой гибели речь? Сейчас мирное время. Просто бабка Иващенкова выжила из ума. Пила, пила - вот и допилась. А на Наталью и всех Ростовых она всегда злилась. И Наталья успокоилась. Почти.
  
  Проклятый февраль никак не хотел заканчиваться. Утром в понедельник Наталья нервничала, поглядывая на часы. Она уже опаздывала в институт, а родители всё ещё не приехали. К одиннадцати часам она поняла, что сегодня в институт ей не попасть и стала заниматься обычными делами: кормить, пеленать, укладывать. А в пять часов пришли с работы родителей их коллеги и, вздыхая и переминаясь, сообщили о новом несчастье.
  Ростовых ждали с лекциями в небольшом районном центре. На бревенчатом здании клуба местный умелец изобразил что-то вроде афиши, где значились лекции "учёных-астрофизиков из Ленинграда". Мероприятие важно именовалось "выездным лекторием при Ленинградском планетарии" и было рассчитано на два дня.
  После лекции со слайдами и музыкальным сопровождением под разваливающийся магнитофон суетливый завклубом проводил гостей в приготовленную для них комнатушку при клубе. И если в нетопленном кинозале, к удивлению Ростовых, собралось на лекцию аж человек пятнадцать аборигенов в валенках и тулупах, изо рта у всех шёл пар, и нещадно мёрзли руки, то здесь высокая печь-голландка прямо-таки источала тепло. Завклубом потоптался, разъясняя городским жителям, как и когда надо будет закрыть вьюшку в печке и с тем-то отбыл восвояси. То ли плохо объяснил завклубом, то ли горожане, привыкшие к центральному отоплению, оказались непонятливыми, но, когда в девять часов они не пришли в столовку при райторге, заведующий подождал, подождал с полчаса да и двинул к клубу. А так как на стук лекторы не отвечали, то было решено взломать дверь, запертую на щеколду изнутри. Клубный сторож вместе с заведующим налёг на дверь, и она слетела с петель. Но помочь Ростовым уже не смогли. Потом ещё несколько недель вспоминали местные жители, как угорели насмерть приехавшие из Ленинграда лекторы из-за того, что неправильно закрыли печную заслонку.
  
  Одетая в чёрное, Наталья блуждала по опустевшей квартире, натыкаясь глазами на завешенные зеркала. Ей казалось, что атмосфера в доме насыщена чьим-то тяжёлым невидимым присутствием. Все хлопоты по похоронам взяли на себя коллеги родителей. Они что-то спрашивали у Натальи, та непонимающе смотрела и не отвечала. Тогда они перестали спрашивать и сделали всё сами так, как было издавна заведено при таких печальных обстоятельствах. Из института девочки оставались по очереди ночевать у Натальи, но она их не замечала. Всё её внимание сосредоточилось на Юрочке. Она почти не спускала его с рук. Приходил курсант Костик, приносил какие-то консервы, печенье, смущённо топтался, потом грел чайник, поил Наталью чаем. Она безразлично принимала его заботу, сидела на кухне, забившись между столом и холодильником, забывая подносить чашку к губам, и только качала-покачивала ребёнка.
  Жизнь Натальи вошла в определённый ритм, который можно было бы назвать мрачным ритмом. В институт она не ходила, целыми днями занимаясь Юрочкой. О том, чтобы сдать его в Дом малютки, как советовали ей, не могло быть и речи. Ребёнок принадлежал ей и только ей. Каждую субботу она занималась уборкой квартиры, мыла полы, пылесосила, перетирала пыль, стараясь не вглядываться в развешенные по стенам фотографии, с которых улыбались родители.
  Закладывая бельё в стиральную машину, отгоняла воспоминания, как мама всегда жаловалась, что на их семью надо не одну, а десять машин иметь и стирать каждый день. Драила ванну, и ей слышался смех папы - вечно он чинил подтекающие краны. А ещё она ждала писем. Но писем не было.
  В конце концов, оставив коляску с Юрочкой у входа, она решилась зайти на почту. В отделе доставки худенькая девушка быстро глянула на неё и скрылась за стойкой. Её долго не было, потом она вернулась и сказала, глядя в сторону, что ничего нет.
  -Может, вы не нашли? - с надеждой посмотрела на неё Наталья, - пожалуйста, поищите получше!
  -Я проверила, - уже с раздражением бросила ей девушка, - ничего нет.
  Понурившись, Наталья пошла к дверям, чувствуя, как её провожают тяжёлым взглядом. Она резко обернулась и встретилась с ненавидящим взглядом чёрных глаз Иващенковой. Губы бабки шевелились, словно бы она слала в сторону Натальи злые, гневные слова, а потом вдруг сложились в такую мерзкую ухмылку, что девушка выскочила из почтового отделения, как ошпаренная.
  
  Под Восьмое марта, когда уже по-весеннему светило солнце и от подтаивающего снега по асфальту потекли хилые ручейки, когда ошалевшие мужчины рыскали по городу в поисках веточек мимозы и расхватывали в гастрономах все приличные коробки конфет, позвонила Азарова. То, что она сообщила, всполошило Наталью: оказывается, Женька лежал в хирургии Военно-медицинской академии.
  -Как?! Какое ранение? - не поняла Наталья.
  -Ты что, ничего не знаешь? - поразилась мама Женьки, - они же там с января. Ты тут развлекалась, а они там... Говорила же я тебе... В общем, Евгений тебе сам всё расскажет, - пробормотала женщина и повесила трубку.
  В академии были строгие порядки и когда попало посетителей не пускали, но Наталья, оставив коляску возле гардероба, с Юрочкой на руках пробилась к начальнику отделения. Тот сначала резко отказал ей, но потом взглянул внимательнее, вздохнул и позволил навестить больного Азарова, но только на пять минут. Ей накинули на плечи пахнущий дезинфекцией пожелтевший халат с завязками, и молоденький медбрат повёл её к Женькиной палате.
  -Азаров, принимай гостей! - объявил он на всю палату.
  -Ты гляди, опять к нему гости! - засмеялся кто-то из больных, - и всё дамы и дамы идут. И даже с детёнками!
  Вначале она не узнала Женьку в этом наголо обритом бледном юноше. Но он позвал её:
  -Наташенька, - и болезненно заулыбался.
  Она подошла, не сводя глаз с худого лица и бинтов на его груди. Юрочка завозился, но Наталья не обратила на это внимание.
  -Женечка, - прошептала она. Кто-то подставил ей стул, она села, не отрываясь от лучистых серых глаз, - Женечка...
  -Я так рад тебя видеть, - наверное, он сказал бы что-то другое, более тёплое и нежное, но на соседних кроватях лежали больные и с удовольствием прислушивались, и он застеснялся, - так рад... Это кто ж тут у нас? - он так и сказал "у нас" и кивнул в сторону завернутого в одеяльце ребёнка.
  -Это наш Юрочка, дяди Пети и Бэллы Герасимовны сын. Теперь он мой, - гордо добавила она и сникла, - папа и мама... - начала, но не смогла продолжить.
  -Я всё знаю, Наташенька. Мне так жаль... - он кивнул в сторону Юрочки: - ты положи его сюда на кровать, он же, наверное, тяжёлый.
  Она справилась с собой:
  -Женечка, я ничего не понимаю. Почему твоя мама сказала, что ты ранен? Ранение - это когда война, ведь правда? А у тебя - несчастный случай, да? Я слышала, что так в армии бывает...
  -Бывает... А ты по-прежнему газеты не читаешь и телевизор не смотришь? - усмехнулся он.
  -По-прежнему, - кивнула Наталья и отчего-то смутилась, - да и некогда было...
  Жене стало стыдно. На неё одно несчастье за другим свалились, а он тут с газетами да телевизором!
  -Так как ты? - ещё раз спросила Наталья, она чувствовала, что Женька что-то хочет сказать, но не решается, и забеспокоилась, - Женечка, а мальчики? Вы же там все вместе были?
  -Сразу столько вопросов...
  -Хорошо. Давай по порядку. Как ты? И как это случилось?
  -Как случилось? Да вот так и случилось. Это уже неважно, - он замолчал, - видишь, руки-ноги целы. Остальное - пустяки. Уже встаю. Во всяком случае, санитары утку не суют - сам хожу, - грубо и нервно бросил он, избегая её взгляда.
  -Хорошо, я поняла, ты сам справляешься и тебе уже лучше, - сказала она, пытаясь поймать его ускользающий взгляд, - мальчики? Они были с тобою, когда это случилось?
  -Мы писали тебе, - он нахмурился, - почему ты не отвечала?
  -Не отвечала? Вот новости! На что отвечать-то, если ни одного письма я не получила?
  -Как не получила?! - дёрнулся он, и Юрочка, спящий у него в ногах, зашевелился. Женя покосился на ребёнка и уже спокойнее повторил: - как не получала? Мы чуть не каждый день писали... И ни одного ответа!
  -Я ничего не получила! Мальчики там остались?
  -Как жаль, что ты не получила наши письма. Мы очень скучали. Я всё представлял, как вы Новый год встречаете, пироги печёте. Такие вкусные пироги получались.
  Женька поймал её руку, сжал. Она вглядывалась в его взрослое обветренное лицо:
  -Ты не хочешь говорить о них? Почему? Они тоже здесь?! - она привстала, оглядывая палату. Но среди лежащих, сидящих, перебинтованных мужчин ни Витьки, ни Марка не было.
  -Наташенька... - начал Женя и замолчал.
  -Что? - в её глазах мелькнула подозрение, - что ты хочешь сказать?
  -Я хочу сказать, - он обречённо посмотрел, - я хочу сказать, что их нет...
  -Что значит "нет"? Где же они?
  -Теперь нигде... - он закашлялся и замолчал, пытаясь отдышаться.
  -Женечка, - глаза Натальи стали совсем круглыми, - этого не может быть! Ты хочешь сказать, что...
  -Да, - он отвёл глаза.
  Она задышала часто-часто и ткнулась лицом в Женькино колючее одеяло.
  -Наташенька, пожалуйста, - беспомощно шептал ей Женька, - пожалуйста...
  Она подняла голову:
  -Ты врёшь! Зачем ты мне врёшь?!
  Наверное, она на короткое время отключилась, потому что пришла в себя от едкого запаха с ватки, которую ей сунул под нос подскочивший медбрат. Наталья вцепилась в его руку с вонючей ваткой:
  -Он сказал, что их больше нет, - пожаловалась она, - но так же не бывает...
  Женька, бледный, как полотно, шептал что-то посиневшими губами. Побежали за врачом. Он стремительно вошёл в палату, мгновенно оценил обстановку (видимо, такое в этих стенах уже не раз бывало), поймал запястье Натальи, послушал пульс, кивнул медбрату, тот подхватил ребёнка, и они вдвоём вывели, почти вынесли её из палаты.
   И опять у неё что-то спрашивали - она молчала. Отправить её домой в таком состоянии - об этом и речи не могло быть. Ещё свалится по дороге и ребёнок пострадает. Оставить в отделении тоже нельзя. Спасибо, сестра-хозяйка - боевая грозная тётка, единственная в этом царстве мужчин, - предложила положить девочку у неё в каптёрке, тут же устроили и Юрочку. Это было против всех существующих правил, но доктор уже немного узнал историю Натальи, поэтому велел ввести ей успокоительное. Оно подействовало, не сразу, но подействовало. Как сквозь вату, Наталья слышала, как переговаривались сестра-хозяйка и медбрат, потом заплакал Юрочка. Она было встрепенулась, но чугунные гири прилипли к рукам и ногам - не пошевелиться. Кто-то смеялся и ворковал над Юрочкой. И Наталья забылась странным, похожим на обморок, сном. Ей снился Марк. Он улыбался и говорил, что всё пройдёт. А потом протянул ей дивной красоты белую розу. Наталья взяла её и укололась об острый шип. Марк подул ей на руку, как маленькой девочке, и боль ушла. Но роза вдруг из белой превратилась в чёрную. Её лепестки стали медленно осыпаться и легли горкой на подушку. От них шёл тонкий аромат умирающего цветка.
  Наталья открыла глаза. Солнце пробивалось сквозь жёлтую штору. Санитарка мыла пол, шваркая мокрой тряпкой по кафелю и что-то бормоча себе под нос. Наталья спустила ноги с кровати и замерла: к полу траурной чёрной меткой припал крупный лепесток розы. Она подхватила его, спрятала в карман платья и пошла разыскивать своего Юрочку. Нашла его в сестринской. Мальчик был сыт и весел. В жаркой комнате его распеленали и раздели, он размахивал ручками и ножками и улыбался всем, кто к нему подходил.
  
  Женька решил, что Наталья больше не придёт. Ошибся. Она пришла на следующий день почти в самом конце времени для посещения, в бесформенном старом халате, пожелтевшем от стирок и специальной обработки. Заглянула в палату: возле Женькиной кровати сидела привлекательная девушка, чистенькая, аккуратно причёсанная. Она что-то говорила, а Женька улыбался, слушая её.
  -Эй, санитарка, - позвал Наталью парень со странной конструкцией на ногах, похожей на распорки, - утку дай!
  Наталья беспомощно оглянулась: нет, это он именно к ней обращается.
  -Быстрей давай! Чего пялишься? - рявкнул больной. Она достала из-под кровати стеклянную посудину, протянула мужчине. Тот поспешно схватил её, сунул под одеяло, - стой, куда пошла?! Вынеси! - и вручил тёплый сосуд.
   Она взяла, понесла в уборную. Там были мужчины. Она было сунулась к одному из них, чтобы он вылил содержимое утки, но тот, отрицательно помотав головой, прошёл мимо. Наталья сказала себе, что это не мужчины, это больные, а она не женщина, сейчас она санитарка - и всё. Не глядя по сторонам, она вылила в писсуар содержимое сосуда, сполоснула в жёлтой с коричневыми потёками раковине, вымыла руки и вернулась в палату. Посетительница всё ещё была возле Азарова. К счастью, Наталью заметил кто-то, кто видел её вчера.
  -Азаров, к тебе жена пришла! - выкрикнул он. Наталья вспыхнула:
  -Вы что? Какая жена?!
  Женька наконец заметил её, заулыбался. Посетительница недоумённо уставилась на Наталью.
  -Евгений, ты женился? - вырвалось у девушки.
  -Нет, нет, я не жена. Мы одноклассники, - пояснила Наталья, - всего лишь одноклассники.
  -Наташенька, а Юрочка? Где ты его оставила? - обеспокоился Женя.
  -Внизу, с гардеробщицей. Женечка, я на минутку. Только узнать, как ты - и всё, - она повернулась к Жениной знакомой: - не уходите, оставайтесь. А мне уже пора. У меня там внизу ребёнок спит, нужно идти.
  Через два дня она наткнулась на ту самую сестру-хозяйку, в каптёрке которой отлёживалась после обморока.
  -О! Опять ты? - женщина улыбнулась Юрочке, который никак не хотел засыпать, и поэтому Наталья не рисковала оставлять его у гардеробщицы. - Что, не спит? - оценила ситуацию сестра-хозяйка.
  -Никак не спит, - Наталья поправила уголок одеяльца, - не хочет - и всё.
  -Пошли ко мне, - решила сестра-хозяйка, - бутылочки возьми. Он голодный у тебя - вот и не спит. Сейчас покормим и заснёт как миленький.
  Юрочка в самом деле почти сразу заснул, как только выпил полбутылочки молока.
  -Ну вот. Видишь? Я же говорила. Он же растёт и теперь ему надо давать чуть больше. Он ещё у тебя спокойный. Мои, когда есть хотели, орали, словно их водой холодной обливали. Клади ребёнка сюда, надевай халат, да иди к своему. А то возле него уже крутилась какая-то бабёнка сегодня. Так ведь и уведут. Парень-то уж больно хорош: глазастый да ладный, - она искоса наблюдала, как Наталья надевает чистый халат, без уродливых пятен, - а что ж пояс не затягиваешь-то?
  Наталья покраснела, уставившись в пол.
  -Когда?.. - покачала головой сестра-хозяйка.
  -В августе...
  -Он знает?
  -Нет.
  -Да-а... Ладно, иди уже.
  Этим же вечером неугомонная дама зашла к Женьке.
  -Ты вот что, Азаров, ходячий? Вижу, что ходячий, раз костыли рядом. Давай-ка, выйди в коридор, есть разговор, - приказала она и пошла вон из палаты.
  Женька только удивлённо проводил её взглядом и начал осторожно вылезать из кровати. Она стояла возле окна и неодобрительно следила, как Женька неуклюже выползает из палаты. Двумя костылями он пользоваться не мог, потому что раненое плечо не давало возможности опираться на левую руку, и простреленное правое колено не позволяло наступать на ногу. Он напоминал себе полураздавленную гусеницу. И всё же он сам двигался и очень этим гордился.
  -Ну что, Азаров, чего делать дальше будешь? - спросила сестра-хозяйка.
  Женька не ожидал такого и вопросительно уставился на уже немолодую даму.
  -Ну чего смотришь? - невозмутимо продолжила та, - отвечай, коли спрашиваю.
  Он пожал плечами и тут же сморщился - больно:
  -Учиться буду, потом работать... как все.
  -А Наталья?
  -Наташенька? А при чём тут Наташенька? - удивился Женька.
  -Ты не виляй, не виляй! И нечего таращиться. На меня твои глазки не действуют. Ещё раз спрашиваю - как с Натальей думаешь поступить?
  -Да в чём дело-то?! - возмутился Женька, - что вы всё вокруг да около ходите?
  -Да ты уж находился! Ничего не видишь, что ли? Ей уж в августе рожать! Что смотришь?
  -Как рожать? Кому? Наташеньке?! - совершенно ошалел Женька, - вы что такое говорите?!
  -Да, правду говорят: красивые да бесстыжие! Что ж ты думал раньше-то? Тьфу на тебя! - и пошла прочь от растерянного парня.
   Теперь он с нетерпением ждал прихода Натальи. Он решил, что достаточно належался в больнице и теперь всё время посвящал тренировкам в передвижении. Доктор поймал его в коридоре, когда Женька белый от боли пытался опереться на раненую ногу. Женьку отругали, объяснили ему, что ещё рано давать себе такие нагрузки, что это чревато последствиями. Он покивал, соглашаясь, и продолжил самоистязание. Он твёрдо решил выписаться при первой же возможности, потому что время работало сейчас против него.
  Наталья пришла лишь в субботу. Юрочка чуть засопливил, поэтому она три дня не решалась выходить на улицу. Женя встретил её в коридоре на диванчике.
  -Ты ходишь! - обрадовалась она, - а не рано?
  -Всё нормально, - Женя всмотрелся в её уставшее лицо с тёмными кругами под глазами, и у него от жалости сжалось сердце, - Наташенька, я хотел тебе сказать... - и сходу бухнул: - давай поженимся!
  Наталья вспыхнула:
  -Ты жалеешь меня! Мне жалость не нужна!
  -Глупая ты, Наташенька, конечно жалею... А ты разве меня не жалеешь? Вот то-то! И потом, - он усмехнулся, - я ещё в первом классе решил, что женюсь на тебе. Так и Витьке сказал, мы с ним тогда подрались, - его серые глаза потемнели и налились тоской, но он уже умел гасить свои эмоции, - за тобой, Наташенька, решение.
  - Женечка, я... я не могу. Ты не должен... - она расплакалась, уткнувшись ему в плечо.
  Он взял её руку, сжал:
  -Ещё как должен! Если бы только знала, как много я должен!
  
  Азарова выписали на долечивание перед майскими праздниками. С палочкой, припадая на раненую ногу и еле двигая плечом, он добрался до районного ЗАГСа, и они с Натальей подали заявление. В ЗАГСе учли положение Натальи и её юный возраст не стал помехой к регистрации брака. Родители Жени не выразили радости по поводу ранней женитьбы сына, они, к удовольствию всей коммуналки, устроили ему порядочную выволочку. Обычно глухие и слепые ко всему, кроме еды и работы, они попытались принять живое участие в его жизни. На него обрушились назойливые расспросы и советы. Но аргументы типа " хочешь посадить себе на шею чужого ребёнка", "ты жизнь себе портишь", "тебе учиться надо", "чем семью кормить собираешься" и тяжелая артиллерия - "о нас хотя бы подумай" - не помогли. В июле под счастливое агуканье Юрочки их расписали, и Женя перебрался в старую квартиру Ростовых.
  А в августе родилась Келка.
  
  
  
  
  
  Часть вторая: ОТЦЫ
  
  
  
   На рейсовый автобус они опоздали, хотя сборы провели по-армейски споро. Пока Юрка собирал вещи, Келка помчалась в дирекцию, чтобы проставить нужные печати на их документах. На двоих набралась почти дюжина бумаг и бумажек, всю эту макулатуру необходимо было представить в деканат института, иначе могли не засчитать практику.
  Потом резвым шагом пехотинцев они пропылили по утрамбованной ногами сотен туристов дорожке к остановке, но всё равно не успели. Автобус исчез вдали, вильнув пыльным задом. Оставалось одно: напроситься в экскурсионный автобус. Но дело это было сомнительное, потому что, во-первых, обычно не было свободных мест. Во-вторых, экскурсоводы почему-то очень неохотно подвозили "людей со стороны". Правда, была маленькая надежда на водителей автобуса. С ними можно было договориться, если заплатить, конечно. Водители - дорожные цари и повелители трассы, им было наплевать на мнение экскурсовода. И если они решали подобрать кого-то и везти, то делали это, не спрашиваясь у какой-то там пыльной тётки, замученной многокилометровкой по заповеднику.
  На автостоянке у монастыря дожидались туристов всего два автобуса. Келка сунулась в тот, что попроще - "львовский", и сразу получила отказ от усталой экскурсоводки. Оставалась надежда на Юркино обаяние, оно редко его подводило.
  Красный "Икарус" был интуристовским, и Келка приуныла, потому что теперь надеяться на удачу не стоило и даже Юркина улыбка не поможет. Интуристовские гиды - экскурсионная элита - никогда не рисковали подбирать кого попало: мало ли что произойдёт. Вдруг ты начнёшь жвачку выпрашивать или доллары клянчить? Поэтому даже не стоило пытаться проситься к ним на подвоз. Но безвыходное положение обязывало Азаровых вернуться в Петербург именно сегодня. Пригорюнившись, Келка стояла у пыльного бока автобуса и соображала, как выкрутиться из создавшегося положения. Рядом курила чёрненькая девушка в очках. Келка скользнула по ней взглядом и мысленно улыбнулась: если охарактеризовать эту барышню одним словом, то это будет слово "невероятно". Невероятно худая, высокая, со следами укусов комаров на лице, в громоздких чёрных очках, она держала на отлёте руку-макаронину с зажатой между пальцами сигаретой.
  -Ты чего нюнишься? - спросила невероятная барышня, при этом на вечернем солнце сверкнули золотом коронок все её зубы.
  -В Петербург надо, а мест нет, - пожаловалась Келка.
  -Так поехали с нами. У меня половина автобуса пустая.
  -Нет, правда? - не поверила своему счастью Келка, - правда, можно? Но ты же "Интурист"...
  -Ну и что? Говорю же: половина машины пустая. У меня десять поляков и восемь немцев, а в машине сорок мест. Так что залезай, не стесняйся! Вон мои иностранцы уже ползут.
  -Я не одна, мы тут с братом...
  -Залезай, говорю. С братом так с братом.
  Так они оказалась в интуристовском автобусе, среди весёлых общительных экскурсантов. Они разом галдели на смеси английского, немецкого, польского, а кто-то даже попытался пофлиртовать с Келкой на чудовищном русском языке. Та всем улыбалась, но в беседу не вступала - слишком тревожно было у неё на душе. Она притулилась к тёплому Юркиному боку и задремала.
  ...Папа позвонил администратору гостиницы и, тысячу раз извинившись за беспокойство, попросил позвать музейных стажёров-практикантов Юрия и Маркеллу Азаровых.
  Они только что вернулись из столовой, где добрые тётеньки поварихи, с жалостью поглядывая на её хилую фигурку, в очередной раз выдали ей полную тарелку наваристого борща, да ещё и со сметаной, и вместо одного куска мяса выложили вокруг пышного пюре целый веер из кусочков варёного языка. Келка робко пыталась отбиться от сердобольных работниц столовой. Но куда там! С первого её появления они взяли над нею шефство и откармливали, словно кабанчика к празднику. Юрке всегда наваливали двойную порцию, хотя хилым тот не смотрелся, и он с удовольствием уминал местные деликатесы.
  И сегодня в столовой было как обычно людно и шумно. Уставшие туристы мечтали скорее устроиться на своих местах в автобусе и мирно продремать до самого Петербурга все 400 километров. Они выстроились в длинную очередь к раздаче, ставили тарелки на подносы и недоверчиво разглядывали плоские куски несимпатичного сероватого варёного мяса. Не до всех доходило, что получили они ломтики говяжьего языка. В городских магазинах уже давно забыли, как выглядит этот деликатес. А здесь в заповеднике летом 1999 года запросто кормили туристов языком чуть не каждый день. Юрка пытался разрешить эту загадку, но так и не смог: как получалось, что мяса в столовой никогда не было, но зато язык готовили и подавали каждый день? Можно подумать, что у них была особая порода коров, состоящих только из языков. Сытые и разомлевшие, люди выходили из столовского корпуса с пакетами сухого пайка в руках. Они собирались вокруг своих автобусов, поджидая водителей и экскурсоводов. Через десять минут площадка пустела - машины, как застоявшиеся кони, уносились в родную сторонку.
  У Келки была парочка небольших дел после обеда. Нужно было допечатать отчёт о практике, заключение курсовой и библиографический список. Потом уже можно сбегать в столовский корпус и, пользуясь симпатией поварих, залезть в их душевую и вымыться в горячей воде. В мотеле все номера были с душами, но летом котельная не работала (Келка подозревала, что и зимой она не всегда работала). Юрка считал позорным для себя лезть под горячий душ и потому дважды в день плескался под жиденькой струйкой холодной воды. Только-только Келка достала папку с курсовой, её позвали к телефону. Папин голос был сдержанно спокоен, но по тому, как он несколько раз попросил Келку не волноваться, она поняла, что папа растерян, взволнован и, возможно, даже испуган. А чтобы папа был испуган, ни Юрка, ни Келка за все девятнадцать лет своей жизни не помнили.
  -Маркеллочка, ты только не волнуйся, - начал он, и у Келки тут же стало холодно в желудке, - видишь ли, так сложилось, что вам было бы лучше вернуться домой.
  -Что-то с мамой? - обмерла она.
  -Только не волнуйся! Мы не хотели тебя беспокоить, но две недели назад у мамы был приступ...
  -И вы ничего не сказали?!
  -Мама не хотела. Да и Любаша тогда была при ней...
  -Папа, не тяни! Что с Любашей?
  -Её положили в больницу на сохранение. Нет-нет, ничего опасного. Врачи говорят, так сплошь и рядом бывает. Я взял отгулы, чтобы побыть с мамой. Но нужно ездить к Любаше, да и в издательство пора возвращаться. Мы посоветовались и решили попросить вас вернуться домой, - он секунду помолчал, - если ты, конечно, не против...
  Келка представила, как папа виновато потупился, при этом он привычно потирает рукой ноющее плечо.
  -Папа, ты не волнуйся, мы сегодня же приедем, - пообещала она отцу и положила трубку. Секунду постояла, соображая, куда бежать в первую очередь.
  -Что, неприятности? - участливо посмотрела дежурная администратор, слышавшая весь разговор. Келка кивнула и рванула в номер. Только бы Юрка был на месте и не торчал у очередной своей воздыхательницы. Юра валялся на кровати, меланхолически разглядывая паутину в углу. Едва Келка сказала, что звонил папа, вся меланхолия тут же слетела с него. Она ещё не договорила, а он уже начал собираться.
  Надо же, как совпало: мамина болезнь и Любашина больница! Любаша - папина жена - должна была родить в октябре. Её все время что-то мучило: то токсикоз, то низкое давление, то анемия. Мама изобретала для неё всякие полезные вкусности, поила свежими соками и "выгуливала" в садике возле дома. Далеко от дома они не отходили, потому что, хотя у мамы уже несколько месяцев не было приступов, всё же предпочитали не рисковать.
  Дело в том, что мама падала. Вот только что стояла, а вот уже рухнула как подкошенная, но сознания при этом не теряла. Из-за этих падений они боялись отпускать маму одну, да и дома кто-то должен быть рядом. Её показывали разным врачам, но те лишь руками разводили: совершенно здоровая женщина - видимо, что-то нервное. Доктора предписывали очередное успокоительное лекарство и отпускали с миром непонятную больную. Мама честно пропивала таблетки или капли, успокаивала всех, что чувствует себя отлично. Но проходила неделя, вторая - и новое падение. В квартире всегда кто-то находился, кроме мамы: либо папа, либо подросшие дети, либо папина Любаша. Бедный папа! Келка представила, как он в сто первый раз просит маму никуда не выходить из квартиры, сесть в старое кресло и ждать его возвращения из больницы. Представила, как он нервничает, поглядывает на часы, помня, что там в больнице на улице Комсомола его ждёт Любаша. А мама согласно кивает на все его указания и подталкивает, подталкивает в сторону двери.
  На сторонний взгляд у них была необычная семья. В самом деле, разве у нас сплошь и рядом разведённые супруги живут в одной квартире, не воюют, не бранятся, а наоборот преданно заботятся друг о друге?
  Сколько раз слушали Юра и Келка рассказы о том, как когда-то в этой квартире жили родители мамы, и даже родители родителей. Какой замечательный был у дедушки Николая брат, и как все любили его. Но самая любимая история была про одноклассников родителей. Рассказывал об их проделках обычно папа, потому что мама никогда не слушала эти истории. Она всегда уходила к себе. Да и папа после этих воспоминаний потом ещё долго сидел на кухне, и перед ним переливалась янтарём рюмка с коньяком.
  
   "Икарус" миновал Псковскую область, пролетел через Лугу и покатил дальше. Келка благополучно проспала на Юркином плече до Пулкова и проснулась от того, что машина остановилась. Спросонья она было потянулась к своему рюкзаку, но тут, взглянув в окно, увидела причину остановки. Юрка чертыхнулся. Несколько немцев, от души напившись "Жигулёвского", облегчались на колёса автобуса, нимало не стесняясь ни проезжающих по трассе автомобилей, ни спутников по поездке. "Вот паразиты!" - она брезгливо поморщилась и уселась на место.
  Когда они, перескакивая через две ступеньки, взлетели на свой третий этаж и позвонили в звонок, дверь открыл папа. По его осунувшемуся лицу было видно, как он устал, он даже припадал сильнее на раненую ногу.
  -Ну что? Как мама? Как Любаша? - обнимая отца, тормошила его Келка.
  -Всё со мною отлично, - вышла в переднюю мама и протянула руки к детям, - уже бегаю.
  Мама всегда так говорила, но они помнили, как в мае прошлого года она упала и разбила себе голову. Они с Юркой тогда только что вернулись из института и собирались ужинать. Юрка добыл себе в холодильнике пакет молока и цедил его через дырочку. На кухне что-то бубнило радио, потом запел Розенбаум и Келка сделала погромче: "В Афганистане, в чёрном тюльпане, с водкой в стакане мы молча плывём над землёй..." И только Келка захотела спросить, что за чёрный тюльпан такой, как увидела побелевшее мамино лицо - и хлоп: мама рухнула на пол, ударившись головой об угол стола. Тогда мама две недели пролежала с сотрясением, а папа с Юркой обили войлоком мебель - всё, обо что можно было удариться.
  Сегодня мама выглядела как обычно мило и уютно, она улыбалась, только нервно крутила охранное колечко на пальце.
  -Любаша бодрится. Папа говорит, что ей выписали кучу витаминов и велели больше отдыхать и спать. Но в палате восемь человек - не очень-то поспишь. Завтра вместе съездим к ней, - Наталья присмотрелась к дочери: - загорела, как цыганёнок! Голодные? Конечно, голодные! Юрочка, подожди с молоком - сначала поешь что-нибудь. Женечка, пойди присядь. Ты же целый день на ногах! - Наталья стала разогревать ужин. Это ничего, что дети съедят его поздно, у них такой бешеный обмен веществ - ни грамма в жир не перейдёт. И Женя поджарый, словно и не было двадцати лет. А вот ей в свои почти 36 надо помнить о фигуре.
  Пока мама собирала на стол, Келка рванула в душ. Какое же блаженство - чувствовать на теле не хилую струйку едва тёплой водицы, а жёсткое покалывание настоящего душа! Да ещё с ароматной пенкой! Она вытиралась мягкой махровой простынкой, оставшейся от детского "приданого" и разглядывала себя в разом запотевшем зеркале. В самом деле, цыганёнок - права мама. Короткие вьющиеся тёмно-каштановые кудряшки, на смуглом лице синие до черноты глаза. Келка хмыкнула: в кого такая уродилась? Мама светленькая, папа так вообще блондин. Теперь-то она не страдала из-за своей "некрасивости", а года четыре назад рыдала, уткнувшись в мамины колени, и спрашивала:
  -Вот почему, почему Юрка такой красивый, а я такая... пучеглазая?! Юрка на папу похож, а я на кого?
  - А ты на меня, - Наталья гладила дочь по мягким кудряшкам и улыбалась, вспоминая, как точно так же утешала её мама.
  -Ну да, ты вон ка-а-кая, а я?
  -И меня в детстве лягушонком звали. Правда, папа говорил, что я царевна-лягушка...
  -Вот видишь - "царевна"!..
  -Все царевны-лягушки когда-то были головастиками. Нужно уметь ждать.
  Мама оказалась права: теперь уже никто не решился бы назвать Келку лягушкой, даже царевной-лягушкой не назвали бы. Теперь сказали бы, что она просто царевна. Вот такая глазастенькая царевна.
  О чём это спорят родители? Она прислушалась, но не разобрала слов.
  -О чём шум идёт?
  Папа выглядел сердитым - вон даже на щеках выступили пятна румянца. А мама как ни в чём не бывало поставила перед дочерью тарелку с сырниками, подвинула сливочник со сметаной. Юрка, развалившись на стуле, уже блаженствовал с пузатой чашкой ледяного молока в руках.
  -Никакого шума, - спокойно ответила Наталья, - просто папа не соглашается отпустить меня за границу.
  -Куда? - чуть не подавилась сырником Келка, - куда не соглашается отпустить?
  -За границу, - подтвердила мама и уселась на своё место, - всего-то в Карпаты!
  Евгений Александрович резко поставил чашку на блюдце, оно жалобно звякнуло:
  -Нечего там делать! Ехать к чёрту на куличики, неизвестно куда и зачем! Ну хорошо, хорошо! Не к чёрту на куличики, но всё равно место незнакомое. И как ты себе представляешь поездку в одиночестве?
  Это был аргумент. В самом деле, вдруг она свалится где-нибудь по дороге, а вокруг чужие люди... Но с другой стороны, здесь никто помочь ей не мог. Очередной невролог, изучив её историю болезни и подробнейшим образом осмотрев её, уселся за стол, подпёр кулаком щёку и задумался. Наталья привычно затосковала: сейчас он разведёт руками и скажет, что ничем помочь не может, но вот есть капельки - попейте их, может, поможет? Доктор вздохнул:
  -Есть одно место, где лечат такие неординарные случаи. Нет, не правильно сказал. Видите ли, там никто толком никого не лечит. Нет, конечно, какие-то процедуры назначают: ванны всякие, минеральную воду... Только это, простите, как мёртвому припарки, - он внимательно посмотрел на Наталью, - но люди выздоравливают. Чёрт его знает почему. И возвращаются совершенно здоровые и без последующих рецидивов. Может, воздух там такой? Или место заговорённое, - усмехнулся он, - могу дать вам адрес, а там решайте сами.
  Доктор написал на листке координаты санатория, объяснив, что теперь туда можно ехать, не имея никакого направления и не оформляя никаких бумаг - там всех принимают. Наталья недоверчиво выслушала доктора, взяла листок с адресом, поблагодарила и вышла в коридор, где её дожидался Женя. Он выслушал Наталью и сразу заявил:
  -Наташенька, об этой поездке не может быть и речи! - и привёл тысячу аргументов против, но Наталья лишь упрямо мотала головой. Вот тогда-то они решили вызвать с практики детей.
  - Вот поговорю с ними и тогда решим. Так тебя устраивает?
  -Устраивает, - проворчал тот.
  Теперь они выложили всю историю детям. Женя в тайне надеялся, что они поддержат именно его.
  -Ну да, профессора здесь не помогли, а минералка с грязевыми ваннами поможет! - иронически хмыкнул Женя. Он задумчиво разглядывал плавающие в чашке чаинки.
  Но Наталья не обратила на его иронию внимание. Она подлила в чашку Келке чая, добавила молока:
  -Неужели нужно напоминать, что мне уже терять нечего, что всё уже испробовали? Так почему бы и не испытать нетрадиционную медицину? Папа не сможет поехать со мной, поэтому и беспокоится. И напрасно. Всё будет хорошо! - храбрилась она, и её глаза упрямо сверкнули. Женя лишь устало опустил голову. Они все сегодня устали, да и спорить при детях он не хотел.
  И Юрка, и Келка должно быть уже видели очередной сон, а родители всё ещё тихонько переговаривались на кухне, в который раз мусолили ту же тему.
  -Это же несерьёзно! - горячился Евгений, - ты хотя бы представляешь это место?
  -И зачем мне его представлять? - не сдавалась Наталья, - не к папуасам в Америку едем...
  -Папуасы не в Америке живут, а в Новой Гвинее.
  -Да хоть в Старой - мне без разницы.
  -Вот что: объясни мне, почему вдруг? То никаких радикальных действий, а тут вдруг ни с того ни с сего...
  -Женечка, я устала. Честное слово, больше не могу быть привязанной к стулу, к квартире. Я хочу жить без оглядки, не боясь выйти одна на улицу. Сколько можно за чью-то руку держаться?
  -Это-то понятно... - он потёр висок - некстати разболелась голова. - Но почему так внезапно? Любаша говорила, что когда ты упала, она отошла всего-то на пять минут. Ты же знаешь, как беременные часто в туалет бегают. Она вернулась, а ты уже на стуле сидишь, рядом швейцар гостиничный топчется. Что в эти пять минут произошло?
  Наталья молча разглядывала свои руки, потом подняла голову:
  -Ну, хорошо, я расскажу тебе. Когда Любаша побежала в гостиничный туалет, я стояла у входа. Вижу, выходит шикарная дама. Вся такая модная-премодная и прямиком к такси. Я ещё подумала, что лицо знакомое. Она, эта дама, оборачивается и вдруг кричит: "Графиня! Ты что, не узнаёшь?", а сама за дверку машины держится, и её изнутри дёргают, торопят.
  -Графиня?! - поразился Евгений, - кто-то из наших, школьных, да?
  -Не поверишь: Редькина! Да-да, та самая зануда Редькина, которая прохода не давала своими сборами да собраниями. Она стала такой иностранной штучкой.... Говорит, замуж вышла, в Канаду уехала. За две минуты рассказала, как живёт, где живёт, с кем живёт. А потом ей из машины уже строго приказали немедленно садиться, иначе они опоздают на самолёт. Она уже села в машину, но тут вдруг высунулась и говорит: "Графиня, а помнишь, как мы все по Голицыну плакали? Ну, когда его в Афганистане убили?"
   Евгений чуть не застонал: вот причина приступа у Наташи. Стерва, эта Редькина! Наталья продолжила:
  -А Редькина вдруг: "Зря мы тогда плакали и рыдали. Жив он! Я его месяца два назад в Испании встретила. Только он говорить со мной не захотел. Кричу ему: "Голицын, ты?!" А он повернулся, глянул, будто сквозь меня, усмехнулся и пошёл своей дорогой. Ты же знаешь, он всегда с приветом был. А может, это только кто-то похожий на него был? Но мне показалось, что это всё же был Голицын". Тут её за руку втянули в машину, и они уехали. А я осталась. Дальше ты знаешь. Женечка, - она с надеждой глянула в его серые глаза, - может, Редькина не ошиблась? Может, это был он?
  Женя покачал головой:
  -Это невозможно.
  -Ты так говоришь, - несправедливо обозлилась Наталья, - потому что тебе удобнее, когда всё так, как есть.
  Женя молча поднялся и медленно двинулся к двери. Плечи его опустились, и хромал он сильнее обычного.
  -Женечка, - позвала Наталья, - прости, я гадость сказала! - он лишь отмахнулся. Голубые глаза Натальи наполнились слезами, её губы шептали слова, но слышно их не было. Наконец, она справилась с собой: - Женечка, а если ты всё-таки ошибся?
  Евгений обернулся. Лицо его исказила гримаса боли, уголок рта подёргивался:
  -Как бы мне хотелось ошибиться! Лучше бы это я там остался! Я и сейчас вижу тот чёртов кишлак и вертолёты над нами... - и похромал в свою комнату.
  Несколько лет назад в квартире Ростовых кое-что поменялось. Сначала, пока дети были маленькими, они жили в детской - бывшей комнате Петра Николаевича, но потом в ней остался один Юра, а Келка переместилась в ту комнату, где когда-то обитала Наталья. Женя жил в библиотеке и спал на хорошо знакомом ему диване, а Наталья - в комнате родителей. Когда в доме появилась Любаша, Наталья настояла, чтобы они поменялись местами с нею. И теперь её комнатой стала бывшая библиотека, из которой вынесли в гостиную все книги. Новая семья устроилась в довольно большой комнате со странным эркером, почему-то выходящим во двор.
  Здесь царил порядок, заведённый Любашей. Под небольшим трюмо лежали всякие её щёточки, расчески, стояли баночки с кремом - дневным и ночным, в стаканчике выстроились пилочки, пинцетики, ножнички и ещё какая-то дребедень. Евгений поморщился при виде Любашиного фартучка на вешалке, зачем-то потрогал его. Вспомнил, как познакомился с Любашей пять лет назад.
   Он возвращался откуда-то из загорода и пристроился в хвост очереди на такси у Витебского вокзала. Из-за позднего времени такси никак не хотели заруливать на стоянку, редкие машины очень медленно подбирали уставших пассажиров. Азаров мечтал о чашке чая и бутерброде с колбасой - весь день носился по издательским делам, и поесть не получилось. Очередь медленно, но двигалась. Перед ним остались женщина с девочкой, которой, наверное, давно пора бы уже спать. Мать - высокая статная дама в соломенной шляпке с букетом ромашек в руках. Она всё время что-то выговаривала бедному ребёнку, а та безропотно выслушивала её наставления и лишь ковыряла носком сандалии ямку на асфальте. Лёгкий сарафанчик в горошек выглядел как-то чересчур легкомысленно, из-под кружевной панамы торчали в разные стороны светлые косички, перетянутые резинками. В руках она держала нелепую сумочку со сломанным замком, из неё всё время что-то выпадало. Стоял конец августа. С утра светило солнце, в перегретом асфальте оставались отпечатки дамских каблуков. Но к ночи вдруг стало прохладнее, подул ветер и внезапно пошёл дождь. Евгению стало жаль девочку, по загорелым плечикам которой потекли холодные потоки. А тут ещё занудная мамаша всё гудела и гудела про непредусмотрительность и легкомыслие дочери.
  -Вот, видишь, теперь дождь пошёл! Что делать будем? Теперь вымокнем, заболеем, охрипнем... И всё потому, что я тебя послушала! Даже зонтик не взяли с собой! - пилила она дочь.
  -Так с утра солнце светило! - слабо отбивалась девочка, плечи её покрылись гусиной кожей, она ёжилась под порывами ветра.
  Тут Евгений не выдержал. Он снял с себя пиджак и набросил на озябшего ребёнка.
  -Ой, - пискнула девочка и посмотрела на Женю из-под обвисших полей панамки серо-зелёными глазами, - зачем вы?.. - и в очередной раз выронила сумочку. Евгений наклонился, подобрал плетёное из соломки, с его точки зрения, совершенно бесполезное изделие и подал его девочке. Та приняла её и, застеснявшись, спряталась за широкую спину мамаши.
  -Это очень благородно с вашей стороны, - и неожиданно хихикнула та, но тут же дёрнула дочь за руку, которая, раскрыв рот, с восхищением уставилась на Женю, - сейчас уже наша очередь. Надеюсь, долго ждать нам не придётся. Мы можем даже взять одну машину и поехать вместе.
  Но надобности ехать вместе не возникло. Через пять минут подошли сразу две машины. Девочка сняла с себя промокший пиджак Евгения и протянула ему, пролепетав слова благодарности. Они сели в такси и укатили. Евгений Александрович, уже садясь в машину, заметил на асфальте что-то, похожее на книжечку в синей обложке. Видимо, она выпала из дурацкой сумки девочки. Он поднял её и сунул в карман. Дома он разглядел свою находку. Ею оказалось совершенно размокшее удостоверение, выданное гражданке Синицыной. Синие чернила потекли, и больше ничего прочесть было нельзя, да и фотография отклеилась и потерялась. Но зато на обложке удостоверения золотом было пропечатано: "Театр юных зрителей".
  Он уже и забыл о суровой мамаше и запиленной ею девочке-подростке, но тут весь восьмой "Б" повели на спектакль в ТЮЗ. Женя терпеть не мог такие культпоходы. Он любил ходить в театр вместе с Наташей и детьми, или вдвоём с Наташей, но только не толпой. Очумевшая учительница, как наседка постоянно пересчитывала детей, потом она попросила Евгения Александровича сводить в туалет всех мальчиков, а сама отправилась с той же целью с девочками.
  Спектакль, как всегда в ТЮЗе, был замечательный. Тут тебе и балет, и опера, и даже оперетта - актёры блистали и веселились от души, дополнительной прелести придавал живой оркестр. Как обычно на вечерних спектаклях было много взрослых, но детей всё же было больше, они аплодировали, вопили, смеялись. В тёмном зале среди зрителей появились тюзовские педагоги, они пошли по рядам, выясняя, кто это стреляет из рогатки по актёрам. При этом они драматическим шёпотом объясняли, что у актёров тоненькие костюмы и им больно, когда "пульки" в них попадают. Женя посмотрел на своих подросших детей. Те сидели паиньками и не сводили глаз со сцены, где старичок-паучок собирался утащить в уголок очаровательную мушку. Вот тут-то Евгений и заметил в толпе артистов, изображавших гостей мухи-цокотухи, и женщину с остановки такси, и её дочь - девочку-подростка. Заметил и стал наблюдать за ними, подумав при этом, что это совсем не плохо вот так вот давать представление ребёнку о своей работе. В антракте он выцыганил у Келки программку и в списке занятых в спектакле нашёл фамилию Синицыной. Так бы, наверное, Евгений Александрович и оставался в заблуждении об истинном положении, но в ТЮЗе в некоторых антрактах артисты в костюмах выходили в зрительный зал. В широком проходе "в народ" вышли разные букашечки, медведи, котята, но Евгений Александрович смотрел на кенгуру-маму и кенгуру-дочку в аккуратных передничках с оборочками. Тут до него дошло, что перед ним совсем не девочка-подросток, а очень юная, но всё же взрослая женщина. Они встретились глазами, и на подкрашенной мордочке кенгурушки расцвела лукавая улыбка.
  Потом уже, когда они познакомились по-настоящему, Любаша выложила правду. Они с подругой Тонечкой возвращались с загородной "халтурки" - выступали в каком-то клубе с чтением и пением. Тонечка заприметила высокого блондина, опирающегося на зонт-трость, и шепнула Любаше: "Смотри, какой пижонистый! Давай его разыграем?" И тут же начала изображать нудную сварливую мамашку. Обыкновенные актёрские штучки для пустякового тренинга. Обычно люди уже через пять минут начинали вмешиваться и "учить" уму разуму нерадивую дочку и давать советы её мамаше. Совсем по-другому было сейчас. "Пижон" принял их игру всерьёз, но не лез с выговорами и советами. Он страдальчески морщился от гнусавого тона "мамашки", отводил в сторону взгляд потрясающих лучистых глаз, топтался на месте, тяжело опираясь на зонт-трость, а потом, когда пошёл дождь, набросил свой пиджак на "доченьку". Вот тогда-то Любаша разглядела в его серых глазах настоящее сочувствие, и ей стало ужасно неловко за своё нелепое актёрство.
  Евгений привёл "свою" девушку в дом Ростовых для знакомства. Любаша страшно робела перед Натальей и стеснялась Юрки и Келки, но все они ей жутко понравились. Юрка начал было величать её Любовь Олеговна, от чего та ещё больше смутилась и попросила звать её попросту - Любашей. А Наталья, посмеиваясь, потом объяснила детям, что отчество Олегович звучит очень даже ничего, мужественно, а вот для девочки... нет уж, девочке лучше без отчества.
  Зря Любаша боялась - все были очарованы ею и дружно выразили своё одобрение. Только Любаша была замужем, а её театральный муж не желал давать развод, искренне удивляясь, что могла найти в этом хромом мужике "с улицы" его жена. Она не стала объяснять ему, что ей уже поперёк горла стало всегдашнее актёрское позёрство, постоянная игра всегда и везде.
  В конце концов, семейные сложности уладились, и в квартире стало одним жильцом, вернее, жиличкой больше. В театре судачили, перемывая косточки Любаше, о странном способе вить новое гнездо на развалинах старого. В самом деле, как можно жить в одной квартире с разведённой женой мужа да ещё с их детьми?! Любаша не обращала внимания на болтовню, она репетировала новую роль и с блеском сыграла её... И вдруг уволилась из театра. Никто из театральных, даже подруга Тонечка, не поняли, почему она эта сделала. С их точки зрения, Любашина карьера шла в гору и грех было её обрывать. Не стала Любаша никому объяснять старую истину, что в театре надо стоять двумя ногами, что нельзя быть театральным наполовину. Не могла, да и не хотела она делить свою жизнь между сценой и любимым Женечкой. А поняла она это, когда Евгений Александрович заболел.
  Они играли в тот раз что-то из деревенской жизни. Ей и ещё нескольким актёрам нужно было, сидя за сценой, изображать деревенский вечер. Они то начинали петь какие-то частушки, то перекликались на разные голоса, то лихо по-собачьи подлаивали и подвывали. И тут Любаша, глядя, как пожилая заслуженная актриса старательно и заливисто лает, подумала о лежащем дома с температурой Женечке и задала себе вопрос - чего ради? Чего ради она тут сидит, когда её любимый человек тяжело болен? Почему она здесь, а не с ним? И сильно ли пострадает "дело детской радости", если она, артистка Любовь Синицына, уволится из театра? Привычка к дисциплине не дала ей немедленно сбежать со спектакля, бросив всё к чёрту. Она доиграла. Написала в гримёрке заявление, отдала его Тонечке с просьбой передать в отдел кадров. Мастер, конечно, вызвал её для беседы. Он был фанатически предан своему делу, но при этом умён, деликатен и очень убедителен. Но Любаша уже всё для себя решила, и убеждения не подействовали. Она выбрала для себя главную роль своей жизни - быть хорошей женой любимому человеку.
  К Наташе Любаша вначале относилась настороженно: всё-таки первая жена мужа. Но потом, разобравшись в сложностях отношений в этой семье, сдружилась и с Наташей, и с подрастающими детьми. Теперь в Любашиной жизни всё было замечательно, кроме одного. Она мечтала родить сына. Не получалось.
  Как-то в конце дня они все сидели на кухне, пили чай с вареньем. Юрка сидел возле отца и что-то ему тихонько втолковывал о появившихся новинках - сотовых телефонах, Келка прислушивалась к нему, но не забывала о варенье. Наталья рассеянно наблюдала, как прозрачный парок поднимается над чашкой чая и сразу не поняла, что ей сказала Любаша:
  -Ты посмотри, как они похожи - Юрочка и Женечка. Какие у них совершенные лица! Наташа, вам с Женечкой надо было народить кучу детей. У вас получились красивые дети.
  Конечно, Келка это услыхала:
  -Ну вот, как всегда, - надулась она, - Юрка красивый, а я - жуть какая-то...
  -Келочка, что ты?! - испугалась Любаша, - я же наоборот говорю, что вы с Юрой похожи. У вас с Юрочкой потрясающие глаза. Никогда таких не видела: почти черные и с синими искорками.
  Мужчины замолчали и в изумлении уставились на Келку:
  -Ты опять? - свёл брови Юрка, - опять нудишь?
  -Келочка, что тебе не нравится? - обрёл голос Женя.
  -Мне не нравится, что ты и Юрка вон какие, а я - серая мышь. Вот!
  Любаша ещё раз попыталась поправить положение:
  -Никакая ты не мышь! Просто ты ещё не выросла. Так всегда у подростков бывает - никогда сами себе не нравятся. Тебе же только четырнадцать. А вот пройдёт годика два-три, и ты себя не узнаешь...
  -Любаша, как... как ты сказала? "Чёрные с синими искорками"? Да, Любаша? - Наталья беспомощно посмотрела на Женю, попыталась улыбнуться его тревожному взгляду, но губы задрожали и никак не складывались в улыбку. Она схватилась за край стола.
  -Наташенька! - Женя рванулся к Наталье, но куда ему с его хромотой? Юрка среагировал мгновенно, успел удержать уже сползающую со стула мать.
  -Наташа, Женечка, простите меня, я не должна была заводить этот разговор, - чуть не плакала Любаша. Как она ругала себя сейчас! Уже спустя некоторое время она вновь вспомнила тот странный ужин и попыталась разобраться, почему так странно отреагировала на её безобидные слова Наталья. Ведь всего-то речь шла о цвете глаз!
  Этим же длинным вечером Женя зашёл к Наталье. Та сидела на разобранном ко сну диване, поджав под себя ноги, смотрела прямо перед собой невидящими глазами. Женя тяжело опустился рядом.
  -Наташенька, тебе не кажется, что нам пора кое-что объяснить Юре?
  -Что ты хочешь ему объяснить? - она кинула беглый взгляд на его усталое лицо.
  -Ну, про Петра Николаевича и Бэллу Герасимовну...
  -Ах, это...
   Женя удивился:
  -Разве есть ещё что-то?
  -Не знаю. Но сегодня мне показалось... Нет, даже говорить об этом не хочу. И не проси! - пресекла она сразу же Женино движение, - а насчёт его родителей - его настоящих родителей - можешь не беспокоиться. Он уже всё знает.
  -То есть как - знает?! - не поверил своим ушам Женя, - как знает?!
  -А вот так. Просветили уже. Нашлись люди. Догадываешься кто? - и рассказала, как однажды, а было это с месяц назад, Юра зашёл на кухню и плотно дверь за собой закрыл, чтобы Келка не услышала. Наталья удивилась: обычно у них никаких секретов друг от друга не было.
  -Мам, я хочу у тебя спросить, - он помялся, - это правда, что я чужой вам? Ну, тебе и папе?
  Наталья месила тесто и так и села с белыми от муки руками.
  -Как это "чужой"? - у неё всё задрожало внутри, но она изо всех сил старалась держаться, - как ты можешь быть нам чужим, Юрочка?
  -Мам, я уже всё-всё знаю. Я только хотел это от тебя услышать, - в его глазах проскользнули синие искорки, - там во дворе бабка полусумасшедшая всё время цепляется. Обзывается, ублюдком называет. А однажды к ней подошла тётенька, она в одном подъезде с той бабкой живёт, и говорит, что этот мальчик никакой не ублюдок. И зря вы этим плохим словом его обзываете. Вы же знаете, это она говорила той бабке, что это ребёнок брата её отца. А мой Женя усыновил его. И она увела сумасшедшую бабку. Так скажи, правда это?
  -... И тогда я, Женечка. Всё ему рассказала: И про дядю Петю, и про Бэллу Герасимовну. И про то, как они погибли, а он выжил. Ты знаешь, он даже когда маленький был, почти не плакал. А тут смотрю, у него по щеке слеза поползла, он носом шмыгнул и говорит, мол, Келке ничего не говори. Пусть всё так и останется, как есть. И даже улыбнулся: а ведь, говорит, я ей не брат, получается. Я ей дядя...
  -Значит, он уже целый месяц с этим знанием ходит. Да... - Женя помолчал, - и всё же не зря их с Келкой двойняшками зовут. С таким-то сходством...
  -Женечка, - сжалась в комочек Наталья, - пожалуйста, сейчас ничего не говори! Не говори!... Давай всё забудем? Хорошо?
  -Хорошо. Но, Наташенька, такая бурная реакция... - ему показалась странной её взволнованность. Наталья постаралась взять себя в руки и попросила уже спокойнее:
  - Сходил бы к родителям! Побудь с ними, ведь они скучают. Живём рядом, а видят они тебя редко. Свинство это, Женечка.
  -Завтра же схожу, - кивнул Женя.
  У него с родителями были странные отношения: они не признавали Наташу, не признавали детей и не считали их внуками, даже запретили знакомить с ними, а теперь и к Любаше относились настороженно. Женя ничего не мог с собой поделать и обиделся на них. Забегал к родителям раз в месяц, но они тут же начинали поливать Наталью грязью, уговаривали бросить эту каторгу, которую он взвалил на себя. И тогда он быстренько сбегал от них. Он даже не пытался примирить их с ситуацией - всё было бесполезно. Такие нетерпимые отношения продолжались все эти годы.
  Ему было мучительно больно, что самые близкие люди - его родители - никак не могут разделить с ним любовь и нежность к тем, кто был там, где приветливо светились окна старой квартиры Ростовых.
  
  
  Женя постоял ещё несколько секунд возле Любашиного фартучка, вздохнул, потом достал бутылку старого коньяка (сам не пил, держал его для приятелей), щедро плеснул в бокал, глотнул и сморщился: ни вкуса, ни запаха не почувствовал. Потом поболтал остатками коньяка в бокале, золотистая жидкость чуть не выплеснулась наружу. Заныло простреленное плечо. Завтра в издательстве очередной хлопотный день: всякие летучки, планёрки, потом ещё надо к Любаше в больницу.
  Поздно уже, надо спать идти. Но он стоял у окна, опираясь плечом о стену, смотрел в пустой, слабо освещённый двор. Как Наташа сказала? "Женечка, а если ты всё-таки ошибся?" Многое отдал бы он, чтобы это было ошибкой.
  Как же они были молоды, наивны и неопытны! Не хотелось вспоминать, но картины их тогдашнего житья-бытья уже сами поплыли перед глазами...
  ...Они, вчерашние глупые и самоуверенные мальчишки, не очень-то задумывались, кому там, в правительственных кругах, была нужна эта идиотская затея. Да и кто бы стал их спрашивать?! На учебной базе им всё ясно и доходчиво объяснили о необходимости выполнять интернациональный долг по отношению к братскому афганскому народу. Вот они и начали добросовестно выполнять свой долг, едва оказавшись там. Кто ж знал, что не нужны они здесь со своим братским долгом?!
  В тот проклятый день их ещё практически необстрелянная группа получила приказ организовать засаду. В зимней форме, с сухим пайком они выдвинулись по северной стороне ущелья. Капитану Попову местность была не знакома, поэтому они шли по карте, да и радист обеспечивал связь. Вначале вроде бы шагали бодро, перешучивались, навстречу попадались местные крестьяне. Они спешно отходили в сторону и угрюмо косились на чужаков. Шли утомительно долго, уже в животе урчало - так есть хотелось, а они всё шли и шли. А потом вдруг капитан занервничал: до него дошло, что они заблудились. К счастью, рация работала, и они запросили уточнить направление. Уже в сумерках двинулись дальше. Да и сумерками это назвать было нельзя: вот, казалось бы, только что светило солнце, а потом раз - и всё, наступает непроглядная ночь. Там река была, журчала по камням, такая чистая, светлая. Как они обрадовались! И только-только бегом, горными козлами прыгая в темноте с камня на камень, спустились, как с того берега открыли огонь.
  Половину группы выкосило сразу, в первые минуты боя. Ребята попытались рассредоточиться на террасах, вжаться в острые камни и хоть как-то спрятаться от вжикающих пуль. От стоявшего грохота и непрерывного эха закладывало уши. Женьке показалось, что стреляют отовсюду: справа, слева, сверху. Рядом огненные вспышки высвечивали сосредоточенное лицо Марка с закушенной от злости губой. Ещё успел Женька увидеть Витьку, зажавшего уши обеими руками, скрючившегося за камнем и зашедшегося в диком крике. А потом обожгло ногу. Вначале Женька ничего не понял. Только боль поднялась до самого горла, он попытался сбросить её с себя, оттолкнуть и потерял сознание.
  Им пытались помочь. Два вертолёта покружили поблизости, но связи с ними не было - радист погиб одним из первых, и машины улетели. Марка тоже задело, левая рука его безнадёжно повисла. Цел был только Витька, он, как умел, перевязал Женьку, наложил повязку Марку. И всё время матерился, они и не подозревали, что Витька знает такие сложносочинённые конструкции.
  Женька время от времени приходил в себя. И тогда он видел черное равнодушное небо над собою с низкими мерцающими звёздами, но потом сознание снова уходило. В очередной такой момент просветления он услышал чужую речь и одиночные выстрелы - моджахеды добивали раненых. В свете фонарика, как при замедленной съёмке, он увидел над собой заросшее до самых глаз лицо с оскалившимся ртом, чёрное дуло автомата и сжался, ожидая выстрела. Марк выпрыгнул на моджахеда из темноты, и пуля, предназначенная для головы, прошла через Женькино левое плечо, вырубив его сознание. Потому и не видел он, что заверещавший бородач, как котёнка, сбросил с себя раненого солдатика, приложил его прикладом по голове, а потом крикнул что-то своим. И хорошо, что не видел, потому что привели избитого Витьку и знаками велели ему связать за спиной руки Марка, потом они приказали взвалить его на себя и тащить вброд на тот берег.
  Прибывшие утром десантники из маневренной группы собрали тела погибших. Женьку тоже посчитали убитым, но он был жив и пришёл в себя. Тогда и узнал, что на окраине кишлака нашли тело Витьки - из-за узких глаз местные приняли его за азиата и забили мотыгами. А рядом валялись обгорелые останки ещё одного человека и сваленная кучей форма. В кармане гимнастёрки была фотография и деревянный крестик на гайтане.
  -Парень, а не ты ли здесь на фото? Кто эти двое с тобой? - спросил лейтенант-десантник, когда они уже подлетали к базе, и сунул ему под нос фотокарточку. На фото они - Марк, Женька и Витька - обнявшись, стояли на фоне мечети и щурились от солнца. Тогда в части затеяли выпуск газеты, и редактор (он же журналист, он же фотограф, он же корректор - всё в одном лице) бегал по территории и снимал всё, что было можно снимать. Марк упросил щёлкнуть их троих:
  - Наталье пошлём, - и отчего-то покраснел, но тут же засмеялся: - пусть графиня обзавидуется: какая-никакая, а всё ж заграница...
  Мотор вертолёта гудел, машину потряхивало. Лица на карточке стали расплываться, Женька здоровой рукой провёл по глазам, стирая слёзы.
  -Ладно, парень, отдыхай пока. Это всё потом, - вздохнул лейтенант.
  
  
  Этой ночью в старой квартире никто не спал. Келка просочилась к Юре.
  -Эй, ты спишь? - прошипела она.
  Юрка приподнял голову:
  -Ты чего? Бродишь тут...
  -Слушай, я придумала...
  -Сядь, - он подвинулся, Келка устроилась рядом:
  -Смотри, папа не может ехать с мамой. Да? Значит, поеду я. Что, считаешь, я не смогу?
  -Долго думала? - проворчал он, - кто ж тебя одну отпустит? Нет, ехать должны мы оба.
  -А институт?
  Юрка беспечно дёрнул загорелым плечом:
  -Пойдём в деканат, напишем что-нибудь о семейных обстоятельствах... Ерунда это! За месяц управимся. Лишь бы маме помогло...
  -Да, а к октябрю надо вернуться. А то папа тут совсем с ног собьётся с Любашей и малышом, - она спрыгнула на пол, - пошли к маме и всё ей скажем!
  -До утра нельзя подождать?! - возмутился Юрка, - спит же человек...
  -Не спит, - уверенно заявила Келка.
  Наталья и в самом деле не спала. Она вспоминала разговор с Женей и ругала себя почём зря. Как смела она бросить ему это в лицо? Что на неё нашло?! Женя-Женечка - тот самый "хороший мальчик" из далёкого первого сентября тридцатилетней давности. Её чуткий, смелый, самый верный друг. Тот, кто всегда рядом, её безотказный товарищ, её "подружка". Человек, от которого у неё нет и не могло быть тайн. Наталья ела себя поедом за то, что обидела Женю. Сейчас ему и так трудно, он уже весь испереживался о жене. И хотя Любаша бодрится, чтобы не огорчать и не пугать мужа, но положение у неё сложное, и получится ли у неё доносить ребёнка - это ещё большой вопрос. А тут Наталья с нелепыми обвинениями! Как-то Женя сказал ей, что хватит уже жить с головой, повёрнутой назад. Надо смотреть вперёд, нельзя жить только прошлым, нельзя постоянно, каждую минуту виноватить себя. Что было, то было. И вдруг эта Редькина со своими новостями...
  В начале января этого года они с Любашей затеяли паломничество в Псково-Печерский монастырь. Помолившись в Успенском соборе, спустились в Пещеры. После минус двадцати градусов снаружи, пещерные плюс пять показались им прямо райским теплом. В полутьме возле ниш с мощами преподобных светились лампадки и мерцали высокие свечи. Любаша истово крестилась, вымаливая благословение, прикладывалась к мощам, застревая у каждой ниши. А Наталья чуть прошла вперёд, внезапно ноги стали ватными, задрожали. Она опустилась на колени, почти касаясь лбом мраморной доски с надписью: "Преподобный Марк". Она ухватилась за холодный мрамор и осторожно повела ладонью по золотой вязи букв. И мрамор ответил ей теплом. Или это ей показалось? Тогда там, в пещерах, она приняла это за знак: её простили. Внутренняя пружина чуть ослабела, дала возможность продышаться.
   Получившая благословение в монастыре, Любаша вскоре почувствовала себя хрустальной вазой, полной счастья. И никакие токсикозы не были ей страшны, потому что рядом был Женя. Сейчас, к концу августа, Любаша вторую неделю лежала на сохранении, поедая горстями витамины и тоскуя о своём Женечке, который минуя кордоны санитарок, просачивался к ней в отделение каждый вечер.
  -Ма, не спишь? - Келка просунула лохматую голову в приоткрытую дверь.
  -Не сплю, - отозвалась Наталья, - с чем пришли?
  Юрка плечом оттёр сестру в сторону:
  -Ма, мы поедем с тобой, - сходу бухнул он и уселся на пол рядом с кроватью.
  -Так и знала, - засмеялась Наталья, - кто бы сомневался, что вы додумаетесь до этого?! А впрочем, это хорошая мысль. Но есть два "но". Первое, что скажет папа? И второе, что скажут в институте?
  Келка, обиженная тем, что ею придуманная "операция" бессовестным образом перехвачена братом, затараторила:
  -Мы уже всё продумали. Пойдём в деканат и скажем, что нужно продлить каникулы по семейным обстоятельствам и что сдадим все зачёты, когда вернёмся. Только не будет ещё никаких зачётов...
  -А папа?
  -Папу мы уговорим, - хитро усмехнулась Женина любимица, - пока станем оформлять бумаги, устроим генеральную уборку в квартире. Ну, чтобы Любаша пришла в чистый дом...
  Всю неделю до отъезда они готовили квартиру к Любашиному возвращению: мыли, оттирали, выкидывали залежавшийся за год хлам. Тут у Натальи был железный закон: если вещь провалялась невостребованной целый год, значит, она вообще им не нужна.
  -Ма, смотри, что я нашла! - Келка умудрилась залезть на антресоль над книжным шкафом, - ух и пылюки там! Что за кладовка такая? - она лихо спрыгнула со шкафа, при этом свёрток в её руках глухо ухнул.
  -Что происходит?! Что-то обрушилось? - перепуганная Наталья влетела в комнату.
  -Я нашла кладовку, - гордо объявила Келка, - правда, там только эта коробка была и ещё пыль. Или это не коробка?
  -Дай вытру, - Наталья забрала у дочери свёрток и тщательно протёрла влажной тряпкой, - тяжеленный...
  Свёрток представлял собою объёмистый предмет, завёрнутый в местами драную клеёнку с полустёршимися гипертрофированными ландышами. Свёрток тщательно перетянули крест-накрест не то лентой, не то кушачком от платья. Наталья осторожно обтёрла его от пыли, внутри свёртка что-то перекатывалось.
  -Ма, а вдруг там драгоценности? - у Келки глаза сделались круглыми от предвкушения чего-то интересного, - иначе зачем было вот так заматывать в клеёнку?
  -Надо же, я совсем забыла об этой антресоли, - Наталья тщетно пыталась развязать ленту, но та не поддавалась, - придётся ножницами...
  Они разрезали ленту, и в самом деле оказавшуюся пояском.
  -У меня когда-то было такое платье, в такую же клеточку, - пробормотала Наталья.
  Под клеёнкой оказалась ещё и газета, а уже под нею прямоугольная стальная коробка с ручками.
  -Что-то медицинское? - удивилась Келка, опасливо касаясь блестящей поверхности пальцем, - ма, давай не будем её трогать? А вдруг там яд спрятан?
  -Да какой яд?! - отмахнулась Наталья, - смотри, какая старая газета, пожелтела вся. Какой же это год?
  Они стали разглядывать газетную страницу, на которой значилось: "... в связи с 62-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции и первой годовщиной подписания Договора о дружбе и сотрудничестве между СССР и СРВ по приглашению министерства национальной обороны СРВ в порт Хайфон с дружеским официальным визитом прибыл отряд кораблей Краснознамённого Тихоокеанского флота в составе крейсера "Адмирал Фокин", эсминца "Возбуждённый" и большого противолодочного корабля "Строгий".
  -Шестьдесят вторая годовщина? Это получается... получается 1979 год, - быстро подсчитала Келка, - это же сто лет назад! Ещё до меня! Ерунда какая-то: Хайфон, эсминец, крейсер.
  -Никак не могу вспомнить, как такая штука называется. Букс? Бакс? Бокс? Вот помню, что на "Б", а как именно...
  -Чем это вы тут заняты? - Женя сунулся к ним с кисточкой в руке и банкой краски, он красил оконную раму у себя в комнате, - о, да это бикс! Откуда?
  -Точно, бикс! - обрадовалась Наталья, - и как ты это помнишь?
  -Это не я помню, это, скорее, моё мягкое место помнит, - засмеялся он, - не дай Бог, получить столько уколов... Так откуда это у вас?
  -Пусть твоя героическая дочь расскажет, как она сделала открытие в нашем доме.
  -Па, представляешь, я обнаружила здесь антресоль и там эта штука лежала.
  -Молодец. Просто настоящий Индиана Джонс. Только шляпы не хватает. Вся в паутине и пыли, - Женя забрал у Келки бикс и сел за стол, - ну что, посмотрим, какие сокровища Монтесумы скрывают стальные стенки?
  Внутри оказалась пачка фотографий, перетянутая резинкой, документ в ядовито-зелёной обложке с надписью под гербом: "Свидетельство о рождении" и вложенный в него потёртый на сгибах лист очень плотной бумаги.
  -Надо всё рассмотреть по очереди, - Келка аж пританцовывала от нетерпения. Она протянула руку к фотографиям, пересохшая резинка тут же лопнула, и снимки рассыпались по столу. Наталье вдруг захотелось забрать всё, что хранилось в биксе и рассмотреть в полном одиночестве. В голове смутно всплыло лицо Петра Николаевича. Он что-то говорил о документах, которые они с Марком спрятали в библиотеке.
  -Женечка, - прошептала она, - я знаю, что это. Это вещи Марка.
  Женя тоже догадался, кому принадлежал сверток:
  -Он говорил нам, - кивнул он, - на тот случай, если... ну, ты понимаешь.
  -Это твой друг, папа? Он погиб там, в Афганистане? - Женя посмотрел на Келку, потом перевёл взгляд на фотографии:
  -Да, Марк Голицын, - голос его слегка дрогнул, - меня выручил, а сам погиб.
  -В школе был стенд возле кабинета директора, повесили, когда мы уже в десятом классе учились. Назывался "Они учились в нашей школе. Воины-интернационалисты". Там человек десять и все по алфавиту. Стенд к стене крепили, а нас с Юркой к директору вызвали, - она виновато взглянула на родителей, - нас у гаражей с сигаретами застукали.
  -Очень мило, - покачал головой Женя, - а нам ничего не сказали.
  -Так мы же слово дали, что больше не будем курить. Так вот: стоим и смотрим, как завхоз с физруком молотками машут. И вдруг Юрка говорит, мол, смотри - там папа. Они взяли твою фотографию из большой выпускной, с виньетками. А рядом - Голицын. Вы с ним - как близнецы, только он тёмный, а ты светлый. У нас девчонки потом бегали смотреть и шушукались между собой, что такие хорошенькие мальчики тогда учились, а теперь и посмотреть не на кого, конечно, кроме Юрки Азарова.
  -Кто тут меня вспоминает? - появился на пороге Юра, - небось, ругаете? У меня уже уши горят.
  -Пока ты на свиданки с девочками бегаешь, я тут такое нашла... - ехидно сообщила Келка и тут же наябедничала: - ма, па, скажите ему, чтобы он не мешал! Только кто-нибудь ко мне знакомиться подходит, как Юрка тут же отшивает его.
  -Потому что к тебе всякие дураки лезут, - он заинтересованно разглядывал фотографии, - какие знакомые лица...
  -Что ты, Юрочка, - слабо улыбнулась Наталья, - это же старые фото. Ты их никогда не видел.
  -Не видел, - согласился Юра, - всё равно знаю.
  Он разложил фотографии на столе в ряд, потом поменял местами два снимка.
  -Вот, смотрите, - Юра ткнул пальцем в пожелтевшую фотографию на твёрдом картоне с виньетками и надписью "Петроградъ. 1916". Со снимка на них смотрели молодой офицер с Георгием на гимнастёрке и девушка с гладко причёсанными волосами. Между ними на стульчике сидел пухлощёкий карапуз в кружевной рубашечке, - видите, это Кирилл Георгиевич Голицын, его жена Мария Сергеевна, а мальчик - их сын Василий.
  -Откуда ты знаешь? Вот прямо-таки сын? - не поверила Келка, - он же в рубашечке, а может, это девочка?
  Юра взял фото, подержал его на ладони, словно взвесил, помотал головой:
  -Нет, мальчик это. Князь Василий Кириллович Голицын.
  -Врёшь ты всё, - разозлилась Келка, - ма, ну чего он врёт?
  -Постой, Келочка, - Наталья погладила дочь по руке, - может, у нашего Юрочки такой талант - по фото всё о человеке рассказать?
  -Ну да, никогда не было таланта и вдруг появился, - скептически хмыкнула Келка.
  -А ведь Юра не ошибся, - Женя развернул сложенный вчетверо плотный лист с гербовой печатью и протянул дочери, - читай!
  Келка взяла документ, взглянула на Юрку и стала читать вслух:
  -Метрическая запись о рождении и крещении. Августа двадцать третьего числа 1915 года у полковника князя Голицына Кирилла Ивановича и жены его Марии Сергеевны от первого их брака родился сын Василий. Восприемники: Двора Его Величества шталмейстер граф Юрий Михайлович Горский и Двора Её Величества фрейлина княгиня Елизавета Николаевна Хитрово, - она подняла глаза на отца, - это такое свидетельство о рождении?
  -С ума сойти, сколько лет этой бумажке, - вырвалось у Юрки, он с вызовом глянул на сестру, - ну что, теперь убедилась?
  -Ты знал, просто ты знал, что в этом, как его, биксе! - не сдавалась она.
  -Ма, па, честное слово, я никогда эту коробку не видел, - обиделся Юрка, - не знаю, как у меня это получается. Я когда беру фотографию, сразу будто лист с текстом вижу, и там всё-всё написано об этих людях.
  -Юрочка, мы с папой верим, - успокоила сына Наталья, - теперь посмотри на другие фото. Что ты о них скажешь?
  -Сейчас он ещё про князей расскажет, - съязвила Келка, - кому они теперь нужны, эти князья?
  -Келочка, разве ты не понимаешь, это же история семьи Голицыных. Конечно, сейчас титул - просто пыль. Сдуй её и посмотри, что останется. А останется семья, предки этих самых Голицыных. А это уже не пыль, их не сдуешь, - Женя помолчал, - наверное, Марк был потомком Голицыных. Только я не знал...
  -Ну так посмотри на это фото, - Наталья положила перед сыном другую фотографию и при этом переглянулась с Женей, - кто это, по-твоему?
  Юрка взял снимок, на котором девушка доверчиво склонила светловолосую головку к плечу высокого мужчины. Даже на этом засвеченном любительском снимке можно было различить, насколько они молоды и красивы.
  -Это... это Галина Васильевна Голицына, дочь Василия Кирилловича. Тут есть ещё фото, где он маленький... вот, видите, мальчик лет десяти с мамой. Это он. И ещё тут, - Юрка указал на групповой снимок, где затянутый в ремни военный и женщина с тщательно уложенными волосами держали на коленях двух девочек - тёмненькую и светленькую. Здесь он с дочерьми Галочкой и Ириной.
  -Да-да, - кивнула Наталья и посмотрела на Женю повлажневшими глазами, - ты помнишь? Именно так всегда Ирина Васильевна называла сестру - Галочка.
  -У дяди Пети в рамочке на столе стоял портрет Ирины Васильевны. Она такая красавица была! - Женя потянулся за фото, - но ты не сказал, кто рядом с Галиной Васильевной?
  -Как кто? - удивилась Келка, - это же твой школьный товарищ - Марк Голицын. Разве не видишь?
  -Это невозможно, Марк тогда ещё не родился. Но из-за их поразительного сходства можно догадаться, что рядом с Галиной Васильевной стоит отец Марка. О нём никогда не говорили. Сам не знаю почему.
  - Эдуардо Франсиско Вильегас. Больше ничего не вижу, - смутился Юрка, - только имя. И ещё: они обвенчаны.
  -Странно, - засомневался Женя, - в те годы не очень-то жаловали всякое церковное. Разве могли комсомольцы-коммунисты венчаться? Мы же все поголовно атеисты были, а Библию только в изложении Зенона Косидовского читали.
  -Ничего себе! У твоего товарища отец иностранец! - Келка подхватила со стола книжицу в противно-зелёной обложке с гербом, - знакомая штучка, - и выразительно прочла: - свидетельство о рождении. Ой, да тут имя какое-то киношное! Вот послушайте... "гражданин Марк Голицын родился 14 ноября 1960 года. Отец - Эдуардо Франсиско Вильегас, национальность - Чили". Как это - национальность Чили? Может, чилиец? Дураки какие-то писали...
  -Тогда так принято было, - Наталья попыталась скрыть за улыбкой дрожащие губы, но если занятые документами дети этого не заметили, то Женю ей обмануть не удалось.
  -Наташенька, может, досмотрим в другой раз? - в его глазах светилось сочувствие и понимание. Он догадывался, какого внутреннего напряжения ей стоило сейчас обсуждать найденное. Но Наталья упрямо покачала головой. Она взяла сильно потёртый бархатный футляр, открыла его:
  -Какая красавица! - вырвалось у неё. На белой атласной подушечке покоилась миниатюра на слоновой кости: девушка, почти девочка, тоненькая, тёмные кудри выбились из причёски и небрежно рассыпались по плечам, широко расставленные синие глаза лукаво поглядывали на Наталью. Изящную высокую шейку украшало колье, - Женечка, ты только посмотри! Узнаёшь?!
  Не узнать это украшение Женя не мог:
  -Юлька Асмоловская для "Горя от ума" носила. Я сам ей передал его, - растерянно пробормотал он, - а потом вернул Марку.
  -А я его надевала на грибоедовский бал. Там ещё какой-то тип из массовки прицепился. Мол, это колье он несколько дней назад видел на, не помню как её звали, но фамилию тот тип назвал - на Голицыной. И рассказал историю, что колье подарил молодой жене муж. И зачем-то поцарапал один камень. Якобы чтобы оно имело изъян, потому что совершенной могла быть только его красавица-жена. Марк тогда быстренько увёл меня от тех сумасшедших, потому что они вздумали проверить, есть ли на камне царапина.
  -Проверили? - заинтересовалась Келка.
  -Проверили, - кивнула Наталья, - никаких царапин не было. Это же была обычная бижутерия. Очень хорошо сделанные, но всего лишь стекляшки, - она перевернула миниатюру. Там на обратной стороне бисерным почерком было обозначено, что это портрет княгини Елены Александровны работы Виолье.
  -Теперь мешочек, - Юрка стал осторожно распутывать завязки замшевого мешочка, но заскорузлая верёвочка никак не хотела поддаваться его усилиям. Всё же узелок развязался, и он вытряхнул на стол нечто сверкающее. Все, как завороженные, уставились на переливающийся разноцветными искорками каскад камешков. Вот красота-то!
  -Не может быть! - не поверил своим глазам Женя, - это же оно! То самое...
  Наталья осторожно, словно боясь обжечься, коснулась мизинчиком густо-синего сапфира. Сейчас она видела перед собой бледное лицо Марка, вот его сильная рука подхватывает со стола колье и небрежно суёт его в карман. Колье, которое она, Наталья, только что швырнула ему в лицо.
  -Разве бывает такая бижутерия? - с сомнением сказал Юрка, - блестит, как настоящее.
  -Много ты видел бриллиантов и сапфиров, чтобы вот так сразу взять и сказать, настоящее оно или нет, - тут же встряла Келка. Она потянула к себе ожерелье и попыталась примерить, но Наталья выхватила его:
  -Нет! Не надевай! Не надо!
  Все изумлённо уставились на неё, она прошептала:
  -Он его подарил мне на шестнадцатилетие, а я... - тут губы её предательски задрожали.
  -Всё, - решительно заявил Женя, - хватит этих воспоминаний! Дети, на сегодня довольно. Мама уже еле на ногах держится от усталости.
  -Правда, ма, давай завтра, - разом заговорили Юрка с Келкой. До них, наконец, дошло, что эти вещицы для родителей значили слишком много и что это не просто воспоминания.
  -Нет-нет, - тут же отозвалась Наталья, - всё хорошо. Давайте смотреть дальше... - она потянулась к тоненькому обручальному колечку и с недоумением взглянула на Женю: - чьё бы оно могло быть?
  Тот пожал плечами:
  -Наверное, Галины Васильевны - совсем простенькое. А вот это уже другое дело, - он перекатил по ладони перстень-печатку с интересным гербом: медведь, всадник, крест, - чей же это герб?
  -Тут и думать нечего! - Юрка взял со стола метрическую запись о рождении князя Василия Кирилловича Голицына, - смотрите, вот он, герб Голицыных: и крест есть, и медведь, и всадник. Так что это княжеская печатка.
  Юрка забрал у отца перстень и уже хотел было надеть на палец, но Наталья остановила его:
  -Сначала три раза постучи по столу, чтобы к тебе никакая гадость не прилипла.
  -Ма, вот уж не знал, что ты в такое веришь, - но всё же послушно постучал о столешницу и надел печатку на безымянный палец, - надо же, будто для меня сделано!
  -А может, для тебя, - задумчиво проговорил Женя и посмотрел на Наталью. Та кивнула, и тогда Женя сказал: - можешь взять его себе. Постарайся не потерять...
  -Ну вот, - тут же обиделась Келка, - Юрке - кольцо, тебе - ожерелье. А мне? Мне что? Обручальное колечко?
  -Нет, дорогая моя, - разочаровала её Наталья, - ты дождись, когда тебе станут дарить драгоценности, и никогда не швыряйся ими, даже если будешь сильно обижена.
   -Когда ещё это будет, - буркнула Келка, - ой, а тут ещё конверт лежит, незапечатанный.
  Она мгновенно подхватила его, но от неловкого движения старый конверт со смешным олимпийским мишкой разорвался и на стол упал браслет.
  -А вот, кажется, и для меня кое-что... Па, такие штуки в армии носят, да? - Келка разглядывала гравировку на стальной пластине, - "Голицын Марк. г.р.1960..." Тут ещё группа крови и резус. Па, смотри, у него был отрицательный резус, как у меня и Юрки. И группа крови та же... Если бы не было фамилии, я могла бы оставить его себе. Да, мама?
  -Ты и сейчас можешь оставить его себе, - больным голосом ответила Наталья, - когда-то, очень давно это был мой подарок Марку.
  -Ладно, - решила Келка, - уговорили. Оставлю себе как память о том, кто помог тебе, папа.
  Но Жене вся эта возня да ещё и делёж "мне-тебе-ему" почему-то стал неприятен.
  -Налетели, как коршуны, - проворчал он, - будто могилу грабим.
  -Ах так, ну и пожалуйста, могу положить на место. И ты, Юрка, снимай кольцо. Нечего тут князем притворяться! - надулась Келка.
  -Зачем ты так, Женечка? - у Натальи подозрительно блестели глаза, но она всё ещё держалась, - зачем? Пусть возьмут себе. Марк... Марк не был бы против.
  -Как хочешь, - он встал и похромал к двери, обернулся: - как хочешь.
  -А тут ещё письмо, - Юра вынул из разорванного конверта сложенный листок бумаги, - письмо... Интересно, кому оно? - и прочёл: - "завтра мы уедем, может быть, надолго. Всего-то неделю назад был твой день рождения..."
  Он замер, с удивлением уставившись на мать, которая вдруг всхлипнула и, уже не скрывая слёз, вынула из пальцев сына письмо.
  
  "Завтра мы уедем, может быть, надолго. Всего-то неделю назад был твой день рождения. Видишь, я никак к тебе не обратился. Сначала нацарапал: "Дорогая Наташенька!", потом подумал, что ты будешь кривиться - я никогда тебя так не называл. Просто "Наташа" - скучно. Поэтому решил ничего не писать. Ты же знаешь, я всегда плохо писал сочинения.
  Да, сочинения... Ты догадалась о Бэлле. Я понял это по твоим холодным глазам, ты почти перестала со мною разговаривать. А я никак не мог объяснить то, что и сейчас объяснить не могу. Знаю только, что виноват. И перед тобой, и перед Бэллой. Она замечательный человек. Какие мы были идиоты, как же мы не понимали её!
  Она - гордая. Выставила меня, потому что поняла: будущего у нас нет. И я, малодушный трус - ты правильно всё поняла обо мне. Я, малодушный трус, обрадовался тому, что Бэлла взяла решение на себя.
  Какое это было время! Тётя Ира следила за каждым моим шагом, такой гадливости я никогда и ни у кого не видел. Она постоянно твердила, что я тварь, приносящая несчастье всем, и в первую очередь, тем, кто меня любил. По её словам, мама погибла из-за меня, и бабушка тоже. Ещё она любила повторять, что я и её сгубил. Извёл всех Голицыных, а теперь взялся за Ростовых. Она умела живописно объяснить, какая страшная участь всех вас ждёт. При этом твердила, что одна радость - Голицыны не доживают до сорока лет, поэтому я, по её словам, много гадостей не натворю. И тогда я решил уехать, чтобы случайно не натворить чего-нибудь. Я пишу "случайно", потому что никогда, в этом я могу даже поклясться, никогда осознанно никому из вас я не причинил бы зла. Вначале подумал махнуть куда-нибудь в тайгу. Но ты так горячо говорила о трусливых домашних мальчиках, что у меня мелькнула мысль бросить всё и податься в армию. Всё бы хорошо, но за мною увязались мальчишки. Уж не знаю почему, но твои "огненные" речи задели их так же, как и меня.
  Когда я отвёз тётю Иру в больницу и врач лишь покачал головой на мой вопрос о её состоянии, мне стало так тошно и страшно (я же говорил, что я жалкий трус!), что я расплакался. Было стыдно, но слёзы сами текли. Это был твой день рождения - весёлый день в семье Ростовых. Я не должен был идти к вам. Но мысли крутились вокруг тёти Иры, она уходила навсегда, а я опять оставался один. Признаюсь тебе: мне было страшно.
  За день до того, как её положили в больницу, она вдруг подобрела, перестала крыть и шпынять меня почём зря. Рассказала о тайнике, в который бабушка спрятала семейные документы. В тот момент я подумал, что она всего лишь бредит. Но потом, представляешь, я нашёл этот тайник. Думаю, тот, кто лазил в наш домик, искал именно это. Там было дивное украшение, которое когда-то принадлежало прапрапрабабке. Ты хорошо знаешь его, это ожерелье. И я принёс его тебе в подарок. Конечно, ты помнишь, чем кончилась моя затея. У тебя было такое лицо! Именно с таким выражением тётя Ира смотрела на меня.
  Теперь тёти Иры нет, она, как и многие Голицыны, не дожила до сорока. А я? Сегодня мне девятнадцать. Половину жизни я уже прожил и никому не принёс радости: ни тем, кто меня любил, ни тем, кого я любил и люблю.
   Вот, кажется, всё. Осталось ещё раз - в последний - попросить прощение и закончить.
  Кажется, я нашёл, как надо было к тебе обратиться в начале письма.
  Итак, "Любимая! Меня вы не любили"... Наверное, это как-то слишком, по-театральному, что ли? Театральщина свойственна некоторым Голицыным. Как видишь, я - не лучший представитель старого рода.
   Марк".
  ...Наталья слышала, как у дверей её комнаты шёпотом переговаривался с детьми Женя, они никак не могли договориться, стоит или нет постучаться к ней. Потому что уже прошли сутки после того, как они обнаружили бикс с документами и письмом. Наталья забрала письмо, ушла к себе и ни с кем не желала видеться всё это время. Вначале она тихонько плакала, читая аккуратные строчки. Потом просто лежала, уставившись в потолок, без единой мысли в голове. Ей стало казаться, что стены комнаты постепенно сжимаются, надвигаясь на неё. Она перевернулась на живот, уткнулась носом в подушку и крепко-крепко зажмурилась. Тогда в голове стало стучать: "Любимая! Меня вы не любили" и опять "Любимая! Меня вы не любили".
  Переговоры за дверью, видимо, зашли в тупик, потому что там стихло. Наталья представила, как изводится сейчас Женя, как недоумевают и переживают дети, и заставила себя подняться.
  -Вы простите меня, - попросила она Женю и детей, которые, как неприкаянные птички, сидели на кухне и встретили её встревоженными взглядами, - со мною всё хорошо. Мы обязательно поговорим ещё обо всём. Правда, Женечка? О тех, других, что ушли от нас, будем много и хорошо говорить. Только не сейчас. Хорошо?
  Келка подхватилась:
  -Давайте чай пить! - на её запястье блеснул холодным металлом браслет.
  
  Наталья ещё раз махнула рукой Жене, чтобы тот уже уходил домой, всё-таки время позднее - почти полночь, а ему до Петроградской добираться. Женя обнял Келку, шепнув ей при этом, чтобы она присматривала за братом, хлопнул по плечу Юрку. Но тот полез обниматься, потёрся носом о Женину щёку:
  -Па, ты не волнуйся, я буду приглядывать за ними...
  Уже уходя, Женя сунул Наталье толстенькую книжечку из серии карманных изданий:
  -Почитай в дороге. Прислали в издательство, хотят у нас переиздавать и с нашими же иллюстрациями. Так что отдыхай там, но и о работе не забывай. Эскизы нужны будут к концу октября - времени ещё много.
  Келке в поезде приглянулось всё: и обновлённый гэдээровский вагон, пахнущий вкусно по-железнодорожному, и кремовый линкруст на стенах купе, и блестящие ручки, но особенно - верхняя полка, куда она мгновенно забралась и стала щелкать светильником над головой. А вот Юрке сразу не понравилась кокетливая проводница, зыркнувшая на него из-под форменного берета, но особенно вызвал неприязнь сосед по купе. Этот вполне приятный господин всё время улыбался, и Юрка решил, что, видимо, дяденьке недавно поставили дорогущие зубные протезы - вот он и демонстрирует их всем. А ещё дядька сразу стал церемонно знакомиться. Поклонился Наталье:
  -Олесь Гаврилович Карпусь, - и попытался к ручке приложиться, даже акцент его оказался до невозможности слащавым, - инженер-строитель, был в командировке в вашем чудном Петербурге. Вот теперь еду домой во Львов. А вы?
  -И мы во Львов, - не стала уточнять Наталья, - потом ещё дальше.
  -А эти замечательные молодые люди - ваши родственники?
  -А эти замечательные молодые люди - мои дети.
  Тут последовали привычные восклицания и восторги по поводу юной мамы и совсем взрослых детишек. Но когда господин Карпусь с прихихикиванием поинтересовался, как же мог "папочка отпустить в столь долгую и трудную дорогу своё семейство", Юрка аж зубами скрипнул. Выручила Келка:
  -Разве может быть дорога трудной, когда у нас такой сосед? - кокетливо спросила она. Дяденька расцвёл широчайшей улыбкой (хотя куда уж шире-то улыбаться?).
  Перрон уплыл назад, и поезд начал отстукивать свою историю. Кокетливая проводница вплыла в купе и стала собирать билеты, время от времени поглядывая на Юрку.
  -Юрочка, ты не забыл послать телеграмму жене? Она, бедная, там уже проплакала все глаза... - тут же включилась Келка в кампанию по защите брата от навязчивой поклонницы.
  -Такой молодой и уже женатый? - изумилась проводница.
  -Внешность обманчива, - свесила с полки голову Келка, - у меня уже четыре племянника, представляете?
  -Ну да?! - удивилась проводница, переписывая данные из Юркиного паспорта, - когда ж он их тебе родил? В начальной школе, что ли?
  -Уж и не вспомню, - уткнулась в тёмное окно Келка.
  -Весёлые у вас детишки, - Олесь Гаврилович подмигнул Наталье.
  -Весёлые, - кивнула та, - дети, сейчас санитарная зона закончится и будет очередь в туалет. Давайте-ка, идите, а то до утра не помоетесь.
  Юрка послушно спрыгнул вниз, подхватил под мышки Келку и поставил её на пол.
  -Какие послушные детки, - опять восхитился господин Карпусь. Этого "послушные детки" уже не могли спустить. Они переглянулись:
  -Мама, можно я мыло возьму? - начал Юрка.
  -Мама, можно я переоденусь? - подхватила Келка.
  -Ма, можно мы зубы почистим? - разом заканючили они.
  -Можно, - разрешила Наталья, разгадавшая их манёвры, - можно, но осторожно. Юрочка, не ешь зубную пасту, а ты, Келка, не забудь лицо вымыть и ушки.
  Те в ответ засмеялись и отправились сторожить момент открытия туалета.
  Олесь Гаврилович догадался, что его дурачат, надулся и стал копаться в своей сумке.
  Проснулся Юрка из-за того, что вдруг заорало радио. Видимо, Келка, крутившая вчера все ручки, включила радио, и оно загрохотало гимном.
  -А?!... Что?!.. - подхватился господин Карпусь, - что это?
  -Это всего лишь гимн, - Юрка протянул руку и отключил радио. В сером рассвете за окном среди тёмной массы зелени мелькали одноэтажные домики с ещё тёмными окнами. Поезд пошёл медленнее, проплыла краснокирпичная водонапорная башня, и уже совсем медленно вплыло жёлтое с белыми полуколоннами здание станции. Над арочными окнами значилось: Новосокольники. В вагоне было жарко, и Юрка решил прогуляться по перрону, он неслышно спрыгнул с полки, сунул ноги в кроссовки. Мама спала, свернувшись клубочком, таким же котёночным клубочком свернулась Келка. Юрка натянул повыше простынку на сестру и вышел в коридор.
  Давешняя проводница в сильно помятой голубой форме с погончиками стояла возле вагона.
  -Доброе утро, - поздоровался Юрка, - долго стоим?
  -Доброе... - хмуро ответила проводница, - двадцать девять минут стоим.
  Юрка поёжился - утро оказалось неожиданно прохладным. Он пошёл к вокзалу, заглянул в зал ожидания - ничего особенного. Здание, видимо, строили в начале пятидесятых, поэтому зеленоватые стены во множестве украшали пилястры с пышными корзинами наверху. Между старым кирпичным пакгаузом и вокзалом оказался скверик с трёхъярусным неработающим фонтаном. К стоящему поезду стали подтягиваться местные торговки. В основном они предлагали варёную молодую картошку, горяченькую, посыпанную укропом. Кто-то притащил ведро типично псковских полосатых яблочек, кисло-сладких, ещё недозрелых. Юрка нацелился было на обожаемое им молоко в бутылке, заткнутой пробкой из свёрнутой газеты, но вовремя вспомнил, что мама не разрешила покупать его в дороге, и с сожалением полез в свой вагон. Настроение проводницы заметно улучшилось, ухмыляясь, она дала Юрке возможность протиснуться мимо. В ответ он криво усмехнулся, но ничего не сказал.
  После Орши с её похожим на торт со сливками красно-белым вокзалом и памятником Константину Заслонову сосед по купе начал постепенно меняться. К вечеру он перешёл на украинский язык, и теперь время от времени делал вид, что не совсем понимает по-русски. После Ровно проводница прошла по вагону и вернула всем билеты, оставалось каких-то часа два до Львова. Все потянулись умываться и переодеваться. И тут господин Карпусь, в одно мгновение ставший паном Карпусем, совсем преобразился: теперь вместо демократичной футболки он надел замысловато вышитую сорочку и лёгкий пиджак. Юрке на миг показалось, что у дядьки выросли длинные чумацкие усы. Он по-прежнему приторно улыбался, рассказывая, как хорошо теперь всё изменилось в его родном Львове, только делал это теперь на украинском языке.
  Для Натальи сутки до прибытия во Львов пролетели мгновенно. Она почти не спала в первую ночь поездки: читала книжку, которую ей дал Женя, и удивлялась поразительной стилизации под Джейн Остин. Если бы Наталья не знала, сколько и какие романы написала английская писательница, она бы поверила, что у неё в руках ещё одно, неизвестное до сих пор творение Остин. Всего лишь нехитрая история любви английской барышни была изложена тонко, изящно, с типично английским юмором, лёгкой иронией и с таким великолепным знанием реалий начала 19 века, что Наталья только диву давалась. Все эти барышни и кавалеры с их весёлыми балами, замысловатыми шляпками, умопомрачительными фасонами платьев и простенькими интригами - прямо-таки оживали на страницах романа. Наталье тут же захотелось изобразить главную героиню, она даже взялась за карандаш и сделала лёгкий набросок.
  -О, какая дамочка! - восхитилась Келка, - это ты по папиной книжке, да? А кто автор?
  -Автор мне неизвестен, некий Эдуар Ублие. По имени вроде бы француз, но пишет на английском и события романа в Англии...
  -Псевдоним, наверное. Сейчас многие делают стилизации, потом берут иностранное имя - и вот тебе уже автор из Англии или Франции. Не люблю я такое. Подделка - она и есть подделка.
  -Возможно, подделка, - не стала спорить Наталья, - но поразительно талантливая.
  Неугомонная Келка залезла к Юрке на полку и они вместе начали изучать путеводитель по Карпатам.
  -Мам, - тут же пожаловалась Келка, - вот скажи, зачем Юрка отрастил такие плечи широченные? Всё время толкается!
  -Для мужчин широкие плечи - нормально, - тут же отозвался Юрка, - а вот зачем женщины себе такой зад отращивают?
  -Женщинам широкий таз дан природой, - рассудительно ответила Келка.
  -Кому таз, а кому корыто, - съязвил Юрка и получил от сестры по затылку.
  -Дети, не ссорьтесь, - подала голос Наталья, она сосредоточенно набрасывала портрет главного героя романа. Келка свесила голову, посмотрела на то, что вырисовывалось карандашом:
  -Ма, это же Голицын, - угадала она знакомые черты.
  -Похож?
  -Очень. И ещё он на нашего Юрку похож.
  -Между прочим, я здесь, - напомнил о себе Юрка, - нечего обо мне говорить, будто я отсутствую.
  Он перегнулся через Келку, взглянул на рисунок:
  -Не, слишком красивый...
  -Думаешь? - печально улыбнулась Наталья, - видели бы вы его... - она хотела сказать "видели бы вы его живьём", но не смогла это произнести.
  
  Во Львов поезд пришёл ранним утром. Пан Карпусь небрежно кивнул на прощанье и растворился среди привокзального народа. Нарядный, словно дворец, львовский вокзал, сверкал покрытием крыши, радостно переливался солнечными бликами в окнах башенок и не переставал заглатывать толпы пассажиров. Наталье с детьми удалось приобрести билеты на какой-то "весёлый" поезд до Ужгорода с отправлением в течение ближайшего часа, поэтому осмотреть город у них не получилось. Почти семь часов они тряслись в плацкартном вагоне среди говорливых попутчиков, причём вагон тут же наполнился ароматами маринованной черемши, сала, домашней колбаски и ещё не пойми чего. Тётенька, сидевшая рядом с Юркой, не особо церемонясь, сунула ему кусок чёрного хлеба с ломтиком сала:
  -Файний хлопець, - определила она, потом посмотрела на Келку и добавила: - файна дiвка, - и сунула той такой же ломоть хлеба с салом.
  -Ма, что такое "файна"? - тихонько спросила Келка.
  -Не знаю, - отозвалась Наталья, ей тоже достался кусочек вкуснющего розового сала с мясной прослойкой, - наверное, "хорошая"?
  Оглушённые, вспотевшие в душном вагоне, они наконец добрались до Ужгорода. Солнце уже собиралось садиться, а им ещё нужно было проехать двенадцать с лишним километров на автобусе до Подзамка. Старенький автобус пылил по узкой дороге, виляя задом, катил над верхушками ёлок. Когда Келка увидела, что высоченные ёлки почти дотягиваются до белых дорожных столбиков справа от автобуса, а там, внизу ничего, кроме верхушек деревьев, не видно, она перестала смотреть в окно, положила голову Юрке на плечо и закрыла глаза. Но и ему было не по себе среди уже почти тёмного неба и бушующей зелени.
  С облегчением они выбрались из автобуса у одноэтажной постройки, напоминающей сельсовет советского времени, в окнах которой горел свет, и от этого снаружи казалось ещё темнее. Над шиферной крышей понуро повис жёлто-голубой флаг.
  -Вы тут погуляйте, а я зайду и всё разузнаю, - велела Наталья детям и пошла в дом.
  -Добрый вечер, - поздоровалась она с сидящей за столом женщиной. После поезда, полного тёток всех возрастов и одетых примерно одинаково: вышитая блузка, тёмная юбка, косынка на голове - эта симпатичная дамочка сразу вызвала интерес своим простеньким сарафанчиком в клеточку.
  -Добрый вечер, - отозвалась та и заулыбалась: - вы к нам отдыхать или лечиться?
  Она говорила на очень чистом русском языке, без всякого акцента, только интонации выдавали её "захидность". В институте у Натальи был преподаватель латыни, который окончил львовский университет ещё перед войной, так он говорил всегда именно так - мягко и певуче даже спустя годы.
  -Мы приехали лечиться. То есть это я лечиться, а дети со мною, - улыбнулась в ответ Наталья, - вот дальше не знаем, куда обратиться... Пришли к вам.
  -И правильно пришли. Меня Мариной зовут, я тут и секретарь, и писарь, и администратор, и ещё бог знает кто. А вы никак из Ленинграда? То есть теперь из Петербурга? - и пояснила: - слышу по вашей речи.
  -Да, мы из Петербурга, - удивилась Наталья.
  -Не удивляйся, - легко перешла она на "ты", - я училась в Ленинграде на истфаке. Ах, что за время это было! Но ладно, потом поговорим. Сейчас тебя надо на постой определить. Понимаешь, в нашем санатории жилые корпуса на ремонте. И чего это они сейчас ремонт затеяли - не знаю. Но там такой хозяин... что хочет, то и делает. Поэтому мы всех, кто лечиться приезжает, определяем к местным. Для тебя это даже выгоднее - дешевле выйдет. Будешь каждый день на процедуры ходить, тут красиво, воздух у нас замечательный. Только... - она чуть замялась, - не ходи одна. Тут лес у нас, звери разные водятся - кабанчики, даже рыси бывают. Лучше договорись с хозяевами, они тебя будут подвозить к санаторию, а потом забирать. Так что живи в своё удовольствие: лечись, гуляй. Только в Усадьбу не заходи, там заповедная зона и опять же хозяин у них строгий. А насчёт жилья мы мигом решим, - она высунулась в окно и крикнула в темноту:
  - Ласло, свези к тётке Юзефе постояльцев и меня заодно подбрось к дому, - из темноты не ответили, но послышалась какая-то возня, как будто протопало что-то большое и грузное. Марина повернулась к Наталье: - у Юзефы как раз комната освободилась. Там и устроитесь. У тётки Юзьки хороший дом, с удобствами. Сама хозяйка смурная немного, но не ворчливая, сговорчивая, живёт с внуком, он сюда лечиться приезжает уже лет десять как. Парень хороший, но Бог языка не дал - немым родился. Так он и в санатории работает, и даже в Усадьбе. А уж туда кого попало не пускают. Сейчас я тут закрою всё и поедем.
  Пока Наталья разговаривала с администратором Мариной, Юрка и Келка обошли вокруг здание управы.
  -Ой, лошадка! - обрадовалась Келка, - смотри, Юрка, у неё грива в косичках. Сейчас я ей сахара дам...
  -Ты сначала спроси разрешение, - посоветовал ей брат, - видишь, там хозяин стоит?
  Лошадка была впряжена в нечто, напоминающее коляску с откидным верхом. В коляске сидел парень, его футболка белела в сгустившейся темноте. Он молча внимательно разглядывал подошедшую девушку.
  -Можно, я ей сахара дам? - спросила Келка у парня. Тот кивнул. Тогда она порылась в сумке, добыла поездной рафинад, очистила от обёртки и протянула лошадке. Та фыркнула, потянулась к её руке и, к неописуемому восторгу Келки, осторожно прихватила мягкими губами кусочек сахара. Парень улыбнулся, спрыгнул с коляски и подошёл ближе. В этот момент в окно высунулась администратор и позвала его. Когда он вернулся, Келка что-то нашёптывала лошадке в настороженное ухо и гладила её по бархатистой морде.
  -Тебя Ласло зовут? - парень кивнул, - а меня - Келка. А это мой брат Юра. Мы сюда с мамой приехали, она будет в санатории лечиться.
  -Разве в эту колымагу мы все поместимся? - с сомнением сказал Юрка, с интересом разглядывая коляску.
  -Конечно, поместимся, - фыркнула Келка, - нас тут всего-то полторы калеки... - и с изумлением уставилась на Ласло, который от её слов дёрнулся и быстро отошёл в сторону.
  -Ты что? Совсем уже дура? - прошипел ей на ухо Юрка, - ты его левую руку видела? У него же пальцы скрючены...
  Келка чуть не заплакала:
  -Я не хотела... просто вырвалось... И вообще я на лошадку смотрела! Сейчас пойду и извинюсь, - но Юрка поймал её за руку:
  -Стой уже! Теперь ты только хуже сделаешь!
  -Ну что, познакомились? - администратор Марина вместе с Натальей подошли к коляске, - Ласло, ты что прячешься? Помоги гостям вещи уложить, и поехали уже, а то совсем стемнеет.
  -Куда же больше? - удивилась Наталья, - и так ничего не видно.
  -Не, это ещё рано. Вот посмотришь, что через пару часиков будет, - пообещала Марина.
  Они устроились в коляске друг напротив друга, Ласло вспрыгнул на облучок, взял в руки вожжи, звучно причмокнул губами, и лошадка тронулась с места. Келка, расстроенная до невозможности, сначала чуть не плакала, но мягкое покачивание коляски на рессорах, проплывающие почти чёрные купы деревьев, за которыми изредка светились окна домов, появившиеся внезапно огромные и очень низкие звёзды, - всё это заворожило её. Ей показалось, что не в коляске они катятся, а в машине времени, и она уносит их куда-то в опасное прошлое. Это волновало и пугало одновременно. Келка взглянула на брата. В лунном свете серебрились его светлые волосы, он запрокинул голову и широко открытыми глазами смотрел на нависшую над ними чернильную бескрайность с тревожно мерцающими звездами.
  -Как же здесь красиво! - вырвалось у Келки.
  -Ага, не то что в Питере! - засмеялась Марина, - там звёзд не видать от фонарей ваших, а у нас - натуральная природа!
  А потом Келка уснула, и ей снилось что-то розовое, воздушное. Гнедая лошадка вышла из перламутрового тумана и тихонько заржала. Келка кормила её солёным хлебом, а лошадка смешно фыркала. К тонкому еловому аромату добавился запах мандарин и чего-то кожаного, она почувствовала, что её осторожно поднимают и несут на руках. Келка завозилась и сонно пробормотала:
  - Юрка, ко мне лошадка приходила...
  - Тщ-щ, спи... - и она послушно заснула и спала до самого утра.
  Сказать, что хозяйка дома удивила Наталью, - ничего не сказать. Высокая, статная, улыбающаяся женщина, раньше сказали бы "со следами былой красоты". Почему Марина назвала её смурною? Ничего напоминающего о хмурости и в помине не было. Да и на вид ей больше сорока никак не дашь, и только вспомнив, что у неё совсем уже взрослый внук, можно было догадаться об её истинном возрасте. Она мгновенно оценила степень усталости приезжих, определила их в просторную комнату, показала все удобства и предложила молока с хлебом на ужин. Юрка, большой охотник до всего молочного, глотнул густого, тягучего напитка, прислушался к себе и с удовольствием одним махом хлопнул целую кружку, плотоядно поглядывая на стоящий на столе глиняный кувшин.
  - Понравилось? - усмехнулась Юзефа, - у нас с Ладко коза особенная. Не молоко - мёд, прямо.
  -Так это козье молоко? - Юрка теперь уже не спешил, с видом гурмана-знатока он смаковал его, - очень вкусно! Вот бы Келка попробовала.
  -Пусть спит, завтра успеет попробовать, - Наталье здесь всё нравилось: и вышитые красно-чёрными нитками полотенца в "красном" углу над иконами, и скамья вдоль стены, и ничем не застеленный деревянный стол, которому, судя по его виду, уже не меньше ста лет. Но больше всего её привлекала сама Юзефа в замысловато вышитой рубашке, заправленной в тёмную юбку, и с целой россыпью серебряных монеток, кораллов, и разных крестиков-згардов, которые позвякивали у неё на груди. На эти самые згарды - обереги Наталья уже насмотрелась во время длинной дороги, здесь их носили многие женщины. Но у Юзефы они были особенные: серебряные бусины чередовались с причудливыми крестиками, кораллы перемежались с пластинками, на которых отчеканили какие-то таинственные знаки. Поверх всей это красоты на коралловой нитке было подвешено особое украшение в виде круглого медальона с изображением Богородицы. Печальное тонкое лицо с опущенными книзу глазами, скорбно сжатым ртом - лицо Мадонны, оплакивающей сына. Не узнать это юное лицо, обрамлённое складками капюшона, было невозможно.
  -Какой у вас медальон, - вырвалось у Натальи, - это же лицо микеланджеловской Мадонны!
  Юзефа тронула украшение:
  -Это дукач, - и пояснила: - дукач на счастье дарят. У нас многие носят.
  -И как, помогает?
  -Не жалуюсь, - немногословно ответила хозяйка.
  -Да, счастья много не бывает, - кивнула Наталья. Она не просто устала, она уже чувствовала, что сейчас сползёт на пол, прямо на полосатые тканые дорожки, свернётся калачиком и заснёт. Да и Юрка, обпившийся козьего молока, клевал носом.
  -Устали вы с дороги, идите уже, отдыхайте, - убирая со стола посуду, улыбнулась Юзефа, - завтра Ладко свезёт вас в санаторий. В часов десять свезёт.
  Часа через два Юрка проснулся - всё-таки нельзя было наливаться молоком в таком количестве. Он встал и тихонько пошлёпал в туалет. Ещё находясь дома, он приготовился к тому, что в сельской глуши среди гор и лесов вряд ли для них будут приготовлены городские удобства. Но в этом домике внутри всё было устроено так, словно бы здесь была городская квартира: тёплый туалет, удобная ванная комната с горячей водой и душем, даже кухня с отличной газовой плитой на четыре конфорки. И, видимо, для развлечения хозяйки на кухне располагалась ещё и обычная печь, которую при надобности топили дровами. Об электричестве и говорить нечего - люстра, кажется, висела даже на крыльце.
  Часы в гостиной слабенько отбили одиннадцать ударов. Это как же они притомились в дороге, если завалились спать в совершенно детское время?! Судя по звукам из кухни, хозяйка ещё и не думала укладываться. Да и по двору мелькал прыгающий огонёк фонаря и светлое пятно футболки Ласло. Юрке стало интересно, чем это он там занимается. Он вернулся в комнату: мать и Келка спали. Юрка натянул джинсы, сунул ноги в кроссовки и вышел во двор. Днём солнце жарило во всю силу, а сейчас стало прохладно, да ещё далеко не тёплый ветерок поддал бодрости. Юрка поёжился, но решил, что если Ласло не мёрзнет в своей легкомысленной одежонке, то и он не пропадёт.
  Ласло вышел из сарайчика, в одной руке он нёс за дужки два ведра, другой он подсвечивал себе фонарём. Завидев Юрку, он остановился и вопросительно глянул.
  -Я увидел, как ты ходишь по двору, - отчего-то смутился Юрка, - и подумал, может, чего помочь надо?
  Ласло кивнул и протянул Юрке фонарь. Они прошли к загородке, на дальней стороне которой темнело что-то похожее на домик. Юрка видел такие в зоопарках в загонах для оленей. Они вошли в загородку, и к ним тут же подбежала коза, она вопросительно мекнула. Ласло достал из кармана кусочек хлеба, протянул козе, и та с видимым удовольствием сжевала его. Конечно, Юрка видел, как доят коров, но вот с козами встречаться ему не приходилось, поэтому он с интересом следил за действиями Ласло. В домике оказалось достаточно места для всех троих: и для Ласло, и для Юрки, и для козы. Все эти манипуляции с мытьём и обтиранием вымени чистейшим полотенцем, сцеживанием первого молока для возникшей неизвестно откуда кошки, а потом и самим процессом доения показались городскому жителю чуть ли не ритуальным действом.
  -Слушай, дай я попробую, - тронул он за плечо Ласло. Тот отодвинулся, Юрка осторожно тронул тёплое волосатое вымя и засомневался: - а ей не будет больно?
  Ласло показал, как надо сжать ладонь в кулак и перебирать пальцами. Юрка покосился на козу, засунувшую морду в кормушку с овсом, посмотрел на её остренькие загнутые рожки и решился. Хорошо, что Ласло придерживал ведёрко с молоком, потому что козе, видимо, не очень понравились Юркины действия и она тут же ощутимо припечатала его маленьким раздвоённым копытцем по руке.
  -Вот чего ты лягаешься? - шёпотом возмутился Юрка, - ты же не лошадь и не осёл. Ты - коза. Ты умная, красивая. У тебя вкуснющее молоко. А знаешь, как я люблю молоко? Тебе что, жалко для меня чуть-чуть, что ли?
  Наверное, козе стало стыдно или Юрка приноровился, но она опять уткнулась мордой в овёс и уже больше не лягалась.
  Келка проснулась от стука топора во дворе. Она выглянула в окно. Хозяйкин внук ловко колол дрова небольшим топориком на длинной рукояти, и искалеченная рука при этом ему нисколько не мешала. Рядом стоял Юрка, явно собираясь перехватить топор. Келка вспомнила, как она случайным словом обидела парня вчера, и уши у неё вспыхнули от стыда.
  -Проснулась? - посвежевшая после сна и душа, Наталья улыбнулась дочери, - быстренько в душ и завтракать. Пора оформляться на лечение.
  
  Санаторий со странным названием "Ilatan" располагался в пятнадцати минутах езды неспешной трусцой в коляске по ошеломительному лесу. Наталье предстояло встретиться с врачом, получить направление на процедуры и оформить курсовку. Юрка с Келкой решили пройтись по селу.
  -Интересно, где они работают? Раньше колхозы были, а теперь их нет.
  Келка пожала плечами:
  -Какая разница? Работают... Может, они частными хозяйствами живут. Продают что-нибудь...
  - Ты много видела здесь магазинов? Вот смотри, мы прошли вдоль улицы почти до управы. Вон она, с флагом на крыше. Сколько домов ты насчитала?
  -И не подумала считать. Вот ещё! Да и улицей это назвать трудно: извилистая, кривая, то в гору, то под гору.
  -А я считал. Здесь справа восемь домов, а слева десять. И за управой тоже кто-то живёт. Мы когда вчера ехали, ты спала уже, а я всё смотрел - везде окна светились. Тут много народа живёт. Не могут же они все в санатории работать. И где дети учатся? Вот возьми того же Ласло. Юзефа говорила, что он всегда на лето приезжал, потому что учился в городе. А теперь уже насовсем приехал и будет работать в Усадьбе. Получается, они все тут в Усадьбе работают?
  -Надо бы в эту Усадьбу наведаться. Ты попроси Ласло, может, он нас свезёт?
  -Чего ради просить? Сами сходим, - он остановился, - что это там так орут?
  Перед управой стояла коляска, на облучке которой сидел Ласло. Вокруг скакал целый выводок детей от восьми до двенадцати лет. Они корчили рожи, махали руками и скандировали придуманную дразнилку:
  -Ласло немой с отсохшей рукой!
  -Ах вы, поганцы! - метнулась к ним Келка, - а ну, пошли вон!
  Дети на миг притормозили, но тут же заново стали скакать и подвывать:
   -Москалька! Москалька! Поганый москаль зъив лихтар!
  -Чего ты сидишь?! - повернулась она к Ласло, - у тебя же кнут есть!
  Но тот лишь головой помотал. А дети совсем взбесились: полетели камни. Келка схватила торчащий кнут, замахнулась. Ласло спрыгнул на землю и, к её негодованию, забрал кнут, а её задвинул себе за спину. В это время Юрка подкрался к орущим гадёнышам и схватил двоих за шиворот. Остальные тут же отбежали подальше и приумолкли.
  -Ага, попались, дураки! - мстительно завопила Келка. С пылающими синими искрами глазами, с яростно сдвинутыми бровями, она напоминала фурию, - сейчас мы вас всех зажарим и съедим! Мы - москалики - всегда едим детей на обед!
  Младший из пойманных взвыл от испуга, а старший изловчился и так пнул босой пяткой Юрку по ноге, что тот охнул и выпустил разбойников. Мгновение - и вся орава улепётывала со всех ног.
  -Что это тут у вас? - администратор Марина в сопровождении пожилой пары появилась на пороге, - никак опять на Ласло задорожные напали? Вот неймётся им!
  -Так у вас тут опасно? - обеспокоенно оглянулся по сторонам мужчина.
  -Да не! Детишки эти с той стороны дороги прибегают - мы зовём их "задорожные". У нас село на две части поделили, давно уже - лет десять назад. Раздел прошёл как раз по шоссейке. Глупость, конечно. Задорожные относятся к одному району, а мы - к другому. И почему-то не любят наших, жениться сыновьям на наших девушках запрещают. Они к нам только за продуктами изредка ходят, потому что магазин у них нехороший. А у нас Хозяин даже на вертолёте всё, что надо привозит. Обычно Ласло по домам ходит и собирает заказы, потом уже в лавке можно получить то, что заказал.
  -Ласло? Он что, венгр? - женщина наблюдала, как тот поправляет упряжь лошадки.
  -Может, и венгр. Не знаю, - поскучнела Марина.
  -Но до чего ж хорош! - вырвалось у пожилой дамы. Юрка приосанился было: он привык к дамским восторгам по поводу своей внешности, но услышал хихиканье сестры и вопросительно уставился на неё.
  -Ах ты самодовольный павлин! - дразнилась любимая сестрица, - бабуля-то не тобой восторгается! Ей Ласло приглянулся. На мальчишку она и смотреть не стала.
  -Это кто тут мальчишка? Я, что ли?! - возмутился Юрка, - да он всего-то года на три постарше.
  -Ладно-ладно, не суетись. Ты тоже красивый парень. Это я тебе как женщина говорю, - тут её глаза озорно сверкнули, - но до этого жителя Карпат тебе о-о-чень далеко.
  -Ну вот и ещё одна пара курортников пристроена, - ветер разлохматил чёрные кудряшки Марины, она тщетно пыталась подхватить их заколкой. Не получилось, засмеявшись, она махнула рукой и сунула бесполезную пластмассу в карман.
  -Скажите, Марина, нельзя ли как-то приструнить тех уродцев, что дразнятся? - Келка прямо вскипела вся, как только вспомнила мелких "задорожных".
  -Да как их приструнишь? К родителям отвести, чтобы те по заднице им надавали? Толку-то от этого! Вы же знаете, что самые жестокие - это дураки и дети. Подрастут - сами поймут.
  -Ничего они не поймут! - рассердилась Келка, - и Ласло тоже хорош! Сидит себе, а они - зверёныши - уже и камнями кидались. Взял бы кнут да как врезал им!
  -Кто "взял бы кнут"? Ласло?! - усмехнулась Марина, - ты совсем не знаешь его. Он же мухи не обидит. Видела, у них куры по двору бегают? А знаешь, что это за куры? Это куры-пенсионеры. Да-да, пенсионеры. Юзефа с внуком у односельчан уже ощипанную курятину покупают, сами никогда не режут. У них только несушки, да ещё наседки с цыплятами. А старым курицам дают умирать своей смертью. Так и с козлятами делают - продают только живых, никогда не забивают на мясо. А ты говоришь "кнут"!
  -Марина, а можно от вас в Петербург позвонить? - Юрка взглянул на часы: до обеда ещё целый час. Они договорились с Натальей, что та будет ждать их возле корпуса санатория, чтобы вместе пойти в столовую.
  -Можно позвонить. Но талоны на разговор купить надо в "Илатане", - она задумалась, - вот что: давай сегодня говори в долг, хотя так и нельзя.
  -Мы заплатим, у нас есть! - обрадовалась Келка. Они заказали разговор с Петербургом на домашний телефон. Жени, конечно, дома не оказалось. Тогда они перевели разговор на телефон издательства. Тут им повезло. Женя обрадовался, услыхав голоса детей, и всё беспокоился, как мама перенесла дорогу. Не устала ли? Не простудилась?
  -Папа! У нас всё отлично! - хохотала Келка, - как там Любаша?
  -Любашу на следующей неделе выписывают. Настроение у неё отличное.
  -Па, - Юра выдрал трубку у Келки, - я козу доил вчера! Представляешь?
  -Какую козу поил? - не понял Женя, - слышно плохо...
   -Не поил, а доил! Козу доил - для молока, - хвастался Юрка.
  -Понял, понял. Козу доил. Умница! Юрочка, там где-то издательство находится, которое нам прислало на пробу книги. Может, посмотрите? Стоящая организация или нет? Никто о них не слышал...
  Тут в трубке пошёл такой треск, что уже ни одного слова не стало слышно. Но хорошо, что хоть так поговорили.
  -Марина, папа просил узнать об издательстве. Они прислали несколько книг им на рецензирование, хотят договор заключить. А адрес указали какой-то странный: Замкова усадьба. Издательство "Сукрам". Знаете такое?
  -Замкова усадьба? - переспросила Марна, - так это у нас. Там, в Усадьбе, что хочешь есть. Может, и издательство какое найдётся. Только без разрешения Хозяина туда не попасть. Охрана не пустит.
  -Можно подумать, там военное производство и секретное ведомство, - фыркнула Келка.
  -Может, и военное, - согласилась Марина, - кто их знает?
  
  Пока Юра с Келкой наводили порядок среди местных малолеток, Наталья прошла очень скромную процедуру оформления курсового лечения. Местный доктор изучил привезённые ею документы и назначил стандартные для этого оздоровительного учреждения процедуры. Наталье предстояло пройти через массаж, душ Шарко, плавательный бассейн, какие-то расслабляющие ванны, хронометрированные прогулки, лечебный сон. Ещё ей назначили пить водичку дважды в день из местного источника, много гулять и думать позитивные мысли. Доктор так и сказал:
  -Вы, пани Азарова, должны думать позитивные мысли. Это очень помогает. Поверьте мне. А то, что вы живёте у пани Юзефы, - очень хорошо. У неё коза даёт такое жирное молоко, что ложка в стакане стоит и не падает. Для вас это очень кстати, потому как, пардон, одни кости торчат - студенты могут скелет изучать. Так что без стеснения просите добавки в нашей столовой.
  Массажной медсестрой оказалась Юзефа. Она радостно заулыбалась, завидев Наталью, но потом пригорюнилась, глядя на её по-девичьи хрупкое сложение:
  -Это ж надо, - повторяла она, - косточки, как у цыплёночка.
  Пока шёл массаж, Юзефа рассказывала о местных достопримечательностях:
  -Тут у нас неподалёку старый замок есть. В давние-давние времена жила там Дева. Красавица из красавиц. Люди говорили, что красота её от дьявола. Сама высокая, белая, глаза небесной лазурью отдавали, а волосы чёрным плащом её укрывали. Одна она в замке жила, ни с кем не общалась. Только любила на своём огромном вороном коне по окрестностям скакать. Как заслышат люди громовой стук копыт того коня, так и бегут по хатам и детей прячут.
  -Почему прячут детей? - сонно удивилась Наталья. От массажа и певучего голоса Юзефы её совсем разморило.
  -Как не прятать, если дети пропадать стали? Пойдёт какой малыш за ягодами или грибами - и всё, нет его. Когда первый ребёнок пропал, думали случайность, бывает... А тут и второй, и третий - десяток набралось. И пошёл слух, что это безжалостная Дева детей забирает, убивает их и ест.
  -Ужас какой!
  -Точно ужас! А тут ещё заметили, что ездит она всегда в одну сторону, туда, где небесный камень упал...
  -Что за небесный камень?
  -Сейчас бы просто сказали: метеорит. А тогда говорили "небесный камень". У нас все это место знают, и мольфары его любят.
   -Кто такие мольфары? - оживилась Наталья.
  -Так у нас знахарей зовут. Так вот ездила она в волшебный сад через Проклятый лес. А в том саду дивные цветы росли прямо на дубах и буках. Представляешь, дубу полторы тысячи лет, а на нём цветы с лепестками, как крылья бабочек. Самого разного цвета: розовые, белые, синие, даже чёрные.
  -На дубе только жёлуди растут. Откуда цветы?
  -Я же говорю тебе: сад волшебный. Посреди сада стояла башня квадратная. Туда и ездила красавица. В соседнем селе жил парень Иваночко. Как увидел он однажды Деву, так и влюбился. Только на что ей простой пастух? Прогнала она его прочь, да ещё и кнутом отходила. Затаил пастух злобу на Деву и решил проследить, куда это она чуть не каждый день скачет. И вызнал: на свидание ездила Дева в эту башню к юному графу. И ещё заметил Иваночко, что как только на садовых часах возле башни стрелки на двенадцати сходятся, тут же дивная музыка начинает звучать, словно хрустальные перезвоны какие. Тут-то и появлялась Дева на своём вороном коне в плаще блестящих чёрных волос.
  -А дальше?
  -А дальше уже и так всё ясно. Подкарулил Иваночко Деву, когда та в башню ехала, погнался за нею на белом коне. Ни за что не догнал бы, кабы не её длинные волосы. Зацепилась она ими за ветки, тут и Иваночко подоспел. Убил он Деву. Но успела она лес тот проклясть, засохли дубы - так до сих пор и стоят. А люди стороной тот Проклятый лес обходят.
  -А что же юный граф? Его тоже Иваночко убил?
  -Так графа тогда в башне не было, он на войну ушёл. А когда вернулся и узнал всё, нашёл Иваночко и отрубил ему голову. А на часах в Волшебном саду велел убрать цифру двенадцать - время, когда погибла его возлюбленная. А в замке Девы с тех пор никто и не жил, вот он и развалился почти весь. Но люди говорят, что бродит призрак Девы по здешним местам, ищет своего графа. У нас тут много чего бродит, - улыбнулась Юзефа, - волки бывают, рыси. А уж олени да косули так и скачут.
  -Да, интересная легенда. Посмотреть бы на тот волшебный сад... Где он был-то?
  -А рядом. Там теперь Усадьба, и сад тоже есть. Только Хозяин кого попало туда не пускает. Строгий он, порядок любит.
  -Хозяин... а зовут-то его как?
  -Так и зовём - Хозяин. Уже все привыкли.
  -Прямо средневековье какое-то. Феодализм.
  -Нам нравится, - не согласилась с нею Юзефа.
  -А дети перестали пропадать?
  -Тогда перестали... - как-то неопределённо ответила Юзефа.
  -Что значит "тогда"? Получается, что они теперь пропадают? - подскочила Наталья.
  -Получается, - уныло подтвердила Юзефа, - уже двоих не могут найти.
  -А милиция? Что они говорят?
  -Говорят, случайность. Может, с кручи сорвались, может, в речке утонули, а может, рысь утащила... Задорожные так вообще на москалей грешат.
  -Дикость какая!
  -Дикость, - согласилась Юзефа, - там, на той стороне дороги всего-то двадцать пять жителей, дикие они, злые и завистливые. А дети-то именно у них и пропадают. Тебя Марина предупредила, чтобы ты одна по лесу не шастала? - Наталья кивнула, - вот и помни об этом. Народ - он тут разный.
  -Надо Юре и Келке сказать, - забеспокоилась Наталья, - но они такие безалаберные. На всё смотрят как на приключение!
  -Не бойся, Ладко присмотрит за ними, - попыталась успокоить её Юзефа.
  -Хороший внук у тебя, Юзефа, - Наталья вспомнила ладного юношу, - приветливый, работящий. А где его родители?
  Юзефа помрачнела и коротко ответила:
  - Отец сбежал ещё до рождения Ладко, а мать... Всё по горам ездила и Ладко с собой возила. И подхватил он полиомиелит, прививку-то она не успела сделать ему. Вот и начались проблемы. Только здесь его и удалось выходить. Теперь рука уже почти здорова.
  -А его мама?
  -А мама его нашла в горах себе мужа. Счастливо жили, а потом не стало её. А Ладко со мною остался, помогает по хозяйству. Вот и живём...
  -Прости, Юзефа. Я не должна была расспрашивать...
  -Ничего. Всё это не вчера было. Парню уже двадцать четыре года, учился он долго. Теперь Ладко вернулся, будет в Усадьбе работать. Это он сейчас как бы в отпуске, а с октября уже в Усадьбу уйдёт. Там все работники живут.
  За час до обеда Наталья освободилась. На вторую половину дня она определила себе активный отдых в виде прогулки по лесу, так и записала в курсовочный дневник. Возле "Илатана" посидела на солнышке, дожидаясь детей. Потом решила прогуляться вдоль кривоватой улицы. Ровно в полдень включился местный громкоговоритель и приятный женский голос сообщил, что сейчас мы послушаем несколько песен в исполнении Александра Арно. Зазвучало вступление и необыкновенной красоты голос запел: "Синие, серые, карие, чёрные или лазурные, как бирюза. Строгие, грустные или задорные - милые сердцу глаза..."
  Наталья встала как вкопанная. Этого не может быть потому, что не может быть! Голос обожаемого ею с детства Марио Ланца она, человек с музыкальной школой за спиной, спутать никак не могла. Она поискала глазами серебристый колокольчик громкоговорителя и, словно притянутая магнитом, двинулась к нему. Присела на лавочку, наслаждаясь звуками голоса и задавая себе вопрос, как она могла пропустить русскую запись любимого певца. Потом вспомнила, что объявили-то его не как Марио Ланца, а совсем по-другому. Александр Арно - вот как. Пока она размышляла, дивный голос выводил: "Поётся в ней о солнце в небе ясном, о шелесте берёзы под окном, о том, что мир огромен и прекрасен, но всех милее нам родимый дом".
  Ну хорошо, допустим, Марио Ланца выучил несколько песен на русском языке и решил их записать. Может быть такое? Может. Могла она не знать об этом? Могла. И нечего дёргаться, лучше просто посидеть и послушать: "По дорожкам, где не раз бродили оба мы, я брожу, мечтая и любя. Даже солнце светит по-особому с той минуты, как увидел я тебя..."
  Солнце светило ей в лицо и поэтому фигура приближающегося мужчины воспринималась как силуэт. И силуэт этот был настолько знаком, что Наталья вскочила с лавочки. Высокий, с широким разворотом плеч, с гордой посадкой головы - он подходил все ближе и ближе. И тут, к своему стыду, Наталья плюхнулась на четвереньки - противные ненадёжные ноги опять её подвели. Мужчина бросился поднимать её, а она всё сворачивала вбок голову, пытаясь разглядеть его лицо. Нет, это не был Марк Голицын. Это был совсем другой человек.
  -Как вы? - голос с хрипотцой - не голос Марка, это уж точно.
  -Спасибо, всё хорошо, - отозвалась она, - ноги иногда подводят, но здесь обещали вылечить.
  -Раз обещали, значит, сделают, - улыбнулся он, - мне показалось, что вы почему-то испугались меня. Почему?
  -Не испугалась, нет. Вы шли против солнца и фигурой напомнили моего давнего знакомого...
  -И что ж такого?
  -Ничего. Просто встреча не могла состояться, потому что он погиб двадцать лет назад.
  -Тогда понятно, - усмехнулся он, - прошлое иногда бывает болезненным.
  Наталья всматривалась в лицо мужчины. Это было привлекательное лицо с необычайно большими тёмными глазами и крупным ртом с изящно изогнутыми губами. Настолько идеальное, что если бы ей предложили в институте написать портрет, она бы отказалась, потому что в этом лице совершенно отсутствовала делающая нас привлекательными неправильность. А ей как художнику хотелось бы "зацепиться" хоть за какую-нибудь характерность. Лицо божественно прекрасного Антиноя, только уже не юноши, а сорокалетнего мужчины. Жаль, не получалось разглядеть цвет глаз - мешали дымчатые очки. Лёгкий ветерок растрепал пряди серебристых волос, нарушив идеальную правильность черт и парадоксально придав ему ещё большую привлекательность.
  -Вы так смотрите...
  -Извините, - без сожаления в голосе отозвалась Наталья, - видите ли, я художник. А ваше лицо - это просто улыбка природы какая-то - ваше лицо - это лицо Антиноя Браски. В Ватикане есть такая статуя. Мы в институте столько разных древних голов рисовали, что увидев вас... Простите, я не должна была так навязчиво вас разглядывать и уж тем более не должна была говорить вам всё это.
  -Так уж, прямо, Антиной? - улыбка сползла с его идеальных губ, и он холодно посмотрел на неё, - у него, кажется, были сомнительные предпочтения...
  Она ответила ему таким же ледяным взглядом:
  -Сейчас, когда я присмотрелась, вижу отличия. У вас лицо более тонкое. И подбородок...
  -И что же не так с моим подбородком?
  -Вот смотрите, - она достала блокнот, который всегда носила с собой, перелистала до чистой страницы и парой штрихов изобразила женственно-округлый подбородок древнего красавца, - видите, у него так. А у вас, - Наталья бросила взгляд на безупречное лицо, - у вас вот так, более соответствующий, на мой взгляд, мужчине. И ещё ямочка... - внезапно до неё дошло, что своим поведением она проявила чудовищную невоспитанность.
  Наталья покраснела, захлопнула блокнот, но мужчина кошачьим движением вытянул его из её пальцев.
  -Дама в кринолине похожа на вас. Вы себя воображали героиней романа, конечно, - комментировал он, разглядывая рисунки, - мальчик и девочка... смышлёные такие, явно брат с сестрой. А тут у нас кто? Роковой красавец, не иначе! И опять он! И ещё... Что это вы один и тот же типаж рисуете?
  Наталья тряхнула головой, отгоняя прочь наваждение, потому что сейчас, когда он смуглыми сильными пальцами касался листов блокнота и при этом бормотал под нос, словно говорил с собой, у неё холодок пополз по спине, как в тот момент, когда она увидела его силуэт.
  -Кто вы? - вырвалось у неё.
  Мужчина поднял голову, оглянулся в недоумении:
  -Я не представился. Прошу прощения. Эдуард Петрович Галич, - он привстал, изобразив поклон, - могу я просить ответного действия?
  Он не скрывал иронии. Наталье было это неприятно и непонятно, но она сделала вид, что не заметила подковырки:
  -Наталья Николаевна Азарова, - с достоинством представилась она.
  -Азарова... - повторил он медленно. И опять Наталье почудилась антипатия в его тоне.
  -Да, Азарова. Вы что-то имеете против? - ехидно бросила она, не совсем понимая, почему ведёт себя столь вызывающим образом
  И тут он разыграл целую сцену непонимания, недоумения и святой простоты. Именно разыграл - нарочито неуклюже и по-шутовски.
  -Что вы, что вы? Красивая фамилия. Так подходит красивой женщине. А вы очень привлекательны, поверьте мне. Уж я в своей жизни насмотрелся на разных дам. Много их крутилось вокруг, как лягушек в болоте. И, представьте, ни одной царевны не попалось! Ни с кем целоваться не хотелось!
  -Прекратите! - не выдержала Наталья, - прекратите балаган! - она вскочила, но внезапная слабость в ногах заставила её ухватиться за спинку скамейки. Наталья тут же взмокла от пота, а глупое сердце бешено заколотилось.
  Галич замолчал - внешне невозмутимый, но внутренне полный раздражения. Она выдернула у него свой блокнот, дрожащими руками сунула его в сумку:
  -Простите! Я не должна была так говорить. Спасибо за помощь, - она двинулась в сторону санатория. Шла и мечтала немедленно уехать отсюда. Сейчас встретит детей, и сегодня же вечером прочь из этого места, где прошлое проявляется вдруг так больно и внезапно.
  Он молча шёл сзади, потом поравнялся с нею:
  -Слушайте, - мягко начал он, - простите. Сам не знаю, что на меня нашло... Вот что: давайте начнём всё сначала. Хорошо?
  Наталья молчала. Объяснять незнакомому человеку, что тот случайно тронул самое болящее в её душе? Даже если они уедут сейчас, боль - её вечная боль - останется с нею, никогда от неё не избавиться.
  -Молчите... Не желаете говорить, - в голосе звучало сожаление.
  -Ну хорошо, - решилась Наталья, - начнём сначала. Кто вы, Эдуард Петрович Галич? Что вы здесь делаете? - и покосилась на него: на его губах мелькнула тень иронической усмешки.
  - Я здесь живу, работаю в Усадьбе. Должность самая обычная, что-то вроде управляющего делами. А вы?
  - Знакомые присоветовали поехать сюда в санаторий. Вот мы с детьми и приехали.
  -С детьми? У них проблемы со здоровьем? - искренне удивился он и потянул носом едва уловимый нежнейший аромат её духов.
  -Проблемы у меня, - усмехнулась Наталья. Она уже взяла себя в руки, и голос не дрожал, - иногда ноги подгибаются. Сами видели, как я в пыли раскорячилась...
  Он проигнорировал её нарочитую грубость:
  -Здесь хорошие места. Многие уезжают отсюда здоровыми.
  -Мама! Мы с папой говорили! - бросилась ей на шею Келка, - где ты была? Мы тебя уже давно ждём. Юрка есть хочет.
  -О себе говори, - дёрнул её за рукав Юрка, показывая глазами, что здесь они не одни. Келка тут же приняла чопорный вид и уставилась на спутника Натальи.
  -Вот это и есть мои замечательные дети. Сын Юрий и дочь Келочка, - и удивилась: в глазах Галича появилось и тут же пропало странное выражение. Презрение? Брезгливость? Наталья не поняла, но насторожилась: с чего бы это ему неприятны её дети? Или показалось?
  Галич раздвинул в улыбке безупречные губы, протянул руку Юрке:
  -Эдуард Петрович Галич, - тот нехотя ответил на рукопожатие. Наталья диву далась: что это нашло на сына? А Галич уже повернулся к Келке: - какое имя у вас интересное...
  -Имя мне придумал папа, и мне оно очень нравится. Келла Азарова, - и чуть ли книксен не изобразила при этом.
  -Ах, папа... - протянул Галич, - тогда конечно... Сразу видно, что вы брат с сестрой, очень похожи.
  -Вы находите? - вела "светскую" беседу Келка, - Юрка похож на папу, а я больше на маму. Так бывает, мы же двойняшки.
  -Как двойняшки? - озадачился Галич, - что, и родились в один день?
  -А как же иначе? - засмеялась Келка, - только Юрка на пятнадцать минут старше.
  -Пойдёмте в столовую, - Наталье стал безотчётно неприятен этот разговор, - всего доброго. Спасибо за помощь.
  -Всего доброго, - отозвался Галич, провожая глазами семейство Азаровых. "Медведица с медвежатами, - подумал он, - и все врут. И мать врёт, и дети. Почему? Зачем?". На эти вопросы у него сейчас ответа не было.
  
  -Неприятный тип, - пробурчал Юрка, - статуя ходячая.
  -Угу, холодный, как рыба, - кивнула Келка, - и глаза прячет.
  -Как это вы мгновенно во всём разобрались? - покачала головой Наталья, - тут же приговор вынесли. И не прячет он глаза - у него очки с диоптриями, значит, зрение слабое.
  -Ну ты, мам, даёшь! - Юрка уже стащил кусок чёрного хлеба из стоящей на столе корзиночки, накрытой салфеткой, - ты что, не видишь? Он же весь фальшивый. И лицо у него, как маска. Словно взяли и отлили гипсовый слепок - чужое лицо.
  -Точно, чужое, - согласилась с братом Келка, - улыбается, а у самого глаза застывшие, ледяные.
  -Я тоже заметила. Странные глаза. Будто для другого лица предназначены. И ещё эти его очки-хамелеоны серо-лиловые... Ладно, Бог с ним. Что там у папы?
  -У папы всё хорошо. Юрка ему всё про козу кричал... Нет, чтобы расспросить подробно, как он там один.
  -А сама-то, сама? - и передразнил: - "лошадка, коляска, лошадка"...
  -Дети, - улыбалась Наталья, - не ссорьтесь.
  -Папа о тебе беспокоился: не устала ли, не простудилась ли. Будто нас рядом нет и мы за тобой не присматриваем, - надула губы Келка.
  -Да, ещё, - вспомнил Юрка, - он просил найти издательство той книжки, которую он тебе дал почитать. Забыл, как оно называется. Марина из управы сказала, что оно чуть ли не в Усадьбе находится.
  -Надо было Галича расспросить. Он здесь кем-то вроде завхоза числится. А теперь ищи его... - огорчилась Наталья.
  -Завхо-о-оз? - разочарованно протянула Келка, - всего-то? Я думала, что такой мужчина, по крайней мере, директор этого санатория с дурацким названием. "ILATAN" - на каком это языке? Может, на местном наречии?
  -Тогда с какой стати они бы писали это латинским шрифтом? - Наталья, как обычно, что-то чиркала в блокноте.
  -А если кириллицей? - Юрка перестал жевать хлеб, - дай-ка блокнот, пожалуйста.
  Он написал "Илатан" прямо под головой Антиноя-Галича, которую изобразила Наталья, перекрасив его кудри в чёрный цвет и тем самым разительно омолодив.
  -Ну что, ничего не видите? - Юрка задумчиво смотрел на надпись.
  -Не может быть, - у Келки глаза сделались круглыми, - мама, читай!
  -Это всего лишь совпадение, мало ли кто и как начнёт читать все названия, - слабым голосом отозвалась Наталья, - и потом, даже если это так, имя популярное... Всего лишь шутка администрации.
  -Шутка, - согласились её дети и занялись вкуснейшим борщом.
  У Натальи сердце забилось быстро-быстро - в который уже раз за сегодня! - она смотрела на выведенное Юркиной рукой "илатан - натали". Натали! Только один человек называл её так, но он погиб двадцать лет назад. И вновь у неё появилось ощущение, что прошлое когтистой лапой скребёт её несчастное сердце.
  
  Эдуард Петрович Галич обосновался в этих местах сравнительно недавно - лет десять назад. До этого он колесил по разным странам, поселялся с семьёй там, где приглянулось, легко обживался на новом месте и легко покидал его. Рубцы на теле и в душе гнали его с насиженного места. Рубцов было много. Но больнее всего саднило в душе от банального "счастье было так близко, так возможно" и от сознания собственного бессилия перед подлыми обстоятельствами.
   Его жизнь словно бы поделилась на две части: до и после. Всё, что было до, он вычеркнул из памяти. Слишком отчётливо звучали в ушах слова тётки Ирины: "Ты - убийца! Голицыных извёл, теперь за Ростовых взялся! Одна радость, что не живут Голицыны долго. Подумать страшно, сколько несчастий ты принесёшь за оставшиеся двадцать лет!" Она оказалась права: ни одного счастливого лица никогда возле него не было. Ему уже тридцать девять - срок подходит, пора подводить итоги.
  Марк Голицын, не по своей вине ставший Эдуардом Петровичем Галичем, вёл отсчёт нового времени с того момента, когда его выкупили у душманов. Год он был для них грязным животным, пригодным лишь для тупой тяжелейшей работы. Били за малейшую провинность: за то, что поднял глаза от земли; за то, что загноилась простреленная рука; за то, что просил пить; били за то, что русский; били за всё. Он пытался уворачиваться, но за это избивали до полусмерти. И тогда он хотел только одного, чтобы поскорее пришёл конец. Изуродованный, весь в язвах и гнойниках, однажды он не смог подняться и понял - это всё, конец.
  Но он ошибся. Он валялся на солнцепёке на куче навоза, куда его бросили умирать. Сознание то покидало его, то возвращалось вместе с диким ознобом в искалеченном теле. В один такой момент он почувствовал, как вода, чистая и свежая, льётся ему на лицо. Он стал судорожно ловить разбитыми губами эту слабенькую прохладную струйку. Разглядеть, кто это сжалился над умирающим, он не мог, потому что уже несколько дней почти не отличал день от ночи. Видимо, из-за побоев повредилось зрение. Но слух ещё работал, поэтому тихое, полное сострадания "бедный, бедный" он услыхал. И сказано это было по-английски.
  Камила Мортон из "Врачей без границ", к счастью для Голицына, вылечила старейшину кишлака от терзающей его экземы. И тот сгоряча пообещал англичанке любую награду. Потом, правда, пожалел об этом обещании, рассудив, что лучше бы оставить женщину у себя, спрятать её в горах, а понадобится - пусть лечит. Конечно, могли нагрянуть "друзья-англичане" и потребовать отчёт, тогда бы ему не поздоровилось. К тому же о данном рыжей докторше обещании в кишлаке знали все. Нарушить слово - покрыть себя позором. Потому кишлачный старейшина сдержал данное слово. А просьба рыжей англичанки оказалась совсем уж дурацкая: она попросила отдать ей умирающего доходягу.
  Так Голицын оказался в госпитале. Камила научила, как избежать неудобных вопросов, симулируя потерю памяти - довольно банальный приём. Но он сработал. Как только состояние Голицына позволило транспортировать его, они перебрались в крохотную деревушку в Йоркшире. Хитрые жители специально не подновляли дорогу, ведущую к их домам. Они не стремились к публичности и не хотели привлекать внимание незваных гостей. Живая изгородь со всех сторон окружала немногочисленные каменные домики, и деревушка словно бы пряталась от всех. Перед каждым чистеньким домиком красовались крошечные садики с цветущими розами, ирисами, а каменную ограду заплетали лиловые глицинии. В недалёком прошлом этими землями владели предки Камилы. Правда, состояние родового дома Мортонов оставляло желать лучшего. Половину дома давно уже закрыли - там всё дышало на ладан: полуразрушенная лестница вела на второй этаж, где давно сгнившие перекрытия в любой момент грозились обрушиться. Семья Камилы располагалась в нижнем этаже возле кухни. Семья - это громко сказано. Дома её возвращения ждал шестилетний сын Ладислав и его няня Юзефа.
  Позже Марк узнал, что отец мальчика - развесёлый поляк пан Мечислав исчез в бесшабашном прошлом стажёрки-медички, оставив о себе память в виде славного мальчишки Ладьки и грустной нежности ко всему славянскому у Камилы. Так что Голицыну надо было быть благодарным именно этому проявлению сентиментальности рыжеволосой Камилы. Любопытным жителям деревушки было сказано, что у Мортонов гостит старый приятель хозяйки дома, что он очень болен и теперь докторша его лечит. В деревне посплетничали, посплетничали - и успокоились, потому как любили Камилу за её отзывчивость, простоту и вечную готовность помочь.
  Марк лежал в крохотной комнатушке, бывшей гладильне. До двери было всего-то пять шагов. Стиснув зубы, он подтягивал непослушное тело к двери, но острая боль валила его с ног. Камила опускалась возле него на колени и, сжимая его руку в своей ладони, всё время звала его придуманным именем. Своё собственное имя он был не в силах вспомнить. Порой он терял представление о том, кто он, где сейчас находится - болело всё: и тело, и голова. И тогда он хотел умереть.
  Через месяц Марк начал видеть, правда, теперь его зрение нуждалось в постоянной коррекции. Очки? Это пустяки по сравнению с тем, что он увидел в зеркале. В первый момент Марк не узнал себя в этом бородатом уроде-доходяге. Когда-то прямой нос с изящно вырезанными ноздрями ударом палки был сбит набок, правую щёку безобразил жуткий шрам-клеймо - следствие шутки одного развесёлого душмана, решившего поставить свою печать на рабочую скотину. Левую щёку располосовали ножом уже позже, когда он непочтительно - так показалось всё тому же душману - поднял голову и посмотрел на своего хозяина. Марк тогда успел отпрянуть, поэтому острый, как бритва, нож прошёлся лишь по щеке. А ведь мог, гадёныш, полоснуть и по глазам.
  Вот глаза остались прежними: яркие, выразительные, с синими искрами, скрывающимися за длинными ресницами. За месяц обритый наголо Голицын вновь оброс густыми кудрями, только теперь из каштановых они стали совершенно серебряными. Он убрал зеркало из своей комнатёнки. Камила утешала его, что можно обратиться к пластическим хирургам, и они "сделают" ему такое лицо, какое он сам захочет. Марку было плевать на собственную внешность. Мужская красота для него не представляла никакой ценности. Но, видя, как люди опускают глаза и смущённо отворачиваются при его появлении, в душе всё же шевелилось нечто, желающее измениться, хотя бы для того, чтобы не пугать своим уродством детей. Тут уж точно нужен был пластический хирург.
  Какой пластический хирург?! На какие средства? Того, что получала Камила, едва хватало на приличную жизнь. А дом? Он разваливался прямо на глазах. В дождливую погоду - а дожди в Англии не редкость - все спотыкались о тазики, миски и кастрюли, которые подставлялись под капающую с потолка водичку. Но о ремонте можно было лишь мечтать. А тут ещё лишний рот в "усадьбе". Марк чувствовал себя паразитом на шее Камилы.
  Ко всему назревали большие неприятности из-за не очень-то надёжных документов, которые состряпали для Марка по просьбе Камилы ещё в госпитале. И многоопытная Юзефа, нянька Ладислава, начала ворчать из-за этого, потому что боялась осложнений в жизни Камилы. Конечно, проще всего было заявиться в посольство и предъявить себя, как вывезенного из Афганистана по ошибке. Скорее всего, Марка тут же депортировали бы. А Камила? Это же она добывала ему документы под собственное поручительство. В лучшем случае, доктору Мортон попеняли бы за неуместную жалость, проявленную к солдату не очень-то дружественной страны. В худшем - её ждало лишение права на занятие медициной, так как она не заслужила доверия правительства. Ко всему доктор Мортон привезла этого чужого солдата в свой собственный дом, отсюда ещё один вопрос - в качестве кого поселился в усадьбе этот иностранец? С какой целью? Можно было бы насочинять тысячу риторических дегенеративных вопросов, не нуждающихся в ответах, и безупречная репутация Камилы Мортон ухнула бы на самое дно жёлтой прессы. В любом случае приключился бы грандиозный скандал. Так гнусно поступить по отношению к Камиле Голицын не мог.
  И тогда они по совету хитрой Юзефы решились на очередную авантюру. Она подсказала, что документы можно купить. Есть у Юзефы для этого старые связи - были бы деньги. Денег, конечно, не было. В тот вечер Марк исчез из усадьбы, почти сутки он пропадал неизвестно где. Он вернулся к обеду, бледный, с кровоточащими пальцами, словно бы их посекли острой бритвой. Марк принёс Юзефе парочку небольших камешков, сверкающих острым недобрым огнём. Голицын помнил оцепенение няньки при виде бриллиантов. Она ничего не спросила, покатала камешки в ладони, кивнула. Так появился Эдуард Петрович Галич.
  Дня не проходило, чтобы он не рвался в Россию. Он жадно слушал радио, ловя волны на русском языке. Обязательно смотрел новости по телевизору, ожидая хоть малейшего упоминания о России. Читал газеты, выискивая сообщения с материка. Слушал, смотрел, читал всё, кроме упоминаний о войне. Тут на него нападала лютая тоска и боль. И Камила в очередной раз с огорчением отмечала, как этот сильный, умный, совсем ещё молодой мужчина вдруг нервно вздрагивал, сжимался и замолкал на полуслове.
  Он, обычно молчаливый, мог часами рассказывать Камиле о тех, кто остался там в непонятной для неё стране. Как она слушала! Забиралась с ногами в старое "вольтеровское" кресло, куталась в тёплую шерсть пледа и слушала. Чуткая и деликатная, она понимала, что сейчас для её "найдёныша" это была своеобразная психотерапия. В камине метались языки пламени, высвечивая полные тоски тёмные глаза с синими отблесками и скрывая в тени уродливые шрамы, судорожно сомкнутые в замок кисти сильных рук, поникшие плечи - жалостливое сердце Камилы обливалось кровью от сострадания. На каминной полке грустно улыбался, сияя мраморной красотой навсегда юный Антиной, словно подчёркивая уродство Марка.
  И она придумала, как порадовать Голицына. Через знакомых, а те через знакомых знакомых выполнили её необычную просьбу. 14 ноября 1982 - в двадцать второй день рождения Марка она преподнесла ему завёрнутую в бумагу с мишками и куклами коробочку. Марк улыбался, аккуратно разворачивая обёртку, вынул коробку и вопросительно посмотрел на порозовевшую от радости за него Камилу. Она забрала кассету и вставила в видеомагнитофон.
  По экрану побежали черно-белые виды июльского Ленинграда. Марк резко втянул в себя воздух: набережная Невы, Кировский проспект, памятник Попову, детская площадка в садике с облезлой горкой, песочница, где возились дети, родители и бабушки на скамейках. Вот камера "взяла" высокого мужчину с девочкой на руках. Он заметил, что их снимают, и показал девочке оператора:
  -Помаши дяде ручкой, - говорил он. Ребёнок заливался смехом и махал обеими руками.
  -Что тут у вас, Женечка? - к ним подошла хрупкая молоденькая женщина, за руку она вела мальчика постарше, - о, да вас снимают! Ну-ка, Юрочка, попроси папу и тебя взять на ручки.
  Мальчик бойко подбежал к отцу, и тот привычно подхватил его на другую руку.
   -У нас, Наташенька, тут настоящее кино. Но в кадре не хватает тебя. Ну-ка, дети, зовите маму, - и малыши дружно завопили: "мама!". Та присоединилась к весёлой компании и тоже помахала рукой в камеру...
  Отлетел в сторону отброшенный ногой стул. Камила испуганно уставилась на смертельно бледного Марка, его пальцы сжимались в кулаки и тут же разжимались, хриплое дыхание прерывалось чем-то вроде всхлипа. Секунду-другую он постоял, пытаясь справиться с собою, помотал головою, словно отгоняя увиденное, и выскочил за дверь.
  Камила спрятала подальше злополучную кассету и села ожидать Марка. Он явился лишь под утро, мокрый, продрогший, с непонятным выражением в синих глазах. Больше они никогда не говорили о тех, кто жил в далёком Ленинграде. Теперь Камила знала, что никто не ждал его, что не было у него ни дома, ни семьи. И она почувствовала острую жалость к этому одинокому человеку. Он постепенно справился с болью, хотя изредка наваливалась тоска, и тогда Марк делал героические усилия, чтобы заставить себя жить здесь и сейчас, а не там и тогда. Воспоминания окатывали его ледяным потом и болезненными спазмами в горле. Но это надо было всего лишь перетерпеть. Он удивительно быстро выздоравливал. Камила не отходила от него, придумывала новые комбинации препаратов, выписывала какие-то особые лекарственные травки, короче, нянчилась с ним, как с младенцем. Всегда в защитного цвета комбинезоне, грубых башмаках и собранными в хвост рыжими волосами, она могла бы выглядеть получше, если бы не постоянное виноватое выражение усталых глаз. Марка удивляло это и отчасти раздражало. С чего бы это ей, женщине безукоризненного поведения и достойной всяческого уважения, носить на лице выражение затравленного зверька?
  Как-то они с Камилой устроили себе короткий отдых, что-то вроде пикничка в садике возле дома. Они сидели под старой грушей на расстеленном пледе и обсуждали предстоящую поездку Камилы в Африку.
  -Вот прямо-таки назрела необходимость доктору Мортон бросить всё и рвануть к чёрту на куличики? - Марк уже бегло изъяснялся на английском, - неужели нет применения твоей энергии здесь? Что, тут нет несчастных и больных? Вон у вас в Лондоне закрыли приют для животных - сражайся за их права... - неудачно пошутил он.
  Она покачала головой, отвела в сторону глаза и, помолчав, принялась терпеливо и серьёзно объяснять:
  -Пойми, если где-то от болезней погибают дети, неужели я буду бороться за права кошек и собак? Нужно правильно выбрать приоритеты. Между погибающими детьми и судьбой кошек я выберу помощь детям.
  Марк помолчал, потом пожал плечами, не зная, что сказать. Он следил глазами за сыном Камилы - шестилетним Ладиславом, который возился тут же под деревом, выстраивая из кубиков и дощечек замысловатую конструкцию. Тихий, спокойный мальчик не отходил от Голицына, и тот отдавал ему всё свободное время. Камила проследила за взглядом Марка, вспыхнула и, страшно смущаясь, рассказала, почему у неё - опытного врача - так тяжело болен ребёнок болезнью, от которой давным-давно детям делают прививки. И тогда Голицын понял, откуда у Камилы в глазах плещется выражение затравленного зверька - она не могла простить себе легкомыслия и считала себя виноватой.
  Доктор Мортон ринулась в очередную экспедицию, не принимая во внимание, что подходили сроки, и родила ребёнка в таком забытом Богом уголке, где никакой вакцины от полиомиелита, естественно, не было. Пришлось горными тропами таскать младенца по кишлакам и аулам. Где-то там малыш подхватил мерзкую болезнь. Она так рьяно заботилась о чужих больных детях! А своего не досмотрела! Болезнь скрючила его левую руку: с крошечной ладошки мягкой кисточкой повисли два пальца.
  Каждый день Марк, под придирчивым взглядом Юзефы, пытался через массаж разминать руку Ладика, но это не помогало. Нянька постоянно твердила, что единственный способ спасти мальчику руку, - это ехать в Карпаты. Там, говорила она, есть одно место, где все болезни проходят. Марк вяло кивал, соглашаясь ехать хоть на край света.
  Камила заметила, что он почти не ест, зажившие рубцы опять начали воспаляться, даже гноиться. Голицын погружался в тяжелейшую депрессию. Он вёл беззвучные диалоги с самим собой, пытаясь разобраться всего лишь в одном вопросе - была ли роковая предопределённость? Существовала ли чёртова роковая судьба? И смог ли он изменить то, что было ему предначертано? В голове крутились тёткины обвинения и проклятия. У него вспыхивали щёки от её крика: "Твоя близость к кому-либо делает их жизнь невозможной! Ты не человек - ты существо с патологической волей к разрушению!".
  Его требовалось срочно чем-то отвлечь, как-то встряхнуть. И Камила решилась на отчаянную "атаку". Теперь дня не проходило, чтобы она не расписывала ему потенциала современной пластической хирургии, увлечённо рисовала возможности, которые откроются перед ним после операции. Марк отмалчивался, ему было всё равно. И тогда от безысходности Камила выложила свой основной козырь:
  -Понимаешь, если бы ты согласился на операцию, мы могли бы поехать в Карпаты и попробовать полечить там Ладика.
  -Мы и так можем поехать, без моей операции, - слабо отбивался Марк, - деньги мы добудем, не беспокойся.
  -Прости, но мне не хотелось бы привлекать к себе внимание, - прямо и резко бросила она и чуть не заплакала от жалости к нему, - ты же понимаешь, твоё лицо...
  Плечи Марка опустились:
  -Хорошо. Делай, как знаешь.
  И Камила развила бурную деятельность. Марка положили на обследование в отделение, где всюду маячили странные фигуры с забинтованными, как у мумий, головами. Осталось "выбрать" лицо. Камила приволокла альбом, но Марк не стал смотреть. Он отмахнулся, заявив, что ему всё равно. И напрасно.
  Хирург, несомненно, обладал своеобразным чувством юмора и зеркало в руки клиенту давать запретил, потому что, когда спустя несколько мучительных "переделок", Марк увидел своё новое лицо, ещё отёчное и больное, в этой обритой наголо голове ему почудилось что-то знакомое. Из зеркала на него смотрел потрёпанный, сильно пьющий доходяга. Но доходяга этот был точной копией любовника древнего императора Адриана - давно почившего бедняги Антиноя. Марк растерянно смотрел на себя: его мозг пока не мог соединить этого опухшего, как после недельной пьянки, древнего героя и его настоящее "я". Первой мыслью было заставить их всё переделать, а потом он вспомнил, что сам пустил на самотёк всю эту процедуру "подбора" лица. И тогда Марк решил, что никто, кроме его самого, тут не виноват, а значит, нечего поднимать шум и мутить воду. В конце концов, рассудил он, живут же люди ещё более странные, чем ходячие гипсовые слепки.
  Он проникновенно поблагодарил ухмыляющегося хирурга, когда-то безответно влюблённого в Камилу Мортон, приобнял чуть оробевшую от полученного результата докторицу, и они отправились в родную деревушку. Там первым делом он подошёл к каминной полке, взял тяжеленного Антиноя и, выйдя из дома, грохнул его о каменные плиты двора. Мрамор с тяжёлым уханьем разлетелся на мелкие обломки, а Камила вдруг расхохоталась:
  -Пошли пить пиво, Эдди. А потом съедим торт, который испекла Юзефа. У него странное название "Куивски".
  -"Киевский". Этот торт должен быть очень вкусным, - очень спокойно ответил Марк, ставший Эдуардом Галичем.
  Через два месяца они обвенчались в местной часовенке, и Камила стала миссис Мортон-Галич.
  
  Летом 1984 года они наконец-то выбрались в желанные Карпаты. Для Галича это были годы напряжённого обучения, он получил право на поступление в университет, направил туда документы и ждал решения комиссии. Умница Камила поддерживала его во всём. Если бы не она, наверное, Галич давно бы бросил это муторное дело - учиться. Они сдали каким-то любителям старины в аренду восстановленный дом и перебрались в Йорк, где учился в хорошем пансионе Ладислав. Юзефа было расстроилась, что забрали её воспитанника, но потом успокоилась - всё-таки жили они в одном городе и всегда можно сбегать и посмотреть на мальчика. А пока она подрядилась быть экономкой у Галичей и в тайне мечтала о своих любимых Карпатах. Именно туда надо везти мальчика - она знала это так же хорошо, как и то, что в тех непростых местах их ждёт радость и горе. И молчала об этом, не хотела пугать Эдуарда и Камилу. Молчала ради Ладислава - для него она, наверное, душу бы заложила.
  Юзефа сразу объявила Галичу, что повезёт мальчика сама, а они пусть обитают где-нибудь в стороне, словно бы совсем посторонние люди. Галич выслушал её путаные объяснения, пожал плечами - надо, значит, надо. Он уже привык доверять даже не просто интуиции, а какому-то звериному чутью этой женщины. Камила было возмутилась, назвала всё это бреднями и мракобесием, но Галич и Юзефа выступили единым фронтом и победили. Решили, что мальчик будет будто бы внуком Юзефы. А местному населению вовсе необязательно заглядывать в иностранный паспорт вернувшейся на родину Юзефы. Да и не до того было местному населению - слишком стремительно менялось всё вокруг: Брежнев, Андропов, Черненко и этот, ясное дело, ненадолго.
  Крохотное сельцо, куда не удосужились проложить даже мало-мальски приемлемую дорогу, тихонько умирало. В давние времена живописно и щедро были разбросаны по склонам домики под камышовыми крышами, но теперь они были заколочены. Оставшиеся двадцать пять жителей, в основном старики и старухи, еле ползали по крутым тропинкам. Только за разбитой дорогой ещё чудом сохранилась жизнь в виде нескольких крепеньких домов под шиферными крышами. Но тамошние - "задорожные" - издавна недолюбливали жителей Подзамка. Домик, принадлежавший ещё прадеду Юзефы, конечно же, был в плачевном состоянии. Это не пугало энергичную женщину. Едва вселившись, она занялась восстановлением старого хозяйства. Наняла среди "задорожных" мужиков, вручила аванс и работа закипела. Ладислава местные тут же перекрестили в Ласло. Скорбно качали головой, глядя на его искалеченную руку, и вдвойне жалели Юзефу, которой так не повезло в жизни: мало того, что непутёвые родители бросили мальчонку (с чего это они взяли - трудно определить), так ещё и ребёнок увечный и немой. Насчёт немоты - это тоже была придумка Юзефы. А как иначе объяснить английский акцент мальчика? Ладислав принял все эти условия как забавную игру, они с Юзефой даже придумали, что, если вдруг он забудется и заговорит, она наложит на него штраф. Какой? Ещё не придумали, но обязательно придумают.
  Для Ладислава это было одно большое приключение, и он жалел, что через три месяца оно должно закончиться. Здесь было поразительно красиво и мальчик сразу почувствовал себя дома. Он носился по прилегающему к домику Юзефы лесу, ничуть не боясь заблудиться или встретить страшного дикого зверя. Он чувствовал себя здоровым, постоянная боль, с которой он жил все годы, здесь отпустила его. И даже тряпочкой висящие пальцы левой руки, казалось ему, оживают под лучами солнца.
  Конечно, были и неприятности, но столь незначительные, что и думать о них не стоило. Среди "задорожных" было семейство, размножившееся до неприличия. Они поселились в пустующих домах, даже и не думая спрашивать, есть ли владельцы у них или нет. Связываться с этими супостатами никто не хотел, и постепенно они захватили больше половины оставшихся домиков с той стороны дороги. Однажды орава малолетних "задорожных" остановила Ладислава. Он тащил корзинку, полную куриных яиц и настороженно наблюдал, как черноголовые, лохматые и босоногие разновозрастные детишки окружают его. Вроде бы он ничего плохого им не сделал? Так чего им надо?
  Им надо было сделать ему больно. Он понял это, как только какой-то мелкий подкатился ему под ноги, и Ладислав полетел в пыль от тычка в грудь. Он ещё пытался спасти корзинку с яйцами, но босоногая орда с визгом налетела, и через секунду Ладислав уже был весь изляпан разбитыми яйцами.
  -Ах, вы! - симпатичная девушка вышла из здания управы, - пошли вон!
  Орда черноголовых тут же испарилась, оставив Ладислава сидящим в пыли и измазанным желтком, с прилипшей к волосам скорлупою.
  -Что же ты? Вставай! - она улыбнулась мальчику, - неужели все разбились? Ну да, ни одного целого. Вот паразиты! А я тебя знаю. Ты Ласло, внук Юзефы. Правильно? А я Марина. Вот пришла за документами, уезжаю учиться. Знаешь куда? В Ленинград. Ты скажешь, это же далеко. Ну и что? Вот выучусь на историка и буду здесь в школе работать. Правда, школы у нас тут нет. Надо ходить в соседнее село или же даже в Ужгород. А это, брат, очень далеко.
  Она смешно говорила. Задавала вопросы и сама же на них отвечала, подвела Ладислава к колонке и, набирая в горсть воды, отмыла его лицо, мокрой ладошкой обтряхнула, достала гребешок и причесала рыжевато-каштановые волосы.
  -Вот ты у нас теперь, какой красивый. Слушай, так ты же совсем гнедой, прямо, как наш Гнедко, - смеялась Марина.
  Ласло фыркнул, представив гнедого лохматого конька, привязанного к забору возле управы, и которому он приносил сахар и солёные горбушки. Конёк часто кивал тёмной головой, взмахивал почти чёрным хвостом и переступал копытами при виде Ладислава.
  
  Галич с женой сняли у старенького дедуси флигелёк возле поразительной красоты сада и тоже осваивали новое пространство. Каждое утро Камила убегала в сад, ходила от дерева к дереву, прикасалась к шершавым стволам, где в трещинках прозрачным янтарём светился похожий на застывший клей сок. Тонкие ветви-прутики гладили её волосы, сквозь резные листья просвечивали лучи солнца, падали на каменные плиты дорожки, которая вела к развалившемуся давным-давно замку. Его бурые стены с белыми прожилками извести чётким контуром возникали на вершине холма, быстрая речка, ужом извиваясь, огибала каменистое подножие, поросшее колючим кустарником. В саду была странная постройка - то ли охотничий домик, то ли башня - невесть что. Но и Галичу, и Камиле понравилась двухэтажная башня, они даже размечтались выкупить её, отреставрировать и поселиться здесь. О покупке государственной собственности, пусть и разваливающейся и никому не нужной, речи в 1984 году не могло быть. Поэтому оставалось лишь мечтать.
  У Галича неожиданно открылись хозяйственные способности. Он прямо-таки чувствовал, что нужно изменить в этих уходящих в небытие местах, чтобы оживить их. И тогда им пришла мысль через Юзефу прикупить себе пару разваливающихся домиков. Уж Юзефе-то местные власти не откажут.
  Камила взяла пробы воды из источника неподалёку от Волшебного сада и убедилась, что по химическому составу они не уступают лечебным водам Северного Йоркшира. Чудесный воздух, красотища леса, обаяние старины, целительный источник - чем не санаторий? Но это были лишь мечты. Всё стало стремительно меняться после 1992 года. Теперь продавалось и покупалось абсолютно всё, дошла очередь и до Волшебного сада с башенкой, и даже до развалин замка.
  Окончив университет, Галич получил возможность уже не по-дилетантски заниматься замковыми развалинами. Так возникла Усадьба. Маленькая лечебница скорее служила завлекалочкой для приезжих, потому что тот, кто хоть один раз побывал в этих местах, всегда возвращался. Было в здешних красотах нечто, неподдающееся объяснению. Над этими местами витала тайна, древняя тайна. О таких местах всякие исследователи непознанного говорили, что это место силы. Какой такой силы? Ну да, упал здесь в давние годы то ли метеорит, то ли ещё что с неба. И что? А то, что толпами вдруг повалили сюда какие-то небритые уфологи с приборами, качали лохматыми головами и с видом знатоков говорили о сильнейшей целительной энергетике.
  Наверное, энергетика всё же была, и Галич чувствовал её на себе. Постепенно исчезали шрамы с его тела, а Галич мечтал, чтобы так же очистилась и его больная душа. Ладислав повзрослел. Округлые детские щёчки втянулись, но остались симпатичные ямочки, когда он застенчиво улыбался. Он вытянулся в крепкого сильного юношу. Ладислав всё ещё носил на левой руке перчатку, но это так, скорее, ради осторожности, чтобы не навредить не до конца выздоровевшей руке. Камила рыжим вихрем носилась на горном велосипеде по окрестностям по своим врачебным делам. За ней приходили в любое время дня и ночи, она никогда никому не отказывала: лечила взрослых и детей. Сколько раз Юзефа и Галич пеняли ей, объясняя, что надо быть осторожнее. Но куда там! Теперь она с недоумением вспоминала свои унылые мысли об уходящих годах, о неприличной молодости мужа, вспоминала о том, как стеснялась появляться вместе с ним на студенческих вечеринках. Сейчас она была счастлива: двое самых лучших в мире мужчин были рядом, и никогда ещё она не чувствовала себя такой молодой, привлекательной и необходимой.
  Однажды, правда, прошлое напомнило о себе: вдруг в дверь их квартиры в Йорке позвонил статный мужчина, сняв шляпу, он обнажил сильно облысевшую голову:
  -Узнаёшь? - с вызовом обратился он к ней.
  -Мечислав?!
  -Узнала, - кивнул её старый приятель и потребовал, - Камила, я хочу видеть сына.
  Из квартиры высунулся Галич:
  -Что случилось? Почему стоите на лестнице?
  Мечислав пожал плечами и сделал попытку протиснуться между Камилой и стеной. И тут Галич с изумлением увидел нечто неожиданное. Добрейшая душа, Камила, протянула руку, забрала шляпу у Мечислава и грациозным движением швырнула её под колёса проезжающей машины.
  -Ты что?! - завопил бывший сердечный друг и сделал угрожающее движение в сторону подруги юности. Галич мгновенно оценил происходящее. Он отодвинул плечом жену, прихватил за плечи опешившего от такой наглости Мечислава, развернул его лицом к улице и придал ему ускорение, поддав коленом в пухлый зад. Потом обнял разволновавшуюся Камилу и увёл в дом.
  -Он хотел видеть Ладика, - пожаловалась, всхлипывая, она и пояснила: - это его отец... Надо сказать Ладику.
  -Его отец я, - покачал головой Галич, - не думаю, что он захочет видеть этого господина. Но сказать, конечно, можно.
  В первые же каникулы, когда Ладислав появился дома и уже предвкушал вкусности, которыми сейчас их накормит обрадованная его приездом Юзефа, Галич с Камилой увели подростка в гостиную и рассказали о бесславном визите Мечислава. Мальчик внимательно выслушал, вздохнул, посидел молча, потом встрепенулся, потянул носом аромат мясного пирога с кухни:
  -Отец, ты обещал рассказать, как строили глинобитные дома в России... После обеда, ладно?
  Галич переглянулся с Камилой:
  -Тогда пошли есть пирог, а то Юзефа обидится, - засмеялся он.
  
  ...В Волшебном саду шли работы. Уже восстановили домик-башню. Это была первая зима, когда Галич и Камила не возвратились домой, а остались в Карпатах. Зимний Волшебный сад был по-зимнему привлекательным, они согревались крепким чаем у камина, ждали обычного вечернего визита Юзефы. Та приходила, красивая, морозная, приносила свой фирменный пирог и козий сыр, они садились за стол и придумывали, как приедет Ладислав и как они все вместе проведут Рождество. Потом, после ужина, они с Камилой шли провожать Юзефу. Звёзды мирно подмигивали с морозного высокого неба, Галич напевал себе под нос любимую песню: "El camino que lleva a belén baja hasta él valle que la nieve cubrió...", и ему казалось, что сжигающая его душу боль отступает, уходит.
  Он много работал. Его деятельная натура постоянно рождала идеи. Вместе с приятелями он начинал воплощать их, но, как только дело налаживалось, новые проекты захватывали его. Тогда Галич оставлял за собой пакет акций и занимался чем-то свежим. Но был у него и постоянный интерес: ювелирное дело. С небольшой ювелирной лавочки он когда-то начинал, и это было трудное дело. Ювелирный рынок, впрочем, как и антикварный, всегда был ограничен определённым кругом, попасть в который со стороны было практически невозможно. Он смог. Нашёл ювелиров-мастеров, настоящих художников, добыл эскизы (где добыл - лучше не спрашивать!), по которым те создали первую небольшую коллекцию украшений в стиле мастеров 19 века. А потом устроил выставку с показом украшений на моделях, пригласил искусствоведов и журналистов, пообещал беспроигрышную лотерею. Возможно, это было не в английском сдержанном стиле. Возможно, это чем-то напоминало купеческую Россию с её безудержностью и размахом, но его заметили. В газетах появились отчёты о выставке - хвалебные и ругательные. И дело пошло.
  И ещё он писал исторические статьи. Эти статьи скорее напоминали художественные зарисовки, даже далёкие от исторических изысканий люди читали их с интересом. Ему предложили собрать статьи в сборник и издать их одной книгой. Галич не очень-то верил в успех этого дела, но, к его безмерному удивлению, весь тираж раскупили за две недели, и теперь издатель намекал, что неплохо бы не размениваться на малые формы, а уж если писать, так сразу роман. Галича это заинтересовало, он даже начал обдумывать фабулу романа, но тут голицынская судьба в очередной раз развернула его жизнь на 180 градусов.
  -Кто это ходит у нас? - Камила выглянула в сад.
  Поздний ноябрь уже сорвал почти все листья с деревьев, по утрам теперь бывали заморозки, но всё ещё жаркое солнце не сдавалось и растапливало каждый день ледяные стекляшки в лужицах под деревьями. И всё же Волшебный сад постепенно превращался в графическое полотно, особенно графика природы проявлялась ближе к вечеру, когда главным цветом становились все оттенки чёрного: буро-чёрный, серо-чёрный, чёрно-коричневый, даже перламутрово-чёрный - и конца этому траурному празднику не предвиделось до того времени, пока не выпадал чистый белый снег. Тогда печальные оттенки перемешивались с розоватым, голубым, синим и не воспринимались так безысходно и печально.
  Галич отложил книгу, которую читал, подошёл к Камиле:
  -Кто там может ходить в сумерках? Разве что дед-сторож? - он протёр очки, надел их.
  -Нет, ты сам посмотри. Вон, среди деревьев бледная фигура... На женщину похожа, правда?
  -Женщина в белом, - улыбнулся он, - побудь здесь, не выходи. Может, ей помощь нужна?
  Он набросил куртку, сунул ноги в ботинки. Ноябрьский ветер тут же неласково растрепал его густые волосы, сходу проник за шиворот. Галич передёрнул плечами и пошёл в сторону светлой фигуры, маячившей в отдалении.
  -Эй, кто вы? Могу я вам помочь? - обратился он к женщине. Теперь он точно видел, что это женщина, странно одетая, - мягко говоря, не по сезону. Он вглядывался, пытаясь разглядеть скрытые белой вуалью черты, но то ли зрение играло с ним недобрую шутку, то ли воображение подводило: угадывался тонкий овал лица, струящиеся тёмные волосы, почти бесплотное тело, облачённое в лёгкую пелену. Её широко расставленные глаза мерцали, и даже в сгустившихся сумерках Галич видел их сияющую прозрачную голубизну. Светло-голубые глаза его далёкого прошлого, того самого, которое он старательно гнал от себя все эти годы.
  -Кто вы? - голос дрогнул, он прокашлялся и ещё раз спросил: - могу я вам помочь?
  -Мой милый ушёл на войну, - нежный, прямо-таки хрустальный тембр, почти осязаемая тоска и обида в голосе, - он сказал, что вернётся. А его всё нет и нет. Я ищу его. Может, ты видел его, моего рыцаря?
  "Бедняга! Да она сумасшедшая, - догадался Галич, - но кто мог отпустить её одну, да ещё так легко одетую?!"
  -Я не видел вашего рыцаря, - он сделал шаг в её сторону, но девушка тотчас отступила назад, - вы замёрзли? Пойдёмте, у нас согреетесь, отдохнёте...
  -Нет, мне в башню нельзя. Посуди сам, как можно идти туда, где все часы остановились? Отец не простил меня. Он сказал: "Иди к нему, не хочу тебя видеть!" И на всех часах в замке стёр время нашего свидания. Я ушла, но мой милый не дождался, король позвал его, и он уехал на войну. Ты же знаешь, как это бывает: женщина ждёт, мужчина воюет - и никак не встретятся. Вот я и ищу...
  Ветер развевал полупрозрачное покрывало, играл белёсой пеленой, окутывавшей её тонкую фигурку, Мерцающие глаза смотрели с надеждой.
  -Вот что, - он решительно снял куртку, - набросьте это на себя. А то даже смотреть на вас холодно. И давайте я провожу вас. Где вы живёте?
  Она отступила ещё на шаг, тихонько засмеялась:
  -Мне не бывает холодно.
  -А дом? Где ваш дом?
  -Да вон же он, - она показала в сторону развалин замка, - разве ты не видишь, как светятся квадратные окна донжона. Это слуги зажгли факелы, им приказано делать так каждый вечер - вдруг усталый путник из далёкой страны забредёт сюда. У нас чтят гостей, готовят для них угощение. Там пылает огромный камин в зале, где на стенах развешено оружие. А на медвежьей шкуре стоит резное кресло, в котором сидит мой отец. Он ждёт гостей. Но мне туда нельзя. Вот я и брожу здесь...
  -Эдди, может, нужна моя помощь? - подошла Камила. Она, видимо, слышала их беседу и сделала свои выводы, поэтому выделила это "моя", давая понять, что тут явно нужен врач.
  -Она думает, что я сумасшедшая, - хрустально засмеялась девушка, шагнула к Камиле, приблизила сияющее прозрачными глазами лицо и очень серьёзно сказала, почти пропела: - на Романа сиди дома: вся семья вместе, так душа на месте. Вот тебе цветочек, - и протянула ей мак на длинной ножке, траурным атласом светилась его чёрная серединка среди алых лепестков, - мак поможет забыть...
  - Мак?! В ноябре?! - приняла цветок Камила, - что забыть? Ты не сказала, что я должна забыть?
  -Не выходи из дома на Романа, не потеряй цветок! - отозвалась девушка. Она уходила в сумрак деревьев, в ту сторону, где мерцали огнями окна замка. Или это им показалось, что мерцали? Постепенно бледная фигура слилась с опустившимися на сад сумерками.
  -Тебе не кажется, что за ней надо пойти? Бродит ночью полуголая... Конечно, здесь не улицы Лондона, но всё же...
  -Камила, - остановил её Галич, - ей уже ничего не страшно.
  -Как это не страшно? А то, что она может простудиться - это не страшно?
  -Ты не поняла. Она не может простудиться... - Галич задумчиво смотрел на алый мак, - сохрани её цветок. Это важно.
  Но рациональный мозг Камилы никак не мог принять то, на что намекал Галич.
  -Ты хочешь сказать... - она беспомощно уставилась на мужа, - но, Эдди...
  -Да. Именно это я хочу сказать, - он как всегда поморщился, услыхав это "Эдди", Камила виновато вспыхнула, - разве ты не видела свет в окнах замка? Она оттуда, из того замка.
  -Это невозможно, там никого нет, там развалины, - Камила избегала называть его по имени, знала, как он не любил её английское "Эдди", - и призраки не бегают в полураздетом виде по улицам! - рассердилась Камила, бросила цветок на землю и пошла в дом. Он проводил её встревоженным взглядом: последние год-полтора обычно уравновешенная Камила вдруг вспыхивала из-за пустяков, обижалась из-за ерунды, даже плакала. В конце концов он прямо спросил её, что происходит, может, он чем обидел её? В тот момент Камила расчёсывала свои потускневшие рыжие локоны, она помотала головой, окинула его долгим взглядом и вновь повернулась к зеркалу. Но Галич заметил, как налились слезами её зелёные глаза.
  Галич вздохнул, поднял горящий кровавым светом мак:
  -Цветочек аленький, - мак в его руках наливался чудным алым цветом. Не болезненным цветом крови - алым, королевским алым цветом воспоминаний, серебристо-чёрная сердцевинка тихонько рыдала над больной памятью и заблуждениями давних лет. Он бережно прикрыл дивный цветок от ветра полою куртки и пошёл в дом вслед за Камилой.
  Галич определил цветок на подоконник в гостиной так, чтобы видеть его с кресла, где устраивался вечерами с книгой. Он подолгу любовался маком, бормоча себе под нос слова где-то услышанной песни: "Червонi маки - квiти кохання, болючий спомин - тихе ридання...". Камила отчего-то невзлюбила пылающее алым цветом растение. По всем законам природы, цветок давно должен был бы уже сбросить все свои нежные лепестки и увянуть. Но он полыхал, прямо-таки светился алым фонариком так, что был виден даже на подходе к башне.
  
  -Нет, ну ты посмотри, - вдруг остановилась Юзефа, - опять эта выдра здесь!
  Галич завертел головой, ища глазами зверька. Никого, кроме тётки в одежде с намёком на гуцульский колорит, не увидел. А Юзефа, гневно сверкая глазами, двинулась к гуцулке. Та забегала глазами, ища, куда бы скрыться, но прятаться было уже поздно, и тётка сладеньким голосочком пропела:
  -Юзечка, роднюсенька-милесенька, добрый денёчек тебе!
  -И тебе добрый! - Юзефа всё ещё хотела быть вежливой, - тебе, Дарка, говорили, чтобы ты здесь не показывалась? Говорили. И что ты тут делаешь? Опять мутишь воду, пугаешь добрых людей? Какая ты мольфара? Ты обманщица. И настойки твои - враньё сплошное. Ты что людям продаёшь? Тараканов толчёных от боли в коленях? И сколько ты крыс да мышей извела, привороты сооружая? Ходишь тут, настоящих мольфаров позоришь.
  -Ну что ты, Юзенька, взъелась на меня? - заюлила тётка, и медные монетки у неё на груди при каждом слове глухо звякали, - видишь, корешки я собирала. Смотри, вот корешки блискалки - для молодости, а вот...
  -Какая блискалка?! Ты что, совсем с ума съехала? Не растёт она у нас! - она повернулась к Галичу: - ну ты смотри, что баба дурная делает! Блискалку она нашла! По-вашему, кувшинку. Какие кувшинки в горных речках?! Купит такой корешок дура какая-нибудь и давай настойки из него делать, думает, что годы молодые ей вернутся.
  -Зачем так говоришь, Юзенька? Я готовые настоечки приношу, от них личико белое-белое делается, годы уходят. Ты, конечно, Юзенька, известная мольфарка, а в этих краях так и самая главная... А уж как начнёшь мольфарить, так и вовсе равных тебе нет. Но и я что-то же знаю! Говоришь, нет у нас блискалки? А вот и есть! За Рысьим логом есть! Не первый раз там собираю... - и она победно глянула на Юзефу и её спутника.
  -Сдурела баба! За Рысьим логом никогда никаких болот сроду не было, там всего-то лужа большая... - она осеклась и с ужасом глянула на тётку, - так ты там набрала своих блискалок?! Ну-ка, покажи!
  Тётка достала почерневшие корешки и торжествующе предъявила Юзефе. Та, не беря их в руки, внимательно осмотрела.
  -Блискалка, говоришь? Это же вёх! Кому ты это давала? Говори, ты меня знаешь - всё равно дознаюсь, и такая сила была в голосе Юзефы, что тётка на глазах скукожилась и заныла:
  -Ой же ж божечки мои, та никому я не давала, никому. Толечки та велопедистка забрала. Ну, которая рыжая...
  -Что за вёх? - заволновался Галич. Понятно же о какой рыжей велосипедистке говорила тётка, - Юзефа, что за вёх?
  -Вёх - это цикута. Слыхал о тако й травке? Яд это - вот что.
  -Зачем цикута Камиле? - всё ещё не понимал Галич.
  -Да не цикуту она брала у этой дуры. Она корни кувшинок покупала, чтобы ... - она досадливо взмахнула рукой, - пойдём, дома поговорим, и Камилу надо предупредить, чтобы не глотнула ненароком отравы.
  -Так я пойду, Юзечка, можно уже? - плаксиво канючила тётка, протягивая цепкую руку за своим мешком с корешками.
  -Э не, эту отраву я тебе не отдам. Это надо же вёх с блискалкой спутать! И смотри, если кому твои зелья навредили, вот, ей-богу, найду и заставлю тебя саму их пить!
  Тётка провожала их поклонами, пока Юзефа с Галичем не скрылись за поворотом, тогда она плюнула им вслед и резво понеслась по тропинке в лес.
  Юзефа, широко шагая, летела так, что Галич едва поспевал за нею.
  -А что такое "мольфара"?
  Она покосилась на Галича:
  -Мольфара - это по-нашему знахарка, а мольфарить, значит, колдовать.
  -Так ты колдунья, Юзефа? - улыбнулся Галич, - вот новости...
  -Зря смеёшься. У нас в роду всегда были мольфары. Только не колдуны мы - это люди глупые придумали. Мы - знахари. Не помнишь, что ли, как глаза мы тебе лечили?
  -Помню, помню. Слушай, а ты не замечала за Камилой странное? Нервная она стала, сердится ни с того ни с сего, глаза на мокром месте...
  Юзефа помолчала, потом глянула на Галича:
  -Тебе сколько лет? - неожиданно спросила она. Тот удивился:
  -Тридцать шесть, а что?
  -А то. Тебе тридцать шесть, а Камиле - пятьдесят.
  -Ну и что? Она молодая и красивая. Кто эту разницу видит?
  -Она сама и видит. Женщины, дорогой мой, тяжело возраст переносят. Тебе когда ещё пятьдесят стукнет! А ей уже сейчас...
  Галич молчал. Ему и в голову не приходило, что Камила может беспокоиться по такому пустяку. Конечно, с каждым годом она менялась, как все вокруг. Но ему-то и дела не было до этих её изменений, он так привык к ней, что ничего не замечал. Он просто жил, жадно, хватаясь за всё, что было ему интересно. А Камила всегда была в центре его интересов. И вдруг он узнаёт, что, оказывается, она мучается из-за пресловутой разницы в возрасте. Какая нелепость!
  Они подошли уже к башне, и Галич привычно поискал глазами алую капельку цветка на подоконнике. Мака не было.
  -Где же мак? - пробормотал он, открывая дверь.
  -Какой мак? - удивилась Юзефа.
  И тогда он рассказал ей о странном визите девушки в белом покрывале и о том, как она дала цветок Камиле и велела на Романа сидеть дома.
  -На Романа? Так это же сегодня! - отчего-то испугалась Юзефа, - Камила! Камила! - стала она звать хозяйку. Но в доме никого не было.
  -Куда она могла пойти? - недоумевал Галич. На кухонном столе лежала записка. Он схватил её: "За мною пришли от Юрченко. Там ребёнок температурит. Буду к ужину. Целую. Камила", - облегчённо вздохнул, - ну вот, всё хорошо. Будем ждать. Не волнуйся, Юзефа, не станет же она во время визита к больному пробовать эту дурацкую настойку... Давай чай будем пить, а вернётся Камила станем ужинать.
  Он поставил чайник на плиту, но уже через пять минут снял его.
  -Вот что, ты, Юзефа, посиди тут, а мне что-то беспокойно. Да и темнеть уже начинает. Пойду-ка я встречу её.
  -Вместе пойдём, - отозвалась Юзефа.
  Дом семейства Юрченко был последним на длинной улице, за ним уже только тропинки разбегались в глубину леса. Галич с Юзефой подошли к крытому камышом дому почти в сумерках. На стук вышел хозяин и уставился на нежданных гостей.
  -Докторша была, - подтвердил он, - смотрела сына, потом уколола Микоську из шприца, посидела, чаю с нами попила, ещё раз Микоську смотрела, температуру ему мерила, оставила таблетки и ушла.
  -Во сколько это было? - заволновался Галич.
  -Да ещё днём, часа в три.
  -Куда она могла пойти? Велосипед она дома оставила - значит, далеко не собиралась. Что же случилось?
  -Ты погоди, - дёрнула его Юзефа, - собаку бы, чтобы поискала...
  -Так есть у нас собака. Рексик - он что хочешь найдёт.
  -Надо бы какую-то вещь Камилы взять, чтобы собака понюхала. Домой вернуться придётся...
  -Зачем домой? Погоди, - Юрченко сбегал в хату, принёс зелёный шарф, - вот, докторша забыла. Сейчас Рексика отвяжу и пойдём.
  Те минуты, что Юрченко отвязывал собаку да зажигал фонарь, Галичу показались часами. Он с сомнением посмотрел на кургузенького Рексика, который неистово вертел огрызком хвоста в предвкушении ночной прогулки в компании хозяина. Но когда Юрченко сунул ему под нос шарфик и строго велел нюхать и искать, Рексик ткнул в землю нос и резво потянул поводок.
  Возле тропы, которая круто забирала в сторону от главной дороги, собака притормозила, завертелась, но потом уверенно свернула и потянула в гору, поросшую редкими ёлками. Внезапно она замерла, потом села и, оглянувшись на хозяина, заскулила.
  -Ты что, Рексик? Ищи! - Юрченко дёрнул поводок, но собака не двинулась, только задрала короткую морду и завыла, - фу, Рексик! Ты что это?!
  Но Галич уже увидел. Прижавшись спиной к стволу ёлочки, как бедная падчерица из сказки о Морозко, сидела Камила.
  -Камила! - позвал он, холодея от предчувствия, - Камила, тебе плохо?
  Юзефа выхватила фонарь у Юрченко и поднесла его к лицу женщины. Спокойное лицо, лёгкая улыбка, застывшие глаза - Камилы больше не было.
  -Милицию надо звать, - в спину Галичу сказал Юрченко, - пойду в управу, звонить надо в район. Здесь останьтесь... фонарь пусть у вас будет.
  Он дёрнул за собою Рексика и легко сбежал к дороге.
  До Галича всё никак не доходило произошедшее. Он стоял в оцепенении, смотрел, как ветер играет рыжими прядями, смотрел на задумчивое выражение её лица, на эту мягкую нежную улыбку - и ничего не понимал.
  -Ей же холодно, - он стал сдёргивать с себя куртку. Юзефа удержала его:
  -Стой, ей уже не холодно, - она присмотрелась: в правой руке Камила держала пузырёк, - что это?
  Осторожно, двумя пальцами, она вынула из холодной руки бутылочку:
  -Пустая, - она понюхала, - вот оно что!
  -Что? Что ты нашла?
  -Не знаю, - размышляя о чём-то, проговорила Юзефа, - не совпадает здесь.
  -Оставь, Юзефа, не тревожь её, - Галич сел рядом с Камилой. Ему всё казалось, что та сейчас засмеётся и поднимется, радуясь своему розыгрышу.
  -В пузырьке была настойка вёха, цикуты, значит. Тут и капли хватило бы, не то что целого флакона. Выпила она её? Пузырёк пустой - значит, выпила, - Юзефа склонилась к лицу Камилы, - так не может быть.
  -Что ты бормочешь?
  -Я говорю, что если она выпила настойку вёха, то другая картина должна быть.
  -Какая картина? О чём ты? - Галич чувствовал, что его куда-то "ведёт", голос Юзефы стал уплывать, но та, поглощённая своими мыслями, не обращала на него внимание.
  -Другая картина - и всё. Говорю тебе, не так она должна была бы выглядеть. У неё лицо спокойное, улыбается, словно бы вспомнила что хорошее.
  -Вспомнила хорошее, - заплетающимся языком прошептал Галич, уходящее сознание зацепилось за увядший цветок мака в левой руке жены, - мак поможет забыть... - и провалился в темноту.
  Кто-то нещадно лупил его по щекам:
  -Давай, открывай глаза! - голос Юзефы раздражающе звучал в ушах, очередная оплеуха... Он вяло отпихнул шершавую ладонь:
  -Хватит уже!
  -Наконец! Пришёл в себя!
  Галич сел, оглянулся на Камилу в надежде, что за то время, что он был в беспамятстве, всё изменилось, и та ожила. Нет, ничего не изменилось. Камила всё так же сидела под ёлкой и улыбалась своим тайным мыслям. И всё так же увядший цветок был зажат в её левой руке.
  -Видишь, - просипел он, - та, белая девушка, ей велела держать при себе цветок, потому что мак поможет забыть. Что забыть? Юзефа, что она должна была забыть?
  Юзефа размышляла. Загнала горькую тоску подальше и заставила себя думать, анализировать. Есть факты, с которыми не поспоришь. Откуда у Камилы настойка? Тут и думать нечего: она её получила от Дарки. К тому времени, что они с Галичем встретили мерзкую бабу на дороге, та уже успела всучить Камиле отраву. А то, что Дарка прекрасно знала, как отличить корни вёха от кувшинки, сомнений нет. Зачем тогда прикидывалась дурочкой? Или она чей-то приказ выполняла? Вот и задурила голову Камиле своими присказками и подсунула яд. Возникает вопрос: зачем Дарка это сделала? Ведь знала же, что и милиция, и родственники займутся расследованием смерти англичанки. Мешала ей Камила? Чем могла мешать недоучке-знахарке докторша? И трудно поверить, что образованная англичанка, врач, - могла легко повестись на брехню глупой бабы. Или тут дело в самой Камиле? В том, что горела она жаждой хоть чуть-чуть сравняться в возрасте с молодым мужем? Нет, в это и в самом деле трудно поверить. Тут что-то ещё примешано. Зачем здесь именно Дарка появилась, запрещено было ей в этих краях показываться. А она рискнула, притопала. Было ещё кое-что, о чём мало кто знал. Дарка - не простая мольфарка, имелась у неё одна особенность - некое тайное умение. Вот его-то, видимо, это тайное свое умение и пустила в ход подлая мольфарка? В этих краях всё может быть. Жестокая тварь, знала же, на какие муки обрекает беднягу! Одного не ведала, что была у Камилы заступница. Она-то пожалела бедную женщину, дала ей мак - цветок забвения, чтобы ушла та тихо и спокойно, не помня плохое, и без мучений. Потому и улыбка у Камилы на умиротворённом лице. Да, видимо, так и было. Конечно, следствие разберётся, и Дарку поищут. Но ещё прежде встретится с нею Юзефа. Тогда многое станет ясным.
  Юзефа посмотрела на Галича, и он ей не понравился. Совсем не понравился. По лицу видно, что мысли его катятся в одном направлении: себя он винит в том, что произошло. Попридержать его надо бы, а то ещё наделает глупостей. Она села на вылезший из земли корень дерева, толкнула локтем Галича:
  -Будем ждать, - тот никак не отозвался, сидел, тупо глядя себе под ноги. Что он там в темноте мог разглядывать?
  
  На сороковой день они собрались в гостиной в башне: Юзефа, Ладислав, Галич - больше они никого не хотели видеть. У портрета Камилы с траурной ленточкой поставили гранёный стаканчик с водкой, накрыли его ломтиком чёрного хлеба. Они только что вернулись из Волшебного сада, где в самой красивой его части, под западной стеной башни теперь появилась плита, над которой возвышался беломраморный крест. Часы на башне отсчитывали время, дважды в сутки звенел тонкий перезвон - когда часовая стрелка подходила к цифре 3, только самой цифры там не было, потому что Галич велел навсегда убрать её с часов. Следствие шло безнадёжно долго и ничего не выявило, кроме одного: они установили время кончины Камилы - три часа дня. Юзефа отдала следователю пузырёк в надежде, что тот проверит отпечатки пальцев. Отпечатки были: Юзефы и самой Камилы. В бутылочке находилась настойка цикуты, но в организме умершей её не оказалось. Галич настаивал на более тщательном исследовании, писал заявления и добился того, что следователь начал прятаться от него, поскольку ответить не мог ни на один заданный вопрос. "Смерть наступила по естественной причине", - твердил он Галичу. Тот непонимающе смотрел на представителя местной власти и никак не мог уловить связь между словами "естественная" и "смерть". Как может быть смерть естественной?!
  Но всё проходит, прошло и это. Прах развеяли в Волшебном саду, установили резной мраморный крест дивной снежной белизны, положили в подножии небольшую плиту - теперь было место, куда можно приносить цветы для Камилы.
  Пока шло следствие, Галич был в постоянном нервном напряжении, почти не спал, не ел, осунулся, глаза на исхудавшем лице стали ещё больше, горели синим пронзительным светом. Следствие закончилось, и у него словно бы кончился завод механизма: вялый, равнодушный, погружённый в свои тяжёлые мысли, он словно бы грыз себя изнутри. Юзефа с тревогой следила за переменами в его состоянии, и они её не радовали. Она попыталась посоветоваться с Ладиславом, но тот также был погружён в своё горе и ничем сейчас помочь не мог.
  Январь выдался необычно холодным, снег валил не переставая. Ладислав с отцом каждое утро расчищали дорожки в Волшебном саду, где у подножия креста каждый день появлялись свежие цветы. Ни Юзефа, ни Ладислав не интересовались, откуда взялись здесь нежные розы или пылающая синим цветом гортензия. Ясно же, что это Галич побывал здесь в очередной раз. Стоя у поклонного креста, он в который раз просил прощение у Камилы. Спать не мог, потому что засыпал мучительно долго, но сразу просыпался от звучащего в голове голоса тётки Ирины: "Голицыных уничтожил, за Ростовых взялся...". Он пытался мысленно спорить с тёткой, доказывая ей, что не причинил вреда Ростовым, что всё с ними в порядке. "А Камила?" - спрашивала тётка, ухмылялась и исчезала. Да, Камила. Он любил её благодарной уважительной любовью. Но в его чувстве к ней не было того, что он испытывал к той, оставшейся в Ленинграде, женщине: чего-то невыносимо прекрасного, благородного, сжигающего страстного пламени.
  До его сорокалетия оставалось четыре года, роковая голицынская судьба могла нагнать его в любой момент. Поэтому он решил, что пора подводить итоги. Он написал завещание, оставляя все свои лондонские дела Ладиславу, а всё, что находилось в Карпатах - Юзефе. Теперь нужно было всё им рассказать - и "дальше тишина".
  Он взглянул на фото Камилы: милая улыбка, вихрь рыжих волос - сорок дней!
  -То, что я скажу вам, - начал он, - уже обдумано и решено. Моя просьба лишь в одном: выслушайте меня. История эта давняя, и началась она даже не в этом веке. Что-то похожее на сказку, что-то простая выдумка... А что-то...
  -Отец, - перебил его Ладислав, - не надо. Ничего не говори.
  -Ладик, ты не понял меня, - Галич поднял глаза от бокала с коньяком, - я не могу молчать. Юзефа и ты, особенно ты, Ладик, должны знать, какое мерзкое существо когда-то спасла твоя мама. Если бы не я, Камила была бы жива! Не перебивай меня, лучше выслушай, - и он стал рассказывать невозможную историю своей жизни. Он не щадил себя. Честно рассказал о маме, бабушке и свихнувшейся на ненависти к нему тётке Ирине. Когда заговорил о Ростовых, голос его дрогнул, он замолчал, одним махом допил коньяк и продолжил свою печальную повесть. Рассказывая, он не поднимал глаз, поэтому не видел, как воспринимают его исповедь сын и Юзефа. Они слушали молча, не перебивая, и ему казалось, что их молчание наполнено презрительным осуждением.
  -А потом Камила на свою беду подобрала меня. Что стоило ей пройти мимо сдыхающего на куче навоза получеловека? И чем же я отплатил ей? Ей, человеку, для которого помощь страдающему была смыслом жизни?
  Ладислав сидел на полу, опершись спиной о кресло Юзефы. Ему было мучительно больно слушать эту выстраданную исповедь, видеть отца таким подавленным, уничтоженным. Ладислав взглянул на Юзефу и понял, что та мыслит так же, как он. Он рывком вскочил на ноги, Галич вздрогнул, поднял больные глаза.
  -Отец, то, что было в твоей жизни в прошлом, - не иначе как страшное стечение обстоятельств, всего лишь странные, мучительные совпадения. Не понимать это могут лишь люди недалёкие, не знающие тебя, - он подошёл к каминной полке, на которой стоял портрет матери, - а мама... Мама любила тебя. И, я точно это знаю, она каждый день благодарила судьбу, что та привела её когда-то в тот горный кишлак. Ты спрашиваешь, чем отплатил ей за своё спасение? Пятнадцать лет счастья - разве это мало? Ты тут что-то говорил о завещании... Забудь о нём. Помнишь, ты говорил, что мечтаешь оживить эти места, выстроить здесь усадьбу? Так давай займёмся этим вместе. Я закончу университет, вернусь сюда, и мы развернёмся тут в полную меру. Ты согласен?
  Галич взглянул на сына, на светлое лицо Юзефы и почувствовал, как тугой спазм сжал его горло. Он откашлялся, скрывая смущение:
  -А Юзефа будет вести хозяйство?
  -А ты, пан князь, не пожалеешь, что позвал меня? - улыбнулась она.
  Вскоре Галич с головой ушёл в своё новое творение под названием "Усадьба".
  
  Уже на второй курсовочный день Наталья отлично встроилась в здешний ритм. С утра необременительные процедуры, ранний обед, прогулки - вот и всё лечение. В санатории имелся бассейн. Три стены у него были стеклянными с чудным видом на поросшие деревьями склоны и развалины замка. Летом одну стену раздвигали, и тогда возникало ощущение, что плаваешь не в бассейне, а в горном озере. Теперь Юра и Келка сбегали от "толстого" завтрака, приготовленного Юзефой, и самозабвенно наслаждались восходом солнца среди воды и природы. Пару раз они сталкивались там с Галичем, видимо, большим любителем ранних процедур. Он галантно раскланивался с Келкой, равнодушно кивал Юрке, и, не обращая на них внимания, отмахивал положенные десять двадцатипятиметровок, легко вытягивал из воды загорелое поджарое тело и исчезал. Юрка попробовал в таком же темпе погонять по дорожке, но после восьмого захода с натугой вытянул себя из воды, помотал головой, чтобы стряхнуть воду, и на дрожащих ногах поплёлся к шезлонгу. Келка, хихикая, вечером рассказала об этом Наталье и ещё целых два дня резвилась, поддразнивая брата. После бассейна они возвращались короткой лесной тропинкой домой, и там отводили душу сырниками, оладушками, мёдом и, конечно, густым козьим молоком. Юрка теперь каждый вечер помогал Ласло и, пока тот занимался лошадкой, безмерно гордясь, доил уже привыкшую к нему козу. Келка сунулась было помогать, но он ревниво цыкнул на неё, и она, обиженно фыркнув, ушла к Ласло жаловаться на брата.
   С Ласло у неё наладились совершенно замечательные отношения, она помогала чистить лошадь, убирать в стойле, а заодно рассказывала ему о жизни в Петербурге, о том, как они с Юркой учились в школе, о том, какие у них замечательные родители. Даже о папиной Любаше рассказала и рассмеялась, заметив озадаченное выражение лица молодого человека. Она долго объясняла ему, что папа и мама вместе учились в школе, и какие у них были замечательные друзья...
  -Но, знаешь, они погибли в Афганистане. А в школе у нас фотографии висят. Они там такие молодые, такие красивые, такие живые: Виктор Иващенков, Марк Голицын. А рядом папа... Как подумаю, что и папа мог там остаться в этом чёртовом Афганистане... Ты чего? - удивилась она странному выражению лица Ласло, но тот лишь отмахнулся.
  По утрам они провожали на процедуры Наталью и до часа дня гуляли, постепенно подбираясь к развалинам замка и Усадьбе.
  -Смотри, - дёрнул Юра Келку за руку. Они только что оставили мать под присмотром медсестры и теперь двинулись в сторону буйно разросшегося сада, - смотри, Ласло выходит из ворот. Давай попросим его проводить нас в сад?
  -Не, не согласится. Он же там всего лишь наёмный работник. Говорят, туда чуть ли не по пропускам пускают, - засомневалась Келка, но всё же позвала: - Ласло!
  Тот быстрым шагом уходил от них.
  -Ласло! - уже крикнула Келка, - подожди!
  -Не ори, - шикнул на неё Юрка, - он немой, а не глухой. Ты же видишь, не хочет он с нами говорить сейчас.
  -С чего бы это? - удивилась Келка, - опять секреты дурацкие!
  Парень всё же нехотя остановился и поджидал их, щурясь на солнце. Тёплые лучи облили золотом его голову.
  -Ласло, ты что, не хочешь нас видеть? - изобразив обиду, поинтересовалась Келка. Тот отрицательно покачал головой, - ты в этот сад ходил, да? Слушай, а можно нам заглянуть туда? Хоть чуть-чуть, одним глазком, - упрашивала Келка.
  Ласло с сомнением посмотрел на неё, подумал, потом кивнул, приглашая за собой. Келка взвизгнула от радости и запрыгала, хлопая в ладоши. С чего это они с Юркой решили, что это запретное место?
  Волшебный сад недаром получил такое название. Едва они переступили его границу, в воздухе что-то изменилось, словно бы он стал плотнее, гуще. Много неохватных дубов, в ветвях которых пристроились розовые, кремовые, белые, почти чёрные цветы.
  -Орхидеи... - заворожено прошептала Келка, - никогда такого не видела. Здесь климат им не подходит.
  -Не подходит, а они растут, - Юрка тоже был впечатлён, - так ты за ними ухаживаешь? Поливаешь, стрижёшь?
  -Юрка, ты совсем уже! Кто стрижёт орхидеи?! Ой, а это гортензии, да? Смотри, Юрка, синие-синие. Помнишь, мама рассказывала, как ей однажды на день рождения подарили такие? А потом ещё тюльпан, почти чёрный...
  -И чёрную орхидею, - вспомнил Юрка, - наверное, вот такую.
  Он показал на роскошный цветок фиолетово-чёрного оттенка, который красовался низко над дорожкой.
  -Боже, как же это красиво, - любовалась цветком Келка и тут же ахнула, увидев, как Ласло сорвал самую крупную орхидею и протянул её Келке. Она даже отступила, не решаясь принять такую красоту. Тогда Ласло воткнул цветок ей в волосы возле уха, спрашивая взглядом - хорошо ли? Келка добыла из кармана зеркальце и залюбовалась цветком. Потом подскочила к Ласло и чмокнула его в щёку: - спасибо. Никогда мне не дарили такой красоты! И нечего фыркать, - одёрнула она ухмыляющегося Юрку.
  -А я и не фыркаю, - рассмеялся тот, обошёл вокруг дерева и наткнулся на ровную дорожку, ведущую к квадратной башне, - а что там? Можно туда?
  На лице Ласло отразилось беспокойство, он посмотрел на часы и отрицательно помахал рукой.
  -Юрка, ты что, не видишь? Человек нервничает. Мы и так нагло влезли сюда. Пошли уже! - она потянула брата за собой, - спасибо, Ласло! И за цветок. И за сад.
  
  -Сколько мы были в том саду? - вдруг спросил Юрка, - минут двадцать? Не больше. А теперь посмотри на часы.
  Келка взглянула на часики и присвистнула:
  -А по моим часам мы там гуляли больше двух часов. А у тебя что?
  -И у меня то же. Мы гуляли по саду два часа и пятнадцать минут. Интересненький садик... Недаром Волшебным называется.
  -Слушай, это просто наши часы такие дурные. Ну подумай сам, если бы здесь были всякие такие аномалии... ну вроде глазастеньких человечков или летающих тарелок, тут бы уже толпы учёных паслись.
  -Добрый день, молодые люди! - они вздрогнули от внезапно прозвучавшего рядом хрипловатого голоса. И как это они не заметили этого господина?!
  -Добрый день, пан Галич! - подчёркнуто вежливо отозвалась Келка, пытаясь разглядеть за тёмными стёклами выражение его глаз. Не получилось. Юрка лишь кивнул - этот человек не вызывал у него симпатии, причём он сам не понимал почему. Может, потому что в Галиче было всё "слишком". Высокий, по-юношески стройный, серебряная грива волос, безупречное лицо - и всё вместе складывалось, по Юркиным понятиям, в одно большое "слишком". И ещё глаза всё время прячет за тёмными очками!
  А Галич заметил орхидею в Келкиных волосах:
  -Роскошный цветок! Вам, Келла, очень идёт, - голос у него сделался прямо бархатным-бархатным, - значит, вы в Волшебном саду побывали? Не иначе как Ладко вас туда провёл...
  -Да, Ласло был очень любезен и согласился провести нас в этот ваш сад. А что? Нельзя? - ершисто начала Келка, - вы теперь ему выговор влепите или, может, даже уволите? Не имеете права, вот что!
  -Почему же? - невозмутимо ответил Галич, - как управляющий Усадьбой имею право.
  -Вы всего лишь завхоз! - встрял Юрка, - а вообразили себя чуть ли не барином. Ласло не ваш крепостной...
  -Вот тут вы правы, дорогой Юрий Евгеньевич, Ласло не крепостной. Но хочу вам сообщить, что по нашим местным правилам, частные владения закрыты для посещения туристов и курсовочников. А Волшебный сад - частное владение. Придётся поговорить с Ладко и напомнить ему эти правила. Простите, я спешу. Был рад с вами встретиться, - общий поклон, и он лёгким шагом пошёл от них прочь.
  Келка взглянула на Юру: у того было озадаченное лицо. Она уже заметила, что в этих местах у него как-то слишком часто появляется такое выражение на лице.
  -Ты случайно не помнишь, - нахмурился он, - когда мы его в первый раз увидели и знакомились с ним, мы своё отчество называли?
  -Не помню. А что?
  -И я не помню. Откуда он знает, что я Евгеньевич?
  - Подумаешь, ерунда это. Вот только пусть попробует Ласло уволить! Я такой скандал тут закачу - мало не покажется!
  Юрка хитро покосился на сестру:
  -А ведь тебе нравится этот парень. А что, сильный такой гуцульчик, рыженький, зеленоглазый, очень даже симпатичный. Будешь тут с ним лошадок пасти, за свинками ухаживать. Опять же - козу доить научишься. Не жизнь - сказка!
  -Дурак! - обиделась Келка и ускорила шаги.
  -И вовсе не дурак. Просто ты его жалеешь! Как же, и рука у него, и говорить не может - вот ты и пожалела парня. Обычный материнский инстинкт.
  И тут случилось то, чего давно уже не было в их отношениях: Келка влепила брату пощёчину. Юрка замер, заморгал огромными синими глазами, тряхнул головой:
  -Ты чего? С ума сошла, что ли? Я же пошутил...
  -Ты так со своими подружками шути. Ясно? - и пошла, не оглядываясь, вперёд. Юрка постоял и двинулся за нею. Так молча и отчуждённо они притопали к санаторию. Наталья ещё не подошла, и они сели на скамейку, не глядя друг на друга.
  
  Процедуры у Натальи закончились час назад, и она решила, не дожидаясь детей, пройтись по кривой улице до магазинчика, который заметила в прошлый раз. Она теперь чувствовала себя много увереннее, чем дома, и совсем не боялась бродить одна. Правда, далеко от санатория не отходила. Радио над её головой разразилось очередным концертом Алекса Арно. Теперь он пел неаполитанские песни, и только человек с полным отсутствием слуха мог не признать голоса Марио Ланца. Но через две песни зазвучало "о том, что мир огромен и прекрасен, но всех милее нам родимый дом". Видимо, эта песня имела для певца особое значение, потому что голос его звучал особенно проникновенно. И тут Арно преподнёс Наталье ещё один сюрприз - он запел на украинском: "Червонi маки - квiти кохання, болючий спомин, тихе ридання. Червонi маки - отруйний цвiт, гiрка омана юних лiт". Изумительно трогательная песня на мягком украинском языке! С ума сойти можно от здешних сюрпризов.
  Магазинчик открылся сразу за поворотом. Стандартная стекляшка, каких полно во всех пригородах Петербурга. Но здесь было ещё крохотное кафе на два столика с гордой надписью "Кофейня". Наталья подумала, что, наверное, они и капучино здесь подают с козьим молоком и дала себе слово обязательно посидеть на деревянной скамеечке с чашкой в руках. Звякнул колокольчик. Внутри было занимательно, прохладно и приятно пахло. После яркого уличного солнца она не сразу углядела в полумраке продавщицу в гуцульском костюме. В магазинчике торговали сувенирами, разными гуцульскими штучками: топориками с резными ручками, меховыми расшитыми цветными нитками жилетками, сорочками, вышитыми шёлком и ещё какой-то дребеденью. Обычный товар для туристов. Но отдельный стеллаж заполняли книги на английском, французском, испанском языках. И это были не типовые брошюрки для путешественников. Это вообще были не брошюры. Здесь стояли известные драмы Кальдерона и Гутьерреса, романы Сю и Бальзака, Остен и всех сестёр Бронте - ни одного современного писателя. Рядом располагались переводные издания этих же авторов. Взгляд Натальи привлекла знакомая обложка - такую книгу дал прочесть ей Женя. Рядом стояли ещё несколько томиков в похожих обложках - видимо, серийное издание разных авторов. Она сняла с полки аккуратный томик и посмотрела тираж. Всего-то 50 штук! Что за тираж такой?!
  -Заинтересовались? - заулыбалась продавщица. Всё это время она молча наблюдала за Натальей, и ей это почему-то было неприятно.
  -Какой маленький тираж... - вежливо улыбнулась в ответ Наталья.
  -Да, это наше издательство издаёт, и печатают здесь же в Усадьбе. Возьмёте?
  -Возьму, - решилась Наталья, и тут её глаза поймали переливы перламутра в соседней витрине, - что это у вас?
   -О, это вам повезло, - продавщица включила подсветку в витринах, - у нас тут маленькая выставка-продажа. Но скоро уже её должны закрыть. Резьба по перламутру. Посмотрите, какое удивительное мастерство!
  Здесь было на что посмотреть. Серьги, броши, кольца, браслеты, кулоны - всё сплошь перламутр - переливающийся цветами радуги молочно-белый; сдержанный, но поразительно элегантный сине-чёрный; в оправе и без, в серебре и в простом металле. Наталья сразу влюбилась в камею фиолетово-чёрно-зелёного перламутра в овальной серебряной оправе в окружении сверкающих чёрных камешков. А когда взяла её в руки, то прямо-таки почувствовала исходящее от неё нежное тепло. Она прижала камею к щеке - тёплая.
  -Как для вас, - польстила ей продавщица, - но перламутр нельзя носить без пары. Смотрите, здесь ещё кольцо. Может, подойдёт?
  Кольцо подошло, и Наталья обрадовалась, потому что на её тонкие пальцы всегда трудно было найти подходящее.
  -Надо же, давно к нам не заходили дамы с тонкими руками. Шестнадцатый размер здесь у нас редкость! Берите, пани. Эти украшения будто для вас созданы.
  -Это очень красиво, - согласилась Наталья. Она подносила руку с кольцом к глазам и отодвигала подальше: фиолетовые сине-зелёные и чёрные завитки образовывали природный рисунок - чудную розу, её обрамляли такие же сверкающие камешки, как и на броши. - Но сколько же это стоит? Сколько?! Не может быть! - стоимость гарнитура вызвала у Натальи лёгкую оторопь.
  -Почему же не может быть, пани, - даже обиделась продавщица, - смотрите, огранка камней какая! Перламутр редкого качества. И не обычный это перламутр! Только не помню, как он называется. Здесь всё ручная работа!
  -Да, работа поразительная, тонкая. Но так дорого...
   -Так оно того стоит, - поджала губы продавщица, убирая в витрину украшения.
   Ничего не оставалось, как бросить прощальный взгляд на сверкающую красоту, заплатить за книгу и под недовольным взглядом продавщицы выйти на улицу, чтобы запить разочарование от несостоявшейся покупки чашечкой кофе. Кофе оказался вкусным, с плотной шапкой молочной пены. И молоко было обычное, коровье, а не козье.
  Из-за поворота показалась женщина, за руку она вела мальчика лет шести-семи. Женщина остановилась, беспомощно огляделась, заметила Наталью и махнула ей рукой, подзывая к себе. Наталья оставила опустевшую чашку на столе и подошла к довольно странной паре. Женщина оказалась уже не первой молодости - лет пятидесяти, в довольно неряшливой гуцульской жилетке, с массой медных монеток, нанизанных на шнурок, в несвежем платке, обмотанном вокруг головы так, чтобы бахрома свисала на лицо. Она крепко держала нудящего мальчишку, а тот с хрустом вгрызался в карамельного петушка и канючил одно и то же: "ще хочу". Замурзанное лицо, босые ноги, ветхая одежонка - вызвали в памяти образ Гавроша. Но, насколько помнила роман Виктора Гюго Наталья, парижский Гаврош никогда не ныл и вызывал симпатию своей мужественностью и самостоятельностью.
  -Панi, потримайте хлопчика, будь ласка! - взмолилась гуцулка, - я тiльки в магазин i зараз же повернуся. Ось же який скажений!
  -Ну, хорошо, конечно, - согласилась Наталья, - только вы не долго, иначе я опоздаю в санаторий.
   -Та нi - туди i назад. Ось же ж спасибi. А ти постiй з файноi панi, - дернула она мальчишку и всучила его липкую лапку Наталье.
  -Не хочу з москалькою! Не хочу! - он стал выкручиваться, но женщина, ещё раз цыкнув на него, бодро потопала в магазин.
  Наталья попыталась наладить отношения с местным Гаврошем:
  -Почему ты называешь меня москалькою? - наклонилась она к мальчишке, - я не из Москвы, мы приехали из Петербурга. Знаешь такой город? Там широкая река течёт, называется Нева.
  -Ти - москалька! Москалi пiдсмажують дiтей.
  -Пiдсмажують - это значит мажут их мазутом? Зачем? С какой стати мне тебя мазать чем-то?
  - Пiдсмажуюить, а потiм жеруть! Пусти, менi у кущi треба!
  Наталья опешила от этого его "жеруть". Ничего себе представления у ребёнка о приезжих из России. Но не вступать же в дискуссию с этим замурзёнышем!
  -Пошли, я провожу тебя. А то вернётся твоя бабушка и станет нас искать.
  
  -А що це за жiнка така? - гуцулка ткнула пальцем с обломанным ногтем в сторону дороги.
  -А то гостi до санаторiю. Прийшла, дивилася, дивилася, потiм кiльце мiрила. А чого мiряти, якщо грошей немаэ. Книжку купила i пiшла каву пити. Цiлiсний день у мене такi покупцi: ходять, дивляться, а беруть дурницю, - она неодобрительно глянула на гуцулку, - а хлопець-то наш, з задорожних. Куди це вона його потягла?
  -Ти дай менi шоколадку. Пiду я вже.
  
  Уже издали, по тому, как дети, словно нахохлившиеся воробьи, сидели на разных концах лавочки, Наталья поняла: поссорились. Она сделала вид, что не замечает их унылых лиц и бодро начала рассказывать о магазинчике с книгами:
  -Вот, смотрите - там купила, - предъявила она свою покупку. Келка тут же заинтересованно глянула, но взять не успела. Юрка перехватил книжку у неё из-под носа.
  -Эдди Ольвидадо... Испанец, что ли? Дай-ка аннотацию посмотреть, - он пробежал глазами мелкий шрифт, хмыкнул, - ну ты, мать, даёшь! Это же типично бабский роман! Любовь-морковь, незаконный сын - просто мексиканский сериал.
  -Вот почитаем и разберёмся, - она забрала книжку у Юрки и только сейчас заметила орхидею, - Господи, красота-то какая! Откуда же такое?
  -А это ей Ласло подарил. Мам, а Келка мне по морде врезала за то, что я сказал ей будто она влюбилась в рыжего гуцульчика Ласло, - тут же наябедничал Юрка и предусмотрительно спрятался за Наталью, потому что Келка уже поднялась и с угрожающим видом двинулась к нему.
  Наталья оценивающе оглядела сына:
  -Ну если по морде, тогда не беда. А вот когда по лицу - это уже хуже. Но тебе, Юрочка, конечно, виднее, что там у тебя - морда или лицо.
  Келка прыснула и обняла Наталью, А Юрка насупился:
  -Ладно, ладно. Разберёмся... - тут уже и Наталья, и Келка захохотали. Юрка секунду смотрел на них, потом тоже засмеялся: - Эх вы! Пошли уже в столовую. Есть хочется, просто невозможно!
  
  На вторник у них было запланировано много дел. Во-первых, санаторные процедуры у Натальи. Она посмеивалась над ними, потому что ванны, души, массажи, бассейн - это, конечно, хорошо и приятно. Но по сравнению с окружающей дивной природой, бесконечным куполом неба, с воздухом, у которого, кажется, даже был льдистый привкус, хотя во всю жарило солнце и до осени было ещё, как до вершины маячившей вдали горы, - никакое лечение было не нужно. Никогда ещё она не чувствовала себя так легко, беспечно и беззаботно. Хотелось не ходить чинно по тропинкам, а бегать сломя голову; не улыбаться, а хохотать во всё горло. Такой она была в школе, когда все они - Витенька, Женечка, Марк - учились в десятом выпускном классе, строили планы на будущее и радовались каждому новому дню.
  Во-вторых, во вторник она с детьми собиралась звонить Жене. Её беспокоила Любаша, да и сам Женечка не привык оставаться надолго один. Как он там справляется с хозяйством? Но прежде чем звонить в Петербург надо встретиться с этим неприятным Галичем и узнать у него всё, что можно об издательстве и, возможно, даже заключить договор с ними. Так что дел было много.
  Юра с Келкой давным-давно помирились, как это всегда у них бывало. Вечерами Юрка деловито приступал к своим "обязанностям": убирал хлев, доил козу, чистил двор и при этом строил планы покорения развалин замка. Келка крутилась возле Ласло, помогая ему в стойле, подкрашивала коляску, несмотря на ворчание Юзефы, мыла полы в доме и мечтала хотя бы ещё разок погулять по Волшебному саду. Она бы уже двадцать раз пролезла туда, но не хотела неприятностей для Ласло. Она рассказала ему, что управляющий видел их выходящими из Сада и был этим недоволен, с тревогой спросила:
  -Тебе попало от него, да?
  Ласло только помотал головой и улыбнулся. Но Келка решила, что тот просто не хочет признаваться, как ему влетело от противного завхоза.
  Накануне вторника Юзефа вернулась явно чем-то встревоженная. Она взялась за пирожки, для которых заранее поставила тесто. Но работа как-то не клеилась, всё валилось из рук. Наталья помогала ей и, конечно, не могла не заметить её состояние.
  -Что случилось, Юзефочка? Неприятности? - спросила она.
  -У задорожных ребёнок пропал. Ушёл играть на улицу - и пропал.
  -Бедные родители! Но может, найдётся?
  -Так уже третий день не приходит! И это у нас не первый случай в этом году.
  -А милиция? Они ищут?
  -А что милиция? У нас один уполномоченный на весь район, машина по нашим горам не пройдёт.
  -Обычно ищут с собаками, прочёсывают лес.
  -В райотделе собаки нет. У нас тут был хороший такой пёсик - Рексик, так его какая-то тварь отравила год назад. Хозяин сегодня сбор объявил, всех местных собирает, пойдём по лесу искать хлопчика.
  -Так это надо было сразу сделать, как только ребёнок пропал.
  -Я же говорю тебе, что мальчишка из задорожных. У них всё не как у людей: дети сами по себе растут, в школу не ходят. А родители пьют да сюда побираться бегают. А хозяин у нас добрый - всех привечает, всем помогает, работу им даёт. А они, неделю поработают и в запой. Одним словом, задорожные! Так что ты тут сама с пирожками управляйся, а уж мы с Ладко сейчас двинем на сбор.
  -И мы с вами, чем больше народу, тем лучше.
  -Ну куда вам-то идти?! - отмахнулась Юзефа, - вы же леса не знаете. Заблудитесь, потом ещё и вас искать. Сидите здесь.
  Ласло с Юзефой ушли, захватив фонари. Келка с Юркой пристроились на кухне возле Натальи. Она уже заполнила все противни пирожками, накрыла их чистыми полотенцами и по очереди совала в духовку. Ароматы витали невообразимые. Но настроение было настолько испорчено страшными событиями, что даже обычно прожорливый Юрка не поглядывал с нетерпением на духовку. Они сидели в ярко освещённой кухне и представляли, как сейчас по тёмным склонам лазают поисковики, переживали, что не могут пойти с ними.
  -Ладно, пойду я козу доить, - поднялся Юрка, - Келка, хочешь со мною?
  -Нет, я с мамой побуду, - отозвалась сестра.
  Они сидели, прислушиваясь к звукам леса. Но ничего, кроме шума ветра в деревьях да редкого крика ночной птицы, не слышали.
  -Ма, а как ты думаешь, если бы Ласло показать хорошим врачам у нас в Петербурге, ну хотя бы в Военно-медицинскую, они бы вылечили его руку?
  -Не знаю, Келочка. Но, мне кажется, он отлично владеет своей рукой. Или уже так приспособился, что она не доставляет ему неудобства.
  -Вот он кончил школу и будет здесь жить всю жизнь? - Келка накручивала на пальцы свои каштановые локоны, - это же скучно...
  -Почему скучно? Здесь такая красота...
  -Ты не понимаешь, - с досадой прервала она мать, - всю жизнь тут: одни и те же домишки, одни и те же люди. Ни музеев, ни театров, даже магазинов нормальных нет - ничего. И так из года в год.
  Наталья внимательно посмотрела на дочь:
  -Всегда можно найти интересное дело. Говорят, у них в Усадьбе много всего разного. Даже издательство и типография работают.
  -Так для этого учиться специально надо. А если он только школу закончил - и всё?
  -Келочка, не это главное. Понимаешь, когда есть рядом самый дорогой для тебя человек, ты даже и не заметишь, что поблизости не шумит Невский проспект.
  Келка покраснела и отвернулась к окну, где в стакане с водой купалась чёрная орхидея. Сидела, думала и вдруг выдала:
  -А если его к нам привезти? Нет... Он же не знает ни трамваев, ни метро. Как с ним в театр идти? Ещё испугается и убежит. И одевается он так по-местному... А в кафе? Ему будет неловко...
  -Ему или тебе? - Наталья остановилась возле дочери, - Ласло очень хороший парень. И он не ручная обезьянка, которой можно хвастаться перед подругами. Здесь ему, конечно, привычно, удобно. Но он молод и быстро приспособится к любой обстановке. Конечно, любой из нас может попасть в неловкую ситуацию. И что? Если человек близок тебе, ты даже это не заметишь. Или мнение каких-то девчонок и мальчишек для тебя важнее, чем дорогой человек? А потом, ты же можешь позаниматься с ним, подготовить его к институту.
  -Точно! - обрадовалась Келка и тут же огорчилась, - ничего не выйдет. Он же гражданин Украины и учился в здешней школе...
  -Вот уж пустяки. Он способный парень. За пару месяцев освоит нашу программу. И потом, неужели такая большая разница в учебниках? А куда бы ты хотела, чтобы он поступил?
  -Не знаю, ещё не думала. Но есть же такие места, где могут немые учиться?
  -Конечно, есть. В этом году уже не получится. А в следующем приглашай его к нам и занимайся. И вам с Юрой останется всего два года отучиться - вот вместе и будете заниматься.
  -Ой, как хорошо это мы придумали! - запрыгала Келка.
  -Осталось только с Ласло поговорить, - чуть охладила её Наталья.
  -Он согласится, конечно, согласится! - радовалась дочь.
  
  Юзефа и Ласло вернулись около двух часов. Ребёнка не нашли. Было решено завтра продолжить поиски. Усталая до кругов вокруг глаз, Юзефа сказала, что Хозяин собирается обратиться за помощью к военным.
  На рассвете Ласло и Юзефа ушли, оставив все хозяйственные дела на Азаровых. Наталья отправила Юрку заниматься козой и хлевом, определила Келку на уборку дома, а сама занялась обедом. Она подумала, что, даже если Юзефа с внуком пообедают в санатории, вечером им всё равно захочется есть после стольких блужданий по лесу. Пирожки пирожками, но неплохо бы что-нибудь горячее сварить, борщ, например. С баллонным газом она уже умела обращаться, поэтому бодро так собрала на огороде всё необходимое, даже из земли вывернула лопатой десяток картофелин. Нашла в морозилке разделанную курицу и приступила к работе.
  Сегодня она решила пропустить все процедуры - не до них сейчас. Но встретиться с Галичем было нужно до телефонного разговора с Женей. Втроём они прогулялись по широкой тропе к санаторию. Здесь было тихо и совсем безлюдно. Управляющего они не встретили. Но этого и стоило ожидать - все ушли на поиски ребёнка, и Галич с ними. Тогда они побрели к управе. Флаг обвис и обмотался вокруг флагштока, жарко и опять безлюдно. Но Марина оказалась на месте. Юрка с Келкой первыми сообщили отцу свои новости, потом трубку взяла Наталья.
  -Наташенька, у тебя усталый голос, - обеспокоился Женя.
  -Женечка, у нас всё хорошо. Просто здесь такое происходит...
  -Что происходит? - всерьёз заволновался Женя.
  Наталья кратко рассказала ему:
  -Понимаешь, я не могу попасть в издательство, потому что сейчас все ищут мальчика.
  -Ужасно. Бедные родители! - отозвался Женя, - ты не беспокойся об издательстве. В конце концов, я сам могу туда подъехать и мы всё на месте решим.
  -Ну куда ты поедешь?! У тебя же Любаша!
  -Тогда можно вызвать их представителя к нам. Короче, это всё пустяки. Как тебе книга?
  -Очень понравилась. Уже сделала кое-какие наброски. Кстати, нашла ещё одну книгу, но там другой автор. Прочту и расскажу тебе.
  Шум на улице отвлёк её внимание. Она выглянула в окно: к Юрке и Келке подступала толпа из человек двенадцати. Они что-то кричали, угрожающе размахивали руками.
  -Женечка, там что-то на улице. Потом поговорим, - она положила трубку, - Марина, что происходит?
  Та глянула в окно, вскочила и бросилась за дверь. Наталья рванулась за нею. Её растерянные дети стояли в окружении агрессивных, злобных лиц и только вертели головой в разные стороны. Марина крикнула что-то в толпу, та притихла, и тут же они начали опять наступать. При появлении Натальи толпа прямо-таки взвыла.
  -Да что случилось-то? - пытаясь перекричать беснующихся тёток, спросила Наталья у Марины.
  -Они говорят, что это ты увела мальчика.
  -Они что, с ума сошли все? Я никаких мальчиков не... - и осеклась. Она вспомнила, как по просьбе гуцулки держала за руку грязного мальчишку.
  Марина поняла, что дело плохо и Наталью с детьми надо отсюда срочно увести. Она рявкнула на орущих баб, пригрозила, что сейчас вызовет милицию. Потом, прихватив Натальину руку, повела её в сторону санатория. Келка с Юрой пошли следом. Марина рассчитывала на то, что задорожные не полезут на чужую территорию. И оказалась права. Толпа осталась возле управы, дальше не двинулась. Пока не двинулась. Юрка шёл сзади, прикрывая "отступление". Запущенный чьей-то привычной рукой камень саданул его в плечо так, что он качнулся и налетел на Келку.
  -Эй, ты чего? - дёрнулась она.
  -Сволочи! Камнями швыряются, - прошипел он, перекосившись от боли.
   Марина привела свой маленький отряд в столовую санатория. Там было тихо и спокойно. Отдыхающие мирно доедали обед, делясь друг с другом новостями. Наталья взглянула на детей: бледные, расстроенные. Юрка за плечо держится.
  -Вот что: давайте обедать, - оживлённо проговорила она. Юрка тут же взбодрился, да и Келка улыбнулась.
  Марина села с ними и с аппетитом навернула тарелку супа с галушками. Она старательно избегала разговора об инциденте возле управы. Да и Наталья не настаивала, она просто отодвинула в самый далекий угол все мысли о случившемся до встречи с Юзефой. Ей она расскажет, какой ужас пережила, увидав своих детей в кольце сумасшедших баб. Юзефа найдёт правильное решение, недаром она мольфарка.
  Уже в конце обеда, когда и Юрка, и Келка допивали вкуснейший компот из свежих яблок, в столовую вошёл очень молодой человек, совсем юноша, при виде которого санаторные дамы оживились.
  -Ваш вчерашний концерт, Алекс, просто чудо, - раздавалось со всех сторон. Юноша обаятельно улыбался, кланялся направо и налево, обегая глазами столовую. Он, видимо, кого-то искал.
  А Наталья остолбенела едва он вошёл. Наверное, он почувствовал пристальный взгляд, обернулся и встретился глазами с тоненькой женщиной, сидящей в компании молодых людей. Его жгуче-чёрные глаза смеялись, ослепительная улыбка делала лицо неотразимым. Наталья встала и, как сомнамбула, двинулась к юноше. Он с интересом и очень дружелюбно наблюдал за приближающейся к нему женщиной.
  -Марио, вы - Марио Ланца! - пролепетали Наталья. Чёрные глаза юноши на секунду сузились и вновь засияли безмятежным светом.
  -Ох уж этот Ланца! - засмеялся он свободно и непринуждённо, - неужели так похож?
  Акцент был, и музыкальный слух Натальи уловил едва заметную особенность в интонационном построении фразы. Она вглядывалась в лицо юноши - ошибки не было, это Ланца. Но это же невозможно!
  -Простите, сколько вам лет сейчас? - спросила она.
  -Восемнадцать, скоро исполнится, - он гордо расправил широкие плечи. Наталья чувствовала, что этот юноша, несмотря на видимую расслабленность, обладает внутренней силой, и она может в любой момент вырваться из-под его контроля. Он был немыслимо молод, и одновременно - Наталья это остро ощущала - в нём было что-то очень старое.
  -Конечно, 31 января вам исполнится восемнадцать, - вполне миролюбиво продолжила она, - и вы ещё не Ланца, вы ...
  -Александр Арно, - кивнул кудрявой головой молодой человек. И улыбнулся, хотя глаза его не улыбались. Наталью он не убедил, она нерешительно помолчала:
  -Нет, вы - Альфредо Арнольд Кокоцца, просто вы ещё не дожили до... неважно, до чего. Но вы - Фредди Кокоцца, - она смотрела в непроницаемые чёрные глаза, он напряжённо слушал, - вот и разгадка имени: Аль - это от Альфредо, а Арно - от Арнольда...
  Он всем корпусом развернулся к ней, глаза его сузились, и он нервно рассмеялся.
  -Что вам надо? - оборвал её логические построения Арно, и она уловила в его тоне воинственную нотку.
  -Ничего, - она беспомощно оглянулась: Юрка и Келка издали выжидательно наблюдали за матерью, Марина с безразличным видом смотрела в окно. Вокруг беспечно болтали, допивая свои компоты, люди. Неужели никто, кроме неё, не узнаёт это милое улыбающееся лицо? - Двадцать с лишним лет назад, будучи ребёнком, я услышала в кино дивный голос и влюбилась. Раз за разом ходила в кинотеатр, как на свидания. Всё, что было когда-то издано, напечатано - всё, что можно было достать и прочитать, я изучила. Чудный голос всегда был рядом: и в радости, и в горе. Я цеплялась за него, как за соломинку, и она вытаскивала меня. У меня неплохой музыкальный слух, и обмануть меня трудно. Сейчас я немного растерялась... Почему вы здесь? Как такое может быть?! Это же совершенно невозможно, но вы тем не менее здесь... Почему никто вас не узнаёт? Нет, не хочу ничего знать. Вы не бойтесь, я не стану кричать всем, кто вы на самом деле.
  Юноша сочувственно слушал. Он кивнул, как будто ничего другого не ждал, улыбнулся ей, как сообщнице, и вдруг спросил:
  -У вас есть любимая песня?
  -Когда-то была. "Влюблённый солдат". Помните такую? - он кивнул.
  -Ну тогда... - он взял её под локоть, провёл к столику, чуть поклонился и отошёл к маленькой эстраде с одиноким пианино, легко вспрыгнул на возвышение. Народ тут же стал затихать. Арно улыбнулся: - господа! Не все вчера смогли побывать на нашем концерте, срок моего пребывания в санатории закончился, и завтра я возвращаюсь домой. Мне хотелось бы спеть прощальную песню.
  И запел "Влюблённого солдата". Трудно поверить, что из человеческого горла могут вылетать звуки такой силы и красоты. Голос юноши звучал и звучал божественно прекрасно. У Натальи перед глазами вставала одна картинка за другой. Вот трое мальчишек рыцарски защищают её от "вредных" знакомств, вот они дарят ей героически добытые записи любимого певца, вот все вместе они слушают пластинку, с которой ослепительно улыбается молодой человек - ему не суждено состариться. Как и двум её лучшим друзьям, ушедшим навсегда в ноябре 1979 года. Она вспомнила свой истошный крик и Женечкино "Марк, да забери же её наконец!". И сильные нежные руки, обнимающие её, тёплый шёпот на ушко и ощущение потерянности, когда объятия разомкнулись. Её великое счастье и вечная боль.
  -Никак воспоминания нахлынули? - хрипловатый насмешливый голос прозвучал над самым ухом, - или угрызения совести мучают?
  Она вздрогнула и открыла глаза. Красивое лицо кривилось в неприятной ухмылке. Юрка глядел исподлобья, и видно было, что ещё слово и он взорвётся. Келка тоже сверлила Галича неприязненным взглядом. Наталья не хотела скандала. Она спокойно встретила ехидный взгляд, прикрытый очками:
  -У каждого из нас есть что-то, из-за чего совесть не спокойна. Или вы приятное исключение?
  Он хмыкнул:
  -Нет, я совсем не исключение, - и отошёл в сторону с Мариной. Та стала ему быстро что-то говорить, он слушал и лицо его принимало всё более и более серьёзное выражение.
  -Ма, вот чего он цепляется? Врезать бы ему! - злился Юрка.
  -Ага, врежь! - усмехнулась Келка, - он тебя по дороге размажет. Видел, как он плавает?
  -Плавает! Он плавает, а я, может, бегаю, - пробурчал Юрка.
  -Вот то-то и оно, что бегаешь, - поддела брата Келка, - давай на спор: пойду одна в этот его сад.
  -Одна? Ночью? Сдрейфишь! - усмехнулся Юрка.
  -А вот и нет!
  -Это что вы такое задумали? - обеспокоилась Наталья, - тут такие события, а вы, как маленькие, по садам лазить собираетесь! Что за глупость?! Никаких ночных вылазок! Вы слышали?
  -Слышали, слышали, - отозвались её непутёвые дети, но Наталье не понравились их горящие азартом глаза.
  -Юрий Евгеньевич, вы позволите побеседовать с вашей мамой? - Галич стоял возле столика, и на лице его не было привычно насмешливой улыбки. Юрка вспыхнул, встал, дёрнул за собой Келку, и они вышли на улицу.
  -Наталья Николаевна, Марина вкратце рассказала мне о том, что произошло возле управы. Народ взбудоражен, потому что кто-то пустил слух, что дети пропадают из-за приезжих, - он скривился как от зубной боли. И Наталья увидела, что этот человек не просто устал - он смертельно устал. Всё кричало об этом: запылённая одежда, чуть ссутулившиеся широкие плечи, но больше всего усталость выдавали глаза. За ставшими почти прозрачными стеклами-хамелеонами прятались покрасневшие от бессонницы тёмные в черноту, вспыхивающие синими искорками глаза. Он ещё что-то говорил, но у Натальи словно бы заложило уши. Она видела движение губ, но звука голоса не слышала.
  -Эй, вы что? В обморок собираетесь упасть? - донеслось, наконец, до неё. Он добыл из кармана плоскую фляжечку, отвинтил крышку, - глотните!
  Но она отодвинула его руку, заставила себя сфокусировать зрение на фляжке.
  -Я не пью. И со мною всё хорошо. Вас интересует, видела ли я этого мальчика? Видела. Держала за руку. И не я одна видела пропавшего ребёнка. Продавщица из магазина его тоже видела, и его бабушку она видела, потому что та ходила покупать у неё шоколадку.
  -А вы можете сейчас со мною сходить к этой продавщице?
  -Вы что, мне не верите?
  -С чего вы взяли? Но я хочу, чтобы продавщица рассказала свою версию того, что видела при вас.
  -Хорошо. Пойдёмте. Дети могут пойти с нами?
  -Пусть лучше возвращаются к дому Юзефы, а вас я провожу, не беспокойтесь.
  -Я и не беспокоюсь. А дойти до дома сама могу.
  Конечно, детям не понравилось, что Наталью проводит этот неприятный тип. Но мама попросила, и они смирились. Ворчали, оглядывались, но послушно отправились домой.
  -Славные детишки! - ирония не соответствовала произнесённой похвале.
  -Слушайте, - возмутилась Наталья, - вы всех детей не любите, или это касается только моих детей?
  -Конечно, всех, - равнодушно бросил он.
  -Тогда зачем вы ищете пропавшего ребёнка? - не поверила она.
  -Это моя территория, здесь такое не должно происходить, - отрезал он.
  -А, ну да. Вы же управляющий, завхоз, значит, - отыгралась Наталья. Он лишь покосился в её сторону, но ничего не ответил.
  Они уже подходили к магазинчику, когда он попросил ещё раз рассказать всю историю.
  -Ну сколько можно? - заупрямилась она, но всё же начала говорить: - я пришла сюда перед обедом. В магазине смотрела всякую всячину, купила книгу. Да, кстати, о книге. Меня попросили связаться с руководством вашего издательства. Вы не могли бы это устроить?
  -Могу, - лаконично ответил он, - рассказывайте дальше.
  -Так вот я купила книгу, там была выставка изделий из перламутра. Очень красивые вещицы. Продавщица показала мне дивной красоты камею из чёрного перламутра и кольцо. Она даже обиделась, что я кольцо мерила, но не купила. Но цена была запредельная.
  -Кольцо подошло?
  -Кольцо подошло. Я же говорю: стоимость не подошла. Потом я пила кофе на веранде. Очень вкусный капучино. А потом увидела эту странную женщину...
  -Почему она вам показалась странной? - оживился он.
  -Какая-то вся неопрятная, несимпатичная гуцулка.
  -Гуцулка? С чего вы взяли?
  -На ней была такая жилетка с меховой оторочкой, потрёпанная ужасно. На шее много медных монеток на шнурке, и платок с бахромой - глаз почти не видно. Мальчик весь неухоженный, грязный, босой. Он грыз петушка карамельного и всё время что-то канючил. Она попросила постоять с ребёнком, пока сбегает в магазин. А мальчик стал обзываться. Там такое слово было странное - "жеруть". Что это значит?
  -Жеруть означает "жрут", - перевёл он.
  -Ну вот ещё и жрут, - огорчилась Наталья, - москали едят детей! Что за гадость! Мальчик захотел отойти в кустики, ну ему надо было... Я пошла с ним - гуцулка же просила не отпускать его. А потом она пришла, сунула ему шоколадку и потащила в горку.
  -Туда?
  -Туда, - подтвердила Наталья.
  -А вы можете нарисовать эту гуцулку и мальчика?
  -Наверное, могу, - кивнула она.
  Завидев Галича, продавщица не просто расцвела широчайшей улыбкой, она прямо-таки засветилась радушием.
  -Шановний пане Галич! Рада вас бачити!
  -Здравствуй, здравствуй, Леся! Вот наша гостья не всё понимает, можешь по-русски говорить?
  -А чего ж? Могу. Эта пани была уже у меня. Книжку купила, украшения смотрела.
  -Эти украшения?
  -Эти, эти. А то вы их не знаете! - усмехнулась продавщица, - потом пани кофе пила. А потом зачем-то ребёнка взяла да и увела.
  -Никого я не уводила! - вспыхнула Наталья, - зачем вы придумываете?
  -Так как же не уводила? Стоял мальчик на дороге, а пани взяла его да в лес потащила.
  -Его бабушка попросила меня побыть с мальчиком, и никуда я его не тащила!
  -Какая бабушка? - удивилась продавщица.
  -Гуцулка к вам сюда зашла.
  -Гуцулка? Так она не наша. Незнакомая она.
  -То есть ты, Леся, говоришь, что гуцулку не знаешь и что она к мальчику не подходила?
  -Так. Я, пан Галич, врать не стану. Та гуцулка сама по себе была, а мальчик из задорожных - сам по себе. А вот эта пани его за руку взяла да в лес повела.
  Наталья чуть не плача вышла на веранду, села на лавочку. Теперь понятно, почему разъярённая толпа чуть не набросилась на них возле управы. Галич остался ещё о чём-то выспросить противную Лесю. Наталья сидела, откинувшись на резную спинку лавочки, и смотрела на верхушки деревьев. Ветви слегка шевелились, листья трепетали на ветру, и так тихо и умиротворённо здесь было, что не верилось ни во что плохое. Хотелось закрыть глаза, слушать шелест листьев...
  -Вот вам кофе, - ей показалось, что в голосе прозвучало сочувствие?
  -Спасибо, - она взяла широкую чашку кофе с обильной пеной, присыпанной корицей, - такой, как я люблю.
  Он тоже присел рядом, только вместо кофе в его чашке плескалось молоко.
  -У меня сын тоже молоко обожает, - улыбнулась она.
  -Ах, да, Юрий Евгеньевич...
  -Вы опять?!- хотела вскочить Наталья, но он удержал её.
  - Блокнот с вами? Можете изобразить гуцулку?
  Пока она чиркала карандашом по листу, он лениво наблюдал, как постепенно проступают черты знакомого ему лица.
  -Дарка! Это же Дарка! - его лицо потемнело, - вот оно что! Пойдёмте к Юзефе. Она должна знать.
  Он вывел её к дому Юзефы какими-то нехожеными тропами, так, во всяком случае, показалось Наталье. Когда они добрались до дома, у неё уже ноги от усталости заплетались. А Галичу хоть бы хны, железный он, что ли?
  Юрка как всегда по вечерам уже занялся козой. Келка как обычно крутилась возле Ласло, рассказывая о том, как "весело" их встретили возле управы. Ласло слушал, и его симпатичное лицо хмурилось. Но тут Келка перескочила на другую тему: теперь она живописала, как хорош Петербург, как здорово там учиться.
  -Ласло, ты хотел бы учиться в Петербурге? - сунулась она ему под руку. Он как раз вычёсывал гриву лошади. Ласло отодвинул девушку подальше и кивнул.
  -Вот и хорошо! - обрадовалась Келка, - ты можешь приехать к нам, и мы с Юркой будем с тобою заниматься.
  Ласло с сомнением взглянул на неё.
  -Зря сомневаешься, - тут же отреагировала Келка, - мы тебя живенько подготовим. А устные экзамены ты будешь сдавать письменно. Наверное, можно договориться. Будешь жить у нас. Правда, хорошо? Вот. И в музеи станем ходить, и в театры. Ты был в театре когда-нибудь? Был?! Наверное, в Ужгороде. Но там маленький театр, а у нас, знаешь, какие огромные? Как дворцы! Вот скажи честно, ты хотел бы, чтобы мы вместе ходили в театры и музеи? А у нас на Петроградской ещё до революции построили больницу. Там на стене есть мозаика - икона "Умиление злых сердец", очень красивая. Божья Матерь вся в голубовато-лиловом и глаза такие яркие, чёрные-чёрные. Был художник такой Петров-Водкин - его работа. Но это неважно. Важно то, что перед этой иконой молятся об исцелении от хромоты и всяких таких недугов. Мы пойдём туда и вместе помолимся, чтобы Богородица помогла. Да?
  И тут Ласло сделал неожиданный жест: он поймал пахнущую лошадиной шкурой ручку Келки и поцеловал в раскрытую ладошку.
  - Ой, - пискнула Келка, вспыхнула так, что даже уши покраснели, - Ласло!
  -Любезничаете? - сунулся некстати Юрка, - а там, между прочим, твой хозяин притопал.
  -Кто? Галич? - удивилась Келка, а Ласло обеспокоенно отложил щётку и махнул рукою, приглашая за собой.
  В кухне за столом сидел Галич, у окна маячила Наталья, а у плиты возилась Юзефа. Келка тут же включилась в накрывание на стол. Юрка сунулся было к матери, но та устало улыбнулась, и он сел рядом с Ласло. Никто пока не заговаривал о происшествии.
  -Занятный браслет у вас, Келла Евгеньевна, - заметил Галич серебристую пластину на Келкином запястье, - и гравировка есть? Можно взглянуть?
  Келка нехотя расстегнула замочек:
  -Это память о человеке, который спас папу в Афганистане. К тому же у меня и группа крови, и резус такой же.
  -Да, странный оборот иногда принимает человеческая благодарность, - разглядывая гравировку, пробормотал Галич, - спасли отца, а браслет носит дочь.
  -И что тут такого? - не выдержал Юрка, - что вам опять не нравится?
  -Ничего такого, Юрий Евгеньевич, всё замечательно.
  Галич замолчал, задумчиво разглядывая тарелку супа, которую поставила перед ним Келка, разглядывал так, словно никогда никаких первых блюд не ел. Он принюхивался, присматривался, водил круги по поверхности ложкой, наконец, осторожно попробовал, пожал плечами, а затем с явным удовольствием всё съел. Юрка с Келкой только переглядывались, пряча усмешки за опущенными книзу хитрыми лицами.
  Тушёная курица вызвала не меньший интерес управляющего Усадьбой. Наталья приготовила её по старому рецепту Дарьи Алексеевны: ничего особенного, всё как всегда, только несколько вкусных травок добавить в нужный момент.
  -Сегодня ты, Юзечка, превзошла себя, - блестя стёклами очков, разулыбался Галич, - такую вкуснотищу я пробовал лишь в далёкой юности: и суп, и курицу. Просто отрада для желудка.
  Юрка фыркнул, а Келка засмеялась. Юзефа лишь показала в сторону Натальи:
  -Ты, Галич, её благодари. Сегодня она тут готовила.
  -Вот как, - не смутился тот, - счастлив ваш супруг, получающий такие обеды.
  Наталья поймала выражение лица Юрки и поняла, что её темпераментный сын сейчас ляпнет что-нибудь не очень кстати.
  -Если вот таким образом вы говорите спасибо за приготовленный обед, Эдуард Петрович, тогда я принимаю вашу благодарность. Но, честное слово, это такой пустяк, что не стоит об этом говорить, - поспешила ответить она.
  Галич не обратил внимания на её язвительный тон, встал из-за стола:
  -Юзефа, мне надо поговорить с тобой, - и, не ожидая ответа, вышел из кухни.
  -Спать хочется! - потянулась Келка, Юрка поддержал её:
  -Пойду и я, чего-то устал сегодня. Спокойной ночи, Ласло.
  Наталья проводила подозрительным взглядом детей: что-то наигранное было в их тоне. Не иначе опять задумали какую-нибудь авантюру? Она хотела поделиться своими опасениями с Ласло, но тот уже выскользнул из кухни. Наталья вымыла посуду, прислушиваясь к голосам, доносившимся из комнаты Юзефы. Но слов было не разобрать. Тогда она потушила свет и пошла к себе, у неё в планах был горячий душ и полноценный сон. Дети уже улеглись и, кажется, заснули.
  
  -Что ты решил? - Юзефа села рядом с Галичем. Он откинулся на жёсткую спинку дивана, снял очки, помассировал закрытые глаза пальцами руки. Потом открыл покрасневшие глаза и посмотрел на Юзефу. В последнее время у него стали случаться какие-то дурацкие приступы помутнения зрения. Внезапно всё начинало плыть в глазах, потом чуть кружилась голова - и всё опять было в порядке. Скорее всего, это были последствия афганского плена, он из-за этого злился на себя. Может, если бы рядом была Камила, она уговорила бы его показаться врачам. Но Камилы уже три года не было, а к врачам он старался не обращаться - само пройдёт.
  Вот и сейчас лицо Юзефы уплыло куда-то в сторону, а внутри головы, будто кто-то крутанул его мозги. Он тряхнул головой, пытаясь сфокусироваться. Женщина сочувственно наблюдала за ставшим на мгновение растерянным выражением его лица:
  -Ложись, я тебе сейчас компрессы на глаза сделаю, - велела она. Галич покорно и с удовольствием вытянулся на диванчике, закрыл глаза, а Юзефа пошуршала чем-то в буфете, булькнула льющейся водой и приложила ему к лицу широкий тёплый компресс,- полежи минут десять. А говорить можешь и с закрытыми глазами. Так что ты решил? - ещё раз спросила она.
  -Их надо вывезти отсюда, - устало ответил он, - но, кажется, я допустил ошибку: вызвал милицию, или как там теперь они называются, - полицию. Азарова станет проходить по делу свидетелем, и её могут задержать. Но как же Дарка смогла задурить всем голову! Три года назад она смогла уйти от нас, и теперь ...
  -Теперь не уйдёт, - уверенно сказала Юзефа,- только тут такое дело... - она замялась, потом решилась: - что-то плохо с нашей землёй, Галич.
  -Ты это о чём?
  - Птицы улетают...
  -Так ведь осень скоро!
  -Ты не понял. Все птицы улетают: даже те, что всегда здесь. Ветер нехорошо гудит, словно воет. А вчера землю трясло.
  -Землетрясение? Я ничего не почувствовал, да и сообщений никаких не было...
  -Глубоко тряхнуло, не все почувствовали. И это только начало. А Дарка стала ведьмачить.
  -Юзефа, откуда эта средневековая дурь? - он снял компресс, краснота ушла с глаз, теперь они сияли чудными синими искорками, - какие ведьмы в наше время?
  -Да никаких! Только эта дура необразованная решила, что именно она и есть та самая, назначенная нечистым. Вспомнила о Поганой Деве, что жила тут неподалёку да кровью детей питалась, чтобы силы себе ведьмовской добыть, - вот и придумала то, что придумала. Но, скажу тебе, Галич, сила у неё есть. Она морок на людей наводит.
  -Какой морок? - он внимательно слушал - знал, что Юзефа понимает в этой истории много больше, чем кто-либо.
  -А такой морок. То, что она мальчонку увела, - ерунда, пустячное дело. Ему дай конфету, он и побежит. А вот то, что она нашу Наталью на ту дорогу вызвала, - это уже посложнее.
  -Да Наталья сама пошла в магазин!
  -А вот и не сама! Говорила я с нею: её прямо-таки тянуло туда, словно кто толкал в спину, - она многозначительно глянула на Галича, - тебе это ничего не напоминает? Вспомни, с чего это Камила вдруг ушла с дороги да из пузырька глотнула?
  - В её организме яд не нашли, - хмуро отозвался он.
  -Так как бы они его нашли, ежели Камиле Белая дама помогла? - искренне удивилась Юзефа - уж ты-то с той дамой знаком. Но есть ещё вопрос, самый главный. Скажи, Галич, сколько у тебя в санатории людей лечится?
  -Кто-то уезжает, кто-то въезжает... Но подсчитать можно. Сейчас человек пятнадцать. А что?
  -Из Московии есть ещё, кроме Азаровых?
  -Конечно, есть. Куда ты клонишь?
  -Вопрос: почему Азаровы? Почему именно к ним привязалась ведьмачка? Потому что живут у меня? А может, это из-за тебя? Или ещё что-то чует своим носом мерзкая Дарка? Что скажешь?
  Галич молчал. Потом встал:
  -Завтра вывезу их в Ужгород, и отправлю самолётом в Россию, - решил он, - всё, пойду я к себе в башню.
  -Куда?! Ночь на дворе! У Ладко постелю, отоспись хоть чуток. И ещё скажу: Дарку так просто не взять - заморочит, наведёт морок и уйдёт, сгинет.
  -Ничего, не уйдёт. А морок... морок я и сам могу наводить, когда хочу, - и опустил голову под её пронзительным взглядом.
  Распахнулась дверь. Юзефа и Галич оглянулись: Наталья. В полосатенькой детской пижамке, с распущенными до талии влажными волосами, босая и совершенно потерянная.
  -Дети пропали! - выкрикнула она драматическим шёпотом. Галич выругался.
  -Может, записку оставили? - засомневалась Юзефа, - пошли, поищем. Ну, если это Дарка!..
  Они гурьбой ввалились в комнату. Никакой записки не было. Галич остановился над кроватями двойняшек, хмыкнул:
  -Это не Даркины проделки. Видишь? - он показал скрученные валиками одеяла, уложенные так, чтобы все думали: тут спит человек, - проверенные пионерские штучки. Мы всегда так в лагере делали, когда удрать хотели ночью. Вы, мамаша, зря шум подняли, - криво усмехнулся он, - детки ваши ночной променад устроили.
  -Какой променад? - не поняла Наталья, - детей нет. Куда они ушли? А если там эти ваши сумасшедшие задорожные?! Или ещё какие придурки?
  -Воспитывать надо было лучше, - огрызнулся Галич, - и не маленькие они...
  -Это из-за вас! - она шагнула к нему, - это вы виноваты!
  -Да я-то тут при чём?! - возмутился Галич.
  -Вы тут всех запугали, все вас боятся: "Хозяин сказал, у Хозяина спросить...", Хозяин то, Хозяин сё... - она воинственно наступала на него, - Хозяин? Никакой не хозяин - обыкновенный завхоз, возомнивший себя царём и богом! Что там в вашем саду? Военный завод? Паспортный режим? Все стороной его обходят: как же - Хозяин рассердится! Дети всего лишь в сад зашли - сразу выговор получили! А бедный Ласло? Запугали парня так, что он и глаз на вас поднять не смеет. И что с ним вы теперь сделаете? Пороть прикажете, барин карпатский?!
  -Что за чушь вы несёте? - разозлился Галич, - барин, царь, бог! Носитесь со своими недорослями, как с писаной торбой! Курица-наседка!
  -Пусть курица, пусть наседка - плевать! Мои дети пропали, ушли в этот ваш дурацкий сад, чтобы доказать, что не боятся вас с вашими дешёвыми угрозами, - она стукнула его кулачком в грудь, ещё и ещё раз, он не двинулся. Смотрел в гневное лицо с пылающими бледными топазами глаза, молчал. А Наталья оглянулась на Юзефу: - фонарь, дай мне фонарь, Юзечка. Я пойду их искать. Молчишь? Или ты тоже его боишься?
  Галич двинул бровью - Юзефа его поняла, она сбегала к себе, принесла кружку с водой:
  -Сейчас пойдём искать, Выпей водички, успокойся. А то вон - дрожишь вся...
  Наталья послушно выпила пахнущую мятой воду, оглянулась:
  -Где же босоножки? - качнулась, - фу, голова закружилась... что это... с головой? Что ты дала мне, Юзефа?
  Галич подхватил её и уложил на постель:
  -Ты не слишком много влила в неё своего зелья? Она такая тоненькая, хрупкая... Смотри-ка, сразу сморило.
  -А ты хотел, чтобы она об тебя все руки отбила? - съязвила Юзефа, укрывая Наталью, - бедная, она на ребят своих не надышится, пылинки с них сдувать готова. Да и хорошие дети получились, вот только больно любопытные.
  -То-то что хорошие! Теперь ходи ищи их! - Галич был зол как чёрт.
  -Надо Ладко разбудить, пусть Гнедого запрягает...
  -Уже всё готово, - показался в дверях Ласло, - поехали!
  -Поехали искать твоих защитничков, бедненький батрачок, - проворчал Галич, выходя за дверь.
  -Зря ты так! Это я виноват, а они хорошие ребята, отец.
  
  Хорошие ребята тем временем уже вошли в Волшебный сад. Они удрали из дома, как дети, наперёд зная, что позже получат по полной и от Юзефы, и от Галича, и даже от Натальи. Келка выключила фонарик - света луны было достаточно.
  -Вот чего ты увязался за мною? - всю дорогу пилила она Юрку, - сказала же, что сама схожу в сад.
  -Ну да, так я тебя и отпустил, дурёху, одну. Лучше бы позвала своего друга сердечного. Он-то здесь все тропинки знает.
  -Ещё раз так скажешь, получишь по шее, - обозлилась Келка, ей уже надоели Юркины подколы, - а тропинок тут не так уж и много - не заблудишься.
  Ночной сад был прекрасен. Только, может, казался более таинственным? Дубы раскинули свои ветви, как объятия, тут и там возникали восковые, светящиеся разным цветом орхидеи. Синие гортензии казались чёрными, таинственно качали своими головками-шариками. Выложенная плитняком дорожка вела к строению, напоминающему башню.
  -Смотри, тут яблони цветут, - Келка остановилась, - но этого же не может быть! Август заканчивается, а тут яблони в цвету.
  -Это не яблони, - засомневался Юрка, - это, наверное, что-то другое.
  -Ты что, совсем уже? Смотри внимательно: яблони, - и совсем растерялась, - и вишни. Я вишни не спутаю, у них веточки тонкие, как прутики и цветы нежные. Юрка, так не бывает, чтобы и вишни, и яблони сразу все цвели, да ещё и в конце августа.
  -Не бывает, - согласился Юрка. Ему стало как-то неуютно, захотелось уйти отсюда, но мужская гордость не позволяла признаться, что ему чуточку страшно.
  Они обошли башню вокруг. Небольшая лужайка из-за подстриженной травы казалась бархатистой. Розовые кусты, высаженные по периметру, создавали садик внутри большого сада. Лунный свет выхватил из тени башни беломраморный крест, у подножия которого на плите покоились белые розы.
  -Это что? Могила? - Келка подошла ближе, наклонилась, прочла: - Камила Мортон. 1947 - 1996.
  -Цветы свежие, значит, за могилой ухаживают. Завтра спросим у Ласло. О чём это я?! Как можно у Ласло что-то спросить!
  -Очень даже можно, просто ты, Юрка, не умеешь. Ой, что это?
  Часы на башне пробили три раза, и зазвучали нежные музыкальные переливы.
  -Три часа, а тройки на циферблате нет. Чудно здесь!
  -А здесь всегда так, - голос прозвучал настолько неожиданно, что они чуть не подпрыгнули. Женщина - откуда она взялась? - в белой накидке. Сама тонкая, лёгкая - кажется, дунь ветерок и её оторвёт от земли. Стоит в лунном луче, за крест держится бледной рукой, улыбается.
  -Мама?.. - неуверенно позвала Келка, - нет, не может быть...
  -Нравится вам садик?
  -Очень нравится, - воскликнула Келка, - а мы и не заметили, как вы подошли. Как же вы на нашу маму похожи! Вы простите нас, пожалуйста, что мы без разрешения сюда пришли...
  Женщина махнула рукой:
  -Какие пустяки! Ко мне мало кто приходит.
  -А вы в этой башне живёте? - Юрка приглядывался к красавице в вуали - его что-то беспокоило, но он никак не мог уловить, что именно.
  -Нет, что вы, - засмеялась дама в вуали, - раньше я сюда приходила встречаться с моим возлюбленным. Но теперь башню заняли. Нет, я не сержусь, пусть себе живут. А мой дом в замке. Правда, мой старый отец, - она доверительно наклонилась к Юрке, и тот отступил назад, - выгнал меня из дома. Ну, сами знаете, как это бывает: отцы... дети... Никогда не могут друг друга понять. Вот и сидит теперь один, старый ворчун. Конечно, ему скучно - вокруг на стенах только головы: олени всякие, рыси... он их всех добыл на охоте. Разве с ними поговоришь? Они давным-давно мёртвые и не хотят разговаривать.
  -Как же вы жили в замке, если он совсем разрушился? - удивилась Келка, ей стало жаль бедняжку: это надо же - отец выгнал! Какой жестокий!
  -Жили... - пожала плечами дама, - можете сами посмотреть... Там довольно уютно: в камине горит жаркий огонь, факелы чадят на стенах, свежая солома на каменном полу в зале для трапез. Пойдёмте, я покажу вам свой дом.
  Келка посмотрела в сторону развалин. И правда, в квадратных окнах мерцал огонь, только сами стены уже совсем скрыты ночной мглой.
  -Но ваш строгий отец? Он, наверное, рассердится? - засомневалась Келка.
  -Ну и что? - легкомысленно отмахнулась дама, ветерок развевал её вуаль, обрисовывая юное лицо, она игриво повернулась к Юрке: - рыцарь, вы же не дадите обидеть даму?
  -Нет, конечно, - осторожно подтвердил "рыцарь" Юрка, - только мы с сестрой как-то не привыкли в гости по ночам ходить.
  -Ну как хотите, - не стала настаивать беззаботная дама, и вдруг нахмурилась: - уезжайте отсюда!
  -Почему? Вы нас гоните? - огорчилась Келка.
  -Это не я... Уезжайте, поскорее уезжайте. Даже он вам не сможет помочь. Он очень сильный, но ему самому нужна помощь.
  -Это вы о ком? Кто тут такой сильный? - заинтересовался Юрка.
  -А вот пойдёмте ко мне в гости, тогда всё и узнаете, - лукаво улыбнулась красавица в вуали. Она явно с ним кокетничала.
  -А что, Юрка, давай пойдём! Когда ещё мы в настоящий замок попадём? - попросила Келка, - пойдём!
  Юрке тоже безумно хотелось увидеть зал для трапез с чучелами на стенах, но что-то его удерживало, какое-то внутреннее беспокойство.
  -Даже не знаю, - задумчиво проговорил он, - камин, факелы - это да! Но удобно ли ввалиться прямо сейчас?
  -Ах, да что же вы такой робкий? - хрустальным смехом рассмеялась дама в вуали, - а может, вы боитесь?
  -Ничего я не боюсь! - обиженно пробормотал Юрка и решился: - пошли!
  -Вот и хорошо! - обрадовалась дама, - мы сейчас пройдём ближней тропинкой... Какое колечко у вас на шее! И даже герб есть. Дайте его мне! - она протянула хищную руку к Юрке. Он отшатнулся.
  -В другой раз! В другой раз и колечко, и замок будет, - из тени башни выступил Галич, - эти молодые люди - мои гости...
  Дама приблизилась к Галичу, постояла, разглядывая его:
  -Ну что ж, в другой - так в другой, - ничуть не сожалея, согласилась она, - три года прошли, да? Ты всё помнишь?
  -Да, - кивнул Галич, - три года. И я всё помню.
  -Увези их отсюда. Увези поскорее! - и добавила грустно: - только ты уже не успеешь... - и пошла прочь в темноту.
  -Какая странная женщина! - глядя ей вслед, проговорила Келка, - и так на маму похожа. Прямо в дрожь бросает!
  -На маму? - озадачился Галич, - разве?
  -Почему вы не дали нам пойти с нею в замок? - возмутился Юрка, - когда ещё представится такая возможность?!
  -Объясните, с какой это стати вы забрались сюда да ещё ночью? - вместо ответа спросил Галич.
  -А что, нельзя? - тут же ощетинилась Келка, - вот, забрались. И что вы теперь сделаете? В угол нас поставите? Сладкого не дадите?
  -Посмотреть на вас: вроде бы взрослые уже, - разочарование в его голосе прямо-таки выводило Юрку из себя, но он пока сдерживался - всё-таки человек вдвое старше. А Галич продолжал: - сбежали, как пионеры из палатки! А о матери подумали? Она там чуть с ума от беспокойства не сошла. Да и мы с Ладко за день по лесам набегались, разыскивая мальчика. Устали, выспаться хотели. А тут бегай, вас ищи по кустам. Не стыдно?
  Им было стыдно, но гордость - проклятая гордость!
  -Ну и не бегали бы, - огрызнулся Юрка.
  -Дать, что ли, вам по шее, Юрий Евгеньевич, - подумал вслух Галич. Юрка дёрнулся, но тут из кустов вовремя появился Ласло. Атмосфера вокруг Галича и Юрки накалилась почти до появления искр, и он решил послужить громоотводом.
  -Ласло! - обрадовалась Келка, - ты прости, что из-за нас не смог выспаться. Устал, бедненький... Честное слово, мы больше не будем!
  Галич фыркнул, а Ласло улыбнулся, взял Келку за руку и повёл на улицу, Юрка, как привязанный, потащился за ними. Галич остался у башни, он знал, что Ладислав доставит этих легкомысленных Азаровых к их маменьке без приключений.
  Через полчаса они уже сидели на кухне. Юрка забился в угол с огромной кружкой молока в руках и прикидывался дремлющим. Ласло устало откинулся на спинку кухонного диванчика, Келка пристроилась рядом. Юзефа взглянула на эту развесёлую компанию, покачала головой и ушла к себе.
  -Ласло, скажи, ты, правда, не сердишься? - всё допытывалась Келка. Тот помотал головой с устало прикрытыми глазами, - какой ты умница! Ты не сердись, мы всего лишь хотели доказать этому противному Галичу, что никто его не боится, - Ласло улыбнулся, не открывая глаз, - вот ты зря смеёшься! Не нравится мне он. И Юрке не нравится. Кстати, Юрка, ты чего тут сидишь? Иди уже спать!
  Юрка лениво потянулся:
  -Во-первых, я пью молоко...
  -Ты уже целый литр выпил! Потом будешь всю ночь в туалет бегать!
  -А во-вторых, - невозмутимо продолжил Юрка, - я - дуэнья.
  -Дурак ты, а не дуэнья, - разозлилась Келка, - я же с тобой на свидания к твоим девушкам не бегаю.
  -А, так у нас тут свидание? - ухмыльнулся Юрка, - тогда я ещё подремлю в уголочке.
  -Вот видишь, какой он? - пожаловалась Келка, - нормальный брат уже давным-давно бы отвалил и не мешал. Чему ты улыбаешься, Ласло? Все вы заодно тут, - надулась она.
  Ласло снял перчатку и погладил обиженную Келку по голове, как маленькую девочку.
  -Какие у тебя красивые руки, Ласло! Как у музыканта. Зачем ты носишь перчатку? У тебя же совершенно здоровая рука? - удивилась Келка. Ласло досадливо скривился и быстро натянул перчатку, - странно это... Всё здесь у вас странное. Эта дама в вуали сегодня прямо-таки привязалась к Юрке: пойдём да пойдём в замок. Вот скажи, Ласло, почему все всегда к Юрке липнут? Потому что он высокий да белобрысый? Честно говоря, он, конечно, у нас красивый - на папу похож. У нас, знаешь, какой папа? На него девушки до сих пор оглядываются, а он ведь уже не молодой человек. Ему уже целых тридцать восемь лет! Ой, смотри, мама свой блокнот забыла. Она у нас настоящий художник. У неё такие иллюстрации к сказкам - закачаешься! Видишь, она уже наброски сделала для новой книжки. А тут она папу рисовала... - Ласло с интересом разглядывал Натальины рисунки, его взгляд задержался на двух лицах. Наталья разместила их в овальных виньетках лицом друг к другу - такие виньетки раньше делали на школьных фотографиях. С одного рисунка улыбался большеглазый блондин, а на другом словно бы проявилось его негативное изображение. Ласло вопросительно глянул на Келку.
  -Это папа, - ткнула она в изображение блондина, - а это папин и мамин друг. Ну тот, который в Афганистане погиб. Это его браслет у меня, - она тряхнула рукой, показывая браслет, - они с папой были так похожи, что их даже за братьев принимали. Только папа светлый, а Голицын - тёмный. Их даже дразнили: "негатив" и "позитив". Знаешь, мы недавно документы нашли. Представляешь, дома двадцать лет лежали и никто даже не знал о них. Так вот там такие бумаги оказались потрясающие! Этот Голицын, оказывается, был из рода настоящих князей. Представляешь?! А у Юрки кольцо с фамильным гербом Голицыных, видел бы ты, как эта дама в вуали выпрашивала его у Юрки. Юрка, покажи кольцо!
  Тот неохотно снял с шеи шнурок, протянул Ласло. Он осторожно взял кольцо, внимательно осмотрел его и вернул Юрке.
  -Всё, детям пора спать, - поднялся тот, - пошли, дай ему отдохнуть, наконец.
  Келка послушно пошла за братом:
  -Спокойной ночи, Ласло! Хотя какая ночь? Уже утро наступило.
  Ласло помахал ей рукой и опять откинулся на спинку дивана. Потом взял блокнот с рисунками, нашёл страничку с виньетками. И в самом деле, как же они похожи, эти юноши выпуска 1979 года! И как упорно отец сопротивлялся железной руке судьбы. Ласло вгляделся в тонкое аристократичное лицо Марка Голицына - прекрасное лицо человека, которому безжалостный жребий предназначил совсем не светлое будущее. Ласло осторожно вырвал листок из блокнота и спрятал его в карман.
  
  Витя Иващенков, неслышно ступая босыми ногами, подошёл и сел на кровать возле Натальи. Лунный луч обрисовал его мальчишеский профиль, посеребрил задорный хохолок волос на затылке.
  -Витенька, почему ты в форме? - Наталья вглядывалась в его лицо, - разве ты ещё служишь? И босиком...
  -Смешная ты, Наташенька, я теперь всегда в форме, а то, что босиком - так гады душманы сапоги забрали. Ничего, я уже привык, - он сочувственно посмотрел, - устала, да?
  Она села, опираясь спиной о холодную стенку.
  -Устала, Витенька. Зачем вы меня бросили? Мама говорила, что мне повезло - такие друзья на всю жизнь, и всегда будут рядом. А вы взяли и ушли... - слёзы покатились по щекам.
  -Чего уж теперь? Дураки были - вот и пошли. Марк ругался, гнал нас с Женькой. Но ты же знаешь, "мужик - что бык...". Женька сказал тогда, что если Голицын может, то и мы сможем. Видишь? Смогли. Мы же все влюблённые были в свою королеву. А королева вдруг разнесла нас в пух и прах, лишила милости и прогнала.
  -Не надо, Витенька... - слёзы всё лились и лились, она смахивала их ладошкой.
  -А помнишь, как я тебе полкосы ножницами оттяпал? - улыбнулся он, - притащил домой и всё время трогал: мягкие такие волосы у тебя были, детские совсем. Я тогда уже в тебя влюбился, только пока не понял этого. А зайца шоколадного помнишь? Тётя Даша его в салфетку завернула и в кулёк с пирожками положила. Тётя Даша всё знала и понимала. Сколько раз мы душу ей изливали: и я, и Женька!
  -Вы всё рассказывали маме? - сквозь слёзы улыбнулась Наталья, - а я ничего не знала.
  -Конечно, не знала. Мы с Женькой договорились ничего тебе не говорить. Вот и молчали. Не обижает тебя Женька? - ревниво спросил он.
  -Ну что ты! Когда это Женечка меня обижал?
  -Сколько мы всего придумывали, а о главном молчали...
  -Да ладно тебе, - отмахнулась Наталья, - будто я не знала о ваших приключениях. О Женечкиных свиданиях с Юленькой Асмаловской, да и ты глазки ей строил, и Марк.
  -Ну надо же было как-то привлечь твоё внимание... А Марк... Он всегда был... был взрослый. Может, потому что из детдома? Никогда ничего не рассказывал. Мы молчать не умели, и всё о тебе, всё о тебе. А Марк посмеивался. Ты же помнишь, какой он был? Гордый, независимый. Одним словом, князь. И когда началась эта история с Бэллой Герасимовной, он сам не свой стал. Ты не думай, он никогда её не любил. Он жалел её. Счастлив был, когда она его отпустила, - он замолчал и стал напевать песенку. Наталья прислушалась: она знала эту старую армянскую песню о красавице, которая предала любовь, но юноша простил её и готов разделить её печаль. "И тогда уже, душа моя, никогда тебя не покину я", - напевал Витька.
  -Витенька, у тебя же всегда слон по ушам ходил, - изумилась Наталья, - а сейчас ты так правильно поёшь?
  -Всё меняется. Ты лучше подпевай: " О красавица-краса, ты за грех какой сердца бедного унесла покой?..." Что ж не поёшь?
  -Как я могу песни петь, Витенька? Дети пропали. Ушли куда-то, и нет их. Сердце разрывается, а этот, здешний, меня курицей-наседкой обозвал!
  -Наседкой? - улыбнулся Витька, - да, это он зря. Гордый и злой! Но ты, Наташенька, успокойся. Здесь они, дети. Вон, спят уже. Хорошие дети, Наташенька. Мальчик на него похож, а девочка - на тебя. Сложись всё по-другому, я помогал бы тебе, нянчился с ними. Я ведь многое умел...
  Наталья вздрогнула от этого его "умел". Сердце её разрывалось от жалости и скорби.
  -"Но столкнёшься вдруг с горькою судьбой - всю печаль твою разделю с тобой...", - Витька встал, - ты не плачь. Видишь, рядом мы. Так, как хотела тётя Даша... Плохо тебе, Наташенька? Вижу, что плохо. Горишь вся. Дай-ка лоб пощупаю... не бойся, от меня ледяным духом не тянет, - он прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу, - точно, врача тебе надо. Сейчас детишек разбужу...
  Келка проснулась как от толчка, строгий мужской голос над ухом велел:
  -Вставай, маме плохо, - она посмотрела на Юрку - тот безмятежно спал. Тогда кто разбудил её? Или это приснилось? Тут до неё дошло, что именно сказали ей на ухо. Она вскочила, подошла к Наталье. Та металась, бредила, напевала что-то знакомое.
  -Мама, - позвала Келка и дотронулась до руки Натальи: рука пылала, и вся она горела огнём. Нужен врач, немедленно. Келка оглянулась на спящего брата: - Юрка, вставай!
  Но тот лишь дрыгнул ногой. Тогда Келка изо всех сил тряхнула его.
  -Вставай! Маме плохо!
  -Отстань! - он всё ещё спал, но слова сестры уже дошли до него. Юрка поднял голову: - кому плохо? Что ты пристала?
  -Маме плохо. К врачу надо... Видишь горит вся и бредит.
  Юрка подошёл к Наталье, потрогал её лоб:
  -Точно, горит, - он не долго раздумывал, - Юзефу зови! Чёрт, поздно уже - девять часов, она ушла в санаторий, - выглянул в окно, - Ласло по двору ходит. Отвезём маму в санаторий, там врачи. Одевайся, только быстро!
  Через считанные минуты Юрка вынес Наталью, устроил её на сиденье, головой на колени Келки. Ласло прикрыл Наталью пледом, вскочил на облучок и мягко тронул коляску. Келка придерживала мать и чувствовала сквозь одежду жар её тела. Наталья бормотала что-то, напевала одну и ту же мелодию, опять бормотала, замолкала, и тогда Келка с Юркой обеспокоенно вглядывались в её бледное лицо.
  Доктор, тот самый терапевт, что делал Наталье назначения по прибытии, осмотрел её, велел поместить в новую чистую только что отремонтированную палату.
  -Ну что, доктор? - кинулись к нему Юрка с Келкой. Ласло маячил за ними.
  -Это не простуда - лёгкие чистые, носоглотка тоже, - он посмотрел на молодых людей, - похоже на реакцию на сильное душевное потрясение. Тяжёлая нервно-рефлекторная реакция... У вашей мамы расстройство функций организма вследствие сильнейшего стресса. Ну не стойте с таким убитым видом! Подлечим мы вашу маму. Будет как новенькая!
  От глупой шутки доктора-оптимиста Келке сделалось совсем плохо. Она ткнулась носом в грудь Ласло и залилась слезами, он приобнял её и осторожно погладил по плечу. Юрке тоже было невесело, он прекрасно понимал, что Натальина болезнь - это их с Келкой "заслуга".
  -Мы здесь останемся, - сказал он врачу, - будем за мамой присматривать...
  Доктор только пожал плечами: хотят - пусть ухаживают.
  Когда Ласло рассказал всё Юзефе, та только головой покачала:
  -Бедняга. Но ничего, я ей своё лекарство принесу. Хорошая она, славная. А ты, Ладик, никак к девочке присмотрелся?
  Ласло улыбнулся:
  -Всё-то ты замечаешь, Юзечка, всё видишь.
  -А что отец скажет?
  -Юзечка, ты не забыла, что я уже большой мальчик, и даже школу закончил, - его зелёные глаза смеялись.
  -И даже университет... - кивнула Юзефа, - и всё же... Разве ты не понял ещё, тут особая история? Здесь прошлое перепуталось с настоящим. Он не хочет знать прошлое.
  - Понял, Юзечка, давно и многое понял. Но без прошлого нет настоящего, он должен вернуть себе своё прошлое. Помоги ему, Юзечка! Ты же можешь, я знаю.
  -Могу, но не стану. Он сам должен захотеть себе помочь, - она достала из шкафчика несколько склянок, накапала из них в мензурку, поболтала, - пойду к Наталье, а то наш доктор нашпигует её уколами.
  
  Галич злился. Злился на себя за то, что безобразно проспал и вместо шести утра проснулся в девять. В наказание он влез под ледяной душ и упорно стоял под колкими струями, пока кожа не пошла пупырышками. Потом тщательно брился, стараясь не глядеть на омерзительно красивую физиономию в зеркале. Наметил себе обязательно поговорить с Ладиславом насчёт этой строптивой девчонки: не нужен ему этот роман. И вообще пусть подальше держится от семейства Азаровых. Сегодня же отправит их в Ужгород, а то приедет следственная бригада и тогда, есть такой вариант, Азаровым придётся здесь задержаться.
  Неудачи начались уже через час. Марина сообщила, что следователь уже выехал к ним. Галич чертыхнулся и поспешил к Юзефиному дому, совсем выпустив из виду, что Наталья, скорее всего, уже на процедурах в санатории. Конечно, дома никого не оказалось. Он заглянул в комнату квартирантов, удивился разгрому: незастеленные постели, одежда, разбросанная по полу. Куда это они так торопились? Может, тоже проспали?
  Он решил заглянуть к Юзефе. Но в массажном кабинете Юзефы не оказалось. Наверное, Наталья на процедурах - это тоже было неудачей, потому что время бежало, а чтобы проехать двенадцать километров по отвратительной дороге полицейской машине нужно не более тридцати минут. Надо признать, что его затея не удалась. Теперь Азаровых уже не вывезти. Он вышел в санаторный холл и замер. Из столовой доносилась мелодия. Кто-то наигрывал её на пианино. Он обожал эту песню, и ненавидел её. Любимая песня Натальи - трогательная и простая. Сколько раз Витька Иващенков просил её: "Сыграй, Наташенька!". Потом садился так, чтобы видеть её лицо и благоговейно замирал. И Женька пристраивался рядом, тихонько подпевал. Витька цыкал на него, и тот замолкал. Наталья выучила песню на армянском, и никому из них даже в голову не пришло смеяться над совсем уж нелитературным звучанием для русского уха слова "красавица" по-армянски. Потом, уже в Афганистане, Витька просил Женьку петь ему эту песню чуть ли не каждый вечер, закрывал глаза и слушал.
  И вот теперь эта щемящая мелодия звучит здесь, в Карпатах. Он заглянул в столовую. В пустом зале на маленькой эстраде, легко касаясь клавиш, сидел Ладислав и наигрывал проклятую песню.
  -Ну вот, хоть кого-то я встретил, - Галич подошёл к сыну, - музицируешь?
  Ладислав доиграл, закрыл пианино, надел свою камуфляжную перчатку и только тогда посмотрел на отца:
  -Наталья Николаевна заболела.
  -Да? Этого следовало ожидать с такими-то балованными недорослями, - равнодушно бросил Галич, - ты-то что так волнуешься? Не родственница всё-таки!
  -Отец! - Ласло шокировали брезгливые нотки в голосе Галича. Но тот не обратил внимание или сделал вид, что не обратил внимание на возмущение сына.
  -Сегодня день сплошных неудач, - поделился он, - хотел посадить этих Азаровых в машину да и отправить их с глаз долой. Не успел. Эта нелепая болезнь мамаши-наседки, во-первых. А во-вторых, сынок, спешу сообщить пренеприятное известие: к нам едет ревизор...
  -Какой ревизор? - не понял Ласло.
  -Ах, да! Ты же не учился в нашей школе, Гоголя не читал... Кстати, полезно почитать. Займись этим. А то как-то стыдно даже: искусствовед, а Гоголя не читал!
  -Да читал я, читал, - с досадой отозвался Ласло, - так какой ревизор?
  -С минуту на минуту здесь будут господа полицейские. Начнут тут трясти всё...
  -Но надо же ребёнка искать.
  -Надо. Ты постарайся не особенно мельтешить перед ними. Может, отправить тебя домой?
  -Мне-то чего бояться? - удивился Ласло и добавил сердито: - и никуда я не побегу.
  -Ну да, здесь же прекрасная дама, нуждающаяся в своём рыцаре!
  Ласло вглядывался в отца. Что это с ним? Циничный, злой, жёлчный.
  -Кстати, что это ты тут наигрывал? - он насвистел мотив, - знакомая мелодия...
  -Наталья Николаевна в бреду напевала, - он достал из кармана сложенный блокнотный листок, но всё ещё колебался - отдать или нет?
  -О, даже бредила? Бедная наседка...
  -Всё, хватит, - рассердился Ласло, - пойду, у меня дела в управе. Вот, возьми, - и сунул в руки отцу листок. Тот взял, развернул. Его безупречные губы скривила циничная усмешка. Он медленно и очень аккуратно разорвал листок пополам, потом ещё раз и ещё, сжал обрывки в кулаке так, словно хотел размолоть их в пыль, высыпал в корзину для мусора. Смятые порванные крылышки бабочки-однодневки улетали в прошлое. Он встряхнул руки - всё, ничего не осталось.
  
  Следователь удобно расположился в здании управы и сразу начал опрос жителей. Уже через два часа нудной работы выяснилось, что все задорожные дружно дают показания против некоей курортницы и её детей. Люди рассказывали, что видели, как она уводила мальчика в лес. А за пару дней до этого испуганные ребятишки прибежали с криками, что москалька жарит детей живьём и ест их. Следователь, слушая и записывая этот бред, досадливо крякнул. Только этой дурости ещё не хватало! Он вышел на улицу и направился к санаторию. Предстоял разговор с управляющим Усадьбой и той самой москалькой, на которую единодушно показывали сельчане. С Галичем следователь был знаком ещё по делу трёхлетней давности. Тогда кое-что осталось неясным, теперь интуиция подсказывала ему, что эти дела могут быть косвенно связаны. Странный металлический гул накрыл пространство. Что-то огромное ворочалось и скрежетало сразу отовсюду.
  -Что бы это могло быть? - обеспокоенно спросил его возле санатория курортник в белой кепочке.
  -А кто его знает? Может самолёты? - предположил следователь, он втянул голову в плечи - так противно скрежетало вокруг.
  -Точно, самолёты, - согласился кепочный дядька, - наверное, летят параллельным курсом.
  -Да вы что?! Что вы такое говорите?! - возмутился стоящий рядом курортник, - с чего бы это им тридцать минут лететь параллельным курсом? Что тут у вас - репетиция воздушного парада идёт или тренировочные полёты с базы НАТО ведутся? И где след от самолётов? Небо чистое, словно его выгладили.
  Скрежетание куполом накрыло деревеньку и никак не хотело прекращаться. Народ высыпал на улицу, люди тревожно оглядывались, ища источник звука. Встревоженная Юзефа подошла к Галичу:
  -Старики говорили, что так земля стонет, - тихо, чтобы никто не слышал, сказала она ему, - птицы улетели, звери уходят, земля стонет. Плохо это, Галич, очень плохо. Что-то должно случиться...
  
  За то время, пока следователь опрашивал жителей деревни, Галич вызвал продавщицу сувенирного магазина и велел ей ждать в приёмной главврача. Встретив Юзефу, как бы между прочим поинтересовался, что она думает о состоянии Натальи.
  -Нервы... - неопределённо ответила Юзефа, - пройдёт... Было плохо, конечно, но доктор ей капельницу назначил, да и я кое-что дала. Молодая, справится. Дети там дежурят.
  -Дети...- ни с того ни с сего опять разозлился он, - эгоисты! Разбаловали их... Будь я на месте родителей, задал бы им трёпку, чтобы думали, прежде чем делать что-то.
  -Значит, они радоваться должны, что ты не их родитель, - усмехнулась Юзефа, - своих роди, тогда и учи, как воспитывать.
  Он только криво улыбнулся в ответ. Они с Камилой не раз обсуждали это ещё в те их, ранние, годы совместной жизни. Жена всегда отшучивалась, говорила, что стара уже заводить детей. А однажды призналась, скорее, проговорилась:
  -Я - плохая мать, Эдди, - она задумалась, подыскивая слова, - сам видишь, растёт с няней Ладислав, а я, вместо того, чтобы рядом быть, по чужим странам моталась, людей лечила. Чужих выхаживала, а о своём ребёнке неделями-месяцами не вспоминала. Нормально это? А теперь ты появился. Как же я стану делить себя между тобою и каким-то ребёнком? Не смогу я... Для меня ты всегда останешься на первом месте.
  -На первом месте с такой-то фальшивой образиной?!
  -Прекрасное лицо - зря злишься. И потом, Эдди, душа твоя - преданная и нежная - вот главное.
  Больше они на эту тему не заговаривали, а Галич всё свободное время отдавал Ладиславу, дивясь самому себе, что находит занимательным и приятным общение с ребёнком Камилы. Правда, этот ребёнок заслуживал внимания, а ещё Галича безмерно трогало доверчивое обожание мальчика. Он так тянулся к своему мрачноватому неразговорчивому отчиму, так верил ему, что Галич не просто ощутил ответственность за ребёнка, - он почувствовал себя настоящим родителем Ладислава, ответственным за его будущее. Да что там будущее?! - за всю его жизнь!
  "Наверное, я ограниченный идиот, если не в состоянии найти общий язык с двумя вполне себе симпатичными недорослями", - сказал себе Галич и, полный благих намерений, решил нанести визит их матери.
  В двухместной палате со всеми мыслимыми удобствами: душ, туалет, окно в сторону Волшебного сада - царили тишина и покой, потому что все спали. Двойняшки притулились валетом на одной кровати и не просто спали. Они, что называется, дрыхли так, что хоть за ноги тащи, - не проснутся. Галич язвительно покивал: называется ухаживают за больной матерью.
  Наталья, укрытая под самый подбородок, спала беспокойным сном. Веки её с короткими, но очень густыми ресницами вздрагивали. Прядь длинных волос пролегла по лицу, явно беспокоя её. Галич оглянулся на спящих недорослей, раздумывая, разбудить их или нет. Потом мягким движением приподнял голову больной и осторожно вытянул из-под неё густой сноп сухо шуршащих волос. И тут его прошиб пот, потому что он как бы распался на три части: голова не желала поддаваться воспоминаниям, сердце зашлось от ощущения потери, а проклятые руки вспомнили очарование шёлковых прядей, пропущенных между чутких пальцев. От этого было муторно и больно.
  Он неслышно опустился рядом на колени, заплёл роскошные волосы в неуклюжую косу, уложил её на подушку, рывком поднялся и быстро вышел.
  Определить сейчас своё состояние он смог бы одним словом: тошно. Ему никак не удавалось соединить в одно целое развалившийся на части организм.
  Скрежещущий звук накрыл всех с головой, разразился длинным стоном-вздохом. Сотрудники санатория и курсовочники повыскакивали из кабинетов и взволнованной толпой высыпали на улицу. Звук разрастался и становился всё более и более неприятным. Люди вертели головой, пытаясь определить источник, но звук шёл сразу отовсюду, заполняя пространство.
  -Плохо это, Галич, - повторила Юзефа, - земля стонет.
  -Что ты предлагаешь? - прищурился он на безмятежное небо, - сама же говоришь, что так уже бывало.
  -Бывало, - согласилась она, - но тогда землю не трясло. А теперь трясёт. Устала она от нас.
  -Юзефа, - тоном многотерпеливого учителя проговорил он, - это всё нелепая мистика, местный фольклор - и только. А вот то, что землетрясение было - это плохо. И хотя его магнитуда составила, я думаю, не больше полутора баллов и глубина была порядочная, кто его знает, как оно может в дальнейшем тряхануть? И ещё гул этот странный. Так что, скорее всего, здесь никакой мистикой и не пахнет, всё очень просто: обычное явление природы. Не думаю, что нам надо суетиться. Небоскрёбов поблизости не наблюдается, народ умный: при первых серьёзных толчках все выйдут на улицу. Что ты так на меня смотришь?
  -Ну-ну, - по её скептическому тону было ясно, что она не согласилась с версией Галича, - всё-то ты знаешь, всё объяснил. А я тебе скажу: не зря сейчас здесь Дарка объявилась. Знает она, что здесь скоро будет. Дан ей дар такой. Вот и притащилась она. И ещё скажу тебе, Галич, не ко мне она пришла. Ей ты нужен.
  -Я?! Зачем?
  -Ты. А зачем - то ей одной ведомо. Здесь она где-то крутится, ищи её возле себя.
  -Юзефа, ты только послушай себя: какая-то сумасшедшая баба уводит детей, делает с ними невесть что - и это для того, чтобы встретиться со мною. Глупо и нелепо.
  -Не глупо, совсем даже не глупо. Она, как гадюка, подползла к тебе и ищет место, куда бы ужалить побольнее. Так было с Камилой, это ведь она тебя через её смерть укусила. Ослабел ты тогда, но Белая дева отвела беду от тебя. Дарка и к Ладику подобралась бы, но знает, что ей со мною не справиться. А тебя я не могу защитить, потому как ты сам себе защита. Но проклятая Дарка нашла, как достать тебя. И история с Натальей тому подтверждение.
  -Какое отношение имеют Азаровы ко мне? - вспыхнул он, - это чужие для меня люди.
  -Да? Ты это следователю рассказывай, а не нам с Ладиком. А уж как Дарка всё о тебе знает - это другой разговор. Стерегись её, Галич.
  -Вот ещё! - возмутился он, - я - здоровый мужик буду бегать от какой-то деревенской тётки! Хочет она встретиться со мною, значит, встречусь. А там посмотрим, кто кого.
  Со следователем у него состоялся долгий разговор. Тот помнил, с кем имеет дело: у Галича иное гражданство и он хозяин здешних мест. Начальству не понравится, если будут осложнения со здешним "барином", который не только давал работу жителям нескольких деревень в округе, привлекая сюда туристов и курортников, но и делал инвестиции во всё, куда было можно вложиться. При этом не забывая о местном руководстве, уже привыкшем к регулярной "подкормке". Потому следователь осторожничал, не нападал, слушал, делая свои выводы и не раздражая "барина". Он обменялся с управляющим Усадьбы энергичным рукопожатием, устало рухнул в кресло за столом и приготовился "работать с новыми свидетелями".
  Вызванная Галичем продавщица ничего особенного не сообщила. Всё та же история: курортница увела мальчика в кусты. Следователь решил немедленно поговорить с этой заезжей дамой. Далеко идти не пришлось бы: дама слегла и обитала на втором этаже санаторного корпуса.
  -Что ж вас удивляет, - приостановил следователя Галич, когда тот уже направился к выходу, - у женщины случился нервный припадок, когда она увидела, что толпа орущих баб пытается чуть ли не линчевать её детей.
  -У детишек тоже нервный припадок? - невинно прищурился следователь, - и с ними нельзя встретиться?
  -Они в палате, дежурят возле матери, - нахмурился Галич, ему не понравилась ирония следователя, - я так понимаю, вы хотите убедиться, что Азарова в самом деле больна и никуда не сбежит? Тогда, если вы не против, мы поднимемся туда вместе. Мне хотелось бы поприсутствовать при вашей беседе с детьми Азаровой. Это возможно? Вот и хорошо.
  Следователь шёл за стройным "барином" и прикидывал про себя, с чего это вдруг тот принимает такое горячее участие в каких-то приезжих москалях. Взглянув на безмятежное лицо спящей молодой женщины, следователь вызвал в коридор её великовозрастных детишек. Брат и сестра нервничали. Почему? Они отвечали на дежурные вопросы, поглядывая на Галича. Это тоже не понравилось следователю. Неужели сговор? Тогда что они скрывают? И следователь решил дождаться, пока подозреваемая Азарова придёт в себя, допросить её и тогда решить уже, что предпринять. Он велел сопровождавшим его двум сотрудникам организовать возле палаты пост и дежурить по очереди. С тем и укатил восвояси, пообещав приехать завтра пораньше. Уезжал с неприятным ощущением, что делает что-то не так, к тому же этот барин Галич с бесцеремонной настырностью несколько раз напомнил ему, что неплохо бы всё-таки начать поиски ребёнка со служебными собаками, а не терять время на ненужные разговоры.
  
  Галич отправил двойняшек с Ладиславом домой, строго наказав ему, чтобы он глаз с них не спускал и слушался Юзефу.
  -Напутствие, как маленькому, - усмехнулся Ласло, но натолкнувшись на строгий взгляд отца, кивнул: - не беспокойся. А ты как?
  - Останусь в санатории. Не нравится мне эта история, ой, как не нравится.
  
  Обычно неумолкающая ни на минуту Келка, молча помогала Ласло работать в стойле, стараясь не встречаться с ним взглядом. На лице у неё появилось трагическое выражение, потом оно сменилась выражением непоправимой безнадёжности. Она хваталась за самую тяжёлую работу до тех пор, пока Ласло не забрал у неё очередное неподъёмное ведро воды. Тогда она села на охапку сена, уткнулась лицом в коленки и заплакала. Ласло вздохнул, подошёл и сел рядом. Он догадывался, что сейчас творится в её душе.
  -Ласло, я такая свинья! - слёзы отчаяния потоком лились из сверкающих синими искорками глаз, - ведь это из-за меня маме стало плохо. Из-за меня! Это я на спор с Юркой полезла в Волшебный сад. Глупо, как глупо! Знала же, что маме нельзя нервничать... Папа сказал нам с Юркой, чтобы мы присматривали за мамой, что он полностью доверяет. А мы такое натворили! У мамы уже так было, только давно, очень давно. На её день рождения. Там что-то произошло, только я не знаю что. Папа говорил, что ей тогда Голицын подарил тюльпан. Совсем чёрный. Но они почему-то поссорились, сильно поссорились. Голицын ушёл, а мама заболела. Так, как сейчас болеет: с бредом, температурой. Тогда дедушка с бабушкой ещё живы были, так они никого к ней не пускали, боялись, что припадок может повториться.
  А недавно она так упала, что сотрясение мозга было. И опять из-за меня. Что ты так смотришь? Да, из-за меня. По радио Розенбаум песню пел: "В Афганистане, в чёрном тюльпане, с водкой в стакане мы молча плывём над землёй...". Знаешь такую? Нет?! Ну у вас тут совсем медвежий угол. Про войну в Афганистане слышал? Ну хоть это ты знаешь. Чёрным тюльпаном называли самолёты, в которых вывозили тела погибших - "груз-200". Слышал о таком? И это ты не знаешь?! Слушай, ты когда школу закончил? Наверное, года два назад, да? Так как же ты не знаешь таких вещей? Или у вас здесь не вспоминают погибших? Ладно, я другое хотела сказать. Я тогда радио громко включила и говорю маме, что, мол, такое этот самый чёрный тюльпан? А она раз - и уже на полу с разбитой головой. Она вообще слышать не может об Афганистане. Я же рассказывала тебе, там её друзья погибли и папа чуть не погиб, - Келка замолчала, шмыгая носом, глаза опять налились слезами. Ласло взял её руку, погладил вздрагивающие пальцы, но она отстранилась, встала и пошла прочь, бросив через плечо: - ты не должен жалеть меня. Таких, как я, надо гнать от себя...
  Юрка занимался обычным вечерним делом - доил козу. Но сегодня у него было паршивое настроение, видимо, животное это почувствовало. Коза беспокоилась, переступала копытцами, оборачивалась, будто спрашивая: в чём дело-то? Юрка возился дольше обычного. Ему было стыдно показаться на глаза Юзефе и Ласло. Но, как не оттягивал он этот момент, пришлось закончить козьи дела и идти в дом. По красным Келкиным глазам он догадался, что та так же терзалась, как и он. Он не стал даже пить своё любимое молоко - сразу следом за сестрой ушёл к себе. Конечно, уснуть не получалось. Это ведь так хорошо: спишь, ночь проходит и вроде бы всё уже видится не таким ужасным. Вот им, видимо, в наказание и была дана бессонница: лежите, уставившись в серый ночной потолок, и думайте о собственной глупости, великовозрастные самоуверенные дураки. Правильно их Галич назвал недорослями. Заслужили!
  
  Галич на цыпочках поднялся на второй этаж, туда, где возле палаты "подозреваемой" Азаровой дежурил полицейский. Молодой парень сидел за столом, воткнув в уши наушники и дёргая головой в такт мелодии. Галичу можно было хоть сапогами топать по лестнице - полицейский бы его всё равно не услышал. Хорош охранничек!
  Из палаты вышла медсестра, увидела Галича:
  -Что это вы здесь, Эдуард Петрович?
  -Хотел спросить, как больная?
  -Спит. Но странный такой сон - всё время глаза двигаются.
  -Так не должно быть?
  -Почему? Так может быть, у всех во сне глаза двигаются, но не постоянно же! А у больной Азаровой постоянно. Мозг никак не может успокоиться. Вы спросите у доктора, он лучше объяснит. Мы уже три капельницы прокапали: спит, а глаза двигаются.
  -Может, надо ещё чего-нибудь успокоительного ввести?
  -Нет, больше нельзя. А то она совсем не проснётся. Доктор думал, что это простой случай. Оказалось, нет. Он не может понять, что её не отпускает.
  -Это как?
  -Её словно бы что-то держит там, по ту сторону сознания. Это так доктор сказал. Он говорил, что это, конечно, не научно, но по-другому он не может выразиться.
  Вот как, значит: что-то держит по ту сторону сознания. И похолодел. А если это Даркины штучки? Может быть такое? Может. И в палату сейчас не пройти - парень в наушниках не пустит. Разве что через окно попробовать? Он открыто и независимо прошёл мимо полицейского, впрочем, не обратившего на него внимание, в приготовленную для него комнатушку - пока пустующую будущую кладовку. Не стал раздеваться, обрушился на застеленную кровать и мгновенно провалился в сон.
  ...Они сидели за массивным столом: Ирина и Дарья Алексеевна. И место это напоминало старый зал суда. Закуточек, ограждённый деревянными балясинами с перилами - место для обвиняемого. Обвиняемый - это он сам, сегодняшний. Он догадался, что судить сейчас станут его очень пристрастно. За его спиной кто-то был, он чувствовал тепло, идущее к нему. Оглянулся: никого.
  Ирина настойчиво втолковывала что-то Дарье Алексеевне:
  - Всё логично, Дашенька. Гадёныш - потому гадёныш, что природа у него такая. Ждёт не дождётся, как бы побольнее укусить. Не может он быть другим.
  -Ира, что ты такое говоришь! Шестилетний ребёнок не может быть виноват в таких грехах. Сколько можно уже обвинять бедного мальчика?
  -Ах, перестань. "Бедный мальчик"! Как-никак он мой племянник. Упрямство - тупое, наглое - это о нём. А ещё эгоизм. Потому и не слушался тогда, когда ещё все живы были. Разве мы не отбирали у него его бирюльки? Разве строго не приказывали, чтобы никаких блестящих камешков... Я ведь лупила его даже, тайком от Галочки, конечно. Как-то раз взяла иголку от шприца и ну тыкать ему в пальцы, чтобы никогда и желания не появлялось видеть эти камешки. Мама увидела, наорала на меня. Тоже защищала внучка любимого. И чего они с любовью своею добились? А ведь всё могло сложиться по-другому! Это он жизнь мою загубил, он проклятый! Из-за него, из-за этой твари поганой мама бедная ушла. А ты думаешь, Галочка просто так в три дня там в Большом доме сгорела? Наивная ты, Дашенька. Это же она своего сыночка ненаглядного, этого гадёныша неблагодарного спасала!
  -Тётя Ира, - не выдержал Галич, - что ж вы всё казните и казните меня?
  -Ну ты посмотри, - повернула она к нему злое лицо, и её глаза гневно сверкнули, - это недоразумение смеет ещё что-то лепетать! Будто ты не знал, почему так быстро Галочки не стало? Смотри, Дашенька, как этот поганец из себя святую невинность корчит. Она, Галочка, знала, что серьёзные люди в погонах обязательно докопаются до твоих, мерзавец, "способностей". Будь они прокляты, эти твои способности! Знала, бедняжка, на какие штучки те способны, потому и решила отвести их от тебя. А что с неё, мёртвой, спросишь? Она ведь тоже Голицына была, и у неё кое-какие таланты были. Вот и заморочила она их, и ушла. Ушла, тебя спасая!
  Галич тяжело опустился на стул. Опять что-то делалось с глазами: всё расплылось, потекло. Он снял очки, потер глаза, недоумённо глянул на пальцы - мокрые. Он уже забыл, когда плакал в последний раз. Тяжёлый ком образовался где-то за грудиной и никак не хотел уходить. Что-то лёгкое, тёплое коснулось его седых волос, нежно дохнуло в лицо, высушивая мокрые глаза и щёки.
  -Мама, - догадался он, - ты здесь, рядом...
  -Здесь, рядом, - шепнул она, - мой бедный, бедный мальчик... Ничего, ты справишься...
  А Ирина продолжала:
  -Теперь ты, Дашенька, скажи.
  -Я не хочу, Ира. Это неправильно... Марку и так в жизни много чего страшного выпало.
  -Что, что такое?! Неправильно?! И это говоришь ты, которая доверяла ему, как собственному сыну! Не ты ли радовалась, что Наталья всегда будет под присмотром достойного человека? Что будет у твоей дочери советчик и помощник?
  -Да, но...
  -Никаких "но"! Куда делся этот советчик и помощник, скажи! Вот то-то же! Сбежал, бросил. У него-де другие интересы!
  -Наталья сама выбрала свою судьбу, - слабо возразила Дарья Алексеевна.
  -Смотрю я на тебя, Дашенька, - блаженная ты, ей-богу, блаженная. Ну, то дело твоё. Но пусть он ответит, зачем ребят за собой потащил. Что молчишь?
  Галич только плечами пожал: знает тётка, как больнее уколоть, ох, знает.
  -Ишь, плечиками дёргает, - не унималась Ирина, - рожу новую себе скроил, имя сменил, думал и душонку чистенькую себе приобрёл. Ан, нет, не получилось! Волчара бездушный! Как уж я Петечке объясняла, говорила, что не тот он, кого возле себя держать надо. Уж в чём в чём, а в этом я разбираюсь. Гони, говорила, его от себя - ведь предаст же! И что? Права я оказалась...
  -Чем же это я дядю Петю предал, - поднял голову Галич, - чем?
  - И он ещё спрашивает! - возмутилась тётка, - да Петя же...
  -Ирина, это не твоё дело, - решительно прервала её Дарья Алексеевна, - замолчи!
  -Нет уж, - теперь уже рассердился Галич, - пусть скажет! Я хочу знать, что ещё такого натворил, за что меня дядя Петя может числить в предателях?
  -Сидишь? - справа раздался злой Витькин голос, - расселся тут, барин!
  Витька, в драной форме, босой, неприязненно сузив глаза в щёлочки, презрительно скривил рот:
  -Сидишь, самолюбие лелеешь, обижаешься на всех... "Совесть, благородство и достоинство - вот оно, святое наше воинство"... Где оно, твоё благородство? Слова - пустышки. За окно посмотри, достойный друг мой!
  Так цветисто выражаться было совсем не в манере Витьки Иващенкова, и Галич уже хотел ему об этом заявить, но школьный друг неожиданно рявкнул:
  -Вставай, зараза, иначе поздно будет! - и Галич проснулся весь в испарине. Быстро-быстро поморгал, отгоняя дурной сон. В ушах стояло "иначе поздно будет!". Он, как подброшенный пружиной, подлетел с кровати, сунулся к окну и выругался. Внизу, в лунном луче, взявшись за руки, стояли двойняшки. Даже отсюда, со второго этажа его близоруким глазам были видны их бледные лица. Не лица - безжизненные маски.
  Он вылетел из комнатушки, пронёсся мимо мирно спящего полицейского, так и не снявшего свои наушники, ссыпался по лестнице и выскочил наружу. Двойняшки повернули головы в его сторону. Нет, с облегчением вздохнул он, нормальные лица, только сильно напряжённые. Он подошёл ближе. Вот оно! То ли шёлковая, то ли капроновая, чёрт её знает какая, петля была наброшена каждому из них на шею и туго затянута так, что врезалась в тонкую кожу. Натянутая верёвка уходила куда-то в темноту.
   -Почему вы здесь? - осторожно подходя к ним, спросил Галич, догадываясь, что что-то неведомое, таящееся сейчас от него, может вынырнуть из тьмы внезапно и опасно. Говорить двойняшки не могли, только беспомощно хлопали одинаковыми глазами, опасливо поглядывая куда-то ему за спину. Он резко обернулся и отпрянул в сторону. Вовремя! Дарка уже приготовила и для него такую же петельку-удавку.
  -Стой, где стоишь! - прошипела она, - а то дёрну за верёвочку и...
  Она не договорила, но и так ясно, что могло бы произойти, если бы она "дёрнула за верёвочку".
  -Что ты! Что ты! - испугался Галич, - пожалей ребятишек! Что тебе надо, Дарка, скажи. Я всё сделаю!
  -Что-то больно сладко ты поёшь, - подозрительно вглядываясь в Галича, сказала Дарка, - мне нужен твой Сад.
  -Всего лишь?! - обрадовался Галич, - что же ты сама туда не пришла?
  -Не морочь мне голову! Поди, знаешь, что без тебя мне туда вход заказан. Не пускает меня Сад к себе...
  -Конечно, конечно, Дарка, я отведу тебя. Но дай слово, что отпустишь их! Зачем они тебе? Ты и так сильная мольфарка. Такая же, как Юзефа, - вот это он зря сказал, потому что Дарка ощерилась, плюнула и дёрнула за концы верёвки так, что двойняшки засипели.
  -Тьфу на твою Юзефу, - она плюнула в пыль, - что мне какая-то знахарка? Я сама себе царица!
  -Царица? Ты не царица - ты королева! - льстиво улыбаясь, кланялся ей Галич, - тебе мольфарский трон нужен. Отпусти детей, и пойдём в Сад.
   -Веди уже, там видно будет, - ей понравилось, когда он назвал её королевой. А что? Чем не королева? Вон как хозяин здешних мест ей кланяется. Трус! А впрочем, её все боятся.
  -Да-да, сейчас пойдём. Но ослабь хотя бы верёвку, ты же их задушишь! - Дарка щёлкнула пальцами, и верёвка ошейником легла на плечи двойняшек. Юрка потянулся рукой к багровому рубцу, но Дарка тут же затянула петлю:
  -Не трожь! - цыкнула она, и Юрка покорно опустил руку.
  -Дарка, а скажи ты мне, почему говоришь не по-ураински? - медленно двинулся в сторону Сада Галич.
  -А мне всё равно, как говорить, - равнодушно отозвалась Дарка. Она зорко следила за Галичем, боясь каверзы с его стороны. Но вроде бы он честно играл, подвоха не было.
  Они прошли ещё пару шагов, и Галич остановился возле ворот Волшебного сада. Келка с Юркой подивились, что идти-то было всего ничего. Вошли и в изумлении остановились. Сад дышал зимою.
  -Что это? Ты куда привёл? - озираясь по сторонам, Дарка везде видела усыпанные снегом поникшие растения, - лето на дворе...
  -Волшебный сад сам выбирает, кого как встретить, - пожал плечами Галич, - мы пришли. Отпускай ребят!
  Но Дарка наоборот одним щелчком вновь затянула узлы:
  -Веди к часам, - приказала она.
  Галич внимательно посмотрел на неё, кивнул и покорно пошёл вперёд. Дарка, постоянно оглядываясь, шла за ним, таща на верёвке двойняшек.
  -Зачем ты мальчишку увела? - вдруг спросил Галич, - почему к Азаровым цепляешься?
  -Укусить тебя захотелось, - засмеялась как залаяла Дарка и уже серьёзно бросила: - связан ты с ними. Я такое всегда чую.
  -А куда мальчика дела?
  -Так тебе и расскажи всё!
  -А чего ты боишься? - удивился Галич, - расскажи, Дарка, не бойся!
  -Никого я не боюсь, - рассердилась та, - на что мне тот сопливый пацан? Цыганам продала, а те уж далеко ушли.
  -Ох, и хитрая же ты, Дарка, - восхитился Галич, - ловкая да быстрая!
  -А как же? - она польщенно ухмыльнулась, - иначе нельзя, - и обеспокоилась: - что-то долго мы идём...
  -Вот, пришли уже, - он отступил в сторону, открывая вид на расчищенное от снега пространство дворика, где в центре на каменной глыбе огромные стрелки двигались по чёрному циферблату. И лунный луч тащился за минутной стрелкой точно привязанный к ней. Юрка быстро взглянул на Келку. Та была поражена не менее его: это было другое место! Если бы не стягивающая её горло верёвка, она засыпала бы Галича вопросами.
  Дарка разглядывала часы: до трёх ночи оставалось несколько минут.
  -Когда стукнет три, останови часы, - велела она Галичу. Тот испуганно отшатнулся:
  -Что ты! Что ты! Нельзя этого делать!
  -Три часа - это моё время! И Камила твоя попалась в этот час. И та москалька бы попалась, но сбило меня что-то. А теперь уже не собьёт. Моё это время! Оживёт замок!
  -Никак ты хочешь к Поганой деве в гости? - искренне удивился Галич.
  -"В го-о-ости", - передразнила его Дарка, - я к себе хочу! Я - хозяйка замка! И зови меня "пани графиня"! - она вцепилась в Галича, брезгливая гримаса исказила его лицо на мгновение.
  -Как скажете, пани графиня, - покорно склонил красивую голову Галич.
  В этот момент Юрка прямо-таки возненавидел его за трусливую покорность. Если бы не мерзкая верёвка, Юрка бы задал трёпку сумасшедшей тётке! Это надо же: возомнила себя какой-то графиней, приказывает тут!
  Минутная стрелка подползла к двенадцати, а часовая замерла на сверкнувшей золотом тройке. Сейчас прозвучит хрустальный перезвон. Вместо этого часы грубо и тяжело начали отбивать время.
  -Останови их, - завопила Дарка, - быстро!
  -Да, пани графиня, уже сделано, - поклонился Галич. Дарка отпихнула его и стала всматриваться в темнеющую громаду впереди. А там одно за другим стали вспыхивать светом квадратные окна огромного замка. Распахнулись двери, выбросив на площадку колеблющийся желтовато-оранжевый свет. Двое слуг с факелами вышли и уважительно поклонились Дарке. Та, не глядя на них, двинулась внутрь.
  -Пани графиня, - почтительно позвал Галич, - отпустите ребятишек! На что они вам?
  -Э нет! - она остановилась на пороге, - теперь-то никуда я их не отпущу. И тебя тоже. Будете сидеть в клетке, потешать меня. Силы-то у тебя больше нет!
  Галич с недоумением покосился на неё, не понимая, отчего это она не отпускает его и зачем он ей нужен.
  Они вошли в замок. Двойняшкам показалось немного странным, что за огромной замковой стеной вместо внутреннего двора со всеми нужными постройками, сразу оказался обширный зал. Закопчённые стены старинной кладки украшали гобелены гигантских размеров, из окон дул ветерок и тканые ковры слегка покачивались. Натыканные повсюду факелы, коптили уходящий на много метров вверх потолок с почерневшими балками. Чудовищный камин, куда, наверное, можно было засунуть тушу быка, пылал, посылая в пространство тепло и оранжевый отблеск огня. На возвышении стояло подобие резного деревянного трона. К нему и направилась Дарка. Она взгромоздилась на сидение и трижды хлопнула в ладоши.
  Сбоку выскочили слуги, они несли длинный стол, уже уставленный блюдами с разной едой.
  -Пани графиня, хотя бы снимите с них верёвку, - стал упрашивать Галич. Та приняла кубок с вином из рук слуги, попробовала, одобрительно кивнула:
  -Кто ж так просит? - скривила она рот, - ты - холоп, и знай своё место! Ну-ка, стань на колени перед госпожой!
  Галич вскинул было гордую голову, но тотчас плечи его поникли и он опустился на колени:
  -Снимите верёвку с ребятишек, пани графиня! - униженно и смиренно проговорил он.
  -Не делайте этого! - просипел, задыхаясь, Юрка, - не надо!
  -А, вот они как! - в голосе Дарки прорезались стальные нотки, не обещавшие ничего хорошего, и она нетерпеливо забарабанила по столу ногтями, - что же ты не научил их покорности? За это ты получишь кнутом. Сегодня я добрая и могу себе позволить развлечение.
  Она щелкнула пальцами и верёвки, стягивающие шеи двойняшек, исчезли, словно их и не было. Дарка хлопнула в ладоши, вошли двое гайдуков с топориками и кнутами в руках. Дарка кивнула в сторону своих пленников. Гайдук взмахнул кнутом, и плетёный ремень обвился вокруг Юркиных ног. Гайдук еле уловимым движением подёрнул кнут, и Юрка с высоты своего немалого роста грохнулся на укрытый несвежей соломой каменный пол.
  -Юрка! - бросилась Келка к брату. Взмах кнута - Келка увернулась, а Дарка захохотала:
  -Хорошая игра! Давай, гони их по залу!
  Теперь гайдуки стали так, чтобы из образовавшегося коридора из щёлкающих по полу кнутов нельзя было выбраться, не получив удара по спине. Пленники пытались уворачиваться, но обжигающие прикосновения плетёного ремня с узлом на конце сбивали с ног. Юрка с Галичем изо всех сил старались прикрыть собою Келку, на которой ухмыляющиеся гайдуки уже располосовали тоненький сарафанчик, и он повис длинными лоскутами. Уворачиваясь от очередного удара, Юрка поймал взгляд Галича. Тот дёрнул подбородком в сторону двери и получил очередной удар, сбивший его с ног. Теперь Юрка стал отскакивать от кнута, продвигаясь в указанном направлении. Галич схватил Келку в охапку и, прикрывая её собою, ринулся напрямую к дверям. Они неожиданно легко вывалились за порог. Правда, Юрка получил напоследок хороший удар по спине.
  Снаружи никакого света, кроме лунного, не было. И перед ними расстилалась небольшая долина с приветливо журчащим ручейком.
  Галич выпустил Келку из рук:
  -Как вы себя чувствуете, Келла Евгеньевна? - в его голос вернулась ирония. Келка ничего не ответила, она пошла прямо к ручейку, влезла в него, зашипев от боли, и разлеглась в воде. Юрка посмотрел на сестру и тоже решил остудить исполосованную спину. Он сбросил пострадавшую рубашку, джинсы и полез в воду.
  -Чёрт! Чёрт! Чёрт! - бормотал он, подставляя под поток воды спину. Когда боль немного отпустила, он с опаской поднял голову, вглядываясь в тёмные развалины замка. Только что там светились окна, бегали слуги, охаживали кнутами их бедные спины чёртовы гайдуки. А теперь одни развалины!
  Галич тоже снял рубашку, намочил её и вновь надел, он с интересом поглядывал на двойняшек. Ребятишки не ныли, не жаловались, но, судя по появившемуся у них на лицах выражению, были полны вопросами.
  -Если вы уже достаточно вымокли, то, думаю, нам пора возвращаться, - позвал он ребят.
  Келка вылезла из ручья, пытаясь хоть чуть-чуть прикрыться руками, Галич отвернулся, а Юрка взвился и, подхватив свою рубашку, сунул её сестре.
  -А они не станут нас догонять? - Юрка кивнул в сторону замка, на его груди блеснул висящий на шнурке перстень.
  -Нет. Не будут, там просто никого нет, - Галич не сводил глаз с Юркиного кольца, - знакомый герб...
  -Это герб Голицыных. Почему вы говорите, что там никого нет? Мы же их только что видели.
  -Это были тени...
  -Призраки, что ли? - усмехнулся Юрка.
  -Не совсем призраки. Я не знаю, как это назвать по-научному. Здесь это называют мороком. Мы все были под воздействием морока.
  -Это как гипноз, да? - подошла Келка, закутанная в Юркину рубашку.
  -Хорош гипноз: всю спину исполосовали! - проворчал Юрка.
  Они вошли в Волшебный сад, полыхающий разноцветьем конца лета.
  -И это ваш морок? - оглядывая облитые серебристым светом цветы, спросила Келка.
  Не было зловещих часов посреди каменного двора. Была очаровательная лужайка, окружённая кустами цветущих роз, беломраморный крест с букетом свежих цветов у подножия и квадратная башня с изящными часами. Стрелки на часах показывали без одной минуты три, причём сама цифра три отсутствовала. Вот часовая ткнулась в то место, где должна быть тройка, а минутная упёрлась в двенадцать, хрустальным перезвоном отозвалось время и легко отстучало три раза.
  -Как же так, ведь три часа уже было? - поразилась Келка, - или это нам тоже показалось?
  -Нет, всё было и одновременно не было, - пожал плечами Галич, открывая дверь башни и приглашая их войти.
  -Так не бывает! - упрямилась Келка, - это сказки, фантастика, придумки!
  -А ведь вы притворялись, когда пугались этой тётки, - вдруг заявил Юрка. Он разглядывал комнату, подошёл к бронзовому бюстику какого-то античного героя, удивлённо оглянулся на Галича.
   -Зачем вы притворялись? - спросила Келка. Ей ужасно понравилась эта гостиная с её тёмно-зелёными шторами, бархатным диваном и таким же креслом у камина. Она бы с удовольствием влезла в это ушастое кресло с ногами, но вспомнила о своём плачевном виде и влажной одежде и примостилась на полу на мохнатом ковре, - да, ещё: спасибо, что прикрывали меня.
  -Если хотите есть, - Галич не обратил внимания на их вопросы, - на кухне в холодильнике молоко. Кажется, есть печенье. В комнате сына на втором этаже подберите себе что-нибудь из одежды, там можно и помыться, и поспать. Я собираюсь подойти в санаторий до приезда следователя. Вы как - отсыпаться будете или со мною пойдёте?
  -Мы с вами, - разом ответили двойняшки, переглянулись и засмеялись.
  -А вы совсем не беспокоитесь о Ласло и Юзефе? - Келка поднялась на ноги, - вдруг эта "пани графиня" там что-нибудь натворила?
  -Ничего она там такого не натворила. Юзефа бы не позволила. Спят они. А то, что она вас с братом выманила, - ничего удивительного. Так надо было, иначе её не получилось бы в ловушку загнать.
  -Ничего себе! Выходит, мы чем-то вроде приманки были?! - Юрка не знал: рассердиться или посмеяться, - а если бы она и нас, как того мальчишку, цыганам продала?
  Галич с сомнением оглядел их:
  -Ну, это вряд ли. Вы уже слишком взрослые для этого.
  Юрка понял, что он иронизирует, насупился:
  -Мы не будем есть. Пошли, - потянул он сестру за руку, - в семь утра не поздно будет встать?
  -Не поздно, - отозвался Галич.
  Он собирался немедленно залезть под душ и завалиться спать. Всё тело ныло после гайдукского ремня, но сознание того, что он перехитрил Дарку, доставляло удовольствие. Он налил молока в огромную чашку - именно чашку, а не кружку. Кружки он не терпел, они ему ещё в детском доме надоели. Теперь надо предъявить следователю эту сумасшедшую бабу, а то, что она ненормальная, он не сомневался. Сейчас его беспокоили две вещи: странные природные явления и реакция задорожных. Ясно, что Дарка приложила руку к настроениям той части сельчан, она умелый провокатор и обильно посеяла зёрна недоверия. Галич не очень-то верил в возможные беспорядки, но, чем чёрт не шутит? - поостеречься надо бы.
  И ещё этот странный скрежет, мелкие землетрясения, исчезновение птиц - плохо, очень плохо. Надо немедленно вывезти отсюда всех курсовочников. Местные-то не пропадут, а этих лучше увезти. Он допил молоко, аккуратно вымыл чашку и пошёл к себе, в свою, как он говорил, берлогу.
  
  -Миленько, - оглядывая симпатичную, типично "мальчиковую", комнату, процедил Юрка.
  -Чур, я первая моюсь! - тут же заявила Келка. Она уже засунула нос в ванную комнату, стянула с крючка на двери полосатый махровый халат, и, не дожидаясь Юркиного ответа, захлопнула дверь. Юрка только хмыкнул и пошёл "инспектировать" комнату. Диванчик, кровать, письменный стол, музыкальный центр - вроде ничего особенного. Встроенный шкаф для одежды. Он открыл его и присвистнул: выбрать было из чего. Сын Галича, видимо, был такого же роста, как Юрка, поэтому он вытянул из ровной стопки пару джинсов, нашёл тёмно-синюю футболку с какой-то эмблемой, подобрал себе бельё и хотел уже сесть дожидаться Келкиного выхода из ванной. Но тут его внимание привлекла полка с книгами. Увесистые тома с репродукциями картин из разных музеев, почти все на английском, но были и на французском и испанском - в этом Юрка не особо разобрался. Между томами стояли две фотографии. На одной - симпатичная рыжеволосая (настоящая русалка!) молодая женщина, а рядом, Юрка прямо-таки ужаснулся, человек со сдвинутым набок лицом. Во всяком случае, так показалось Юрке. И ещё страшные шрамы - просто Квазимодо какой-то! Юрка представил, как этот бедняга ходит по улицам, заходит в магазины, а на него пялятся, конечно, исподтишка, но пялятся и поспешно отворачиваются! Никому такого не пожелаешь. На втором снимке была та же "русалка" с потрясающими рыжими волосами, но теперь рядом с нею сдержанно улыбался безукоризненно прекрасный молодой мужчина. Этим мужчиной был Галич.
  Юрка воровато оглянулся, он не хотел, чтобы Келка видела, как он трогает чужие вещи. Ему хотелось узнать, кто эта рыжеволосая "русалка". Фотография в серебряной рамочке легла на ладонь:
  -Камила Мортон, - прошептал Юрка, - вот она какая! Вот кому приносят цветы к мраморному кресту под часами. А кто же ты такой? Не-е-ет!
  Он чуть не выронил фотографию, трясущейся рукой вернул её на полку:
  -Голицын! Марк Голицын! - но как совместить те чудесные портреты, которые рисовала мама, вспоминая своего школьного друга, и это ужасное лицо?! Но это Голицын, и Юрка в этом не сомневался. Человек, который когда-то сумел отвести смертельную автоматную очередь от отца. Человек, которого все считали погибшим... Человек, который... нет, об этом он сейчас не станет думать, как-нибудь потом. Но мама! Бедная мама! Если бы она увидела это чудовищное лицо! Лучше ей ничего не говорить, тут же решил Юрка. Только интересно, откуда у Галича этот снимок? Он что, знаком с Голицыным? Интересно, даже очень интересно. От сделанного открытия у Юрки разболелась голова.
  -Ты чего такой смурной? - закутанная в полосатый халат, Келка возникла на пороге ванной, и затараторила, не дожидаясь ответа: - Юрка, там такой шампунь! Я бы его лучше съела - так он вкусно пахнет. И ещё там всякие ваши мужчинские штучки: бритвы, кремы до и после бритья, даже духи. Или это у вас как-то по-другому называется? Но пахнет всё обалденно. Я всё-всё обнюхала. Иди уже мойся, а то похож на старого облезлого мопса.
  -Может, старый, даже, может, облезлый, но никак не мопс, - пробурчал Юрка, уходя в ванную, - там в шкафу есть штаны и футболки. А вот бюстгальтеров я не заметил...
  Келка запустила в него влажным полотенцем, но попала в захлопнувшуюся дверь. Она тут же сунулась в шкаф и с огорчением поняла, что особо рассчитывать не на что. С её ростом нужно было бы джинсы вдвое укорачивать. Она тут же разозлилась на неведомого сына Галича, но, поковырявшись в стопках вещей, откопала легкомысленные шорты, футболку с тремя коронами и раскрытой книгой на груди, даже нашла какие-то плавочки - вот смех: опять-таки с этими коронами и книгой. И это на трусах!
  Ровно в семь утра торжественно - или это им показалось, что торжественно, - двойняшки сошли вниз. И застыли при виде идеально выбритого, одетого в ослепительно белую рубашку с небрежно подвёрнутыми манжетами Галича. Перед ним на столе дымилась чашка кофе, в сухарнице под салфеткой пряталось печенье.
  -Доброе утро, - вполне миролюбиво приветствовал он ребят, - присоединяйтесь, - и он широким жестом обвёл полупустой стол.
  -А сахар? - тут же отозвался Юрка, - кофе без сахара - фу!
  Келка пнула его под столом ногой: мол, хватит выпендриваться. Она налила из пол-литровой джезвы кофе себе и Юрке, вытянула из-под салфетки печенье и стала его задумчиво жевать.
  -Как спалось? - светским тоном поинтересовался Галич, - невесты-женихи приснились? Что вы так смотрите? Неужели никогда не слышали: "Ложусь спать на новом месте - приснись жених невесте"?
  - Так то жених невесте, - протянул уминающий очередное печенье Юрка, - а как насчёт невесты?
  -И на такой случай есть присказка: "Ложусь спать на одеяле на пуху - приснись, невеста, жениху". Слышали?
  -Нет, не слышали. А то обязательно бы сказали. Когда ещё представится возможность увидеть кусочек будущего? - изобразил сожаление Юрка. Никак у него не получалось мирно сосуществовать с этим красавцем.
  -Эдуард Петрович, - Келка уставилась на Галича любопытными глазами, и Юрка почувствовал, что сейчас его сестрица что-то ляпнет некстати. И не ошибся: - Эдуард Петрович, а кто такая Камила Мортон?
  Галич взглянул на Келку, поставил чашку на стол:
  -Камила Мортон - это моя жена, она погибла в этих местах около трёх лет назад. Погибла при не до конца выясненных обстоятельствах, возможно при участии Дарки.
  -Ой, простите, - огорчилась Келка, - опять эта Дарка!
  - Камила Мортон, англичанка, врач, - пробормотал Юрка.
  -А ты откуда знаешь? - оглянулась на него Келка, - опять эти твои штучки с фотографиями? - и пояснила Галичу: - он у нас может по фотографии рассказать очень многое о человеке.
  -Да? Удивительный талант, может быть, даже опасный. Надо спрятать от вас, Юрий, все фотографии, а то ещё узнаете какую-нибудь страшную тайну, - скривил рот в улыбке Галич, за его ровным голосом почувствовалось лёгкое напряжение, - но нам пора в санаторий, друзья мои.
  
  Волшебный сад сиял и переливался радостным весенним цветом. Цвело всё сразу: яблони и вишни заливали землю снежным пухом, навстречу плыл розовым облаком миндаль, а фиолетово-лиловая глициния добралась до окна второго этажа и нежно обняла его своими невозможными цветами.
  -Так не бывает! - остановилась на пороге Келка, - так не бывает, чтобы всё сразу и в конце августа!
  -Просто Сад живёт своей жизнью, - пожал плечами Галич и пошутил: - сегодня у него хорошее настроение.
  -Наверное, так должен выглядеть Рай, - она прямо-таки прилипла к стене с глицинией.
  -Не наступи Змею на хвост! - тут же отозвался Юрка.
  -Вот всегда он так, - пожаловалась Галичу Келка, - не может не язвить.
  Галич усмехнулся, но комментировать не стал. Они вышли на улицу, Келка надулась и шла сзади. Юрка поравнялся с Галичем, он всё порывался что-то спросить, но никак не мог решиться.
  - Вы что-то хотите спросить, Юрий? - Галич давно заметил странную для парня робость.
  -Да, хочу, - Юрка помолчал, не зная, как лучше сказать, и наконец, решился: - я... мне... Эдуард Петрович, я хочу встретиться с Марком Голицыным...
  Галич явно не ждал такой просьбы. Он замер на секунду, плотно сжатые губы сжались ещё плотнее. Он хмуро глянул на юношу:
  -Голицын?.. С чего вы взяли?
  -Я видел фото. Там Камила Мортон и человек с таким... таким ... лицом...
  -Безобразным?
  -С несчастным лицом, - не сдавался Юрка, - я знаю, что это Голицын.
  -Зачем он вам? Вы молодой, сильный, здоровый юноша. Зачем вам такой несчастный человек, как Голицын? - Галич поглядывал искоса на явно нервничающего парня.
   -Мне очень-очень нужно, - он даже руки к груди прижал.
  Галич отрицательно покачал головой:
  -Ничего не получится. Фото, которое вы видели, довольно старое. Давно надо было убрать, но сын просил не трогать его. Вот оно там и стоит.
  -Все думали, что Голицын погиб в Афганистане. Оказывается, он жив!
  -Должен вас разочаровать: его уже давно нет, - Галич видел, как расстроился юноша: плечи опустились, а лицо сделалось обиженным, - Камила Мортон помогла этому человеку, она выкупила его из плена. Но, к сожалению, он уже был неизлечимо болен и вскоре его не стало. Было это ещё до того, как мы с Камилой встретились. Кроме этого, мне вам сообщить нечего.
  -Нет! Этого не может быть! - Юрка в отчаянии остановился, - столько вопросов! Почему он не вернулся? Почему не сообщил, что жив?
  -Возможно, у него были какие-то свои соображения...
  -Какие могли быть соображения?! И я не почувствовал его мёртвым. Обычно я чувствую...
  Келка с интересом прислушивалась, она половины не поняла, но встряла:
  -Юрка всегда всё чувствует. У него талант такой.
  -Да, - Галич кивнул, - вы уже говорили об этом. Но у всех бывают ошибки. В данном случае ваш брат ошибся. Бывает...
  -Чтобы Юрка ошибся... - не поверила Келка.
  Металлический скрежет сразу отовсюду накрыл их с головой, как куполом.
  -Ой, что это? - пискнула Келка, хватая Юрку за руку. Тот растерянно оглядывался, пытаясь понять источник звука.
  -Разве вчера вы это не слышали? - удивился Галич.
  -Нет, не слышали, - разом ответили двойняшки, - мы были у мамы, потом вернулись домой, а потом... потом вы знаете.
  -Ладно, неважно. Говорят, так стонет земля, - сильный порыв ветра закрутил на дороге пылевой столбик.
  -Ну это, наверное, легенда, - не поверили они.
  -Кто знает? - Галича насторожил этот внезапный ветер, - сегодня надо эвакуировать всех курсовочников. Не нравится мне этот ветер. Я уже вызвал из города автобус. Если здоровье вашей мамы позволит её вывезти, мы сделаем это немедленно.
  -Как немедленно?! - растерялась Келка, - я не хочу уезжать!
  Но Галич уже не слушал её. Он быстро прошёл через небольшую группу людей с сумками и чемоданами, собравшимися возле санаторного корпуса.
  -Я не хочу уезжать! - повторила Келка, - Юрка, ты что, не слышишь меня?
  -Ты сейчас о чём думаешь? - сузил он сине-чёрные глаза, - о том, что тебя от Ласло отрывают? Ты вокруг посмотри: ветер порывами, как перед бурей, скрежет это жуткий - что-то происходит. Знать бы только, что именно творится. Пошли наверх.
  Келка упрямо стояла, сердито глядя в спину удаляющемуся брату. Таким она никогда Юрку не видела. Обозлённый, расстроенный, обиженный - и началось это с сегодняшнего утра, с его разговора с Галичем. О чём это они так плохо поговорили? Никогда между нею и Юркой никаких секретов не было - так, во всяком случае, считала Келка - получается, ошибалась. Странно это!
  
  Пока Галич сверялся со списками клиентов санатория, пока утрясал с ними всякие финансовые недоразумения (всё-таки люди не долечились и хотели вернуть свои законные денежки), подъехал автобус к управе, и Марина прибежала с тем, чтобы проводить всех к машине, довезти до города и затем проконтролировать отправку каждого домой. Галич уже связался с местными властями и заручился их поддержкой. Вначале кое-кто повозмущался, не желая покидать замечательные места раньше срока. Но усиливающийся ветер и время от времени возвращающийся небесный скрежет усмирил бунтовщиков. К автобусу уже шли торопливо и молча, без возражений.
  Галич выступил по местному радиоузлу, предлагая всем, кто желает покинуть опасный район, собраться возле корпуса санатория. Но здешние жители были приучены к разным природным странностям, поэтому решили от домов не отходить. Тут как раз подоспел на полицейской машине следователь. Он приехал забрать подозреваемую, очень спешил, потому как, будучи жителем этих мест, тоже не ждал ничего хорошего от странного гула. К тому же он сообщил, что сейсмологи фиксируют постоянные толчки очень глубокого залегания.
  Когда Галич, не вдаваясь в подробности ночных путешествий с двойняшками, рассказал ему о Даркиных кознях, а затем предъявил саму мольфарку, следователь вначале не поверил. Дарка встретила его презрительно-равнодушным взглядом пронзительных чёрных глаз. Она не сидела, а восседала на табуретке посреди кабинета главного врача.
  -Что, за мною приехал? - повернула она голову в сторону следователя, - кто же меня судить станет? И что такого я сделала?
  -Расскажи, куда мальчика дела, - сел за стол следователь и стал заполнять графы протокола.
  -У цыган ищите. Только ушли они уже, далеко ушли.
  -То есть ты подтверждаешь, что украла ребёнка и продала его цыганам? - удивился следователь. Он ожидал, что тётка начнёт выкручиваться, врать, а она вот так сразу взяла и бухнула признание.
  -Подтверждаю. Имею право делать с каждым всё, что захочу! - огрызнулась Дарка.
  -Это кто ж тебе такое право дал? - усмехаясь, спросил следователь.
  -Мои это земли, и люди мои. Что хочу, то и делаю! - обозлилась Дарка и вдруг заорала: - встать!
  И настолько властным был её тон, что следователь дёрнулся и уже начал приподниматься, но опомнился, плюхнулся на стул:
  -Ты вот что, не ори!
  -Не смей мне тыкать, холоп незначний! Зови меня "пани графиня".
  -Ах, вот оно что! - следователь вспомнил, о чём говорил ему Галич, - ладно, пани графиня. А скажи-ка, пани графиня, с чего это ты всё подстроила так, будто хлопчика увела курортница?
  -А как бы я его повязала?
  -Кого? Хлопчика?
  -От дурниця! Да на что мне той хлопчик? Галич был нужен. А как время без него остановишь? Никак. Вот и пришлось ту москальку заморочить.
  -Ясно. В общем, поедем мы с тобою сейчас в город, пани графиня, там врачи с тобой разберутся, - и зачем-то добавил: - ты не против?
  -Не тыкай мне, холоп! А то велю тебя батогами... Подавай свою карету уже!
  Следователь приказал двум дежурившим на втором этаже полицейским проводить Дарку к машине. Распрощался с Галичем и, опасливо прислушиваясь к то и дело раздающемуся скрежету, поспешил следом за задержанной. Его не покидало ощущение какой-то возникшей здесь ирреальности, и хотелось поскорее убраться отсюда насовсем.
  
  Наталья проснулась от похожего на металлические вздохи скрежета. Огляделась - место незнакомое, но догадаться можно, что это больничная палата. Комнату наполнял золотисто-оранжевый свет, хотя солнца видно не было. О детях Наталья не волновалась: Витечка сказал, что с ними всё в порядке, и она сразу ему поверила. Чувствовала она себя отлично, и есть хотелось. Она встала, подошла к окну. Небольшая площадь перед корпусом была совершенно пустой, только вдали спины уходящих людей. Жёлто-голубая полицейская машина стояла внизу с распахнутыми дверцами. Тут она поняла, что, если сию минуту не найдёт туалет, ей потом будет очень стыдно. Туалет и даже душевая кабина нашлись тут же в палате. Она сняла с себя уже несвежую пижаму и полезла под душ. Полотенца не было, и она завернулась в простыню, стянув её с кровати. В углу стояла знакомая сумка, в ней оказались её вещи, но как-то наспех подобранные. Чёрные, из тяжелого "мокрого" шёлка, широкие брюки, легкомысленная зелёненькая хлопковая футболочка с Микки Маусом, Келкино нижнее бельё и никакой обуви. Хорошо, хоть зубная щётка и расчёска были засунуты в карманчик для кошелька. Наталья распустила криво-косо заплетённые волосы, причесалась, переоделась и стала ждать появления хоть кого-то из медиков. Через десять минут ей это надоело, и есть уже не просто хотелось, а очень хотелось. Она осторожно выглянула из палаты в коридор - никого. Тогда она пошла вниз. Не очень-то она любила ходить босиком - её нежная кожа чувствовала каждую песчинку, но пришлось смириться с обстоятельствами.
  Пока она приводила себя в порядок, полицейская машина уже уехала, и в корпусе не было ни души. Из столовой пахло подгоревшей кашей, и это показалось ей странным, потому что за время, что они здесь жили, повара всегда готовили очень вкусно и никогда не воняло пригоревшей едой.
  -Мама! - голос дочери взволнованный и радостный, и сама Келка в незнакомой одежде не по размеру, рядом Юрка, встревоженный и, Наталья это сразу определила, явно не в своей тарелке.
  -Нам тут велели сидеть и ждать, пока Эдуард Петрович разбирался со следователем. К тебе не пускали, - торопилась всё объяснить Келка, и спохватилась: - как ты себя чувствуешь?
  -Прекрасно! Чувствую себя прекрасно! А почему здесь следователь? Ах, да, эта нелепая история с пропавшим мальчиком...
  -Уже всё выяснилось. Это Дарка его увела и продала цыганам.
  -Дарка? Это та гуцулка? Но зачем?
  -Ма, - обычно улыбчивый Юрка, был серьёзен, - мы потом поговорим об этом. Нам нужно уезжать. Слышишь, как скрежещет? Галич говорит, что может быть землетрясение или ещё что-то в этом роде. Он уже всех курсовочников отправил в город.
  -Да ну, какая ерунда! Здесь уже сто лет никаких землетрясений не было... - отмахнулась Наталья, - перестраховщик этот твой Галич.
  -Почему же? - неслышно подошёл "перестраховщик" Галич, - и сейсмологи подтверждают подземные толчки. Мы вывозим всех неместных, потому что не знаем, что тут вскоре начнётся.
  -А местных не вывозите? - скептически усмехнулась Наталья, - их вы бросаете? Спасайся кто может... Так?
  -По-моему, вы излишне пристрастны ко мне, - поклонился Галич, - сама любезность.
  -Мама, - вступилась за Галича Келка, - Эдуард Петрович предлагал всем желающим уехать отсюда. Гости уехали, а жители не хотят: они привыкли к здешним штучкам.
  -О, все здесь! Удачно! - Юзефа с рюкзачком за спиной и Ласло, нагруженный азаровскими сумками, торопливо вошли в холл, - вижу, Наталья, ты здорова. И не бойся, больше никогда не станешь падать.
  -Хорошо бы, Юзефочка, - улыбнулась Наталья, - вот, говорят, мы должны уехать...
  -Похоже, уже не успеем, ветер деревья гнёт.
  Келка отвела в сторону Ласло и стала ему что-то горячо втолковывать. Он слушал, улыбался, кивал.
  -Мама, - повернулась Келка к матери, - давай заберём их с собою! Ласло не соглашается, но мы уговорим его.
  -Кого заберём? - не поняла та.
  -Юзефу заберём, и Ласло, и Эдуарда Петровича... Слышишь, как гудит? Сейчас сядем в коляску и... - она не договорила. В холл ворвались разъярённые люди, они размахивали палками, что-то орали.
  Галич сразу шагнул вперёд, прикрывая свой маленький отряд. Толпа на секунду умолкла и тут же снова завопила в десяток глоток.
  -Что вам нужно? - гаркнул Галич, перекрывая их гвалт. Из толпы шагнула рослая тётка в клетчатом платке:
  -Нехай забираються звiдси, - в маленьких глазках горела злоба, - вони псування наводять!
  -Кто это должен убираться и с какой такой стати? И кто на вас порчу наводит? - Галич сделал знак Ласло, чтобы тот увёл наверх Азаровых, - ну так кто же это способен на такой грех?
  -Вони! - махнула тётка суковатой палкой в сторону Натальи и двойняшек, - хлопчика винищила, москалька проклята.
  -Да вы что, люди! - встряла Юзефа, - то ж Дарка слабоумная творила. Её уже полиция увезла.
  -А ти не лiзь, ти вже i по-нашому говорити не можеш, - отмахнулась от неё тётка, тут она заметила, что Ласло теснит Азаровых к лестнице, - агов, ти, німий каліка, куди це їх ховаєш?
  Тётка попробовала обойти Галича, но тот железно стоял у неё на дороге. Взмах руки - и суковатая тяжёлая палка полетела в голову Ласло. Юрка среагировал мгновенно: в прыжке он принял на себя деревянный снаряд со всеми его торчащими острыми, как шильца, сучками. Наталья с Келкой уже поднялись было на первую площадку. Маленькой торпедой Келка кинулась с кулаками на тётку. Та отшатнулась. Но что такое худенькая девчонка против мастодонта? Келке, наверное, здорово бы досталось, если бы не Галич. Он поймал занесённую руку тётки, ловким движением крутанул её. Тётка заорала благим матом. Но на подмогу ринулась толпа, замелькали руки, палки. Как бы ни был ловок Галич, но отбиться от разъярённой толпы в одиночку он не смог бы.
  Качнулся пол, задрожали стены и пошли трещинами.
  -Все на улицу! - крикнул Галич, стряхивая с себя очередного нападающего.
  Воздух наполнился низким утробным гулом, одна за другой взрывались осколочной стеклянной пылью лампочки в люстрах.
  -Ой! Врятуйте! - тётки побросали своё "оружие" и ринулись, пихая друг друга, на улицу. Там они бросились к своим домам.
  -Скорее! - Ласло подхватил на руки Наталью, тем самым сберегая её босые ноги от острых осколков. Они вовремя выскочили на улицу, потому что здание стало рушиться как карточный домик. Землю словно бы кто-то встряхивал гигантской рукой, как встряхивают сито, желая просеять муку. Исчезли все звуки, и как при рапидной киносъёмке, рухнул, подняв облако пыли, фасад санаторного корпуса. Тут же порыв ветра подхватил едкую пыль и швырнул её на сбившихся в кучку людей. Наталья зашлась кашлем, ветер расплёл косу и длинные пряди били её по лицу. Келка пыталась протереть запорошённые глаза, но от этого делалось только хуже, и по щекам её потекли слёзы.
  Галич не долго раздумывал.
  -Ладик, веди всех в башню, - перекрикивая бушующий ветер, велел он, - я приду позже: надо в кухонном блоке перекрыть газ. Идите!
  Все, кроме Юрки, пошли следом за Ласло. Юрка увязался за Галичем.
  -А ты-то куда?! - рассердился Галич.
  -А если помощь понадобится? - отмахнулся от его гневного тона Юрка. Галич только скривился: в самом деле, может и понадобится.
  
  В Волшебном саду полыхала золотая осень. Но было тихо и даже как-то умиротворённо. Они прошли по тропинке к башне.
  -Нет, такой красоты просто не может быть! - ахнула Наталья, увидев сиренево-голубое чудо глицинии на каменной стене.
  -Здесь всё может быть, - отозвалась Юзефа, открывая дверь, - заходите.
  Наталья переступила порог, окинула взглядом уютную гостиную. Её глаз художника сразу уловил мягкие переходы оттенков, обыгрывающих тёмно-зелёные шторы, сливочно-кремовые стены и облицованный диким камнем камин. Фотография на каминной полке: милое лицо с весёлыми веснушками, роскошные рыжие кудри - лицо на фото кого-то напоминало. Рядом бронзовый бюст тонкой старинной работы - Антиной Браски, при взгляде на которого сразу вспомнилось другое вызывающе привлекательное лицо. Наталья поморщилась: даже смотреть на него не хотелось, хотя надо признать, что без его помощи они вряд ли отбились бы от разъярённых тёток и тем более не выбрались бы из разваливающегося здания.
  -Кто это на фото? - она подошла ближе, - очень славное лицо.
  -Это жена Галича, - покосилась на неё Юзефа.
  -Ясно. Где же Юрочка? Что они там так долго?
  -Быстро не сделать. Ты же понимаешь, что там всё рушится, вот они и осторожничают.
  -Он, этот ваш Галич, не должен был разрешать мальчику идти с ним, - злилась Наталья.
  -Твоему мальчику уже девятнадцать лет, - попыталась урезонить её Юзефа, - он взрослый мужик, а ты всё с ним, как с цыплёнком носишься. Вон, смотри, я же не держу Ладика возле подола. А он всего-то на пару лет постарше твоего Юрочки.
  -Что ж ты не отпустила его с Галичем сейчас? Побоялась за внучка? - огрызнулась Наталья и тут же поняла, что ведёт себя глупо, грубо и недостойно: уж кто кто, а Юзефа не заслуживала такого обращения. Наталья прошлёпала к обидчиво поджавшей губы женщине, - прости, Юзечка. Ты так много для нас всех сделала, а я, свинья неблагодарная, гадости тебе говорю. Прости, пожалуйста!
  Юзефа лишь махнула рукой и пошла на кухню, Наталья двинулась за ней.
  Там за пустым столом сидели Келка и Ласло. Девушка, как обычно, говорила сразу за двоих. Она задавала вопросы и сама же на них отвечала, заглядывая Ласло в лицо и ловя его реакцию на свои слова. Наталья задумчиво посмотрела на молодого человека. Она никак не могла вспомнить что-то, что зацепилось за её сознание там, в санаторном корпусе. Это что-то касалось Юзефиного внука, но никак не вспоминалось.
  -Это ж надо, - ворчала Юзефа, разглядывая внутренности холодильника, - кроме молока, ничего нет. Люди ж есть хотят... А чем кормить? И всегда у него так: ни сыра, ни хлеба, а о мясе я уж и не говорю - всегда пусто.
  -Это где пусто? - все повернулись на бархатистый голос Галича. Обсыпанные известковой пылью, в порванной одежде, но вроде целые и невредимые, они с Юркой появились на пороге. И даже притащили азаровские сумки, брошенные в холле санатория.
  -Юрочка! - кинулась к сыну Наталья, - наконец-то! Юзечка, его надо отмыть, смазать перекисью царапины. Тут есть перекись?
  -Мам, - Юрке стало неловко, - мам, всё нормально. Успокойся! Не надо никакой перекиси, всё само пройдёт. Сейчас пойду под душ, переоденусь, и ты даже не вспомнишь об этой ерунде.
  Наталья покраснела, она поняла, что сыну неудобно, что ему неловко от её чрезмерной опеки:
  -Да, да, переоденься, - пробормотала она, но тут же ростовский несгибаемый характер взыграл в ней. Она вскинула голову: - что это и на тебе, и на Келочке за странная одежда? Какие-то книжки, короны? Откуда это?
  -Мама, - Келка покосилась на рисунок у себя на груди, - это мы одолжили у сына Эдуарда Петровича...
  -Вообще-то, - усмехнулся Галич, - эти книжки и короны - всего лишь эмблема Оксфордского университета.
  -Да? - повернулась к нему Наталья, - где это у нас, кроме занюханной комиссионки, можно купить поношенные вещи из Англии? Я всегда просила своих детей даже близко не приближаться к лавкам старьёвщиков. Мало ли что там можно подхватить!
  -У нас с вами разные взгляды на воспитание, - на запылённом лице Галича появилась презрительная усмешка, - я своему сыну всегда покупаю одежду только на рыночных развалах. Мы таким образом лишнего не тратим. Экономим мы таким образом!
  Он не просто иронизировал, он зло смеялся над нею. Наталья обиженно фыркнула и отвернулась, чтобы не видеть нахальное лицо.
  -Вот что: давайте все идите мыться, потом спускайтесь. Чай будем пить с молоком. Стыдно тебе, Галич. Людей кормить нечем! - Юзефа направилась к лестнице, - пошли, покажу ваши комнаты.
  На втором этаже, кроме хозяйских, оказались ещё и так называемые "гостевые" комнаты. Небольшие, уютные такие две спаленки. В одну из них Юзефа определила Наталью, а во вторую - двойняшек.
  -Мне, как всегда, на диванчик, - хмыкнул Юрка, разглядывая обстановку.
  -А ты думал, я тебе кровать уступлю? И не надейся, - Келка уже копалась в своей сумке, подыскивая наряд на вечерний чай с молоком, - вот никак не пойму: там всё тряслось, дома рушились, ветер чуть с ног не сбивал... А здесь тихо, спокойно? И ещё осень. То весна, то зима, то осень - с ума сойти можно.
  -Да, - Юркино лицо было необычно серьёзным, - где правда? Где реальность? Там, за пределами Сада, или здесь? Что это - гипноз?
  Он стянул футболку. На загорелой коже проступали следы от кнута и царапины от удара палкой.
  - Ничего себе - гипноз! - Келка тронула красную полосу у него на плече, - и у меня тоже. Видишь? Лупили-то они по-настоящему!
  -Вот я и о том же. Коллективный гипноз? Интересно, бывает такой? Надо узнать. Вернёмся домой - сразу пойду в библиотеку, изучу всё, что смогу найти. А ты знаешь, что здесь всегда что-то странное происходило? Эдуард Петрович рассказал, что давным-давно сюда метеориты сыпались один за одним. Вот и возникла такая странная зона. Может, это и есть объяснение?
  -Юрка, почему мама на дух не переносит Галича? Как ты думаешь?
  -Не знаю, - буркнул Юрка, - иди уже мойся, и побыстрее.
  Взаимная неприязнь Натальи и Галича прямо-таки бросалась в глаза. Как только случай сводил их вместе, казалось, что они только и ждут, как бы уколоть друг друга. Причем нападала в основном Наталья, что совсем не в её характере. Галич вяло отбивался, язвил в ответ, но всегда стойко "держал оборону".
  Пока Келка плескалась под душем, Юрка собрался заскочить в комнату, где стояла фотография Голицына. Ему хотелось ещё раз подержать её в руках.
  Но ничего не вышло. В комнате был Ласло, а при нём Юрке не хотелось лазить по полкам. Он вернулся к себе, а тут и отмытая Келка вышла из ванной.
  Наталья подивилась, как замечательно уютно и спокойно в её спаленке. Здесь всё было в сине-кремовых тонах, и даже камин был с резным мрамором - прямо кусочек викторианской Англии. Она тут же решила, что, когда вернётся домой, обязательно перекрасит свою комнату. Вот только камина у неё нет. Ну и не надо! Страшно захотелось очутиться в Петербурге, подальше от здешних странностей. И главное, подальше от этой язвы с лицом Антиноя Браски, который постоянно встревает между нею и детьми. Всего-то десятый день они здесь, а впечатление, будто уже годы тут прожиты. Нет, домой! Домой к надёжному другу Женечке, который никогда не подведёт. Как-то он там, бедный? Она переплела косу и перевязала её узеньким пояском от платья, оставив длинный хвостик, который тут же закрутился золотисто-каштановым локоном. Можно спускаться вниз. Наталья дала себе слово никак не реагировать на подколы этого наглеца Галича. В конце концов, человек с таким лицом - это просто ошибка природы какая-то. Бедная его жена! Можно представить, сколько она натерпелась от такого типа. Кстати, где она? Фото есть, а её самой нет. Что это значит? Сбежала? Он что-то говорил о сыне, а о жене - ничего. Сбежала - и правильно сделала. Кто бы не сбежал от такого типа?
  Внизу Келка расставляла чашки и рассказывала Юзефе, как незнакомая дама ночью в здешнем саду уговаривала Юрку отдать ей кольцо.
  -Ты знаешь, она так похожа на маму, что мы с Юркой даже обознались...
  -Кто похож? Белая Дама? - Юзефа, заваривавшая чай, обеспокоенно подняла голову.
  -Ну да, эта самая Дама и мама - просто одно лицо. Только мама, конечно, красивее, - улыбнулась Келка, и... я даже не знаю, как это объяснить, мама ярче, живее, что ли? Правда, Юрка?
  Юрка что-то объяснял Ласло. Он кивнул и опять повернулся к нему.
  А Юзефа взволновалась не на шутку:
  -Так вы точно видели, что Белая Дама и Наталья похожи? - ещё раз спросила она.
  Тут уже до двойняшек дошло, что неспроста у добрейшей Юзечки такой живой интерес. Да и Наталью это удивило:
  -Ты так взволновалась, Юзефа. Ну и что, что какая-то дама имеет сходство со мною? Или в здешних колдовских местах это имеет особое значение? Но я-то тут при чём? Я в этих местах впервые...
  -Зря ты смеёшься. Белая Дама не к каждому выходит. Вот я здешняя, а ни разу её не видела. А твои ребята не только видели её, но даже говорили с нею. А насчёт сходства - всё не так просто. Слышала я, что, как только в Волшебном саду встретятся два отражения, конец настанет, потому что объявится новая хозяйка.
  -Боже мой, - рассмеялась Наталья, - только не говори мне, Юзечка, что веришь в подобную чепуху! Конечно, легенды да всякие предания - это отличная завлекалочка для любопытных туристов. Но разве можно серьёзно к этому относиться? А потом завтра мы, надеюсь, уедем отсюда, так что какая там новая хозяйка?
  Юзефа только головой покачала: для городской дамочки Натальи все здешние истории - лишь занимательный вымысел, но для местных - это совсем не шутка. И тому много доказательств. Взять хотя бы скрежет-стон, идущий от земли.
   Все проголодались и мечтали хотя бы напиться чая. Не хватало лишь Галича. Он появился в бледно-голубой рубашке, как всегда с небрежно подвёрнутыми манжетами, весь чистый-пречистый, благоухающий чем-то свежим с горчинкой. Такой весь из себя Антиной Антиноевич. Наталье показалось, что даже стёкла его очков победно сверкнули.
  Галич притащил нечто невообразимое. Огромную подарочную корзину, затянутую в прозрачный целлофан и перевязанную дурным красным бантом.
  -Что это? - всплеснула руками Келка, обалдевшая от вида целлофанового чудовища.
  -Я такое видел однажды в витрине Елисеевского, - заинтересовался Юрка, - ничего себе, корзиночка!
  -Там продукты, - отозвался Галич, - Юзя, ты же жаловалась, что нечего есть. Вот я и раздобыл...
  -Ну что ж, давай посмотрим, добытчик, что ты там притащил, - Юзефа деловито отстригла огромными ножницами жуткий бант и целлофановая оболочка сползла с корзины. Палка сырокопчёной колбасы, шпроты, зелёная баночка красной икры, крепенькие мандарины, вихрастый ананас, груши, коробка зефира в шоколаде и бутылка шампанского, - а хлеб? Добытчик, на что икру мазать станешь?
  -Есть хлеб, есть, - невозмутимо отозвался Галич, - сейчас доставлю.
  Он вышел и через пару минут вернулся с пакетом, из которого торчал длинный-предлинный батон.
  -Вот, здесь на всех хватит, - и устало опустился на стул, - дамы, теперь ваша очередь разбираться со всей этой провизией.
  -Разберёмся, - пообещала Юзефа. Она сунула нож Наталье, чтобы та тонко нарезала колбаску, а сама взялась мыть фрукты, - Келка, возьми ещё посуду из буфета.
  За пять минут стол преобразился. Они все устроились вокруг стола, и Келка, конечно, протиснулась к Ласло, Юрка оказался с другой стороны от него. Все были голодны и с удовольствием в одно мгновение уплели и колбасу, и икорку, и зефир в шоколаде. Келка показала Ласло, как надо делать бутерброд со шпротами: она отрезала почти прозрачный ломтик батона, положила на него шпротину и свернула булочку рулетом.
  -Видишь, как просто? - она протянула ему рулетик, из которого торчал янтарный хвостик шпротины. Тот взял, благодарно кивнув, и в ответ дотянулся до мандаринов. Он надрезал шкурку по кругу с двух противоположных сторон и разложил весь мандарин гармошкой у Келки на тарелочке.
  -Ух ты! Ловко! - восхитилась та, а Юрка только выразительно закатил глаза, - помнишь, Юрка, как у Дарки на столе фрукты разные были? Я тогда сразу так есть захотела...
  -Дарка - это та гуцулка, что меня в похищении мальчика обвиняла? - удивилась Наталья, - когда же вы успели у неё за столом побывать?
  Келка уже поняла, что проговорилась и что ей совсем не стоило затрагивать сейчас эту тему, но слово вылетело, и пришлось объясняться. Она попыталась кратко и по возможности весело пересказать их ночное приключение. Но Наталью не так-то легко было провести. По мере Келкиного повествования светлые глаза Натальи сделались огромными. Её живое воображение тут же нарисовало картину ужасов, которые пришлось перенести её детям по вине этого Антиноя Антиноевича.
  -Как... как вы посмели использовать моих детей в виде приманки? - проговорила она дрожащим от негодования голосом, - они шли за вами, ничего не зная о ваших мерзких планах. Вы манипулировали ими! Вы предали их доверие!
  -Мама! Ты ошибаешься, - попытался успокоить её Юрка, - Эдуард Петрович хотел с нашей помощью поймать преступницу. Иначе следователь обвинил бы тебя. Он же хотел помочь нам!
  -Юрочка, разве ты и Келочка знали о его планах? Нет. Он не должен был так рисковать вами! Он мог рисковать собою, но втягивать детей не имел права. Это трусливая и предательская позиция - прикрываться, как щитом, людьми!
  Галич встал, отошёл к двери. Он сунул руки в карманы и, прислонившись плечом к притолоке, с тоской слушал знакомые слова. Дежавю. Опять кухня, опять речь идёт о трусости и предательстве и вновь Наталья, как бескомпромиссный судья, приговаривает его. Тогда, двадцать лет назад, он глупо, под диктовку голицынской гордости, повернулся и ушёл. А что сегодня?
  Галич медленно вернулся на своё место, демонстративно откинулся на спинку стула, наблюдая, как глаза Натальи наполняются ещё не пролитыми злыми слезами, как она моргает, пытаясь прогнать их.
  -Я... я не могу сейчас быть за одним столом с этим человеком. Простите! - пробормотала Наталья и пошла вон из этого дома.
  -Мама! - рванулся за нею Юрка, но Галич остановил его:
  -Не надо, не бегите за нею. Пусть побудет одна...
  -Вы, Эдуард Петрович, не должны обижаться на маму, - вступилась за мать Келка, - просто она очень за нас с Юркой переживает...
  -Должен разочаровать вас, Келочка, но не только ваша мама волнуется о своих детях. Это чувство свойственно всем родителям. И я, как все родители, беспокоюсь о своём сыне, - он скользнул взглядом по лицу Ласло, - но как-то стараюсь особо не докучать ему своей опекой.
  -Уж кто бы рассказывал, - пробурчала Юзефа, и Галич усмехнулся.
  -Нет, вы не поняли, - Келке хотелось оправдать мать, - это такая старая история... Понимаете, в тот год, когда мы родились, столько всего случилось!
  -Келка, это никому не интересно, - попытался остановить её Юрка.
  -Но почему же? - изобразив внимание, отозвался Галич, - очень даже интересно.
  -Конечно, я расскажу и вы всё поймёте. У дедушки был брат, только мы его никогда не видели...
  -Почему же? - проявил внезапный интерес Галич.
  -А потому что... Нет, тут надо объяснить. Понимаете, папа и мама учились в одном классе...
  -Да, бывает... - откинулся на спинку стула Галич.
  -А дедушкин брат был опекуном мальчика - сына старых знакомых, он тоже учился с мамой и папой. Они все дружили. Когда они закончили школу, мальчиков забрали в армию, и они попали в Афганистан.
  -Как интересно, - пробормотал Галич, и Ласло кинул быстрый взгляд на отца, его не обмануло чересчур спокойное выражение его лица.
  -Да нет, это ещё не интересно, - продолжила Келка, - интересное и очень печальное только-только начинается. В самом начале года погиб дедушкин брат... Его все любили: и мама, и папа - все-все.
  -Как погиб?! - встрепенулся Галич, - почему погиб?
  -Несчастный случай. Он с женой ехал на вокзал, и на них налетел грузовик.
  -Пётр Николаевич успел жениться? - Галич снял очки и протёр их салфеткой.
  -О, это совсем интересно...
  -Келка, - поморщился Юрка, но сестру вряд ли что-то смогло бы остановить.
  -Дедушкин брат женился - никогда не догадаетесь на ком, - она сделала паузу, - его женой стала учительница, у которой учились папа с мамой! Представляете?!
  -Не может быть! - блеснули стёкла очков Галича.
  -Может, может! Папа говорил, что она у них литературу преподавала и звали её как-то по-литературному...
  -Её звали Бэлла Герасимовна, - сердито бросил Юрка.
  -Бэлла Герасимовна... - эхом отозвался Галич и прикрыл глаза рукою, защищаясь от яркого света люстры над столом, - вы хотите сказать, что они оба погибли?
  -Да, оба, - подтвердила Келка, - а через месяц, кажется, не стало дедушки с бабушкой... Мы их тоже никогда не видели.
  -Что? Как? - Галич подался вперёд, - родители Натальи Николаевны умерли?!
  -Они ездили с лекциями по области, остались ночевать и угорели. Там с печкой что-то случилось. И мама осталась совсем одна. У нас квартира огромная, и она по квартире бродила и с фотографиями, как с живыми, разговаривала. Это папа нам рассказывал, потому что мама не любит то время вспоминать. Ей очень тяжело, и она от этого болеет. А потом папу привезли в госпиталь. Его в Афгане ранили. Он говорил, что если бы не его друг, он погиб бы там.
  -И где же этот его друг?
  -Он папу спас, а сам погиб. А меня в его честь назвали, - похвасталась Келка.
  -Ну?! - удивился Галич, - какое странное имя - Келла...
  -И ничего не странное, обычное: Маркелла. Папа придумал от имени Марк - Марк Голицын - его друг.
  -Действительно, обычное. Только проще было бы назвать Марком вашего братца. Или я ошибаюсь?
  Келка захлопала глазами: такой вариант ей как-то даже в голову не приходил.
   -Теперь вы понимаете, почему мама так за нас волнуется? Ведь все её близкие ушли в один год - в год нашего с Юркой рождения.
  -Юзефа, - вдруг встрепенулся Юрка, - а как же коза? Её доить надо!
  -Надо, - засмеялась Юзефа, - вот сейчас и пойду.
  -Я с тобой пойду, - решительно поднялся Юрка.
  -Давай, давай. Только далеко идти не придётся. Ладик ещё днём поставил Гнедого и козу в сарайчик в Саду. Так что можешь вместе с Ладиком заняться делом.
  -И я с вами! - тут же подскочила Келка, и все рассмеялись.
  Молодые люди отправились к сарайчику, а Юзефа занялась посудой. Она мыла тарелки и поглядывала на застывшего на стуле молчаливой статуей Галича.
  Несколько минут Келкиного повествования о событиях двадцатилетней давности вымотали его так, словно он разгрузил целый вагон с углем. Сколько потерь! Как же ценил он ту нежную привязанность, которую все Ростовы испытывали друг к другу и в которую щедро погрузили совсем чужого для них мальчишку... Он представил себе тёмные комнаты, в которых было столько всего: радость, отчаяние, нежность, страдание, любовь - было всё, что бывает в жизни человека. И разом всё это разбилось вдребезги. По пустым комнатам, наполненным тугой тишиной, призраком бродила застывшая в своём бесконечном отчаянии смешливая в прошлом девочка. Все-все ушли. Все-все оставили её...
   И цепенящий холод сжал его сердце, в голове ворочалась уже не в первый раз пришедшая ему мысль: а что если все несчастья начали происходить из-за него? Его мозг тут же выстроил цепочку: мама - бабушка - Ирина - Бэлла - Пётр Николаевич - Дарья Алексеевна - Николай Николаевич - Витька - Камила... Кого ещё надо будет присоединить к этой цепочке? Как долго это будет продолжаться? Кому ещё он принесёт несчастье своим существованием?
  -Галич, - Юзефе не нравилось выражение его лица. Такое лицо у него было, когда не стало Камилы, и им с Ладиславом больших усилий стоило вытащить его из того состояния, в которое он сам себя вогнал. И вот опять... - сдаётся мне, что ты опять на себя все мирские беды взваливаешь. Слышал, урожай кукурузы в Мексике град побил? Не твоя ли, часом, вина? А землетрясение в Карпатах? Ты устроил? Признавайся!
  Но он не хотел принимать её шутливого тона. Тогда Юзефа решила зайти с другого конца:
  - Галич, когда ты собираешься вывозить Азаровых? Ты слышишь меня? Галич!
  Он поднял голову - в висках забухало, застучало. Он снял очки - зрение никак не хотело фокусироваться.
  -Галич, ты что? - встревожилась Юзефа, - тебе плохо?
  Он слабо улыбнулся, глядя мимо неё в пространство:
  -Ничего, сейчас пройдёт. Просто устал.
  -И давно у тебя это "просто устал"? - не отставала Юзефа, - голова болит, в глазах двоится, да? Раньше Камила тебе давление мерила, а теперь кто? Никто. А лекарство - это, конечно, не для тебя. Сколько раз она тебе говорила, что нельзя о лекарстве забывать? Вот скажи, ты сегодня принял его?
  -Юзефа, отстань. Ну что ты всё пилишь и пилишь?! Ничего мне не сделается. Здоров я, как бык, здоров. Ты об Азаровых спросила... Если никаких катаклизмов снаружи не будет, то завтра отвезём их в город. Пора с ними прощаться. Навсегда прощаться.
  -Навсегда? - покачала головой Юзефа, - ты это Ладику скажи. Сдаётся мне, у него другие планы.
  -Посмотрим, - неопределённо ответил Галич. Боль в висках отпустила и глаза "встали на место". Он тряхнул головой, проверяя, не кружится ли? - комната и Юзефа не пустились вальсировать вокруг него, - пойду пройдусь.
  Он вышел, насвистывая мелодию, которую недавно наигрывал Ладик на пианино: "О красавица-краса, ты за грех какой сердца бедного унесла покой? Ведь любовь моя так чиста была, почему её ты предать смогла?"...
  В Волшебном саду уже вовсю распоряжался вечер. Купы деревьев непроглядными силуэтами громоздились на фоне темнеющего неба. Галич направился в сторону поклонного креста, перламутрово белевшего в густеющей темноте. Из-за пушистого можжевельника вышел Витька и молча пошёл рядом. Галич покосился на него, вздохнул:
  -Ты за мною? Уже пора?
  -Нет, - помотал вихрастой головой Витька, - ещё не время. Я чуть-чуть провожу тебя...
  Витька в своей подранной форме, босой - такой свой, такой знакомый - и такой чужой.
  -Что, брат, хреново? - и голос у него был прежний, почти мальчишечий.
  Галич неопределённо пожал плечами:
  -Бывало и хуже. Как видишь, оказалось, что я живуч, как старый дворовый кот, - и кинул взгляд на теперь всегда юношу Иващенкова, - а ты смог узнать меня даже с такой физиономией?
  -Не вижу я твоего нового лица, Голицын. Так, какая-то прозрачная дымка, сквозь которую ты такой, каким был двадцать лет назад. Что делать думаешь?
  -А что тут думать? - он догадался, о ком спрашивает Витька, - отправлю их завтра отсюда...
  -Это правильно, - согласился Витька, - а дальше?
  -Не знаю. Ты скажи, как могло так случиться, что почти все Ростовы ушли один за другим?
  -Да, досталось Наташеньке, - Марк улыбнулся, услышав это его "Наташеньке", - в шестнадцать лет сразу всех потерять! Хорошо, хоть Женька рядом оказался, а то совсем плохо было бы.
  -Да, Женька рядом оказался, - ровным голосом проговорил Марк.
  -Ты вот что, на Женьку не наезжай! Ему по полной досталось... - ему показалось, что Марк не поверил.
  -О да, ему досталось! - невозмутимо кивнул Голицын. И тут Витька обозлился:
  -Вот чего ты?! Идёшь тут весь из себя такой ... А ты к детям вставал по десять раз за ночь? Ты пелёнки им стирал, когда стиральная машина сломалась? А ты мотался по всему Ленинграду за детскими смесями, когда у Наташеньки молоко кончилось и она не смогла Келку кормить? Этих смесей днём с огнём не найти было... А Женька ещё и учился в универе, и корректором в журнале работал. Легко ему было?
  -Ну знаешь, я тоже не на курорте отдыхал. Пелёнки он стирал! А тебя лупили по голове за то, что ты всё ещё живой?!
  Витька помолчал, потом как-то тихо и страшно сказал:
  -Нет, не лупили. Меня они мотыгами и тяпками...
  Марк встал как вкопанный, потом опустился на торчащую корягу, закрыл лицо руками. Витька горько вздохнул, потом улыбнулся :
  - А помнишь, как мы с дядей Колей восход Венеры смотрели?
  -Это когда Наталья ангиной болела? В девятом классе? - в сдавленном голосе Марка звучала тоска.
  -Точно. И Давлет Георгиевич в журнале отмечал отсутствующих. Дошёл до Ростовой и вдруг сказал, что, мол, все Ромео на месте, а Джульетты нет. Помнишь? И тут по классу стеклянные шарики покатились. Много-много. И все чёрно-золотые. Давлет аж побелел весь и рявкнул: "Голицын, возьми совок и веник и подмети класс, немедленно!". И больше никогда не шутил так. А Наташенька болела так тяжело. Она всегда тяжело болела.
  -И тётя Даша ей желёзки грела. Гречку на сковородке нагревала и насыпала в два чулка, потом связывала между собой и подвешивала Наталье...
  -И они висели вокруг её лица, как ушки у больного зайца... - Витька улыбнулся, - она сидела в кровати и слушала Марио Ланца - всегда была к нему неравнодушна. Могу себе представить, каково было ей здесь встретить того юношу. Ты бы, Голицын, поосторожничал со своими экспериментами. Она всё же живой человек...
  -Учи учёного, - огрызнулся Марк, - так чего это ты вспомнил восход Венеры?
  Витька не обиделся:
  -Дядя Коля рассказывал и всё время повторял: "друзья мои" да "друзья мои". И вдруг замолчал. А потом спросил: "А вы друзья?" Конечно, тут же все завопили, что, мол, да, друзья. Стали говорить, что давно уже знаем друг друга, никаких секретов у нас нет, что мы доверяем...
  -А он вдруг сказал, что дружба, это как на картине Чюрлёниса, сияющий солнечный шар - самое дорогое для тебя и ты можешь это доверить только другу...
   -Точно. Женька вдруг спросил: "А нас вы считаете своими друзьями?", и дядя Коля кивнул. И тут ты вылез: "А что для вас самое дорогое?"
  -Я помню. Можешь дальше не рассказывать, - лицо Марка высветила низко висящая луна. Но Витька хотел договорить:
   -Да, ты спросил, что для него самое дорогое, что он мог бы доверить нам. Он тогда посмотрел на нас, внимательно так посмотрел и очень просто сказал: "Тусеньку".
  -Я всё помню, Витька, - и улыбнулся спокойно и горько.
  -Вот, смотри, какой камешек у меня есть, - неожиданно сказал Витька и протянул на раскрытой ладони сверкнувший бледным голубым цветом кристалл неправильной формы величиной с грецкий орех, - ты в камнях разбираешься...
  Голицын взял холодный камень, наливающийся перламутром лунного света, но не теряющий своего острого блеска.
  -Это топаз. Тот, у кого есть топазы, способен радоваться жизни. Красивый оттенок... откуда?
  -Очень красивый. Как цвет её глаз... "Это синий негустой иней над моей плитой, это сизый зимний дым мглы над именем моим".
  - Раньше ты другие строчки Бараташвили говорил: "Это цвет любимых глаз, это взгляд бездонный твой, напоённый синевой".
  -То было двадцать лет назад. Можешь для неё что-нибудь из этого камешка сделать? Пусть и от меня у неё что-то будет.
  -Могу. Она ноябрьская, говорят, таким топазы дарят любовь и дружбу. Это очень красивый кристалл. Так откуда он?
  Витька посмотрел на Марка долгим серьёзным взглядом и повторил:
  -"Это синий негустой иней над моей плитой...". Дальше иди один, - он остановился, - да, ещё. Знаешь, как погиб Пётр Николаевич? Он прикрыл собою Бэллу, когда увидел, что навстречу летит грузовик. Он хотел её спасти...
  Марк дёрнулся:
  -Витька, ты же не это хотел сказать! Зачем ты так-то? Витька, послушай, это как проклятие: каждый раз, когда я пытаюсь чуть-чуть повернуть свою жизнь к лучшему, ничего не получается... Ты слышишь меня?! - но тот уже ушёл в темноту.
  Галич сдёрнул очки и, задрав голову, всматривался в стремительно несущиеся в высоте белёсые разводы облаков. Там наверху стремительный ветер гнал свои стада в синем пространстве. Здесь же лишь лёгкие свежие касания путали его длинные волосы, высушивали влажные глаза, полные горечи и слёз. "Дальше иди один", - сказал Витька. Куда ему идти? Зачем? Кругом мелькали тени, внушая жуткое ощущение, что за ним подглядывают.
  В замке засветилось окно, потом второе. Ну что ж, можно заглянуть на огонёк, Прекрасная пани.
  Он не встретил ни души возле замка, но при его приближении над входом вспыхнула и засияла каскадом хрустальных переливов люстра. Да это же электричество, чёрт побери! Что-то новенькое в жизни замка! Едва он прикоснулся к ручке в виде пышной томной русалки, как двери перед ним приветливо распахнулись. Возникший на пороге дородный господин склонился в поклоне и сделал знак, приглашая за собой. Они прошли через анфиладу небольших гостиных, где царило полное смешение стилей разных эпох. Украшенные афганским лазуритом колонны одной гостиной перетекали в итальянский дворик другой. Здесь фонтанчик звонко ронял капельки воды из одной раковины в другую. Мраморные раковины переполнялись, и тогда вода переливалась через их резной край. И в каждой комнате камин. То потухший, то с пылающим поленом в глубокой утробе. Струйки огня потрескивали, вытягивались в сторону Галича, словно притянутые магнитом. Запах горящих дров смешивался с лимонным запахом мастики для пола - так пахло в квартире Ростовых, когда они дружной компанией натирали паркет, а Дарья Алексеевна готовила очередные вкусности на кухне.
  Он поморщился при виде базальтовых Антиноев-Осирисов, зато замер в восхищении перед дивной красоты малиновыми гобеленами времён Марии-Антуанетты. И тут до него дошло, что в этих комнатах он постоянно натыкается на предметы, взятые из разных музеев. Афганский лазурит - это реплика Исаакиевского собора, мраморный фонтанчик - привет из Эрмитажа, базальтовые статуи и гобелены напоминают о Павловске, а поразительная стеклярусная вышивка на стенах - об Ораниенбауме. Он уже даже не удивился, когда дворецкий провёл его через двусветную гостиную с дымчато-лиловыми хрустальными люстрами Петергофа. Забавно! Но зачем?
  Если через дворцовое великолепие Галич прошёл довольно спокойно, то когда они остановились перед обычной дверью, обитой коричневым дерматином с медными гвоздиками, сердце его забилось учащённо. Знакомая дверь! Молчаливый дворецкий распахнул её перед ним. И сразу показались фальшивыми и ненужными все эти хрустали и гобелены. И стал позарез необходим спокойный свет шёлкового абажура над столом, простой клетчатый ламбрекен с кружевной оборочкой над окном во двор; стол, накрытый такой же скатертью и фарфоровый чайник с розами на пузатых боках.
  Они сидели напротив друг друга и мило беседовали: бледная, закутанная в полупрозрачную вуаль, Дама и Наталья - одна отражение другой. Только одна как бы состоящая из лёгкой дымки - то ли тумана, то ли туманной тени, а другая - хрупкая, с длинной светло-русой косой, живая и очень знакомая. При его появлении они обе повернули головы в его сторону и взглянули одинаковыми топазового блеска глазами.
  -Ну вот, - Дама сладко улыбнулась, - к нам гость.
  Наталья не улыбнулась в ответ, она невозмутимо глядела, будто чего-то ожидая от него, но в глазах мелькнуло разочарование:
  - Разве вы этого человека ждали? Вы говорили, что появится некто, полный притягательной силы, сочетающий в себе обаяние загадки и ума. То ли ангел, то ли демон... Но это всего лишь господин управляющий...
  -Управляющий? - переспросила Дама и усмехнулась, - пожалуй, ты очень верно сказала: управляющий.
  -Добрый вечер! Надеюсь, я не помешал? - вежливо осведомился Галич, оглядывая их доброжелательно и очень пристально.
  -О, нисколько, - просияла милейшей улыбкой Дама, обнажив остренькие зубки, - ты же знаешь, как бывает скучно и одиноко в пустом замке. Но теперь, когда мы обе здесь, эти старые стены оживут. Ты же не изменишь своим планам, Галич? - и протянула к нему руку в бриллиантах.
  -О каких планах изволит говорить пани графиня? - он подошёл ближе к стулу, на котором безучастно сидела Наталья. От излишне дружеского тона графини он ощутил желание схватить в охапку Наталью и поскорее сбежать. А та спокойно сидела, глядя на него почти равнодушно, с лёгкой иронией.
  -Ах, прошу тебя, не надо так сложно и так холодно. Просто говори: пани София, а ещё лучше - Зося. И что значит, о каких планах я изволю говорить? Ты забыл? - удивилась пани София, - ты же хотел привести мой замок в порядок. Кое-где стены обрушились, моим людям холодно.
  -Разве пани София не слышала о землетрясении? - теперь он стоял за спиной Натальи, но она по-прежнему не проявляла никакого к нему интереса.
  -А что мне до того землетрясения? Сколько их уже было! Какие пустяки!
  -Было много, - согласился Галич, - но теперь замок совсем аварийный. Он практически "висит" в воздухе, в любой момент может рухнуть.
  Пани София засмеялась нежным смехом:
  -И что мне-то от этого будет? Рухнет - и пускай. Так даже интереснее.
  -Но люди, которые должны работать на реставрации могут погибнуть...
  -Разве мой замок того не стоит? - жестко отозвалась красавица и вновь сменила тон на ласковый: - я же тебе помогала...
  -Мне тоже, пани София, кажется, что не надо вести работы в аварийном месте, - вмешалась Наталья, - господин управляющий разбирается в делах хозяйства. Кстати, я не поблагодарила вас за помощь. Вы так ловко отбились от разъярённых тёток и разогнали их.
  -Не стоит благодарности, - отозвался Галич.
  -О! Так наш рыцарь успел спасти прекрасную даму? - благосклонно улыбнулась пани София, - "Но не думал я, когда бился с тобой, что под шлемом твоим кудри седые... Но как мальчик дерзкий ты бьёшься...как у юноши, взор твой горит!... Откуда же чёрный цветок упал на сердце тебе?"
  -"Смотрит чертой огневою рыцарю в очи закат, да над судьбой роковою звёздные ночи горят... - медленно процедил Галич, - всюду - беда и утраты, что тебя ждёт впереди?"
  -Что это вы произносите? Стихи? - удивилась Наталья.
  -Правда, странно: наша пани София знает стихи Блока? - повернулся к ней Галич и посмотрел твёрдым и невозмутимым взглядом, - чудны дела твои, господи!
  -Ты и представить себе не можешь, насколько они чудны! - тут же отозвалась пани София. У неё как бы "проявлялось" лицо: чётко обрисовались вздёрнутые дуги бровей, опушились короткими мохнатыми ресницами глаза, затрепетали тонкие ноздри изящного носика, - как же ты, Наталья, не слышала стихов Блока о бедном рыцаре по прозвищу "рыцарь-несчастье"?
  Галич перевёл взгляд на Наталью и вздрогнул: она бледнела на глазах, густая богатая коса словно бы выцветала, теряла свой золотистый отлив, истончалась нежная кожа и становилась едва ли не прозрачной.
  -Зачем ты это делаешь?! - отрывисто выкрикнул он. Наталья подняла на него удивленные живые глаза:
  -Почему вы кричите, господин Галич?
  Но тот не сводил пылающие яростным синим огнём глаза с пани Софии.
  -"Сердцу закон непреложный: радость-страданье - одно!", - пропела она с безмятежной улыбкой, - зачем ты пришёл, Галич? За воспоминаниями? Вот я смотрю и вижу тебя таким, каким ты был двадцать лет назад, и поэтому я оживаю. А что видит она? - кивнула пани София в сторону Натальи, - хочешь, я спрошу?
  Галич не хотел. Он знал, что Наталья ничего не видит, кроме мраморной красоты музейного экспоната.
  -Прекратите говорить обо мне так, как будто меня здесь нет! - возмутилась Наталья, - что я такого должна увидеть в этом господине? Чего это я не вижу? - тонкой рукой она перекинула бесцветную косу за спину.
  -Видишь, рыцарь-несчастье, я права: она ничего не видит. А хочешь, я сделаю так, что и ты забудешь все свои печали?
   -Мне нет необходимости что-либо забывать, - его упрямый взгляд дал ей определённый ответ.
  -О да, обручальное кольцо на левой руке тому доказательство. Три года прошло...
  Наталья с интересом взглянула на его худые сильные руки с тонкими запястьями. На миг у неё закружилась голова: она знала эти красивые руки! Слишком хорошо знала! Она помотала головой, стряхивая наваждение.
  Пани София с неудовольствием наблюдала, как вновь стала наливаться золотистым оттенком коса Натальи, и сердито нахмурилась. Без улыбки её лицо сразу перестало походить на лицо гостьи.
  -Закончим разговор, - Галич устремил на неё ласково-ледяной взгляд, - твои условия?
  Пани София начала сердиться, Галич видел это по её сведённым в одну линию бровям. Он опустил руки на резную спинку стула за головой Натальи.
  -Изволь. Двоим нам здесь не место. Ты знаешь это, - Галич догадался, что пани София вовсе не Наталью имеет в виду, - Волшебный сад. Мне нужен Волшебный сад.
  -Но сад сам выбирает хозяина!
  -Да, выбирает сам. Но при условии, что есть из кого выбирать. Поторопись с решением, иначе твоя дама займёт моё место. Видишь, как просвечивает лунный свет из окна сквозь тонкую кожу?
  Галич резко выпрямился, взгляд его затуманился, но размышлял он недолго:
  - Согласен, - с лёгкой иронией произнёс он. Это не вполне соответствовало тому, что он думал, но у него были причины кое о чём умолчать.
  -На что это вы согласились? - с простодушной полуулыбкой спросила Наталья.
  -О, это всего лишь пустячок, - ответила за него пани София, - такую забывчивую даму, как пани Наталья, это не должно беспокоить. Забирай своего рыцаря-несчастье и уходи!
  Наталья пропустила колкость мимо ушей, она изумлённо уставилась на пани Софию:
  -Вы нас отпускаете? Вы хотите, чтобы мы ушли из этого милого уголка, так похожего на мой дом? - строптиво спросила она и оглянулась на Галича. Тот снял очки, аккуратно сложил дужки оправы, вид у него был потерянный, и его слабая усмешка не объяснила ей ничего. - Весь вечер вы говорили загадками и полунамёками, обещали, что должен явиться какой-то необыкновенный человек... И что же? Появился всего-навсего какой-то местный царёк, перед которым трепещут здесь абсолютно все и который присвоил себе феодальное право казнить и миловать. Ничего не объяснили, только напустили тумана да заморочили голову. И хотите, чтобы я вот так просто, без объяснений, пошла за этим музейным господином?
  -А если и так? - неожиданно развеселилась пани София, - что тогда?
  -А ничего, - в тон ей отозвалась Наталья, - я просто никуда не пойду.
  -Ты угрожаешь? Мне?! - не поверила пани София.
  -Действительно, - осторожно сказал Галич, поглядывая на Наталью, - как-то вы неосмотрительны.
  -И не думала угрожать, - пожала плечиком Наталья, - думаешь, я не понимаю, с кем разговариваю? Конечно, понимаю. И легенду эту вашу слышала про двойника. И знаю, что если появится отражение, то должна остаться лишь одна хозяйка.
  -Наталья Николаевна, - прошипел ей в ухо Галич, и в его голосе уже не осталось и следа былого ленивого очарования, - сейчас мы уйдём...
  -И не подумаю, - отчеканила она, - уйдёт она. И уйдёт насовсем!
  С грохотом сорвался карниз с ламбрекеном, утащив за собой кремовый абажур, потом по стене пробежала огромная трещина, стена качнулась, но удержалась. Только обнажилась древняя каменная кладка с белыми прожилками извести. Несколько мгновений Галич, как парализованный, наблюдал за исчезновением декорации знакомой с детства обстановки, потом с силой дёрнул к себе Наталью и потащил её через стремительно меняющиеся анфилады залов наружу, прикрывая собою от летящих камней.
  Они выскочили под бледный лунный свет и замерли: нарядный, даже немного кокетливый, ухоженный замок на их глазах превращался в старые заброшенные развалины, где давным-давно никто не жил. Через руины замковых стен просвечивало низкое тёмное небо с полным отсутствием звёзд, но зато с огромным фонарём оранжево-красной луны. Гул и скрежет раздались одновременно, и земля заворочалась у них под ногами, как огромное животное. Ледяной ветер обдал их пронизывающим холодом и сыростью и едва не сбил с ног. Над головой уже неслись как безумные изодранные в клочья тучи, жёсткие капли дождя полоснули по лицу.
  -Скорее! - крикнул Галич и потащил растерявшуюся Наталью за собою.
  Они промчались через небольшую равнину, влезли в какое-то болотце, потом прошлёпали через ручей. Всё это время Галич не выпускал руки Натальи и тащил, и тащил её по кочкам и рытвинам, не разбирая дороги. Но, когда они добрались до каменного четырёхметрового забора, пришлось остановиться.
  -Я подсажу вас, и вы сможете забраться наверх, - задыхаясь после безумного бега, просипел Галич. Наталья, у которой от бега пошли красные круги перед глазами, лишь испуганно помотала головой. Тогда Галич прислонился спиной к стене, сложил ладони "лодочкой" и приказал: - ставьте ноги!
  Пришлось подчиниться. С неизвестно откуда взявшейся ловкостью она вскарабкалась ему на плечи, ухватилась за шершавый выступ, но тут Галич, перехватив, подкинул её так, что она птицей взлетела на широкую стену и шлёпнулась там на живот. Пока она барахталась, пытаясь сесть, рядом появился Галич.
  -Теперь два варианта: я возьму вас за руки и спущу вниз. Там вам останется пролететь не больше двух метров...
  -А второй вариант?
  -А второй вариант ещё проще: я спущусь и поймаю вас внизу. Вам только нужно будет повиснуть на руках. Вот тут, видите, есть металлическая скоба - за неё можно ухватиться...
  -Хорошо, я за второй вариант, - недолго раздумывала Наталья.
  Галич кивнул и через мгновение оказался на земле:
  -Давайте! Прыгайте!
  Наталья ухватилась за скобу и попробовала спустить ноги вниз. Не сразу, но всё же у неё получилось повиснуть безвольным мешком, а дальше дело не пошло. Она висела на исцарапанных руках, с ужасом понимая, что сейчас её пальцы разожмутся и она рухнет вниз, придавит своим весом Галича, сломает ему шею, а себе ноги.
  -Отпустите скобу! Не бойтесь, я вас поймаю, - раздался ровный голос снизу.
  Наталья зажмурилась и разжала пальцы. Конечно, она ободрала и локти и коленки, но Галич, как и обещал, поймал её. Несколько мгновений он удерживал её, тяжело дыша и сцепив зубы, потом опустил на землю.
  -Ну вот, кажется, приключение закончилось, - и вновь в его голосе появился лёгкий налёт иронии.
  -Ненавижу, - прошипела Наталья, - ненавижу эту вашу манеру над всем подсмеиваться!
  Она пошла вперёд, хотя туманно представляла, где находится, лишь бы не видеть кривой ухмылки на идеальном лице и остро сознавая, что он следует за ней по пятам. Постепенно до неё дошло, что они в Волшебном саду - том самом, который требовала себе пани София. Бедная пани София! Наталья произнесла это вслух, и Галич, топающий за нею, хмыкнул:
  -С чего это вы жалеете такую своеобразную даму?
  -Её дом разрушился... а сама она? Неужели погибла?
  -Вот те на! Не вы ли давеча говорили, что знаете, с кем общаетесь?
  -Слушайте, опять пошли загадки! Сколько уже можно?! Ну да, говорила, что знаю... Но вы же взрослый человек и вполне рациональный, как мне кажется! Не думаете же вы, что я поверю, будто те легенды, о которых говорила Юзефа, могут неким сказочным образом воплотиться? Вы что, хотите меня убедить, будто я побывала в гостях у какого-то пресловутого инфернального создания?
  -А если и так?
  -Ерунда! Просто бедняга тронулась на местном фольклоре... - тут она задумалась, - но откуда взялась там наша кухня? А то, что это наша кухня, я не сомневаюсь. Там, на двери, зарубки. Это папа мерил каждый год мой рост. А потом ещё и рост... - она помолчала, - в общем, совершенно неважно чей.
  Галичу было важно, потому что эти зарубки на уровне именно его роста стремительно уносились в верх по притолоке в уютной кухне Ростовых.
  -И всё-таки получилось, что мы с вами сбежали, бросив в беде бедную женщину.
  -Не стоит о ней беспокоиться. Вспомните, она сама говорила, что уже пережила не одно землетрясение. Ей ничего не сделается.
  -Опять вы о своём!
  -Опять, - согласился он, - и вам всего лишь надо напрячь своё воображение и поверить, хотя бы на короткое время, в невозможное.
  -Ладно, оставим спор, - смирилась она, - в конце концов, воображение всегда было не самой лучшей моей чертой. Так что она хотела? Чтобы вы отдали ей Волшебный сад?
  -Этот Сад нельзя никому отдать или продать. Он сам выбирает себе хозяина. А так как выбор был уже давным-давно сделан, Софии мешал нынешний владелец Сада.
  -И она поставила условие, что отпустит нас, если вы добровольно передадите ей Сад? Так?
  -Да. Почти. Отпустить вас она собиралась при условии, что я...
  -Что вы...
  -Слушайте, - со скучающим видом произнёс он, - честное слово, надоело обсуждать бредни какой-то бедняги, застрявшей между нашим и тонким миром. Странная нотка в его голосе заставила её взглянуть на него внимательнее: глаза, не защищённые стёклами очков, показались чёрными провалами.
  Наталья не обиделась: не хочет говорить - и не надо. Ерунда всё это. Или нет? Она поняла, что смертельно устала и что на ногах её удерживала только сила воли. Брела по промёрзшей земле, опустив голову и чувствуя, как холод заползает под лёгкий жакетик, предназначенный для летних вечеров. Волшебный сад в очередной раз сменил время года. Теперь это был зимний Сад, где на тонкий слой чистейшего снега ложились тени обнажённых деревьев и по ногам в легкомысленных босоножках мела позёмка. Согреться и спать - всё, чего она сейчас хотела. На плечи ей легла кожаная куртка, согретая теплом владельца, и тонкий лимонный аромат окутал её.
  -Спасибо, - пробормотала она. Он не ответил, просто шёл рядом, не обращая внимания на медленное кружение в воздухе невесомых снежинок. Тонкий перезвон часов нежной мелодией напомнил о том, что уже три часа ночи. Мраморный крест в лунном свете прямо-таки светился изнутри, снежинки запорошили букет махровой сирени. Наталья наклонилась, провела рукой по плите, сгоняя лёгкий снежок в сторону.
  -Камила Мортон, - прочла она, подняла на Галича прозрачные глаза: - кто это?
  -Моя жена, - коротко ответил он и пошёл к дверям башни.
  Наталья вспомнила, как эта чокнутая инфернальная особа что-то лепетала о кольце на левой руке Галича. Она взглянула на свою левую руку с тоненьким золотым обручем на безымянном пальце. Ну что ж, не он один.
  В гостиной пылал камин, и от этого было восхитительно тепло.
  -Хотите чая? Или, может, какао? У нас есть растворимое, - высунулся из кухни Галич.
  -Какао - чудесно! - тут она увидела его оцарапанные руки, посмотрела на свои такие же и сказала голосом строгой Мальвины: - но сначала надо вымыть руки и обработать хотя бы перекисью. Где у вас аптечка?
  Галич поморщился: очередное дежавю. Он не хотел ничего подобного, но подчинился:
  -Я поставил чайник, а пока он вскипит, поднимитесь к себе: в ванной есть всё необходимое. Только не очень шумите - все уже давно спят. Жду вас через десять минут.
  Наталья кивнула и отправилась к себе в комнату, придумывая на ходу причину, по которой стоит пить какао в три часа ночи с этим не очень приятным человеком. Не хватает ещё поддаться на его обаяние! Она, конечно, изо всех сил старается его игнорировать, правда, это не всегда получается. Ни одной дельной мысли в голове не оказалось, и она решила, что завтра они уедут и она забудет все местные странности и господина Галича заодно.
  Конечно, она спустилась не через десять минут. Увидев в зеркале свою чумазую физиономию, растрёпанную косу и разодранные руки, она ужаснулась. Полезла под душ и зашипела, когда горячие струи воды обожгли её ссадины на локтях и коленях. Перекись нашлась в зеркальном шкафчике, она обработала свои царапины, влезла в старую Келкину пижамку с мультяшными зверятами, и в таком простецком виде пошла вниз, рассудив, что для чашки какао она одета вполне нормально и плевать на церемонии в четвёртом часу утра.
  Галич уже был внизу. Он переоделся, надел свежую рубашку и чистые джинсы. Видимо, он страшно устал, потому что сидел за столом, уронив голову на руки и, Наталье показалось, что он уснул. На столе, прикрытый махровым полотенцем, грелся кофейник с какао. Две большие чашки стояли рядом. Ей вдруг захотелось получше разглядеть его, заглянуть в глаза, всегда, словно забралом, прикрытые туманными стёклами очков. Она, стараясь не шуметь, прихватила кофейник и чашку и на цыпочках перебралась в гостиную. Там устроилась с ногами на диване лицом к огню. Налила какао в чашку, попробовала - вкусно. Галич не пожалел какао-порошка, щедрой рукой превратил его в горячий шоколад. Пила крохотными глоточками и бездумно смотрела на языки пламени. Сейчас она не в состоянии была сложить в одну цельную картину все события, произошедшие за этот бесконечный день.
  -Надеюсь, вы не весь кофейник выпили? - с чашкой в руках он бесшумно возник в дверях и, кажется, впервые по-настоящему улыбнулся. Она озадаченно уставилась на него - так непривычна показалась ей его улыбка "без подтекста".
  -Я не такая прожорливая, - отшутилась она, наливая ему какао в подставленную чашку. Он устроился рядом, потягивая напиток и глядя в огонь. Отблески пламени играли в отсвечивающих синим широко открытых глазах. Наталье стало не по себе: начиналось наваждение. Она слишком хорошо в той, прошлой, жизни помнила этот сосредоточенный мрачный взгляд невероятно притягательных глаз. Лучше не смотреть! Лучше спрятаться за закрытыми веками, ни о чем не думать и ничего не вспоминать. Её голова опустилась на что-то привычное и удобное, мгновение - и она уже спала, не почувствовав, как у неё забрали чашку.
  
  -Марк, почему ты не разбудил меня? - сонно пробормотала Наталья, ощущая щекой тепло его тела сквозь мягкую ткань рубашки. И подскочила как от пинка, уставившись в ужасе на невозмутимого Галича.
  -Ой, извините. Как неловко вышло! - растерянно выдохнула она, вставая, тело тут же заныло после сегодняшних приключений.
  -Всё никак не можете забыть школьного приятеля? - вкрадчиво произнёс он, склонился к ней и отвратительно доверительным тоном, замешанном на иронии, спросил: - или это угрызения совести мучают?
  -А вот это уж совсем вас не касается. И что вы пристали ко мне с этими пресловутыми угрызениями совести?! - высокомерно бросила она и, независимо вздёрнув голову, отправилась к себе, желая только одного: чтобы её оставили в покое.
  -Машина будет к двенадцати часам, - глядя ей в спину, напомнил Галич и добавил: - спокойной ночи! - и не удержался, чтобы не скривить губы в усмешке.
  Наталья вошла в свою комнату. "Спокойной ночи!" Надо же! Какая тут может быть спокойная ночь, когда всё тело словно бы сунули в барабан стиральной машины и несколько раз прокрутили на самых больших оборотах? И потом о какой ночи идёт речь, если уже почти пять утра? Даже если выйдет уснуть, мозг не получит нужного отдыха. После такого полусна просыпаешься разбитой и долго приходишь в себя. Она решила заглянуть к детям, а то хороша мать - сбежала невесть куда. Такую мамашу зови не зови - не дождёшься.
  Дети спали, и это уже хорошо. Длинноногий Юрка едва вмещался на отведённом ему диванчике. Наталья поправила подушку, грозящую оказаться на полу.
  -Ма, - позвал он её сонным голосом, - ты где была? Мы ждали, ждали...
  -Я была в гостях у одной странной особы...
  -И что? - тут же сел, скрипнув диваном, Юрка, но Наталья мягко вернула его в прежнее положение.
  -Завтра расскажу. Спи, Юрочка.
  -Сейчас скажи. Келка лопнет от зависти, когда узнает, что проспала... - у него спросонья слегка заплетался язык.
  -И не подумаю лопаться, - отозвалась Келка со своей кровати. И зевнула так, что чуть не вывихнула челюсть.
  -Завтра, всё завтра, - повторила Наталья, собираясь выйти.
  -Мама, - позвала Келка, - мама, можно Ласло с нами поедет? Папа устроит его к себе в издательство работать. А жить он будет у нас, в Юркиной комнате...
  -Вот ещё радость! - возмутился хозяин комнаты, - ты его зовёшь, вот пусть и живёт в твоей комнате!
  -Дурак! - тут же обиделась Келка, - мама, ну чего он?!
  -Юрочка, Ласло не может жить в комнате Келочки, - спокойно улыбаясь, напомнила сыну Наталья, - ему лучше разместиться с тобою. Только вряд ли он поедет. Здесь живёт его бабушка, здесь их дом. А у нас для него всё новое, чужое.
  -А можно и Юзефу забрать. Что ей здесь делать? Санаторий разрушился совсем. Юрка говорил, что там ни одной целой стены не осталось. Юзефа хорошая. Мы бы с нею в одной комнате жили, а Ласло - у Юрки. Мам, поговори с Юзефой. А Галич их отпустит. Здесь и без них полно работников!
  -Хорошо, завтра поговорим, - сдалась Наталья, - а сейчас - спать! Ещё пару часов можно подремать.
  
  Сама она знала, что заснуть уже никак не сможет. Наталья подошла к окну, там за шторами буйствовал весенним цветением Волшебный сад. Она покачала головой: что за место такое?! Этот Сад чувствует настроение людей, что ли? И у кого это такое весеннее настроение? Не иначе, как у Келки!
   И всё же она прилегла, и даже одеяло до ушей натянула, закрыла глаза и тут же широко распахнула их, потому что перед внутренним взором замаячило лицо Антиноя Браски из музея Ватикана. Не слишком ли много места занимает этот персонаж римской истории в её голове? Конечно, она уже привыкла к внешности Галича, и та её теперь не раздражала. В конце концов, в чём его вина? Родился таким. И человек он вроде бы не самый плохой. Она вдруг почувствовала, что прониклась к нему неразумной симпатией. Вон, как тащил её из замка, прикрывал от летящих камней... Вот с характером дело обстояло похуже: та ещё язва! Как он поддел её: "угрызения совести"...
  Можно подумать, у него никаких угрызений нет. Есть, конечно, есть. Что-то не заметно, чтобы он беспечно веселился. Лицо мрачной красоты, чаще даже хмурое лицо. Значит, не безоблачной была ваша жизнь, господин Галич!
  Покрутившись ещё с полчаса с одного ушибленного бока на другой, Наталья решила встать и приготовиться к отъезду. Неплохо они здесь время провели: всего-то около двух недель, а сколько всего произошло. Ехала она сюда за здоровьем, и чувствует себя великолепно, несмотря на синяки и ссадины. Это пройдёт. Хорошо бы сбылось Юзефино предсказание, что не будет больше у Натальи никаких дурацких падений! Влюблённая Келочка мечтает увезти молчаливого Ласло из этих мест. Здесь-то юноша, среди романтических гор и замковых развалин, кажется ей героем легенды. Но останется ли он таковым в будничном городском пейзаже? Увлечённость дочери может быстро пройти. Сколько уже было этих увлечений! И потом молодой человек - не бездомный щеночек, не сувенир из экзотического путешествия.
  Тут мысль Натальи зацепилась за слово "молчаливый". Она не просто так назвала юношу молчаливым. Не немой, а молчаливый! Точно. Она своими ушами слышала, как "немой" Ласло крикнул ей: "Скорее!". Интересно, как он объяснит Келочке своё притворство? Не прост, ох, не прост этот юноша. С другой стороны, что в этих местах просто? Юзефа, которая носит на шее медальон с микеланджеловской мадонной и знает несколько языков? Или этот Волшебный сад, умеющий слушать людей и "ловить" их настроение? Замок, возродившийся из руин и вновь ставший руинами? Странная пани София, торговавшаяся с Галичем из-за Сада? Или сам Галич с его внешностью слегка постаревшего бога? Здесь всё неправда, всё обман зрения.
  Она спустилась вниз в половине седьмого. Неутомимая Юзефа уже месила тесто на пирожки. Наталья взялась помогать. Они решили напечь простых и сытных пирожков с капустой и картошкой с мясом. А из остатков теста накрутить плюшек с корицей и сахаром. Всё очень просто и быстро, без изысков и вывертов.
  -Что-то ты вся поцарапанная? - глянув мельком на Наталью, спросила Юзефа.
  -Ещё бы не быть подранной, когда пришлось лететь сломя голову от этой вашей пани Софии... - и она рассказала историю, похожую на небылицу, случившуюся сегодня ночью.
  Наталья думала, что мольфарка посмеётся, но та не только не улыбнулась, она слушала напряжённо и очень внимательно. И, когда она дошла до согласия Галича отдать Сад, Юзефа всплеснула руками так, что во все стороны полетела мука.
  -Только не это! - бледнея, прошептала она.
  -Юзечка, ну хоть ты мне объясни, на что это согласился твой разлюбезный Галич?
  -Как же ты не поняла? - горестно покачала головой Юзефа, - она, эта пани София, хотела тебя вместо себя оставить. Ну что ты таращишься? Да, ты бы стала призраком бездушным бродить по здешним местам, а она заняла бы твоё место.
  -Это сказки, - слабо отозвалась Наталья.
  -Вот стала бы призраком, тогда бы не говорила, что это сказки.
  -А Галич?
  -А Галич спросил, что София хочет взамен тебя. И тогда та поставила условие: либо ты, либо Волшебный сад. Она давно о Саде мечтает, бродит здесь.
  -Но Галич говорил, что Сад сам выбирает себе хозяина и что сейчас вроде бы он хозяин Сада.
  -В этом-то и дело. Если Галича не станет, то выбирать будет не из кого.
  -Не поняла... - Наталья отложила толкушку, которой мяла варёную картошку, - как это? Ты хочешь сказать, что... Какая ерунда!
  -Вовсе нет! Так бы и произошло: Галича не стало бы, Сад оказался бы во владении Софии, а что дальше - неизвестно. Но то, что Галич должен был обменять свою жизнь на твою, не сомневайся.
  -Он хотел пожертвовать собой... Латиноамериканский сериал какой-то!
  -Ты думаешь? - мрачно глянула на неё Юзефа, - рассказывай дальше.
  Наталья добросовестно пересказала дальнейшие события. Юзефа облегчённо вздохнула:
  -Ну вот, всё решилось само собой. Ты молодец, - похвалила она Наталью, - теперь пани София лет через сто появится в здешних местах.
  -Только не говори, что хватило пары слов, сказанных мною, чтобы шугануть несчастный призрак неизвестно куда! - усмехнулась Наталья, а в голове у неё крутилось: "Он готов был обменять свою жизнь на твою".
  -Хватило, представь, этих слов хватило. Здесь не простые места. Здесь каждое твоё слово лес слышит, камни, река и Волшебный сад. Так что думай, прежде чем сказать что-то.
  -Думать никогда не вредно, - отозвалась Наталья, - Юзечка, скажи, тебе хотелось бы пожить в городе?
  -В городе? - удивилась Юзефа, - с какой стати?
  -Ну представь, ты и Ласло переедете к нам. Петербург - большой город, много больше вашего Ужгорода и Львова.
  -И что бы мы там делали? - развеселилась Юзефа.
  -Женечка устроил бы Ласло на работу к себе, а потом Юра и Келка помогли бы ему поступить в институт. Он ведь очень способный парень. И совсем не немой. Только не знаю, зачем он скрывает, что может разговаривать?
  -Спасибо, конечно, за доброе слово. Но нам и здесь не плохо. А то, что Ладик молчит, на то были свои причины. И, прошу тебя, никому не говори. Обещаешь?
  -Да, конечно, если вы так хотите, - подивилась Наталья, - ну так как, приедете?
  -Может, и приедем когда-нибудь, - туманно пообещала Юзефа, ставя противень с пирожками в духовку, - а эти мы в масле пожарим, чтобы прямо сейчас к чаю были. Хотя знаю я Галича, он-то, как и сынок твой Юрочка, молоко станет цедить из своей огромной чашки. А мы с Ладиком не гордые. Мы кофейку с булочкой - и за работу. Давай-ка, Наталья, займись кофе, а то сейчас уже хозяин спустится.
  -Как ты забавно зовёшь его - "хозяин". Он и вправду себя барином здесь считает, - фыркнула Наталья.
  -А как же иначе он должен себя считать? - озадаченно спросила Юзефа, - здесь всё на нём держится. Хозяин - он и есть хозяин.
  Наталья на это только скептически хмыкнула, но оставался ещё один важный вопрос, который ей хотелось задать:
  -А скажи, Галич был в Испании?
  -В Испании? - нахмурилась Юзефа, - он много куда ездил. Уж и не вспомню. У него самого спроси. Вот он, видишь, спускается. О, и детки наши тут как тут.
  Наталья взглянула на детей: задумчивый Юрка - что для него совсем не характерно; печальная и молчаливая Келка - что тоже не в её характере. Даже Ласло выглядел немного растерянным и не улыбался своей милой улыбкой с детскими ямочками на лице. В противоположность им Галич - безукоризненно выбритый, словно и не было бессонной ночи, - источал уверенность и надёжность.
  -Доброе утро, дамы, - беззаботно поздоровался он, удобно уселся, вытянул ноги и небрежно переплёл пальцы рук.
  -Скажи, Галич, ты отпустишь нас с Ладиком в Петербург? - хитро посмотрела Юзефа, передавая ему чашку, и подчеркнула вопрос широким жестом.
  -Куда? - чуть не поперхнулся молоком Галич, - зачем?!
  -Наталья пригласила нас погостить у них в большом городе, - пояснила Юзефа.
  -Эдуард Петрович, - с жаром воскликнула Келка, - Ласло должен жить у нас! Мы с Юркой будем с ним заниматься, и Ласло поступит в институт. Он умный, он сможет...
  -Интересно, - пробормотал Галич, с пристальным удовольствием наблюдая за девушкой, - вы хотите увезти моего ценного работника, так?
  -Вы не можете насильно держать его! Он не крепостной.
  -И не думаю держать его насильно. Хочет, пусть едет. Только на что же он там у вас жить станет?
  -Он к папе пойдёт в издательство работать. Можно курьером - для начала. Мы в музеи ходить будем, в Эрмитаж, в театр. Это же нехорошо, что он ни разу в театре не был. А потом он будет учиться. Поступит в наш институт...
  -Институт культуры, если не ошибаюсь? - уточнил Галич, - да, учиться в Петербурге, ходить в Русский музей - очень заманчиво. Ты как, Ладислав, хочешь учиться в Петербурге? В институте культуры?
  Зелёные глаза Ласло сердито блеснули, он открыл было рот, но, заметив предостерегающий взгляд Юзефы, опустил голову.
  -Вот видите, он хочет поехать, но боится, что вы рассердитесь, - совсем загрустила Келка, - нельзя же так!
  Наталья всматривалась в идеальное лицо Галича. Он сидел, отодвинув тарелку и отложив нож и вилку. И это тот человек, который был готов пожертвовать собой ради кого-то чужого и незнакомого ему? Что-то не верится.
  -Что это вы так меня рассматриваете? - вопрос прозвучал сухо и даже неприязненно. Ласло недоумённо посмотрел на отца: с чего бы такой странный тон?
  -Скажите, господин Галич, - Наталья постаралась не обращать внимания на явное недружелюбие, - вы недавно были в Испании?
  Она стояла перед ним, держа руки за спиной, и смотрела с ожиданием и любопытством.
  -В Испании? - он снял очки, с силой потёр лицо, вернул очки на место, - в Испании приходилось бывать. А что?
  Стёкла его очков блеснули холодным блеском.
  -Недавно моя одноклассница случайно встретила там человека, похожего на нашего школьного друга. Ну, ей так показалось.
  -И что ж такого? - он откинулся на стуле, вопросительно вздёрнул бровь.
  -Наверное, ничего. Просто все мы знаем, что он погиб много лет назад.
  -Мам, ты забыла сказать, что она, когда увидала того человека, крикнула ему: "Голицын, ты?". А он усмехнулся и пошёл своей дорогой, - вмешалась Келка.
  -Опять Голицын? У вас что, свет клином на нём сошёлся? - брюзгливо бросил Галич, машинально отпил немного чая из стоящей перед ним чашки и сморщился - он терпеть не мог тёплый слабенький чай, которым его всегда угощала Юзефа, пытаясь беречь его здоровье.
  -Не говорите так, - пробормотал с набитым ртом Юрка, прожевал пирожок и стряхнул крошки, - у мамы тогда приступ случился...
  -Юра, - одернула сына Наталья, - это никому не интересно.
  -Так я не понял, чего вы от меня-то хотите? - Галич вопросительно уставился на Наталью.
  -Не знаю, поймёте ли вы меня... Я подумала, что ... а вдруг произошла ошибка? Вдруг он не погиб, вдруг он жив? - затуманилась она.
  -Не думаю, - безжизненным тоном ответил он, и взгляд его сделался рассеянным, - но вы не сказали, при чём тут я?
  -Всё очень просто. Если это были вы, то надеяться на то, что наш школьный друг выжил, не стоит, потому что моя одноклассница могла всего лишь обмануться вашим с ним сходством. Как обманулась я, когда увидела вас на улице.
  -Сейчас припоминаю, что месяца три назад какая-то женщина, как оглашенная, чуть рукав мне не оторвала - так дёрнула. И орала на всю улицу, не вспомню что. Я тогда чуть не ослеп от блеска её бриллиантов: и в ушах, и на шее, и на руках. Наверное, и на ноги себе что-нибудь прицепила... И это днём, на мадридском солнышке!
  -Значит, это всё же были вы, - сокрушённо выдохнула Наталья, - всего лишь вы... - она прямо-таки почувствовала себя несправедливо обиженной.
  -Получается, всего лишь я, - кивнул, поднимаясь Галич, и тут до Натальи дошло, что всё в нём буквально кипит от гнева, только он умеет держать себя в руках, - Юзя, мне надо пройти по деревне и кое-что проверить. Вернусь к одиннадцати.
  -Мама, - подала голос Келка, - можно мы с Ласло погуляем здесь по Саду?
  -Конечно, можно, - кажется, Наталья не очень поняла вопрос дочери.
  -Только пусть Юрка не идёт с нами, - Келка сердито глянула на брата.
  -Почему? - удивилась Наталья, но заметив, как та зарумянилась, пробормотала: - мне бы следовало догадаться, - и усмехнувшись взглянула на сына: - Юрочка, ты поможешь мне сложить вещи? И я хочу пойти в управу и позвонить папе. Пойдёшь со мною?
  -Конечно, пойду, - не стал сопротивляться Юрка.
  Галич строго посмотрел на сына:
  -Ладик, проводи меня до ворот. У меня есть для тебя кое-какие задания, - Ласло тут же вскочил и двинулся за Галичем под насмешливым взглядом Юрки. Тот даже к окну подошёл, чтобы увидеть, как хозяин даёт распоряжения.
  -Иди сюда, Келка, - позвал он сестру, - посмотри, как барин жучит батрака.
  Но Келка не приняла сарказм брата, она хмуро наблюдала, как Галич что-то выговаривал её обожаемому Ласло, а тот покорно кивал, при этом щёки его заливал такой жаркий румянец, что, наверное, об них можно было обжечься.
  Галич пребывал в смятении. Семейство Азаровых прямо-таки навалилось на него: Наталья с её пытливым взором и желанием во что бы то ни стало получить ответ; её прилипчивый сынок, который пристал с требованием предъявить ему живого Голицына; влюблённая девчушка, не желающая расставаться с Ладиславом. Кстати, Ладик сегодня тоже получил от него предупреждение держаться подальше от влюблённой дурочки. По тому, как вспыхнули его зелёные глаза, Галич понял, что дело плохо и что его приёмный сын готов всё бросить и сорваться в далёкий Петербург следом за хорошенькой девочкой. Только этого не хватало! Да и сам он чувствовал себя выбитым из привычного образа жизни. Столько лет он терпеливо отучал себя от Ростовых, "отрезал" по кусочкам память и вот, когда, казалось бы, всё в прошлом, его роковая судьба сделала очередной болезненный поворот. И его хвалёное невозмутимое хладнокровие дало не просто трещинку - оно покрылось целой сеткой кракелюров, как старая-престарая картина. Наталья смогла поразить его, как всегда поражала в их юные годы. Он наблюдал за нею все дни, стараясь делать это максимально незаметно, правда, не всегда успешно. Она оказалась более сильной, более жизнестойкой, чем ему помнилось.
  Он представил, как вдруг обрушит на неё своё "воскрешение" да ещё в нынешнем так ненавистном ей облике. Галич усмехнулся: никого из его знакомых его лицо не отталкивало, его друзья-приятели просто не замечали пресловутого сходства с несчастным возлюбленным древнего императора. И только для Натальи его внешность стала чем-то вроде красной тряпки для быка, она презрительно морщилась, отводила глаза, словно бы стеснялась его. Ошибки быть не могло: когда она его увидела, её лицо выразило шок и даже ужас.
  Да и зачем ему "воскресать"? Только для того, чтобы разрушить их устоявшийся спокойный мир? "Голицыных уничтожил, теперь за Ростовых принялся..." - вспомнил он тётку Ирину. "Рыцарь-несчастье"! И потом сколько ему ещё бродить по свету? Скоро, скоро наступят роковые голицынские сорок лет. Так что нечего являться в благополучную семью Азаровых в качестве воплощения ночных кошмаров.
  Утвердившись в своём решении, Галич шёл по деревне, инспектируя её состояние после землетрясения. К счастью, все дома оказались целы, никто не пострадал. В Усадьбе тоже всё обстояло благополучно: мастерские работали, типография печатала небольшой тираж исследований о ювелирах Возрождения, заказанный в качестве пособия для студентов. А вот санаторий под звучным названием "Илатан" больше не существовал. Тут стоит всё хорошенько обдумать, нужно ли возрождать это лечебное заведение?
   Честно говоря, Галичу давно хотелось сбежать куда-нибудь в тихий, забытый временем и окружающим миром, городок. Где все всех знают, улыбаются и здороваются не просто в виде формы вежливости, а потому что искренне желают здоровья друг другу. Он даже представлял его, этот городок, так, словно бы видел на картине: вдали горы со снежными вершинами, широкая площадь со старинным фонтаном-поилкой для лошадей, а на свежем снегу чтобы непременно были следы от санных полозьев и копыт лошадей. И никаких автомобилей! Его домик укрылся бы за ажурной чугунной оградой с большими фонарями на привратных пилонах. Каминные трубы высоко взметнулись бы к звёздному небу, а изумительная черепичная крыша с овальным чердачным окном, над которым приветливо раскинулся пушистый сугробик, радостно контрастировала бы со свежим лёгким снегом. Деревянные ставни окон распахнулись бы навстречу морозной ночи, но в домике не холодно - там всегда пылал в камине огонь. Стены домика обильно заплёл бы дикий виноград или глициния - Галич ещё не решил, чему отдать предпочтение. Наверное, лучше глициния - и обязательно лиловая. Он так ясно видел свой домик, что только усилием воли удерживался от порыва скрыться в этом воображаемом убежище, потому что знал, что если уйдёт туда, то уйдёт насовсем и навсегда, уйдёт без возврата...
  
  В Волшебном саду творилось что-то невообразимое: растения исчезали одно за другим, на их месте образовывались песчаные проплешины. Первыми исчезли со стен башни все глицинии, потом растворился в туманном воздухе кустарник; обнажились старые дубы, сбросившие с себя россыпи орхидей.
  -Что же это такое, Ласло?! - Келка уткнулась лицом в его плечо и зажмурилась, вцепилась в него и дрожала так, что зубы стучали друг о друга. Его руки заботливо обняли её. Он тоже не понимал, что происходит. Сад перестраивался - это не вызывало сомнений. Но почему и зачем? Ветер ударил в лицо, сухо зашуршали голые ветки.
  Не первый раз сбегала от надзирающего взгляда брата Келка. Вот и сейчас она затащила Ласло за угол башни, чтобы никто из домашних не мешал ей прощаться с ним. Он обнял её за плечи, ощущая в себе уже привычную готовность защищать её. А Келка заглядывая в его полыхающие нежностью яркие глаза, жалко и виновато улыбаясь, опять принялась уговаривать его бросить эту забытую Богом деревню и ехать с ними в Петербург.
  -Как ты не понимаешь, - с жаром говорила она, дёргая его за руку в чёрной перчатке, - там для тебя столько возможностей! Ты только представь, будешь работать в издательстве. Конечно, оно не самое большое. Но папа говорил, что они издают очень интересные книги. Правда, сейчас, после кризиса, им очень трудно и они ищут авторов, которые смогут поднять продажи, и тогда можно будет печатать большие тиражи. Но сейчас всем трудно, не только папиному издательству. Поедем с нами, Ласло!
  Он помотал головой, собираясь выйти из своего опостылевшего "обета" молчания. Они стояли обнявшись возле мраморного креста. Келка уже не дрожала, тепло его рук успокоило и согрело. Она потёрлась носом о его рубашку и улыбнулась знакомому аромату: лимон, ёлка, кожаный ремень. Подняла голову, чтобы сказать, как ей это нравится, и наткнулась на его сияющие травяной зеленью глаза. Они целовались как безумные, не замечая ни меняющегося Сада, ни появившегося из-за угла Юрку. Он приблизился и встал в двух шагах, наблюдая за ними с бесстрастным лицом. Наконец, ему это надоело и он покашлял. Келка дёрнулась, но Ласло не выпустил её из рук. Он посмотрел на Юрку поверх головы Келки. На делано спокойном, даже с налётом лёгкой скуки, лице Юрки горели бешеной яростью глаза.
  -Я взрослый человек, Юрочка, - вышла из кольца обнимавших её рук Келка, - и не смей устраивать сцены! И если ты сейчас скажешь хоть одно гнусное слово мне или Ласло, я останусь тут насовсем. Ты меня знаешь!
  Юрка очень хорошо знал свою сестру. Он сунул сжатые в кулаки руки в карманы брюк, постоял, перекатываясь с носка на пятку:
  -Нам пора ехать, - глухим от злости голосом сказал он, смерив Ласло оценивающим взглядом, повернулся и пошёл от них прочь.
  Келка подняла к Ласло несчастное лицо, сделала шаг в сторону, но он поймал её за руку и притянул к себе.
  - Вот мы и попрощались, - и она двинулась следом за братом.
  Ласло смотрел ей в след, его бледное лицо исказила судорога. Сейчас он был готов отказаться от слова, которое легкомысленно дал отцу, ему хотелось послать к чёрту разумные доводы, бросить всё и уехать за Келкой хоть на край света. Его взгляд упал на блеснувшую старым металлом плиту: Камила Мортон. Мама взяла с него слово, которое до сегодняшнего дня никогда не тяготило его. Он пообещал ей никогда не идти против отца, верить ему и подчиняться. Он горько усмехнулся: здоровый мужик, казалось бы, уже может сам распоряжаться своей жизнью. Ан нет! Данное слово - слово чести. "Совесть, благородство и достоинство - вот оно, святое наше воинство", - только так, другого быть не может - так приучил его отец. Им с Галичем предстоял серьёзный разговор, наспех о таком не поговоришь. А ещё нужно время, оно расставит всё по своим местам. И у доверчивой, порывистой и своенравной Келки появится возможность заглянуть себе в душу. Они встретятся, обязательно встретятся, и тогда всё решится.
  Сад расцветал новыми красками. На месте песчаных проплешин сияли свежей зеленью кусты, возле мраморного креста полураскрывшиеся нежно-кремовые бутоны чайных роз склоняли друг к другу головки. Кудрявой зеленью покрылись вековые дубы, несколько голубых елей развесили гирляндами свои шишки, дикий виноград оплёл углы башни до самой крыши. Несколько молодых клёнов шелестели бордовыми пятипалыми листьями. Под окнами башни крохотными упругими колоннами поднялись головастенькие тюльпаны совершенно чёрного цвета, на их упругих вытянутых листьях бриллиантами сверкали капли росы. Вдоль дорожки плитняка, ведущего к входным воротам, раскрыли огромные бутоны розы - все, как одна, глухого чёрного цвета. Пронзительная траурная красота.
  Среди этого траура потерянно бродила Наталья, потрясённо вглядываясь в печальную роскошь. В открытом дверном проёме стоял Галич. Губы его тронула едва уловимая улыбка, на этот раз без тени иронии. Наталья вопросительно обернулась, в ответ он лишь удручённо пожал плечами. Ей показалось, что впервые он выглядел как-то уязвимым, незащищённым и, может быть, даже беззащитным, то есть совсем-совсем по-человечески.
  -Мы отвезём вас в Киев, там посадим на прямой рейс до Петербурга. Четыре часа полёта - и вы у себя дома...
  -Нам бы не хотелось причинять вам столько беспокойства, - возразила Наталья, - мы могли бы добраться на автобусе до Ужгорода, а там поездом.
  -Должен вас разочаровать: из-за землетрясения дороги наши стали непредсказуемыми. Вам удалось поговорить с Петербургом? Нет? Вот видите. Связь наладят, но когда это будет... может, завтра к утру. И дороги кое-где повредил камнепад, не всякая машина пройдёт. Автобусы, во всяком случае, в ближайшие дни ходить не будут.
  -Но может, нам и не стоит так уж поспешно бежать отсюда? - Наталью поразило его настойчивое желание во что бы то ни стало выпроводить их семейство.
  -Вы недооцениваете масштабы такого явления, как землетрясение. Нет, мы, конечно, рады видеть вас своими гостями, - добавил он с кислым видом, - но разумнее всё же не рисковать и выбраться пока ещё можно проехать.
  -Конечно, вы правы, - сдалась Наталья. Она сама не понимала, с чего вдруг выказала желание остаться здесь ещё на какое-то время.
  -А вашему мужу я сообщу номер рейса, не беспокойтесь.
  -Не стоит, мы сами доберёмся. Это не так уж сложно, - она ещё раз взглянула на сверкающие росой тюльпаны, улыбнулась спокойно и горько: - какие дивные цветы! Сто лет назад видела такой цветок...
  -Да? - тёмные глаза сверкнули синим оттенком. Он надел очки, опять спрятавшись за ними, как за забралом, ровным голосом напомнил: - пора в дорогу...
   На улице их уже ждал автомобиль. Вокруг, задумчиво разглядывая его, ходил Юрка. Честно говоря, было что разглядывать. Брутальная, жгуче-чёрного цвета высокая машина сверкала стёклами на пыльной улице.
  -Господи, - вырвалось у Натальи, - какое чудовище! И ещё с правым рулём! Прямо катафалк!
  -Смеётся над конём тот, кто не осмелится смеяться над его хозяином, - пробормотал Галич, открывая перед нею дверцу машины.
  -Это не конь, а вы не д"Артаньян, - тут же отозвалась Наталья, заглядывая в тёмное нутро машины. Там на заднем сидении уже устроилась Келка, она с тоской поглядывала в сторону башни, видимо, ожидая появления Ласло. Но вместо Ласло из ворот вышла Юзефа с объёмистой плетёной корзинкой - такие Наталья видела только в кино о старой Англии.
  -Вот здесь пирожки, сыр, яблоки и кофе в термосе, - отдавая тяжёлую корзину Галичу, сказала она. Тот открыл багажник и поставил туда плетёное наследие старой Англии. Вещи Азаровых уже аккуратно были определены на свои места в идеально чистом кузове.
  -Юзечка, - обняла её Наталья, - дай слово, что приедешь к нам. Адрес и телефон я оставила на столе в кухне. Приедешь? Обещаешь?
  -Может, и приеду, - неопределённо пообещала Юзефа, обнимая в свою очередь Наталью. Потом повернулась к Галичу: - ты не очень-то гони! И чаще меняйся с Ладиком! Слышишь, Галич? - и добавила совсем тихо: - лекарство, конечно, забыл принять? - и сунула пузырёк ему в карман.
  -Слышу, слышу, - он поцеловал её в щёку, - всё будет хорошо! Где же этот легкомысленный юноша? А, вот и он...
  Из ворот вышел Ладислав, и глаза Келки удивлённо округлились. Ласло переоделся. Вместо бесформенного старого пиджака и обтрёпанных с заплатками брюк он надел джинсы и тёмную ветровку с белой футболкой. Из привычного на нём были лишь перчатки, но и они выглядели иначе. Теперь вместо старых, рваных, он надел тонкие кожаные перчатки для вождения машины. Он вопросительно взглянул на отца, тот кивком показал ему на заднее сидение. И, к бесконечной радости Келки, Ласло шагнул в машину и опустился на кожаное сидение рядом с нею. Юрка тут же влез на пассажирское место впереди, Галич уже щёлкал какими-то кнопками, машина секунду "подумала" и стала подмигивать приборами, включаясь в работу.
  -Разрешение на взлёт не потребуется? - осведомился Юрка. Галич только покосился на него:
  -А что у папы нет машины?
  -У Любаши есть. Но папа не водит из-за ранений.
  Галич не понял, о какой такой Любаше сказал Юрка, но не стал уточнять - он выводил свой рендж на дорогу.
  Наталья сидела у левой дверцы, поэтому ей хорошо был виден водитель. Она невольно залюбовалась его изящными сильными руками, уверенными движениями, обманчиво расслабленной позой. Умница-машина почти неслышно урчала мотором, мягко покачивалась, переваливаясь через появившиеся на дороге после землетрясения камни. Дорога тут всегда была не самая лучшая, но теперь её будто специально усеяли глыбами разной величины, приходилось плавно вписывать высокую машину в повороты, чтобы не перевернуть её. Незаметно остался позади Ужгород. Юрку позабавили коллеги-автомобилисты. Они уважительно поглядывали на чёрного собрата, уделяя особое внимание колёсам рендж ровера.
  -А поскромнее машинку слабо было прикупить? - прищурился он в сторону Галича, - высоко сижу, далеко гляжу, да? Над всеми-всеми высоко...
  Галич недоуменно посмотрел на мальчишку: чего это он опять стал задираться?
  -Видите ли, Юра, - со скрытой иронией ответил он, и Юрку передёрнуло, - в наших краях внедорожник - необходимость. Поэтому мы не мелочились, когда выбирали его. А вы принципиально выступаете против дорогих машин?
  -Мне всё равно, - отвернулся от него Юрка и уставился в боковое стекло. Потом придвинулся ближе к Галичу и так, чтобы не услышали на заднем сидении, спросил: - зачем вы убрали те фотографии?
  Галич быстро глянул в его злые глаза.
  -С какой стати я должен был спрашивать на это вашего разрешения?
  -Не хотите сказать правду... - констатировал Юрка. Помолчал, потом попробовал ещё раз объяснить этому холодному человеку: - вы не понимаете, насколько это важно для нас.
  -Для кого - для нас?
  -Для меня, для мамы, для папы.
  -А... для папы... Тогда, конечно.
  Но Юрка не стал ему отвечать в том же тоне, он сцепил зубы и подышал носом, считая до двадцати, оглянулся назад. Келка, завладев рукой Ласло и стянув с него перчатку, перебирала его пальцы и что-то шептала ему на ухо. Тот внимательно слушал, поглядывая на неё сквозь приопущенные веки.
   Наталья забилась в левый угол и закрыла глаза - она всегда плохо переносила езду на автомобиле, даже на таком удобном, как этот. Надо отдать должное этому странному человеку - Эдуарду Петровичу Галичу. Он умел быть предусмотрительным, умел быть заботливым, а уж о том, что успешно вытаскивал всё семейство из самых странных и даже опасных ситуаций - об этом говорить не приходилось. Но всё равно где-то в самой глубине её существа ворочался червь сомнения. Скорее даже не червь, а крохотный червячок, и состоял он только из одного слова: почему. Почему он это делал? Что, у него своих забот мало? Так нет же! Но принял же он самое живое участие в жизни семейства Азаровых. Почему? И тут Наталья терялась в догадках. Потому что было не менее дюжины версий. Например, одна из них - самая невозможная, но, что скрывать, приятная: он поступал так из глубочайшей симпатии, которую внезапно почувствовал к ней, к Наталье. Тут она фыркнула, и Келка обеспокоенно перегнулась через Ласло, чтобы взглянуть на мать.
  Другая версия совсем не романтическая. Азаровы постоянно влипали в разные неприятности и, если бы с ними что-то случилось нехорошее, дурная слава и об этих местах, и о санатории разлетелась бы мгновенно. Конечно, это принесло бы ущерб коммерции практичного господина Галича. Скорее всего, именно эта причина заставила уважаемого Эдуарда Петровича носиться со зловредными клиентами как с писаной торбой. До чего же не идёт ему это вычурное "Эдуард"! Да ещё в сочетании с таким простым отчеством! Наталья открыла глаза, села ровнее. За высокой спинкой переднего сидения с её ростом дороги не видать, поэтому надо смотреть либо влево, но это скучно; либо по диагонали и тогда перед нею маячил безупречный профиль водителя. Конечно, ей как человеку, связанному с искусством, ей как художнику приятно наблюдать за безукоризненными линиями человеческого тела, созданными матушкой-природой. Сейчас она рассматривала Галича, как рассматривала бы скульптуру в музее - пристально и с удовольствием - и вспыхнула, вдруг поймав в зеркале взгляд его глаз, в которых, ей показалось, мелькнуло выражение презрения и беспокойства. Она отвернулась, хотела было сунуться к своим молодым соседям, но те были настолько заняты друг другом, что она не решилась мешать им.
  -Хорошо, я кое-что попробую объяснить, - Юрка уже успокоился и теперь пытался достучаться до этого равнодушного человека. Галич нахмурился: он не хотел ничего слышать. И в самом деле, что нового может сказать этот мальчик? То, что и Женька, и Наталья страшно переживали гибель одноклассников? Об этом он уже слышал и не один раз.
  Юрка опять оглянулся: мама, кажется, уснула, а Келке не до его разговоров с Галичем. Вот ещё дурища! Упрямым клещом вцепилась в этого зеленоглазого красавчика, а тот сидит с блуждающей блаженной улыбкой - прямо, Ромео и Джульетта или Тристан и Изольда.
  -У нас дома нет фотографий одноклассников родителей. Вернее, они есть в альбоме, но мы его никогда не открываем. Это из-за того, что, когда мама узнала об их гибели, она тяжело заболела и потом при напоминании о них у неё случались тяжёлые приступы. Поэтому когда в школе появился стенд с фотографиями героев-интернационалистов, я впервые их увидел. Не знаю, как вам объяснить, но меня постоянно тянуло к этому стенду. Я приходил в школу и сразу шёл посмотреть на их лица, это стало чем-то вроде ритуала. Я был рядом, когда из стены выпал гвоздь, на котором держалась одна сторона стенда. Завхоз попросил помочь укрепить крепления, вот тогда моя рука легла на фото того чёрненького узкоглазого паренька...--
  -Иващенкова...
  -Да, Иващенкова. Мы уже это рассказывали вам, но я не говорил, что я тогда почувствовал. Меня словно бы залило чем-то чернильно-черным, и я увидел... - Юрка сглотнул, - я увидел, как он тащил на себе какого-то солдата, потом появились крестьяне в чалмах. Вместо винтовок они держали инструмент - не знаю, как он называется, им землю обрабатывают...
  -Мотыги...
  -Точно, мотыги. Они окружили Иващенкова и ... и они его... Он уже не мог встать, но всё ещё был живой... а они...
  -Не надо! Не говори! - вырвалось у Галича, глухой, полный боли голос заставил Юрку всмотреться в это лицо со страдальчески закушенной губой. "А, значит, ты не такой бесчувственный, каким хочешь казаться", - злорадно подумал Юрка и тут же застыдился.
  Они проехали пару километров молча. Юрка посмотрел на Галича: тот медленно приходил в себя, и теперь его лицо было спокойным и сосредоточенным.
  -И что же было далее? - осведомился тот.
  -Рядом были ещё две фотографии: папина и его друга Голицына. Я потрогал их - и ничего. Тогда я решил, что ошибся. И стал пробовать фото других солдат. Везде было одинаково. Если человека не было, я "видел" и чувствовал это. А если человек был жив, то фото было светлым - для меня светлым. Голицын был светлым. Он был жив! Но почему он ни разу не дал о себе знать?
  -Да, почему?
  -Вы ведь что-то знаете, расскажите. Это очень важно!
  -Послушай, я же тебе уже говорил, что мало что знаю. Камила Мортон, работая в тех местах, смогла вывезти этого беднягу, когда он уже стал получеловеком. Она смогла поместить его в госпиталь, а дальше... Ты же видел его на фото. Человеку с таким лицом трудно приспособиться к жизни... У этого бедолаги не только лицо было искалеченным. Им должны были заниматься психиатры, но я ничего об этом не знаю.
  -Нет.
  -Что нет? - удивился Галич.
  -Не такой человек Марк Голицын, чтобы думать об утраченной красоте. Он никогда не был трусом. Тут что-то ещё...
  -Много ты знаешь, каким он был, - хмыкнул Галич.
  -Папа рассказывал, но так, чтобы мама не слышала. Голицын был смелым, преданным другом...
  -Преданным другом, - со странной интонацией повторил Галич.
  -Я хотел сказать, что он был верным другом. И потом мы многое узнали о его семье, когда нашли бикс с его вещами.
  -Бикс? Это что такое?
   -Такая коробка для медицинских инструментов. Келка залезла на антресоль - это когда мы генеральную уборку делали уже перед самым отъездом сюда. А там была эта коробка. В ней вещи.
  -С чего вы решили, что это вещи вашего Голицына?
  -Там были документы, фотографии, даже его свидетельство о рождении. Какая-то блестящая побрякушка. Папа сказал, что когда-то эту штуковину Голицын дал на спектакль девчонке из их класса. Браслет с группой крови Келка себе зацапала. Вот кольцо с гербом князей Голицыных, - Юрка показал печатку, Галич мельком взглянул, - было ещё тоненькое обручальное колечко - его мама забрала. И письмо...
  -Письмо? Ты читал его?
  -Нет. Мама тогда сутки не выходила из своей комнаты. А мы сидели под дверью втроём и не знали, что делать. Понимаете, она внушила себе, что ребята из-за неё погибли.
  -Вот как!
   -И если она узнает, что Голицын жив, ей станет легче. Теперь понимаете, почему мне важно встретиться с этим человеком?
  -Ты думаешь, что, если твоя мама узнает о Голицыне, она уже не станет болеть? Сомневаюсь. Память трудно вылечить. Юзефа сказала, что Наталья Николаевна совершенно здорова и что внезапных падений у неё больше не будет. Так что ещё нужно? Вы ехали сюда за тем, чтобы помочь маме. Ей здесь помогли. Надо отпустить прошлое. Если этот человек не появился в жизни твоих родителей, значит, были на то причины.
  -Есть ещё одно дело, - Юрка покраснел, - я тоже хотел его увидеть.
  -Тебе-то он зачем?
  -Простите, но я не могу сказать, - глянул исподлобья Юрка и горячо добавил: - но мне надо! Очень-очень надо!
  -Прямо тайны мадридского двора, - протянул насмешливо Галич, - но прости, друг, тут я тебе не помощник.
  Галич в очередной раз кинул взгляд в зеркало: Наталье явно было не по себе. Они были в пути уже больше трёх часов, пора остановиться и встряхнуться. Он мягко подрулил к кафешке, стилизованной под украинский шинок.
  -Вот что, господа, - повернулся он к сидящим сзади, - привал. Питаться здесь я бы не советовал, но водичку взять можно. И туалет, конечно.
  Мужчины галантно пропустили дам в туалет первыми. Потом все вышли на улицу, там был сделан маленький навес, стоял стол и две занозистые лавки. Они выпили кофе из огромного термоса с кнопкой, съели пирожки, прогулялись ещё раз в сторону туалета и пошли к машине, возле которой собралось несколько местных. Они глубокомысленно разглядывали автомобиль, сообщая друг другу подробности о его технических данных.
  Келка уже привычно забралась в салон, но тут её рот в очередной раз открылся от удивления. На месте водителя устраивался Ласло! Он повозился, подгоняя под себя руль и кресло, застенчиво глянул на Келку и та мгновенно среагировала. Она отпихнула брата и влезла на переднее пассажирское место. Юрка только пожал плечами и сел со стороны левой дверцы. Галич оказался по центру, а Наталья теперь устроилась справа.
  Под восхищённым взглядом Келки Ласло привычно тронул машину с места, и они покатились дальше в сторону Киева. Увидев, как Ласло устраивается на водительском месте, Юрка присвистнул: и этот всё время врал, как и его хозяин. Да что у них тут - шпионское гнездо, что ли?! Говорить с Галичем Юрке было больше не о чем, он злился и сердито провожал глазами домики и домишки. Потом ему это надоело, он закрыл глаза и уснул беззаботным сном. Галич откинул голову на подголовник и тоже закрыл глаза. На стоянке он всё же глотнул таблеточку из Юзефиного пузырька. Он пошевелился, и из кармана джинсов выкатился бледно-голубой камень.
  -Вы выронили, - поймала камень Наталья. Она протянула его Галичу. Но тот не спешил забрать топаз. Он смотрел, как на её ладони камень наливается внутренним сиянием. Неогранённый, он уже был дивно хорош. Да, Витька, знал ты, какой камешек подарить..., - возьмите ваш камень, - повторила Наталья.
  Галич забрал тёплый кристалл и спрятал его так, чтобы больше не потерять.
  Погода стала портиться, боковой ветер спихивал машину с трассы, потемнело, и приборы засветились зелёной подсветкой. Ласло уверенно вёл машину, изредка поглядывая на обеспокоенную Келку и улыбаясь ей.
  Дождь обрушился стеной, но машина упрямо продвигалась вперёд. Наталье стало совсем невмоготу смотреть на бесчинства природы, она обхватила себя руками и зажмурилась. Мягким жестом Галич привлёк её к себе, она на секунду открыла глаза, но не рванулась в сторону. Наоборот, благодарно положила голову ему на плечо - теперь ей не было страшно.
  Галич сидел в бархатной полутьме машины и глупо улыбался. Пушистые волосы Натальи щекотали ему щёку, она вроде бы задремала. Так было всегда: она тяжело переносила все поездки, стоило им влезть в автобус, троллейбус или трамвай её тут же начинали давить стены. Она устраивала голову ему на плечо и закрывала глаза - так и добирались до места.
  Дождь неистово барабанил по крыше машины, однако от недосыпа на Галича стала наваливаться дремота, губы его шевельнулись, произнеся запретное:
  -Натали... - тут же тревожно сжалось сердце от ответного:
  -Марк...
  Он почувствовал, как испуганно дёрнулась Наталья, резко отстранилась и уставилась на него своими огромными прозрачными глазами.
  -Простите, - еле слышно прошептала она, - кажется, я задремала...
  -И вам тут же приснился кошмар, - уголок его рта дёрнулся, как бы в усмешке.
  -В последнее время мои сны полны кошмаров - сплошное отчаяние.
  -Что, всё ещё грехи юности мучают?
  Она не хотела ссориться и проигнорировала обидную иронию.
  -Не хотите отвечать... Да что он такое для вас, этот школьный товарищ? - вырвалось у него.
  И тут с Натальей случилось то, что обычно бывает в полутьме вагона поезда, когда случайные попутчики выкладывают друг другу под стук колёс то, что никогда не позволили бы себе при дневном свете.
  -Что для меня Марк? Они все: и Витенька, и Женечка, и Марк - все они моя жизнь, - просто сказала она.
  -"Витенька", "Женечка"... - фыркнул Галич, - а этого вашего Марка вы называли Маркушей?
  -Никогда. Он всегда для нас Марк. И не только потому, что чуть постарше. Просто он - Марк, и всё, - и он почувствовал, как она улыбается своим мыслям, - он появился у нас совсем мальчишкой: худой, большеглазый, неприкаянный и ужасно гордый. Редко встречаются такие люди, для которых гордость, честь, благородство - не пустые слова уже в детстве.
  -По-моему, вы его идеализируете... - пробормотал Галич.
  -И не думала идеализировать, - отозвалась она, - он всегда был таким.
  -Детская любовь обманчива и наивна, - не хотел он сдаваться.
  -А кто говорит о детской любви? - как-то очень просто спросила она, и в сумраке блеснули её глаза. У Галича перехватило дыхание, а Наталья добавила с болью и лаской: - есть вещи, которые остаются с нами навсегда. Понимаете? На-всег-да.
  Он помолчал, нужно было протолкнуть образовавшийся в горле ком.
  -Чёрт возьми, - он покашлял, скрывая смущение, - чёрт возьми, прямо завидно... Когда в Мадриде ко мне бросилась та бриллиантовая дурочка, я и не думал, что эта история получит продолжение.
  -Немудрено, что она ошиблась. И мне показалось...
  -Неужели похож? - ему надоело притворяться, и было неловко.
  -Силуэтом вы напоминаете Марка. Та же посадка головы, та же манера вскидывать бровь. Но, мне кажется, он чуть повыше, - Галич незаметно усмехнулся, а Наталья продолжила: - у него красивые изящные руки - руки аристократа...
  -Ну уж! - он плотно сжал кулаки.
  -Да-да, не удивляйтесь, ведь его мама была из княжеского рода. А ещё у него глаза удивительно густой синевы, почти чёрные, но с синим оттенком.
  -Вы говорите о нём так, будто он жив...
  -Понимаете, там была странность. Женечка рассказывал, что нашли обожженные останки, а рядом валялась гимнастёрка, в кармане которой нашли фотографию троих ребят и вот этот крестик, - она показала деревянный крест. Галич сразу узнал его, - это я дала Марку крестик.
  -Ну вот видите... Это говорит, что...
  -Это ни о чём не говорит, - перебила она его, и голос её задрожал: - зачем душманы раздели того несчастного? Ведь там же нашли и Витеньку, а он был в форме. И не только это. Тот человек, которого они в костре... тот человек был маленького роста, а Марк высокий. Многое я отдала бы, лишь бы он был жив, - в её голосе снова задрожала безнадёжная тоска.
  -А если бы это было так? Вы не задумывались, почему он не вернулся? Возможно, у него были на то веские причины? - в его мрачном тоне было нечто, что заставило Наталью задуматься об отголосках давней боли, глубоко запрятанной под надоевшей ей бронёй холодной иронии. Но сейчас ей не было дела до давнишних страданий господина Галича, потому что он задал тот вопрос, который она сама себе задавала тысячи раз.
  -Да какие могут быть причины, из-за которых человек не возвращается домой? Его любят и ждут, а он не возвращается! Просто мы ему не нужны... - и губы её задрожали, - и пусть не возвращается, лишь бы был жив. А вы... вы бы вернулись?
  Он перекатил из сторону в сторону голову по подголовнику: надо заканчивать этот выматывающий разговор.
  -Не знаю, - сухо ответил он и позвал: - Ладик, пора меняться.
  
  К девяти вечера они добрались до Киева. Прощание в аэропорту было недолгим.
  -Мы вам очень благодарны, - чопорно произнесла Наталья, пожимая руку Галичу, - столько принесли вам хлопот... Пожалуйста, передайте Юзефе, что мы очень будем ждать её. Она чудесная женщина!
  -Несомненно, - отозвался усталой улыбкой Галич, отмечая про себя, что приглашение не распространялось на него и Ласло.
  Юрка угрюмо наблюдал, как совсем обесстыдившаяся Келка повисла на шее Ласло, а тот нежно прижимал её к себе и ласково гладил по горестно сгорбившейся спинке. И потом, уже в самолёте, она, сжавшись в комочек в кресле, тихонько плакала. Наталья держала её за руку, поглаживая пальцы, и вспоминала, как безутешно рыдала, провожая своих ребят двадцать лет назад.
  
  Перед тем, как отправиться на ночлег в гостиницу, Галич по междугородней связи позвонил в Петербург. Там не сразу взяли трубку, но Галич терпеливо дожидался. Он сразу узнал голос Женьки. Конечно, это уже не был голос юноши, но узнать было можно.
  -Евгений Александрович? Азаров? - произнёс он в трубку.
  -Да? Слушаю вас, - удивились в далёком Петербурге.
  -Моё имя - Эдуард Петрович Галич. Я хочу сообщить вам, что ваша жена...
  -Моя жена?! Что случилось?! - сразу заволновался Евгений Александрович, - что с моей женой?
  -Да ничего особенного, - усмехнулся Галич, - всего лишь пытаюсь вам сообщить, что они только что вылетели из Борисполя и через четыре часа будут в Петербурге. Борисполь - это аэропорт в Киеве, на всякий случай объясняю вам.
  -Господи, так вы говорите о Наташеньке? - и такое неприличное облегчение прозвучало в Женькином голосе, что Галич разозлился.
  -Естественно, я говорю о Наталье Николаевне и ваших детях. Вы всё поняли? Через четыре часа будут, - и резко повесил трубку, - можно подумать, что у него не одна жена, а целый гарем, - сердито бросил он задумчивому Ласло.
  В обратную дорогу они отправились около пяти утра, добрались быстро и без приключений. Но дома их встретила расстроенная Юзефа: ночью сгорела её старая усадьба. То, что это поджог, было ясно без всяких разбирательств: усадьба со всеми постройками вспыхнула сразу со всех сторон.
  -Это задорожные веселятся. И что им неймётся? - Юзефа присела в кухне за стол и горестно подпёрла голову рукой.
  -Не грусти, - погладил её по плечу Галич, - отстроим новую. Если захочешь, конечно. А лучше живи здесь. Чего ради тебе бегать через всю деревню? Разве здесь плохо?
  - Плохо здесь мне никогда не было, - улыбнулась Юзефа, - я подумаю... Только неладно у нас стало. Ты видел Сад?
  -Видел, - кивнул он сокрушённо, - и не только видел, я его чувствую, каждую веточку чувствую...
  Сад встретил их пышным траурным цветением вперемежку с россыпями голубых незабудок между старыми деревьями и стрелками лиловых колокольчиков возле угольно-чёрных роз. Едва Галич вошёл в Сад, он почувствовал, что обычная его связь с каждым деревом, каждым кустиком обострилась до предела. У него появилось ощущение, что, если сейчас отломить какую-нибудь веточку, начнут кровоточить его руки. Этот Сад опутал его сердце корнями своих деревьев. И ещё Галич понял, что Сад прощается с ним, но об этом он не стал говорить Юзефе.
  Он вышел из башни - теперь по её стенам ползли до самой крыши ветви вьющихся роз - ветви, полные траурным цветом. Галич шёл по вечернему Саду, осторожно прикасаясь к шершавой коре старых деревьев, его чуткие пальцы ощущали тепло старой кожи, лёгкое подрагивание шкуры древнего животного, ставшего верным другом и защитником. Он обхватил руками ствол дерева и прильнул к нему щекой. Стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как тонкие нервные нити трепещущего дерева переплетаются с его существом, сливаются и становятся с ним одним целым. А потом он почувствовал, что от дерева повеяло холодом. Он открыл глаза и отступил на шаг. Теперь Сад полыхал всеми цветами радуги. Листья дубов трепетали осенней позолотой, старинные розы - белые, кремовые, розовые - наполняли воздух своим дыханием, лиловая глициния, перекрывшая стены башни, соперничала с розами в тонкости ароматов. Орхидеи всех цветов - от снежно-белой до фиолетово-чёрной - улыбались с каждой ветки деревьев.
  Галич почувствовал, как повлажнели его глаза. С ним прощались - прощались бережно, тонко, нежно и ласково, не желая печалить и огорчать. На него накатила такая усталость, что окружающий мир вдруг подёрнулся дрожащей пеленой и превратился в бесцветную картинку. Это была накопившаяся усталость прошедших столетий.
  Он вернулся к себе, сел за стол. Написать письмо Наталье - вот что нужно сделать немедленно, потому что завтра для него уже не будет, это он точно знал. Галич достал листок бумаги из ящика стола, тут в его глазах комната пошла кругом. Он сдёрнул очки и прижал ладони к лицу, стараясь удержать это глупое вращение, но теперь крутилось всё внутри него. Он уронил голову на стол. Последнее, что он почувствовал, была прохлада белого листка бумаги у его щеки, на котором он собирался писать письмо Наталье.
  
  -Галич! Галич! Посмотри, что случилось! - забыв постучаться, Юзефа влетела в комнату и остановилась.
  Галич сидел на стуле, прижавшись щекой к крышке стола, правая рука его безжизненно повисла, касаясь пола кончиками пальцев.
  -Галич, - теперь уже шепотом боязливо позвала она, осторожно подошла, наклонилась и облегчённо выпрямилась, толкнула его в плечо, - Галич, проснись!
  Он открыл глаза, посмотрел на неё воспалёнными глазами, поднял голову и чётко и ясно произнёс:
  -Вчера я умер... - его вялый монотонный голос напугал Юзефу.
  Она обхватила ладонями его лицо, повернула к себе, всмотрелась в огромные горестные глаза, отпустила и перекрестилась:
  - Ты бы умер, если бы не он... Он это сделал вместо тебя, Галич. Посмотри в окно... Всё твоё он взял на себя... - и умер.
  Он тяжело поднялся, подошёл к квадратному оконцу, выглянул. Сада не было. Вместо живой роскоши растений на несколько десятков метров простиралась безжизненная красно-бурая поверхность. Марсианский пейзаж.
  
  
  
  
  Часть третья: ОТЦЫ И ДЕТИ
  
  
  Возвращение в Петербург не было особо весёлым ни для двойняшек, ни для Натальи. Одна радость - Женечка, примчавшийся в аэропорт ещё до разводки мостов и продремавший на стуле в зале ожидания всё время их полёта.
  -Мне позвонил какой-то раздражённый тип - то ли Ганич, то ли Голич и велел, прямо-таки приказал, встретить вас, - улыбался он, целуя всех по очереди.
  -Галич, папа, его фамилия Галич, - Келка пригладила ему взъерошенные волосы.
  -Как Любаша, Женечка? - что-то в голосе Натальи заставило Женю внимательно взглянуть на неё. Да нет, показалось, вроде всё нормально.
  -Любашу перевели в дородовое отделение...
  -Не выписали?! - ахнула Наталья, - и теперь, конечно, оставят её там до родов?
  -Оставят. Ну что, в буфете посидим - кофе попьём? До сведения Кировского моста ещё полтора часа.
  -Лучше поедем, а подождать можно и на набережной - тепло, можно погулять, - подал голос Юрка. И все с ним согласились.
  Они подъехали к вздыбленному пролёту моста и ещё сорок минут гуляли по набережной, а когда добрались домой, то все хотели одного: лечь спать.
  Дома было привычно уютно и спокойно. После странных и непонятных событий, обрушившихся на них в Карпатах, этот домашний "островок безопасности" показался землёй обетованной. Отправляя утром Женю на службу, Наталья рассказала, как собирается провести день. Выпроводить двойняшек в институт, а то они совсем разленятся. Затем: уборка-магазин-приготовление обеда - это как положено. Потом к Любаше - не забыть приготовить ей творог (прекрасно получается из обычного кефира, и Любаша его любит, да и ребёнку полезно), там она дождётся двойняшек и уже вместе они вернутся домой. И будут ждать Женю к ужину, он, конечно, забежит в больницу на полчасика после работы. Вот тогда-то и станут рассказывать ему все свои небылицы.
  Женя только головой покачал: наполеоновские планы. А ещё было боязно за Наталью. Одна, без сопровождения? Но она заверила, что теперь здорова, совсем здорова и не надо за неё волноваться. Выставила его за дверь, заставив надеть другой галстук, более подходящий к рубашке и костюму. Судя по количеству разбросанных исписанных листков, Келка совсем не спала, сочиняя письмо своему ненаглядному Ласло. На рассвете её всё же сморило, и она свернулась калачиком на диване, даже не разложив его. В отличие от сестры Юрка рухнул как подкошенный и сразу уснул. Разбудить Юрку - это была та ещё задача. После нескольких заходов в комнату, стягиваний одеяла и ликвидации подушки из-под блондинистой головы Юрка сел. Но тут же упёршись руками в колени и устроив на них голову, начал заваливаться на бок.
  -Юрочка, сейчас твоя сестричка займёт ванную и ты пойдёшь в институт немытый, - сказала она волшебную фразу, которая незамедлительно подействовала.
  -Ещё чего, - пробормотал Юрка и поплёлся в ванную, через минуту там уже зашумел душ.
  Келка встала сама, что было не в её правилах, обычно её тоже нужно буквально стягивать с кровати. Но не сегодня. Девочка была явно удручена, опечалена и измучена. Глядя, как сын наворачивает овсянку, запивая её молоком, а дочь вяло ковыряет ложкой кашу, Наталья не выдержала:
  -Келочка, что-то ты неважно выглядишь. Может, останешься дома сегодня?
  -Вот ещё, - фыркнул Юрка, - да если бы я из-за всех своих влюблённостей не ходил в институт, меня бы уже давно выгнали!
  Келка ничего не ответила, только зыркнула на брата недобрым глазом.
  Через десять минут она уже нетерпеливо постукивала туфелькой в прихожей, ожидая брата, который выбирал и никак не мог выбрать рубашку в тон пиджаку. У них в институте строго следили, чтобы студенты, не дай бог, не надели на лекции демократичную футболку или ещё хуже - джинсы с кроссовками. Зимой это ещё куда ни шло, но в сентябре, когда ещё лето не растеряло своё тепло, - бедные ребята парились в обязательных пиджаках. К девочкам тоже предъявляли определённые требования: никаких джинсов, но брюки можно, главное, чтобы они не открывали то, что пониже талии. А то, по наблюдениям администрации, студенты всегда стремились пристроиться за девчонками в брюках с модной низкой посадкой и вместо того, чтобы слушать преподавателя, отвлекались на невесть что.
  Каждый вечер семья собиралась за чаем и Женя с удивлением узнавал невозможные истории. То, что рассказывали дети и Наталья, не укладывалось ни в какие рамки реальной жизни.
  -Этот ваш Галич просто супермен какой-то, - задумчиво глядя на Наталью, как обычно занятую своим блокнотом, сказал Женя. Она подняла на него спокойные глаза:
  -Он необычный человек...
  -О, вот оно, нужное определение: "необычный человек в необычных обстоятельствах", другими словами - настоящий романтический герой.
  -Папа, ты что, не веришь нам? - даже Юрка уловил усмешку.
   -Если бы ты познакомился и с ним, и с Ласло, и с Юзефой, - обиделась за своих карпатских друзей Келка, - то никогда бы не насмешничал.
  -Да, вот, кстати, ещё один персонаж - Ласло. Простенький деревенский паренёк произвёл на мою разборчивую дочь незабываемое впечатление - вот уж новость так новость!
  -Папа!
  -Я бы не назвал "простеньким деревенским пареньком" того, кто легко и привычно управлял дорогим автомобилем, - Юрка посмотрел на сестру, та сидела насупившись, - ты заметила номер машины?
  -Очень нужно... Что там такого странного? Номер как номер.
  -А вот и нет. Там слева от номера две буквы были G и B...
  -Подумаешь!
  -Подумаешь и не один раз, - усмехнулся Юрка, - это обозначение Великобритании. Ясно тебе, дурочка?
  -Мне-то как раз всё ясно, а ты думать не хочешь. Как звали жену Галича? Ага! Она англичанка была - ясно? Вот и машина оттуда. А ты тут теории разные построил...
  Но Юрка решил поставить все точки над i:
  -А то, что твой драгоценный Ласло только прикидывался немым, - это как?
  -Ах-ах! Удивил! Да я знала это. Мы всю дорогу с ним говорили, - она победно глянула на брата, потом посмотрела на родителей, - он обещал приехать к Рождеству...
  - Да ты забудешь его уже к этому времени, - засмеялся Юрка, - вон сколько ребят возле тебя сегодня крутилось... Что-то ты ни одного не отшила. А уж как рыдала-то, как рыдала, когда с Ладиком расставалась! Весь самолёт слезами затопила.
  -Мама, ну что он опять?! - тут же пожаловалась Келка, - ну и что, что рыдала?!
  -Юрочка, Ласло - славный юноша, - попыталась урезонить сына Наталья. Она всмотрелась в дочь: откуда вдруг этот капризный и раздраженный тон? В последние дни Келка по-другому не разговаривала, только так. С чего бы это? Она вздохнула: - напрасно ты так, Юрочка. Я уверена, что Ласло скучает. Вон сколько уже писем пришло... Ты пишешь ему, Келочка?
  -Мам, ну что отвечать на открытки? Он прислал сотню открыток, под картинками по два слова приписывал, будто я дурочка-малолетка какая. Я на днях написала, что здесь ему будет трудно после его глухомани. Нет, конечно, если захочет, может приехать погостить. Но сразу домой, нечего ему тут делать. И потом, мам, не нужен он мне совсем... Наши смеяться будут, скажут, что деревня серая понаехала. О чём он с ними говорить будет? О том, как доил козу и на тележке ездил? Что он там в своей деревне видел? Лошадиный навоз да козье вымя.
  -Вот дурища-то, - протянул Юрка и втянул голову под яростным взглядом сестры.
  -Но как же так? - растерялась Наталья, - ты стала бы стыдиться Ласло?!
  Келка лишь плечом дёрнула.
  - Бывает, конечно, любовь с первого взгляда... В книгах об этом столько написано, в фильмах показано... И всё же я на стороне Юры, - подал голос Женя, - мне кажется, Келочка совсем ещё мало знакома с этим парнем. Что можно узнать о человеке за две недели? Годами люди не могут разобраться, а тут всего-то ничего времени было. И себя неплохо бы лучше понять. Что это у тебя, Келочка? Любовь? Увлечённость? Их легко спутать. Все мы в жизни увлекаемся. Но увлечённость - это так: вспыхнет и погаснет. А любовь...
  -Папа, - перебила Келка и глаза закатила, - ну что ты мораль читаешь? Ты же не на читательской конференции выступаешь! "Увлечённость - любовь"... Кто бы говорил! Вон вы с мамой всю жизнь вместе, и где же теперь она, эта ваша любовь? Только не говори нам, что вы уважаете друг друга... Мы здесь все достаточно взрослые, чтобы отличать одно от другого. Так что не тебе тут рассуждать о любви! И устарело это всё, безнадёжно устарело. Кто сейчас о любви думает?
  Женя открыл было рот, чтобы сказать ей, что нельзя быть такой циничной, но перевёл взгляд на бледное лицо Натальи, на опустившего голову Юрку и промолчал. Вот, значит, как! Сейчас с Келкой бессмысленно говорить, всё равно она не услышит, какими бы разумными не были его доводы. Что-то произошло с нею, а они за повседневностью и не заметили. Расстроенный, он хотел обнять дочь за плечи, но та строптиво отодвинулась.
  Любовь... Уже засыпая, Женя вспомнил, как однажды Любаша, скрывая за лёгкой улыбкой накопившуюся печаль, сказала, что, сколько бы лет не прошло, для него всегда главным человеком останется Наталья, и добавила, что соперничать в этом с нею бессмысленно. Наверное, она права: бессмысленно.
  
  Покров Богородицы пришёлся на четверг. Наталья сложила в сумку необходимые вещи и поехала к родителям, которые, как и все в их семье, обожали это время года. Октябрь выдался тёплым, солнечным, с бесконечно красивым золотом деревьев, с сияющим синевою небом без единого облачка. Она долго катилась на громыхающей тридцатке, потом пересела на забитый до предела автобус, и после ещё одной пересадки добралась до колумбария. Сидя у нечистого окна автобуса, смотрела на неинтересные постройки и печально размышляла о своей жизни. Через месяц ей исполнится тридцать шесть, незаметно жизнь переваливает во вторую половину. Для мужчины - это возраст расцвета. А для женщины? Глядя на неё, скажут, что эта дамочка не первой молодости, или ещё хуже: не первой свежести. А ещё она, как сказал неотразимый карпатский герой, "наседка". Другими словами, курица, которая кудахчет над своими цыплятами. И мозги, соответственно, куриные. А цыплята-то, как показал недавний разговор с детьми, оказывается, уже выросли и многое замечают такого, чего и не следовало бы им замечать.
  По длинной аллее, взятой в раму печальной зелени, мимо целого озера слёз, она спустилась к сильно разросшемуся за последнее время колумбарию. Из высокой трубы в сияющее небо поднимался струйкой дым - чья-то душа уходила навсегда. Их ячейка с белой мраморной плитой и четырьмя фамилиями была в самом конце поля, засеянного ромашками. Она прошла мимо бесконечных квадратиков с датами и именами, похожими на пчелиные соты, только за небольшими плитами вместо мёда в закрытых вазочках покоился прах сотен и сотен бывших живых. Каждый раз, проходя здесь, Наталья чувствовала, как они провожали её взглядами, шептались у неё за спиной, иногда она слышала неясный звук их голосов.
  Она вымыла детским мылом мраморную плиту с серыми прожилками, почистила металлический "балкончик" для цветов, заодно помыла все ячейки рядом, собрала засохшие цветы и прополола газончик, где весною всегда высевала траву. Положила в каждую ячейку по две гвоздички, купленные у входа, при этом постаралась не думать, что уже сегодня вечером ушлые бабушки-продавщицы пройдут по кладбищу и соберут свой "урожай" для завтрашней продажи. И только когда закончила приборку, она села на деревянную лавочку и завела мысленный разговор со своей семьёй.
  Здесь были папа с мамой, дядя Петя и его жена Белла. Наталья рассказала им, как съездила с детьми в Карпаты, каких страхов там натерпелась.
  -Но всё закончилось хорошо, - успокоила она их, - вернулись... Всё хорошо, - повторила она, и слёзы потекли по щекам: - что же мне делать? Дети почему-то отдалились, резко и внезапно. У Келочки взгляд стал холодный, оценивающий. А Юрочка молчит и злится. Почему? И Женечка совсем задёрган своей работой - там проблема на проблеме: то кризис, то конкуренты, то просто бандиты. Требуют издания конъюнктурной литературы, настолько пошлой и примитивной, что приличному человеку эту макулатуру в руки стыдно взять. А ещё Любаша... Но самое главное - это она, Наталья. Она же чувствует...
  Пётр Николаевич покачал головой:
  -Уехать тебе надо, Тусенька...
  -Что ты такое говоришь, - мама махнула на него рукой, - куда она из своего дома поедет? Надо с детьми общий язык искать.
  -Может, ты что-то не дорассказала, Тусенька? - папа потёр висок, - почему вдруг дети так изменились? Ещё полгода назад они были другими. Юрочка - улыбчивый, добрый мальчик, и Келочка - такая открытая, искренняя девочка.
  -Вы, Ростовы, простите, что влезаю в ваш семейный совет, - вмешалась Бэлла.
  -Бэлла, - Пётр Николаевич обнял её, - ты уже столько лет Ростова, а всё ещё извиняешься, - она благодарно улыбнулась мужу.
  -Я, кажется, знаю, что с Юрочкой происходит. Он, ты извини меня, Петя, наш Юрочка теперь всё знает. Помнишь, Наташа, он пришёл к тебе и спросил, правда ли, что он приёмный ребёнок? Тогда ему стала известна лишь половина истории. А теперь, кажется, он узнал её всю полностью. Мне кажется, Наташа, тебе надо всё-всё рассказать детям, ничего не утаивая. Они чувствуют, что между всеми вами есть какая-то недоговорённость и почему-то решили, что эта недоговорённость - мерзкая ложь, обман. Отсюда отчуждение Келочки, отстранённое молчание Юрочки. Расскажи им...
  -И у Жени будут сложности в семье, пока вы все под одной крышей сидите. Ты, Тусенька, мешаешь ему, - Пётр Николаевич заглянул в лицо племянницы, - нечего цепляться за старый дом. Тоже мне - "дворянское гнездо"! Надо вам всем разъехаться. Разменять - и всё.
  Они тут же заспорили, как лучше разменивать квартиру: две однокомнатные квартиры для Натальи и Жени, и две комнаты в коммуналках для детей. Или лучше: Жене комнату в коммуналке и съехаться с родителями - пусть за внуком присматривают, - они могут вполне себе двухкомнатную квартиру выменять. А Наталье тогда отдельную двухкомнатную квартиру где-нибудь на окраине присмотреть. Дети же, в любом случае, получат комнаты в коммуналках. И все будут ходить друг к другу в гости, станут жить самостоятельно, и всё образуется.
  -Но самое главное, - папа махнул рукой, и все притихли, - расскажи им всё.
  -Ты давно была в голицынском домике? - вдруг спросил Пётр Николаевич, - навестила бы старые места, детство вспомнила...
   -Я не смогу им рассказать, - пробормотала Наталья, открывая глаза, - как вы не понимаете? Им будет больно. Я не смогу...
   С ума сойти - задремала, сидя на лавочке! Разморило на мягком осеннем солнышке. Того и гляди скоро и она станет такой, как те старушки в садиках на скамейках: едва присядут, тут же начинают клевать носом. Она потрясла головой, возвращаясь в реальный мир, и медленно пошла в сторону автобусной остановки. Интересный сон ей приснился, надо его обдумать. Но был ли это сон - вот вопрос?
  Дома стоял дым коромыслом: из Пскова приехали родители Любаши и деловито инспектировали квартиру. У Жени были с ними непростые отношения, потому что тесть с тёщей считали, что дочь принесла себя в жертву этому далёкому от театра человеку. Время от времени они пеняли за это молчаливому зятю. Любаша беспокоилась, сердилась на родителей, а Женя отмахивался, успокаивал её и не думал обижаться. Что на них обижаться? У них свои представления, свои взгляды...
  Первое замужество Любаши рассматривалось папой и мамой Синицыными как ошибка дочери по молодости. Кто не совершал в юности ошибок? Хорошо, что детей не было. Так что тут и печалиться не о чем. Но первый муж дочери был человеком театра, и никогда бы не сбил с пути, не заставил стать банальной домашней хозяйкой (Любашина мама выражалась крепче, она говорила, что её талантливая дочь стала сиделкой при блаженной бывшей своего нового мужа). Но что сделано, то сделано. Дочь уверяла родителей, что счастлива, к тому же со дня на день родится внук или внучка - и слава Богу! А зять... а что зять? Что с него взять? Конечно, хотелось бы помоложе да покрепче, а то ходит-хромает... Работа у него вроде неплохая, но, честно говоря, по понятиям Любашиной мамы, работа пустяковая. Это что, дело для мужика - книжки читать?! Учиться, что ли, для этого специально надо?! Но любимая доченька Любашенька выбрала этого колченогого и вроде довольна - вот и пусть себе живут.
  Взмыленный от хлопот Женя встретил Наталью вопросом, куда поместить тестя с тёщей. Наталья тут же предложила свою комнату, а сама перебралась к крайне недовольной этим Келке. "Надо с нею поговорить", - сказала себе Наталья, но тут её позвали в кухню.
   Родители Любаши навезли всяческих домашних вкусностей: консервированных помидорчиков, огурчиков, перчиков, полосатых псковских яблок, даже картошки прихватили, а уж о прочей мелочи и говорить нечего - благо своя машина. Да, не новый "жигулёнок", но всё же машина - свой транспорт. Поставили его во дворе рядом с Любашиной машинкой - пусть пока отдыхает. Пёстрые аккуратные банки с припасами, снабженные наклейками из белого пластыря и подписанные синей ручкой, определили на антресоли и в кладовку.
  Тёща Анна Даниловна придирчиво осмотрела купленные Женей и Натальей кроватку с коляской и приданое, сморщила обгоревший ещё летом носик и махнула рукой, мол, сойдёт. На что тесть Олег Степанович (он называл себя "коренной пролетарий"), только досадливо хмыкнул. Кроткие Женины пояснения привели "коренного пролетария" к выводу, что зять - тряпка и что любезная Анна Даниловна справится с ним запросто. А заодно и со всеми остальными обитателями квартиры. Прежний-то Любашин муж, который актёр, едва Анна Даниловна открывала рот, напоминая, что надо бы в магазин за картошкой сходить, такое устраивал... Он вдруг становился в позу трагика из прошлого века и оглушал сварливую тёщу громогласным монологом из какой-нибудь пьесы. Анна Даниловна в ужасе хватала сумку и бежала прочь от вошедшего в раж зятя, а вслед ей неслось что-то вроде "достойно ли смиряться под ударами судьбы иль надо оказать сопротивленье". Дошло до того, что бедная женщина шарахалась в сторону не только от монологов Гамлета, но и от безобидных коньков-горбунков с зайчиками-попрыгайчиками, обильно населявших тюзовский репертуар и хорошо знакомых зятю-актёру. Так что после подобной "школы" возможность отыграться на безответном новом зяте она считала подарком судьбы и по-детски радовалась, когда каждый раз от души "макала" безропотного Женю.
  На великовозрастных детей - Юрку и Келку, возникших в прихожей, чтобы вежливо поздороваться и помочь с вещами, Любашины родители недоумённо покосились и больше не обращали на них внимания. А двойняшки переглянулись и решили сбежать на выходные от домашней суеты на дачу к однокурсникам. Беспокойная Наталья начала было возражать, "включив" свой синдром наседки, но Келка резко взбрыкнула в очередной раз:
  -Хватит уже нас пасти! Нечего кудахтать! - получилось дерзко и развязно. Наталья отшатнулась, испуганно глянула на дочь, а та, скривив крупный рот в усмешке, забросила на плечо ремешок сумочки и прикрикнула на брата: - ты идёшь или нет?
  Возмущённый Юрка, виновато посмотрел на мать:
  -Мама, не волнуйся, я присмотрю за нею, - Наталья, сглотнув комок обиды, кивнула.
  На улице Юрка дёрнул сестру за руку:
  -Не смей так с матерью говорить!
  Та насмешливо глянула:
  -А то что? По попе надаёшь?
  -И надаю, да так, что сидеть не сможешь, - пообещал ей Юрка, и по его тону она поняла, что он именно так и поступит. А он уже мирно спросил: - чего ты злишься? Не понимаю я тебя: чего ты бесишься? Из-за Ладика своего? Но сама же говорила, что не нужен он тебе. А теперь на всех бросаешься. Выходит, всё-таки не забыла ты своего рыжего героя. Ты уж определись как-то.
  Келка подошла к скамье на остановке трамвая, села, сердитая, злая.
  -Юрка, я уйду к девчонкам в общежитие жить...
  -Так тебе и дали место в общежитии, как же! Вот ещё новости! И с чего это?
  -Не могу я с нею... с мамой. И видеть её не могу. Она же всё время нам врала! А эти её "Женечка, Юрочка, Келочка"... С души воротит! Строит из себя благородную невинность...
  -Ты что, сдурела?! - он плюхнулся рядом, - это уже не смешно. Что ты на маму взъелась-то? Неделю назад всё было хорошо - и вдруг?
  -Мне тут кое-что рассказали, - она нервно заправила за ухо кудрявую прядь, - наша мамочка - этот образец чистоты и нравственности, о котором можно стихи сочинять, - она ещё в школе отличилась. Знаешь, как? Ты не поверишь. Это такая гадость, такая гадость... - и вдруг выпалила: - она с ними спала, со всеми! Ясно?
  Юрка сдвинул брови:
  -Ты думай, что говоришь...
  -Ладно, расскажу тебе. Только не перебивай! Я вначале тоже не поверила, но потом разобралась. Она же ни с кем, кроме мальчишек, не дружила в школе. Некоторые родители мальчиков даже ходили жаловаться директору школы, потому что Ростовы оставляли у себя их ночевать. Один папаша тогда даже письмо в РОНО написал, мол, Ростовы дочь распустили и притон у себя устроили. Ростовых на педсовет вызывали и разбирали поведение их дочери. На каждом родительском собрании об этом говорили, предупреждали, чтобы родители присмотрели за дочерью, что это плохо, когда девочка всё время с мальчиками крутится. Только поздно уже было, потому что она вовсю веселилась, и то с одним, то с другим... Они все из-за неё перессорились. Вот она какая, наша любимая мамочка! Образец нравственности!..
  -Хватит! - оборвал её Юрка, - как ты можешь?! Сгрести бы тебя сейчас в охапку да потащить под кран рот твой грязный с мылом вымыть... Где ты всё это взяла, дурища несчастная?
   -И не дурища! На почте открытки покупала, а там две женщины сидели в очереди за пенсией. Они замолчали и уставились на меня, а потом отвернулись. Демонстративно так отвернулись. И одна, которая помоложе, говорит другой древней совсем, мол, надо же, как чужие дети быстро растут. А древняя ответила, что да, святой человек Женька твой, не каждый байстрючат кормить станет. Другой гнал бы взашей подлюку эту, не стал бы чужих детей на себя вешать. А помоложе ей в ответ, мол, правда твоя, Зина, добрый Женька наш, прикрыл собою её грех. И так громко говорили, специально, чтобы все слышали. Тётки-почтальонши прямо через прилавки высунулись, чтобы послушать, - Келка сунула руки в карманы куртки, - я из почты выскочила, не хотела шуметь там перед всеми, и снаружи дождалась ту, что помоложе. Говорю ей, мол, как не стыдно вам?
   И знаешь, Юрка, что она ответила? Она смерила меня таким гадливым взглядом и сказала: "Я своего сына имею право обсуждать, я его мать. А вот твоя мамаша беспутная даже не знает, от кого детей родила". Представляешь, это она мне говорит, Юрка. А дальше тётка говорит: "И сыночка, Женю моего, она настроила против родителей, из-за неё, девки гулящей, он с нами знаться не хочет". Тут вышла та древняя бабка и прямо сразу заорала: "Что ты с этой сучкой разговариваешь! Она такая же, как её мать-шалава! Это она, подлюка, убила моего Витеньку! По мужикам тут шлялась, а моего Витеньку в Афган загнала... Из-за твари этой поганой парни погибли. Из-за неё проклятой!"... Вот тогда они вдвоём и выложили всё то, что я тебе рассказала.
  Келка закрыла глаза, вспоминая, как глубоко ранила её вся эта гнусь.
  -А ты сразу поверила? - он посмотрел в сторону, поковырял кроссовкой камешки под ногами.
  -Не сразу. Я, Юрочка, целое следствие провела. Не могла я это так оставить и пошла в нашу школу. Там ещё работает та старая училка, Горчицына, она много чего помнит. Ух и понарассказала она! Оказывается, все родители класса постоянно жаловались на эту семейку и на то, что Ростовы позволяли своей дочери слишком многое - вольности всякие, а у той всегда одни мальчики были на уме. Это я тебе словами той училки сейчас говорю. И ещё Ростовы всегда прикрывали свою доченьку, говорили, что та болеет часто. А на самом деле...
  -Нет, я не верю! Это сплетни, грязные, подлые сплетни!
  -Хорошо, пусть сплетни и клевета. Но если даже половина из всего сказанного правда, то ты сам-то понимаешь, что это значит? Юрка, ты не понял? Папа нам не папа! Вот что главное! И кто наш отец, мы не знаем. Может, Голицын этот? Или Иващенков? А может, ещё кто? И я теперь поняла, почему она и слышать об Афгане не может. Это из-за неё убили тех двоих, вот она и точит себя, терзается. И папа чуть из-за неё не погиб! Юрка, я видеть её не могу!
   -Замолчи! - не выдержал Юрка, - что ты мелешь?! Думаешь, папа не знал, что с мамой было? Всё он знал. Врут эти тётки. Не так всё было. Мама сама тебе всё расскажет, если захочет.
  -Ничего она не скажет. Столько лет молчала, и теперь не скажет.
  -Скажет не скажет... Нечего гадать. И злишься ты зря. Ну не родной он нам, и что? Любить его будешь меньше?
  -Дурак. Мне за него обидно. Ничего ты не понимаешь.
  -Сама дура, - без злости, по привычке, тут же откликнулся Юрка, - они нас вырастили, любили, а ты тут начала... Следствие устроила... Каких-то маразматичек наслушалась! Маме шестнадцать лет было, когда... когда всё произошло. А сколько ей всего досталось! Нет, врут эти бабки, - и оживился: - точно, врут! Сколько раз мы слышали, как мама говорила папе, чтобы он сходил к родителям, что стыдно так редко у них бывать, что они уже старенькие.
  -Ну и что?
  -Ты что, не понимаешь, что ли? Она говорила, что стыдно так редко у них бывать. Значит, папа ходил к ним. Просто мы об этом не знали, потому что его родители не хотели нас признавать своими внуками. Ясно?
  -Юрка, давай не поедем на дачу? Что-то расхотелось веселиться.
  -Мне тоже, - угрюмо кивнул он, - домой пошли.
  Они молча подошли к своему парадному. Юрка остановился:
  -Я тебе вот что скажу: они - мама и папа - для меня родители, они всю жизнь обо мне заботились. А я теперь начну выкаблучиваться и носом крутить? И если ты этого не понимаешь, тогда ты полная дура, - теперь это прозвучало по-настоящему зло и обидно, - наслушалась старых идиоток...Ты не имеешь права хамить и предъявлять ей свои нелепые претензии. Не смей грубить маме! Поняла? Пиши письма своему Ласло, а от мамы отстань.
  -Вот скажи, почему ты приказываешь, а я должна слушаться?
  -Потому что я старше.
  -Старше? Всего-то на пятнадцать минут...
  Юрка только хмыкнул в ответ.
  
  На кухне Любашины родственники воспитывали Женю, учили его, как нужно не упускать своего, а если что, так сразу рвать когти, чтобы не подставляться. Забившись в угол с чашкой остывшего чая в руках, Женька тоскливо слушал надоедливое зудение, стараясь думать о своём, о хорошем. Например, о том, как вернётся Любаша и они станут оба хлопотать над ребёнком. Он услышал, как щёлкнул замок в передней, потом донеслись голоса Юры и Келки, и удивился: вроде бы дети собирались на дачу к друзьям. И Наталья почему-то не показывалась, как ушла в свою комнату, так и застряла там.
  -Извините, мне нужно поработать ещё, - он решительно поставил чашку на стол и поднялся.
  -А чем займёшься? - поинтересовался тесть, - может, помогу чем?
  -Спасибо. Но это издательские дела. Надо документы просмотреть и роман дочитать, - он ушёл.
  -Ты слышала, Анюта? Роман ему надо дочитать! Что за работа такая - книжки читать? - и тесть плюнул.
  
  Наталья постелила себе на раскладушке в своей прежней комнате, которая теперь принадлежала дочери. Легла. Всего-то десять вечера - детское время. Обычно в это время они собирались на кухне, пили кто чай, кто молоко, а кто и кофе. Всегда находилось, о чём поговорить, что обсудить. Но сейчас на кухне хозяйничала Анна Даниловна с мужем, да и, честно говоря, не было настроения идти на люди. Наталья вспомнила злые глаза дочери, её грубость. Всё это так не похоже на её смешливую, ласковую девочку. Даже когда дети были мятежными подростками, они не позволяли себе подобных выходок. С чего бы вдруг этот рецидив буйного подростничества?
  Наталья услышала возню в дверях, приподнялась на локте, вглядываясь в тёмное пространство комнаты. Келка вернулась! Она уже хотела было спросить у дочери, почему они не поехали на дачу, но спохватилась, что, возможно, снова вызовет у той беспричинный взрыв грубости и улеглась, скрипнув пружинами раскладушки.
  Дочь молча переоделась, вышла, через минут десять вернулась и юркнула в разложенную постель. До Натальи донесся мятный запах зубной пасты. Уличный фонарь подсвечивал потолок, отбрасывал кривые тени. Трамвай взвизгивал на повороте, урчали моторы машин - привычные звуки.
  -Мама, - позвала Келка, - ты не спишь?
  -Нет, - неохотно отозвалась Наталья, она сердилась, ждала извинений. И дождалась.
  -Мама, мы хотим знать, кто наш отец, - потребовала дочь и продолжила: - только не выкручивайся, пожалуйста. Нам уже кое-что известно.
  Наталья с минуту молчала:
  -Могу я узнать источник ваших знаний.
  -Конечно. Это не тайна. Папина мама много чего рассказала, а ещё бабка Иващенкова. И учительница - Горчицына. Разве мало?
  Наталья скривилась, но в темноте Келка не могла видеть выражения её лица. Женины родители всегда недолюбливали Ростовых, а уж о Витиной бабке и говорить нечего.
  Келке, видимо, надоело ждать ответа, и она обрушила на хранящую молчание мать прорву вопросов-обвинений:
  -Ну что же ты молчишь? Как красиво ты о дружбе всегда говорила... А сама? Так заигралась в дружбу с приятелями, что теперь не можешь вспомнить, кто наш с Юркой отец?
  -Келочка, о чём ты? - озадачилась Наталья.
  -Вот, просила же тебя - не притворяйся. Ты всё время врала нам, и сейчас врёшь! Думала, что все забудут, как ты ещё в школе куролесила с мальчишками? Как к директору бегали родители твоих одноклассников и просили принять меры, потому что в доме Ростовых настоящий дом терпимости...
  -Не смей говорить гадости о твоих дедушке с бабушкой! Хочешь меня поливать грязью - поливай, а их не тронь!
  -Значит, это всё правда, - прошептала Келка, - ты спала с ними всеми. И сама не знаешь, кто наш отец...
  -Почему же не знаю? Знаю, - сдавленно ответила Наталья, - ваш отец - это тот, кто не спал ночами, потому что вы постоянно плакали. А у тебя болели ушки, и надо было носить тебя на руках. Всю ночь носить, иначе ты не спала совсем. Ваш отец - это тот, кто приходил вечером после занятий в университете, закатывал рукава, стирал и отполаскивал в ванне сотни пелёнок, подгузников, распашонок, ползунков. Это он варил вам кашку, если я болела, гулял с вами. Это с ним вы ходили в садик, потом в школу. Это с ним вы делали уроки, и это он всегда выслушивал от учителей рассказы о ваших проделках. Ты можешь назвать хоть один день, когда ваш отец повысил на вас голос? Или просто шлёпнул по попе? Хотя поводов было больше чем достаточно. Он нежно и преданно любил вас всегда... А теперь ты приходишь и задаёшь свой безумный вопрос!
  Но Келка не сдавалась:
  -Я так и думала, что ты всё переведёшь на мою нравственную глухоту, - с издёвкой ответила она, - всё, что ты тут наговорила - красивые слова. Мы любим папу, и ты прекрасно это знаешь. Твоя длинная речь - подтверждение, что папа не наш отец. Ну что ж, задам вопрос по-другому. Кто наш биологический отец? Или ты затрудняешься ответить на этот простой вопрос? Сколько правды в том, что говорили эти бабки? - и вдруг голос её задрожал и она с отчаянной надеждой прошептала: - мама, скажи, что они всё наврали, что всё это неправда...
  -Ты уже достаточно взрослая, чтобы самой, без подсказки, сделать выводы. Есть такие люди, которые даже в самом невинном видят грязь. Не понимаешь, о чём я? - Келка помотала головой, - я говорю о самых простых вещах. Говорю о тех, кто, видя, как мать кормит грудью ребёнка, скажет мерзкую скабрёзность. Вот только такие людишки могли сочинить грязь о нашей дружбе.
  Наталья потянулась к гномику-ночнику, включила его. Теперь в слабом свете она могла видеть напряжённое лицо дочери. Та сидела, обхватив коленки, бретелька ночной рубашки сползла с худенького плеча, тёмные глаза уставились на мать. Наталья перебралась на диван, села, опираясь спиной на стену с детским ковриком.
  -Хорошо, видимо, пришло время тебе кое-что рассказать, - медленно начала она, - ты спросила, сколько правды в том, что плели эти старые женщины? Поверишь ли ты, если я скажу, что в их словах нет ни слова правды? Ты должна сама сделать выбор. Потому что их слово будет против моего.
  -Мы были в первом классе, и наша Алла Фёдоровна нас воспитывала по-своему. Да, это та самая Горчицына, с которой ты поговорила в школе. Она не переносила шума в классе и сразу ставила нас, если кто-то ронял букварь или, не дай Бог, пенал. Мы стояли и стояли. Я была младше всех, ещё шести не исполнилось. И однажды я уписалась.
  -В классе?
  -Да, прямо там, при всех. Прозвище "мокрохвостка" возникло сразу и приклеилось бы, наверное, навсегда. Во всяком случае, на мой шестой день рождения никто не пришёл, хотя приглашали весь класс. Пришли, как ни странно, два мальчика. Они оба жили в одной коммуналке. Один из них - Витенька Иващенков - незадолго до этого отхватил ножницами мне косу, а другой - Женечка Азаров - вообще не обращал на меня внимания. У каждого из них была своя история. У Витеньки не было матери. Нет, она была, конечно, но родила его в тринадцать лет, подкинула бабушке и сбежала. Никто никогда не видел её. Об отце Витенька вообще ничего не знал. Дома у них было плохо: бабка была нормальной лишь неделю в месяц. Она получала пенсию - 46 рублей - и начинала пить. Деньги быстро заканчивались, а она постепенно приходила в себя, ходила по помойкам, собирала то, что из еды люди выкидывали. Этим они с Витенькой питались.
  У Женечки всё было относительно неплохо: нормальные родители кормили, одевали, беспокоились - короче, как все обычные родители. Только скучно. Папа приходил с работы, обедал и ложился на диван читать газету. Мама смотрела телевизор, штопала носки и следила, чтобы сынок Женя не читал тайком книжки. Она сама их не читала и терпеть не могла, когда заставала сына с книгой в руках.
  После того моего шестого дня рождения мальчики стали часто бывать у нас. Папа умел с ними говорить. Твой дедушка занимался астрофизикой, читал лекции, и ему нравились эти мальчишки, их интерес к звёздному небу. А мама - ей всегда хотелось иметь большую семью, много детей, но родилась лишь я одна. Так вот мама пекла всякие пироги, готовила потрясающие обеды, при этом играла на рояле, пела песни. Что ж тут удивительного, что мальчикам нравилось у нас? А когда приезжал из командировок папин брат, тут уж стоял дым коромыслом. Он знал всё, что касалось самолётов, брал нас на аэродром. Ребята дневали и чуть ли не ночевали у нас. Первыми возмутились Женечкины родители, они потребовали, чтобы Ростовы перестали заманивать их сына к себе. К ним присоединилась Витенькина бабка. Первый раз это произошло ещё в начальной школе, прямо на родительском собрании. Папа тогда сказал, что никогда никого не заманивал и что дети сами сделали свой выбор - пришли туда, где им интересно.
  В седьмом классе у нас появился ещё один мальчик - Марк Голицын. У него была своя тяжёлая история. Круглый сирота, детдомовец. Была тётка, но она отбывала наказание за убийство. Марк был второгодником, переведённым из испанской школы, где у него ничего в табеле, кроме двоек, не было, - Наталья вздохнула: - каким образом папа смог разглядеть в вечно сонном, глуповатом на вид подростке то, что скрывала его маска - до сих пор не пойму. Но он увидел достоинство, смелость, незаурядность. Преображение Голицына началось, как ни странно, опять-таки с моего дня рождения. Дядя Петя признал в нём сына своих давних знакомых. Оказывается, он неплохо знал маму и тётю мальчика. Он взял его под опеку, и Марк поселился у нас. Теперь нас стало четверо.
  Наталья рассказывала, замолкала, когда от жгучих воспоминаний перехватывало горло, но после паузы, сжав сердце в кулаке, говорила и говорила. Дочь не перебивала, молча слушала. Наталья себя не щадила, не старалась оправдать. Излагала события в их последовательности - спокойно и беспристрастно, как перед судом...
  -Вот и всё, - просто закончила она свою повесть и переместилась на раскладушку. Келка посмотрела на мать огромными сухими глазами, вытянулась на постели и отвернулась к стене, укрывшись с головой одеялом.
  
  Как сбежала в институт Келка, Наталья не слышала. После тяжёлого разговора с дочерью она заснула только под утро - как в вату провалилась.
  На кухне пили чай Любашины родители, видно было, что расположились здесь они прочно и надолго. Они дружно окинули Наталью осуждающим взглядом, а Анна Даниловна, глядя в окно, где капал дождик, проворчала:
  -Это надо же - все делами занимаются, а она, барыня, спит... - именно в этот момент Наталья пронзительно почувствовала, что она больше не у себя дома. Но она не хотела на радость им лишиться присутствия духа, поэтому мило улыбнулась:
  -Доброе утро, - и направилась в ванную смывать с себя неприязненные взгляды.
  Оставаться в доме, который постепенно из доброго и родного превращался в холодное обиталище, Наталья не захотела. Она прихватила этюдник и отправилась на Карповку, радуясь, что дождик закончился и выглянуло солнце. Возвратилась к вечеру и насторожилась, заслышав громкие голоса новых родственников. Женя, хмельной, сияющий, выглянул в переднюю:
  -Наташенька! - счастливо улыбаясь, пошёл к ней обниматься.
  Наталья мгновенно догадалась:
  -Любаша родила? Кого? Женечка, да ты совсем пьяненький! - засмеялась она.
  -Мальчик, сын! - он прижал её к себе и шепнул на ухо совершенно трезвым голосом: - мой сын! Наташенька, понимаешь?
  Она погладила его по щеке, приподнявшись на цыпочки, поцеловала:
  -Я так рада, Женечка! Поздравляю! Как Любаша?
  -Всё хорошо, я уже ей записку передал и сгущёнку, чтобы с чаем пила для молока, ну чтобы кормить.
  -Умница. Сейчас я ужин приготовлю, отпразднуем.
  -Они там уже всё приготовили, - смутился Женя, - сейчас дети придут, и выпьем шампанского за новорожденного.
  -Вот и замечательно, - согласилась она, решив сегодня не думать ни о чём печальном, - дождёмся детей.
  
  Примерно через час появились Юра с Келкой, они о чём-то спорили. Раскрасневшаяся Келка встряхивала головой, как строптивая лошадка, а Юрка сердито поглядывал на сестру. Завидев мать, Юрка тут же с порога нажаловался:
  -Мам, ты представляешь, эта идиотка... Келка...
  -Юрочка, - тут же прервала его Наталья, - не забывай, ты говоришь о сестре!
  -Вот-вот, - ткнула его в бок Келка, - только и слышу от него: дурища, идиотка... - она старательно избегала взгляда матери. Наталья нахмурилась, вздохнула - видимо, ночной разговор прошёл впустую.
  -Так что же случилось? - попыталась она улыбнуться.
  -Мама, она написала письмо Ласло, в котором просит его срочно приехать. И это после того, как неделю назад отправила ему послание с полным разрывом отношений! Нет, представляешь, вот он получает первое письмо, а в нём чёрным по белому значится, что он, деревенский увалень, будет здесь лишним и что у неё другие обожатели, которые прохода ей не дают и она с ними по ресторанам да казино шастает. Ну не дурища? - он возмущённо смотрел на сестру.
  -А теперь я передумала, - Келка упрямо вскинула голову.
  -Ты что, считаешь, что можно вот так запросто играть человеком? - он холодно смерил её взглядом.
  -Неважно, что я думаю, - смахнула она со щеки непослушную кудряшку, - тогда так думала, а теперь иначе. И отстань от меня!
  -Так вот я скажу тебе, что будет он последним болваном, если сюда примчится. Я бы ни в жизнь не поехал!
  -Так я тебе и не пишу! - внезапно развеселилась Келка, - а что это за шум у нас на кухне?
  -Любаша родила мальчика. Ждали вас, чтобы выпить шампанского.
  -Мальчика! - взвизгнула Келка и помчалась на кухню. Там она бросилась на шею к едва устоявшему под её натиском Жене, - папочка, поздравляю!
  Женя растрогался до слёз, он сгрёб Келку и подошедшего Юрку в охапку:
  -Милые вы мои! Спасибо!
  Легко хлопнула пробка, и шампанское полилось в старые ростовские бокалы. Все встали.
  -За нового Азарова! - Наталья подняла искрящийся хрусталь.
  -За нового Азарова! За нашего нового Азарова! - дружно отозвались Юра с Келкой.
  -За внука! - улыбались тесть с тёщей, разом ставшие дедом и бабкой.
  -За сына! За Марка Евгеньевича Азарова, - и Женя осушил до дна бокал.
  Наталья смотрела на Женю полными слёз глазами: да, именно так и надо было назвать ребёнка. Краем глаза ей показалось, как в зеркале в передней мелькнула смутная тень в солдатской форме, и по выражению лица Жени она поняла, что и он видел эту тень. Женя поднял бокал и отсалютовал тому, кто заглянул к ним на праздник в честь крохотного Марка Азарова.
  
  Анна Даниловна строго следила за кормлениями внука. Маленький Маркушка обычно спокойно спал в пока ещё огромной для него кроватке. Когда приходило время, он начинал тихонько кряхтеть, тогда Любаша уже привычным движением прикладывала малыша к груди. Тот крепко и надолго присасывался, а наевшись, почти сразу засыпал. Даже появившуюся теперь в Петербурге новинку - подгузники на липучках - он давал менять на себе, уже впадая в сонное состояние.
  Забирали Любашу из роддома целой процессией, на трёх автомобилях. Наталья смотрела на взволнованного и невероятно помолодевшего Женю, и у неё прямо-таки руки чесались занести всё на бумагу и подписать: "Двадцать лет спустя". Бледненькая Любаша, вновь ставшая стройной и хрупкой, улыбалась всем усталой улыбкой, ревниво следила за ребёнком, переходившим с рук на руки. Она поцеловалась с Натальей, шепнув ей: "Ну как наш муж?", чем сильно её озадачила. Это была не единственная странность. У Любаши часто менялось настроение, то она оживлённо болтала, смешно показывая в лицах врачей, медсестёр, знакомых, то впадала в мрачную сонливость, раздражённо от всех отмахиваясь. Женя тоже обеспокоился этими перепадами настроения и даже тайком проконсультировался у знакомого доктора. Тот выслушал, покивал и объявил встревоженному приятелю, что скорее всего у его жены так называемая модная ныне послеродовая депрессия. И цинично добавил, что раньше бабы рожали и им было не до всяческих новых словечек - кормили ребёнка каждые три часа, пеленки стирали-гладили да ещё по дому всякими делами занимались - тут уж не до депрессий. Женя пропустил мимо ушей бесстыдный комментарий доктора, но о том, как вывести жену из чёртовой депрессии задумался. Думал-думал, но ничего нового не придумал, как кроме нежного внимания и кроткого непротивления всем её капризам.
  Любашины родители неплохо освоились у зятя, но хозяйство, брошенное на соседей, призывало вернуться. Накануне их отъезда, вечером, в гостиной решили накрыть стол для торжественного прощания. Стараясь особо не шуметь, чтобы не беспокоить уснувшую Любашу, Наталья доставала праздничную мамину посуду. Удивительное дело! Людей давным-давно нет, а тарелки, ложки, чашки, рюмки живут! Прячутся за дверками буфета, вопросительно позвякивают хрустальными боками, когда глубоко под землёй проносится поезд метро.
  Когда в последний раз она доставала всё это? На Новый год? На дни рождения? Вроде, нет. Уже привыкли обходиться тем, что попроще и что разбить не жаль. И она дала себе слово отныне на все-все праздники обязательно доставать из буфета "фамильное серебро". Наталья присела на краешек стула и стала считать семейные праздники: во-первых, дни рождения - их теперь шесть, затем Новый год, февраль, март, май и особенный день - двадцать пятое декабря - Рождество с сочельником накануне. Они с Женей всегда дарили детям подарки именно двадцать пятого, в настоящий день рождения Юры. Был ещё один день - особый день для Натальи - четырнадцатое ноября, но этот день она всегда предпочитала проводить одна, светло и грустно вспоминая тех, кто ушёл насовсем.
  Наталья расставила тарелки и тепло улыбнулась. Вот здесь, с этого конца стола, всегда сидел папа, а рядом - мама. Она говорила, что ей так ближе к кухне. Справа от папы - дядя Петя, а уже дальше мальчики: Женечка, Витенька, Марк и рядом с ним - она, Наталья. Вот они все тенями вошли и устроились на своих местах, юные и живые. Наталья заплакала и тут же себя отругала: сейчас все веселиться будут, а она тут со своими настроениями. Она сама не ожидала, что простейшие действия по накрыванию стола вдруг так вывернут душу. Но, видимо, внутреннее беспокойство, напряжение с детьми, какая-то недоговорённость в отношениях с Любашей, да ещё и собственная неустроенность - всё это сложилось в странный душевный конфликт - отсюда и слёзы. Она тряхнула головой - ещё успеет наплакаться, когда останется одна.
  -Мама, - позвала мать Келка и замерла, увидев, как та тыльной стороной ладони утирает глаза, - мам, ты чего? Болит что-нибудь?
  Губы Натальи задрожали от наивного детского вопроса. Болит? Ещё как болит...
  -Всё хорошо. Это просто настроение... - ответила она дочери.
  -Ну ладно, если настроение... - успокоилась Келка, - там пришли эти...
  -Кто?
  -Ну эти, папины родственники.
  -Какие родст...Ты хочешь сказать, что пришли Женечкины родители? - поразилась Наталья.
  -Они хотят на внука посмотреть, там в кухне Синицыны их уже угощают... Так что ставь ещё две тарелки, - она не стала говорить матери, как насторожилась при виде старших Азаровых, ожидая от них очередной порции приятностей. Но те с порога, лишь робко попросились взглянуть на внука. Тут Любашин отец - Олег Гаврилович - сунулся в переднюю, мгновенно вычислил новых родственников и потащил их в кухню обмывать новорожденного. Поэтому к возвращению Жени с работы и Синицыны, и Азаровы были уже в изрядно весёлом настроении.
  Женя сдержанно поздоровался с родителями, взглянул на Наталью - та пожала плечами. Он кивнул и пошёл мыть руки.
  Анна Даниловна выставила на праздничный стол свои произведения. В хрустальных салатницах нежились помидоры и помидорчики всех видов: в собственном соку, маринованные, в виде ассорти с огурчиками и сладким перцем. Строго откалиброванные огурчики расположились солдатиками в менажнице, заполняя все её отделения. Икра по-гречески дразнила обоняние чесночным духом, вызывая желание немедленно съесть её. Рассыпчатая картошечка с укропом и зелёным луком исходила паром. Олег Гаврилович любовно определил пару бутылок запотевшей "Столичной" поближе к себе. Для дам была предназначена наливка, опять же своего производства. Когда все разместились за столом, отец Любаши встал, повернулся к дочери:
  -Ну вот, Любаша, мы собрались, чтобы ещё раз поздравить тебя! Ты сама ещё не понимаешь, какой подарок нам с матерью преподнесла. За тебя, доченька!
  Любаша подняла навстречу отцу чашку чая с молоком, чокнулась с ним.
  -Вообще-то это и папин ребёнок, - тихонько бросила Келка брату, тот тут же отозвался:
  -С новорожденным тебя, папа!
  Женя благодарно улыбнулся сыну. За месяц гостевания Любашиных родителей он как-то утомился от их постоянных подколов и намёков на никчёмность такой пустой работы, как выпуск книжек. И мечтал хотя бы о небольшой паузе в общении с ними.
  -Спасибо, Юрочка! - он глотнул приторной наливки, поморщился. Водку он не пил - как-то давно, много лет назад, он с друзьями-афганцами отмечал встречу и они выпили, видимо, что-то палёное, с тех пор он даже запах её не переносил, предпочитал коньяк или сухое вино.
  -Что это ты, зятёк, бабье пойло тянешь? Ты ж мужик! - Олег Гаврилович надвинулся с бутылкой водки, норовя налить её в рюмку зятя.
  -Пожалуйста, Олег Гаврилович, - вступилась Наталья, - Женечка не пьёт водку!
  Тот пьяно глянул на женщину, которая своим присутствием раздражала его весь месяц пребывания в гостях у дочери.
  -Ты тут при чём? Чего голос подаёшь? У него своя жена есть. Любаша, что молчишь?
  -Папа, успокойся. Наташа правильно сказала, Женя не может это пить, - она дёрнула отца за рукав, и тот плюхнулся на стул.
  Тут оживился Азаров-старший:
  -Сыночек, мы так с мамой обрадовались, когда узнали о рождении внука. Это такое счастье! Такое счастье!
  -Да, Женечка, - присоединилась Женина мать, - столько лет ждали, и вот, наконец, дождались.
  Она ещё что-то пыталась говорить, не обращая внимания на то, как напрягся её сын, он закусил губу, слушая пьяненький лепет матери.
  -Спасибо, мама, - коротко прервал он её.
  -Чего-то я не поняла, - вмешалась Анна Даниловна, - ты уж так его поздравляешь, уж так кланяешься, будто здесь не сидят двое твоих же внуков?
  -Так теперь же свой народился, - брякнула Азарова и испуганно глянула на сына.
  Женя, разом побледневший и осунувшийся, резко поднялся:
  -Любашенька, по-моему, Маркуша плачет. Не пора ли покормить его?
  Любаша недоумённо взглянула на мужа:
  -Сейчас посмотрю, с чего бы ему плакать? - и вышла. Женя с каменным лицом повернулся к родителям:
  -Я думаю, вам уже пора домой! Время не раннее, а завтра тебе, папа, на работу.
  -Да-да, уходим, - поднялся с места Александр Евгеньевич и потянул за собой жену.
  -Ты куда, Евгеньич? Завтра ж воскресенье?! И ты ж пенсионер... - пьяно потянулся к гостям Олег Гаврилович. Но те бочком-бочком - и выбрались из-за стола. Женя молча проводил их в переднюю, молча открыл входную дверь, дождался, пока они вышли, и захлопнул её, щёлкнув замком. Постоял, переводя дух и смиряя часто забившееся сердце, надел на лицо улыбку. Вошёл в комнату, где тесть с тёщей тихонько, чтобы не разбудить внука, напевали про задумчивый голос Монтана и парижские каштаны. Дети встретили его радостными возгласами, они с Натальей чокались наливкой:
  -Папа, давай к нам! - Келка протянула ему полную рюмку, и он принял её.
  -За тебя, папа! - Юрка звякнул своей рюмкой о бочок его рюмки, да так, что густая жидкость плеснулась через край.
  -За нас, за нашу полную до краёв жизнь! - отозвался Женя, и они выпили сладкое вино.
  
  В этом году Наталья отказалась отмечать свой день рождения. Женя неприятно удивился:
  -С чего бы это? Неужели из-за Маркуши?
  -И это тоже. Ну посуди сам, Женечка, нам нужны сейчас гости? Когда ребёнок такой маленький, зачем чужие люди в доме?
  -Что-то раньше, когда наши были маленькими, ты не боялась звать гостей...
  - То раньше... И что тут праздновать, скажи? Вот уж радость-то - женщине тридцать шесть стукнет!
  -Вот это-то и праздновать! Не сто шесть, а всего лишь тридцать шесть. Кстати, и сто шесть отпразднуем, дай дожить только.
  -Я тебе серьёзно, а ты дурачишься. И потом, Любаша...
  -Так и знал, - огорчился он, - Любаша.
  -Ты подожди, не спеши делать выводы. Я всего лишь хотела сказать, что Любаша, да и ты тоже, ещё не отошли от визита её родителей. Их надо принимать в "небольших дозах", как гомеопатию. Они хорошие люди, но немного утомительные. Извини, если обидела, - он согласно кивнул и махнул рукой - мол, ничуть не обидела, - так что лучше в этом году пропустим.
  -Ну как хочешь, - сдался он, - но торт к чаю должен быть обязательно!
  Наталья не стала огорчать Женю тем, что у неё что-то не заладилось с Любашей в последнее время. Тонко чувствуя настроение людей, Наталья стала замечать за его женой то брошенное вскользь колкое словечко, то непонятное раздражение в свой адрес. И это от Любаши - добрейшей, безотказнейшей, безобидной! Она с непонятной ревностью не подпускала Наталью к малышу, с упорным постоянством отказываясь от её помощи. И ещё она стала нетерпимо относиться к Жениному дружелюбию по отношению к бывшей жене. Её просто бесило, когда Наталья по многолетней привычке заканчивала день за чашкой кофе на кухне, а напротив сидел Женя со своим любимым чаем и они вместе обсуждали издательские дела или планы на следующий день. Раньше Любаша всегда присоединялась к ним, но теперь из-за усталости предпочитала лишний раз прилечь хоть на полчасика.
  И Наталья сделала выводы. Теперь она старалась не пересекаться на кухне с Любашей. Для этого рано вставала, готовила на всех завтрак. Когда появлялся взлохмаченный после сна Женя, она накладывала ему в тарелку овсянку, ставила бутерброды и чашку чая и уходила к себе. Раньше они болтали, завтракая вместе и ожидая появления заспанных детей. Теперь она выходила на кухню только после щелчка замка на входной двери - знака, что Женя отправился на службу. Отправив детей в институт, она ставила на поднос завтрак для Любаши и на цыпочках подходила к закрытой двери. Легонько постучав, входила. Маркуша обычно спал после утреннего кормления, а Любаша, недовольно глянув на вошедшую Наталью, благодарила холодным кивком.
  Любаша жила по своему расписанию, поэтому они почти не встречались. Когда та выходила на кухню, Наталья уже заканчивала готовить обед и исчезала. Она прекрасно понимала, что течение её жизни нарушилось, внезапно и, возможно, непоправимо. Надо было что-то предпринимать, но это самое "что-то" было неприятным, беспокойным и в чём-то даже оскорбительным.
  К седьмому ноября теперь в стране было иное отношение: праздник вроде был, но без демонстраций, плакатов и транспарантов. Раньше они с мамой готовили много-много всего, накрывали торжественный стол. Тогда все ещё были живы. А потом настали странные времена, когда за каждой баночкой майонеза надо было выстаивать часовую очередь. А синие страшные цыплята - знаменитые голенастые "синие птицы"?! Их никто не брал по одной штуке, продавец - обычно это был крепкий дядька в грязном фартуке - орал, чтобы не занимали очередь, потому что всем не хватит, и что в одни руки только два цыплёнка отпускаются. Синие птички смотрелись так, словно бы их заморили голодом, и они печально пытались друг друга согреть в морозильной камере. Денег не хватало катастрофически, Женя репетиторствовал за копейки, давал уроки математики и русского языка, а потом вычитывал тексты в редакциях опять-таки за копейки. А Наталья укладывала детей в коляску для близнецов и тащилась на Невский, там устраивалась на складном стульчике и ждала "клиентов" - тех, кто желал запечатлеть себя на бумаге. Таких художников-конкурентов тогда было полно вдоль всего проспекта, и работа подворачивалась нечасто. Но, как написано на кольце царя Саломона: "Всё пройдёт. И это пройдёт". Действительно, прошло.
   И хорошо, что теперь в магазинах можно купить любые продукты, не выстаивая часовые очереди за каждой ерундой. И Наталья решила, что, даже если она не станет отмечать свой день рождения, всё равно побалует своих чем-нибудь вкусненьким. И, конечно, торт. Пойдёт в "Север" на Невском или на Чкаловском и добудет там любимый Женечкой "Полёт" и "Ленинградский набор" для детей. Но это не раньше шестого, а сегодня только четвёртое. И она решила съездить туда, где не бывала довольно давно - к месту, где когда-то был домик Голицыных. Она знала, что домика уже нет и там выросли новые многоэтажки, но место было то самое и её туда тянуло.
  Трамвай громыхал совершенно так, как и двадцать лет назад. Только не было рядом удобного плеча, на которое можно склонить голову и ехать в дребезжащем вагоне сколь угодно долго. Наталья прикрыла глаза, изредка взглядывая в окно, отыскивая знакомые детали прежней жизни.
  На месте "родового гнезда" Голицыных был небольшой пустырь, с остатками давно сгоревшей постройки. Но сад, через который они с Марком однажды бежали, спасаясь от местной шпаны, всё ещё жил, корявыми кривыми стволами тянулся к хмурому ноябрьскому небу. Наталья пошла к деревьям, дотрагиваясь до их холодных стволов. Странно, этот сад ей тогда казался огромным, чуть не бесконечным. Как это ей могли показаться лесом всего-то несколько хилых деревьев? От прежних времён осталось только громыхание трамвая на конечной остановке.
  Какой-то мужчина в удлинённом пальто из верблюжьей шерсти и шляпе с широкими полями подошёл со стороны остановки к пепелищу. Стоял, смотрел, потом снял шляпу и замер с закрытыми глазами. Луч солнца пробился сквозь сероватую массу, клубящуюся наверху, и облил фигуру мужчины золотистым светом. Наталья затаила дыхание: Марк! Она шагнула, отлепившись от ствола дерева, в которое вцепилась ледяными пальцами. Хрустнула ветка под ногами. Мужчина открыл глаза, взглянул на неё, улыбнулся и, кивнув ей, надел шляпу. А Наталья обругала себя: в который уже раз ей видится знакомый силуэт. Знает же, что не может этого быть, а вот ведь, всё равно никак не успокоится. И как ей могло показаться, что это Марк? Мало ли высоких, худощавых мужчин с тёмными кудрявыми волосами? Сколько угодно. И она решительно пошла к остановке.
  Задумавшись, она пропустила свою остановку и выскочила из трамвая, услышав брошенное вслед "у-у, оглашенная!". Теперь надо пройти через всю территорию медицинского института, чтобы выйти к мосту через Карповку. У въездных ворот охранник с грязно-жёлтой дворнягой увлечённо наблюдал за действиями сидящего на корточках мужчины. Он что-то пытался выловить из Карповки, то чертыхаясь, то ласково кого-то уговаривая. Мужчина был тот самый, с "усадьбы" Голицыных. Наталья сунулась ближе: в Карповке бултыхался кот. По тому, как несчастный задирал вверх усатую мордочку и изредка жалобно мяукал, Наталья поняла, что силы кота на исходе. Мужчина пытался дотянуться до животного рукой, и его положение говорило, что он сам может в любой момент соскользнуть в мутную холодную речку с довольно быстрым течением. У Натальи уже был опыт извлечения тонущих из Карповки. Не проходило и года, как какая-нибудь собачка выскальзывала сквозь решётку и очумелая хозяйка бегала вдоль набережной, норовя сигануть за любимицей. Бывало, Юрка вытаскивал из воды и самих хозяев. Поэтому она не растерялась, поискала глазами палку и увидела брошенную лопату. Она схватила её и соскользнула по остаткам травы к поребрику. Теперь бы дотянуться до бедного кота и не утопить его этой самой лопатой! Мужчина мгновенно отреагировал: он сбросил пальто и шляпу, забрал у Натальи лопату и, не жалея одежды, лёг прямо на гранитный поребрик, пытаясь подхватить кота снизу, чтобы выбросить его на берег. Кот уже даже не мяукал, он вяло водил лапами, из последних сил вытягивая голову из воды, течением его относило на середину реки. Но мужчине удалось дотянуться и подцепить кота, он подволок его к берегу, и тут Наталья, встав на колени, вытянула его за шкирку из воды. При этом лопата вырвалась из рук мужчины и пошла на дно.
  Мужчина довольно легко поднялся и протянул руку Наталье, помогая ей подняться с колен. Мокрый кот жалким комочком трясся у неё на руках, а тут ещё дворняга охранника, видимо, вспомнила о своих далёких благородных предках-охотниках, подскочила к Наталье и клацнула зубами возле её рук. Котик тут же ощетинился и зашипел, но не сделал никакой попытки сбежать с рук.
  -Фу! Фу! - мужчина заслонил собою Наталью с бедным котом.
  -Ваша одежда! - ужаснулась она при виде его мокрых испачканных брюк и джемпера. Он удивлённо глянул на вдрызг мокрые рукава и грязевые потёки по вельветовым брюкам:
  -Да, некрасиво, - признал он. Голос мягкого тембра - то, что принято называть "бархатистый", и акцент, довольно ощутимый, - ничего, как-нибудь доберусь до гостиницы.
  -Конечно, нет, - тут же решила Наталья, - мой дом в двух шагах отсюда, обсохнёте и почиститесь. Да и этого несчастного поможете мне отмыть от карповской грязи.
  -Эй, господа хорошие, - вмешался охранник, - вы тут кота спасали, а лопату мою утопили. А она денег, между прочим, стоит...
  -Как не стыдно! Да она у вас брошенная была и просто так валялась, - возмутилась Наталья.
  -А вот это уже не ваше дело, дамочка! Утопили имущество, так платите!
  -Он хочет денег? - спросил мужчина у Натальи и уточнил: - за лопату? - мокрыми руками он полез во внутренний карман пальто, достал бумажник и сунул в лапу охранника двадцать долларов, - этого хватит?
  -Хватит, хватит, - уверила его Наталья, испепелила ухмыльнувшегося охранника взглядом светло-голубых глаз и полезла, оскальзываясь, по склону наверх.
  Они поднялись в квартиру, причем кот доверчиво прильнул к Наталье, как ребёнок к матери. Любаши дома не было, она теперь с Маркушей в любую погоду обязательно выходила на прогулку в ботанический сад. Гуляла там по четыре часа, даже кормить устраивалась на скамейке в тихом уголке. У Любаши теперь была тайна, и доверить её она не могла никому, даже Жене. Тайна заключалась в том, что она разыгрывала перед Маркушей целые сцены из разных спектаклей. Теперь её привлекал Чехов, и она на разные лады повторяла: "Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я - чайка...". Уже было довольно прохладно, и поэтому в саду народ навстречу почти не попадался. Иначе её громкие монологи, взмахи руками и эффектные позы привлекли бы внимание и показались чем-то нездоровым.
  Они искупали кота, действуя дружно и на удивление слаженно. Кот так натерпелся в грязной Карповке, что без единого звука позволил себя дважды намылить детским мылом и ополоснуть. Потом Наталья дала коту, оказавшемуся молоденькой кошечкой, тёплого молока и определила в коробку от обуви, постелив туда старый пуховый платок и пристроив к горячей батарее.
  -Теперь займёмся людьми, - улыбнулась она, глядя на такого же, как кошка, мокрого мужчину. Тот взглянул на себя в зеркало и рассмеялся:
  -Угорелый кот, да?
  -Вот что, я сейчас дам вам одежду сына, он по росту и комплекции такой же, как и вы. А потом напою вас чаем. Или вы кофе предпочитаете?
  -Могу чай, но лучше кофе, - от улыбки на его щеках появились ямочки, и Наталью опять кольнуло воспоминание, - а я не представился. Извините. Пако Вильегас, я путешествую.
  -Вильегас? Испания? Наверное, это часто встречающаяся фамилия?
  -Возможно, как-то не интересовался. Но сейчас я живу в Англии. А вы, как вас зовут?
  -Наталья Николаевна Азарова-Ростова.
  -Ростова? - задумчиво повторил он, - кажется, так звали в "Войне и мире" главную героиню?
  -Да, в школе мне доставалось из-за этого. Прошу вас, господин Вильегас...
  -Пожалуйста, не надо так официально. Просто и без церемоний - Пако, хорошо? - не ответить на его обаятельную улыбку было невозможно.
  -А вы меня зовите Наташа, - блеснула глазами Наталья.
  Пока он плескался и переодевался, Наталья тоже сменила мокрую одежду на сухую и занялась кофе, посмеиваясь над своей привычкой влезать в разные истории. Но в Пако Вильегасе было столько обаяния, что, несмотря на его возраст, а Наталья определила на глаз, что ему ближе к шестидесяти, любой молодой человек мог бы ему только позавидовать. Да, этот господин являл собою воплощенного испанского синьора с великолепным вкусом и безупречными манерами.
  Он появился, до смешного похожий на Юрку. И Наталья подумала, что, наверное, Юрочка, когда состарится, будет выглядеть именно так, как этот всё ещё очень привлекательный мужчина. Пако прошел в уголок - любимое место Юрки - и уютно там устроился, принюхиваясь к разогреваемому на газе супу.
  -Вы, кажется, задумали угостить меня не только кофе?
  -Вы угадали. Я подумала, что время обеденное. А когда вы ещё до своей гостиницы доберётесь... Значит, вы турист из Испании? Первый раз в Петербурге?
  -Турист, - согласился он, улыбнувшись глубокими тёмными глазами, - в Петербурге в первый раз, но в Ленинграде был. Я когда-то учился здесь. Правда, не очень долго. Вот и брожу по тем местам, где когда-то бывал. За сорок лет многое изменилось... - он попробовал суп, - о, очень вкусно!
  -Вы очень хорошо говорите по-русски.
  -Когда-то у меня была такая строгая учительница! Моя однокурсница. Она пыталась учить испанский, но он ей никак не давался. И тогда она потребовала, чтобы я выучил русский язык. Мы учились в медицинском институте. Там, где мы сегодня вытащили нашу утопленницу...
  -Так вы медик.
  -К сожалению, доучиться не получилось. В молодости бунтовал, из дома ушёл... ну вы слышали: хиппи и всё такое: выйти из общества, в которое нас не пускают... От родных отказался, с отцом смертельно рассорился, - он задумался, - когда здесь оказался, радовался, как ребёнок, - свобода полная! А то, что среди наших на курсе были ребята, скажем так, излишне бдительные, которые, возможно, по собственному желанию регулярно писали отчёты об иностранных студентах в соответствующее место, - об этом я не задумывался. Целый год прожил в зашоренном состоянии, - он посмотрел на сидящую напротив женщину: умеет слушать!
   -За девушками ухаживал, - он усмехнулся, - тогда они все мне казались красавицами. Но моя однокурсница сумела навести порядок в моей беспорядочной жизни. Дивной красоты была девушка! Глаза - огонь, и сама подвижная, как ртуть. Я звал её "королева". Не знаю, почему я в неё не влюбился? В такую-то красавицу... Вот тогда-то я и понял, что всегда был дурак полный. И знаете, кто меня образумил? Сестра "королевы". Их и сёстрами-то было трудно назвать, настолько они были разными. По своей привычке давать новые имена всем, я назвал её Инес - то есть "невинная". У неё было другое имя, но это было такое хрупкое, нежное, трепетное и доверчивое создание, что имя Инес ей очень шло. Мы встречались тайком от всех, прятали своё счастье от чужих недобрых взглядов. И, представьте, я женился. Её мать потребовала, чтобы мы венчались. Смешно, да? Я - социалист по убеждениям, состоял в молодёжном коммунистическом союзе - и вдруг венчание. Но с моей, как это сказать по-русски? - тёщей - спорить по некоторым вопросам было бесполезно. И ничего, обвенчались, конечно же, тайком от всех. Даже сестра жены об этом не знала. Так вот для Инес всегда самым большим сокровищем был её дом. Не в смысле - каменные стены, крыша. Нет. Дом как понятие...
  -Семейный очаг, - подсказала Наталья.
  -Точно. Семейный очаг. Она обожала своих родных: мать, сестру. В ней столько было тепла и любви, что даже частички этого хватило бы, чтобы переделать сотню таких балбесов, как я. И постепенно я стал менять своё отношение к оставшимся на родине близким, особенно к отцу, с которым мы не общались уже несколько лет. Поэтому когда пришло сообщение, что мой отец тяжело заболел и просит меня вернуться, чтобы хотя бы проститься, именно она, моя Инес, настояла, чтобы я туда поехал. Я успел проститься с отцом... и даже дал ему слово, что поеду в Испанию, в наш старый семейный дом. Но дому в Мадриде предстояло ждать моего появления ещё двадцать лет. Дурацкий донос и затем арест: меня обвинили...чёрт их знает, в чём только меня не обвинили, даже в подрывной деятельности. Через десять лет "особо опасного преступника" выпустили - власть сменилась. Пока приходил в себя, власть вновь сменилась, и началось... Мне ещё повезло. Одному моему знакомому все кости переломали... Так что они у меня украли ещё десять лет, оставив эти следы на руках... - он поддёрнул рукава джемпера и показал свои дивной красоты руки, которые даже застарелые следы от наручников не могли испортить.
  -А ваша семья? - Наталья подлила ему ещё кофе, но он не стал пить, отвернулся к окну и молчал. Одинокий, он почему-то показался Наталье сейчас беззащитным, как малое дитя.
  -Моя семья исчезла.
  -Как? - от неожиданности она села на стул, - как исчезла?
  -Вот так. Пока был в заключении в первый раз, пытался писать письма Инес и передавать их через родственников. Потом выяснилось, что они их сразу сжигали - боялись за себя. Короткий промежуток между первым и вторым сроком я метался, пытаясь через советское посольство разыскать жену и ребёнка, которого никогда не видел. До сих пор помню их поразительные ответы: "такие не числятся, данных нет". Как это может быть? "Данных нет"? - он посмотрел внезапно заблестевшими глазами, - недавно кое-что удалось узнать, но это такие крохи... они мало что дают для дальнейших розысков, - он помолчал, - простите, что обрушил на вас эту давнюю историю...
  -Хотите, завтра пойдём гулять по городу? - вдруг предложила Наталья, - и я вас буду рисовать. Ведь я художник-иллюстратор. У вас изумительное лицо - лицо идальго...
  -Идальго на пенсии, - рассмеялся он, - с удовольствием погуляю по Петербургу.
  Щёлкнул замок, и до них донесся Любашин голос:
  -Наташа, ты дома? Подержи Маркушу, пожалуйста. Я не привязала коляску.
  -Конечно. Уже иду, - она улыбнулась синьору Пако и поспешила в переднюю.
  -Кто это у тебя там? - шёпотом спросила Любаша, передавая кукольный свёрток с ребёнком.
  -Один очень хороший человек, - ответила Наталья, укладывая Маркушу удобнее на левую руку.
  -Интере-е-сно, - пропела Любаша, скрываясь за дверью. Раньше они просто оставляли коляски внизу - так всегда делали Натальины родители, так делала она сама, пока дети были маленькими. Но теперь нужно было "припарковывать" коляску к батарее и приковывать её специальным замком, иначе только бы её и видели.
  -Спасибо за вкусный обед, - синьор Пако возник в передней, - о, какая куколка!
  -Не угадали, синьор Пако. Это не куколка, это наш маленький мужчина пришёл с прогулки! - она откинула уголок одеяльца, продемонстрировав "мужчину", который завозился во сне, причмокивая крохотным ротиком.
  -Как все мужчины, он мечтает хорошо покушать, - его тёмные глаза заискрились синим. Наталья отвела взгляд.
  Любаша проводила глазами вышедшую на площадку из их квартиры статную фигуру высокого мужчины в дорогом пальто, он улыбнулся ей, надел шляпу с широкими полями и легко побежал вниз по лестнице.
  -Полезные знакомства завязываешь? - между прочим поинтересовалась она у Натальи, которая на кухне прибирала посуду.
  -Все знакомства полезны. Это уж как посмотреть, - отозвалась Наталья. Она не хотела сейчас никаких разговоров, тем более, что с Любашей в последнее время все разговоры носили странный подтекст. Вроде кажется всё безобидным, но одно словечко или тон, каким это словечко сказано, сразу придавали сказанному двусмысленный оттенок. Поэтому Наталья постаралась скорее вымыть посуду и сбежать в свою комнату. Ей нужно было ещё раз перебрать в памяти то, что рассказал синьор Пако. Что-то тревожило её, и она хотела за карандашными набросками спокойно подумать обо всём.
  Женя хотел постучать в дверь, но замер. Что-то не ладилось в последнее время между Любашей и Натальей. Дошло до того, что он стал ожидать худшего, и от этого сердце в тревоге замирало. Наконец он тихонько приоткрыл дверь.
  -Можно к тебе? - прозвучал тихий вопрос.
  -Входи, Женечка! Когда же тебе было нельзя? - радуясь ему, откликнулась Наталья.
  Женя, припадая на раненую ногу, прошёл к своему обычному в этой комнате месту - креслу возле рабочего стола Натальи. Кресло было занято.
  -Это кто же тут у нас? - восхищенно воскликнул он, разглядывая изящное пушистое создание, свернувшееся клубочком и не обращавшее на него никакого внимания. Он взглянул на Наталью: - всегда мечтал иметь кошку.
  -Но никогда не говорил об этом. Почему?
  -Ну, как-то неловко: мужик должен вроде бы о собаке служебной мечтать, а я - о кошке... - смущённо отвёл он глаза.
  -Женечка, - изумилась Наталья, - ты просто чудо!
  -Ладно тебе смеяться над старым больным человеком, - ещё больше смутился он, поднимая кошку, садясь в кресло и устраивая её у себя на коленях, - ты лучше скажи, какого гостя принимала сегодня?
  -Уже доложили? - она постаралась спрятать раздражение за улыбкой.
  -Доложили, - спокойно согласился Женя, - так что за господин навестил нас?
  -Навестил нас синьор Пако Вильегас из Лондона. Мы с ним выловили из Карповки вот это самое создание, которому ты так нежно сейчас почёсываешь ушко.
  И она рассказала все обстоятельства появления в их квартире Пако Вильегаса.
  -Вильегас... - задумчиво проговорил Женя, - знакомая фамилия.
  -Ещё бы! - кивнула Наталья, - вспомни, какая фамилия значилась в свидетельстве о рождении Марка? Вильегас. Наверное, в Испании этих Вильегасов, как у нас Ивановых... Он несчастный человек, Женечка. Потерял всю семью, в заключении провёл двадцать лет. Ужас! И он очень красивый человек.
  -Жалеешь его, Наташенька? - лукаво взглянул на неё Женя, в голосе его послышались заинтересованность и лёгкое удивление.
  -Жалею. А ты бы не пожалел? Ты вон кошку жалеешь, а это человек. Завтра мы с ним договорились погулять по городу. Ты не возражаешь? - усмехнулась она.
  -Кто я такой, чтобы возражать? - очень серьёзно ответил Женя, но тут же мягко улыбнулся, - а что ты рисуешь?
  Наталья повернула к нему блокнот.
  -Опять Марк? Нет, постой, это не Марк... Неужели это синьор Вильегас?
  -Он самый, - внимательно разглядывая собственный рисунок, ответила Наталья, - так ты говоришь, он похож на Марка? Странно. Я рисовала именно Пако Вильегаса.
  Теперь она поняла, почему таким привлекательным ей показался этот мужчина: он напоминал Марка. И самое поразительное то, что сходство было не только внешнее: в редчайшем цвете глаз, в нежном изгибе губ, в разлёте тёмных бровей, в трепетании тонко вырезанных ноздрей, в повороте головы, в нетерпеливом движении плеч - сходство шло как бы изнутри, настолько ощутимое для неё, что холодок шёл у неё по спине и мурашками покрывались руки.
  
  Для Келки наступил трудный период. Её раздирали противоречия. То, что было в далёких Карпатах, ныне виделось ей как странное и забавное приключение, как волшебное влияние экзотической обстановки. Все эти полуразрушенные замки, феерические сады, странные колдуньи-мольфарки - всё теперь казалось лишь обаятельной сказкой непривычного для неё места.
  И загадочный Ласло представлялся теперь ей всего лишь органичным приложением к местной экзотике. Нет, она не относилась к тем легкомысленным особам, для которых девизом было "с глаз долой - из сердца вон". Но дни проходили, и, к её огорчению, образ карпатского юноши стал понемногу стираться из памяти. К тому же Келка каждый раз обижалась на немногословного молодого человека, когда получала от него открытки с детскими гномиками или c роскошной белой розой, подписанные двумя словами: "Желаю удачи"" или "Будь здорова". "И это всё? - возмущалась она и гадала: - не о чем писать? Или не умеет писать нормальные письма? Или не хочет?!". Обиды накапливались. Сама она вначале писала ему по две-три страницы чуть ли не каждый день, потом количество страниц сократилось до одной на письмо. Результат был тот же: ничего не изменилось. Ласло присылал милые открыточки всё с теми же смешными картинками и припиской, сделанной корявым почти детским почерком. И тогда Келка вовсе перестала писать ему. Какой смысл писать что-то, если человек никак не реагирует на то, что ты пишешь?
  Она написала последнее письмо - прощальное, где накопленные обиды вылились в бесконечном количестве отчаянных упрёков. Так бескомпромиссная Келка высказала наболевшее. А чтобы у равнодушного красавчика Ласло не возникло никаких сомнений на её счёт, она в конце с жестокой логикой объяснила бессмысленность его приезда в Петербург. Сухо и надменно растолковала, что надежды на поступление в институт у него нет и не может быть, потому что он не сдаст экзамены, даже если сутками станет штудировать учебники, даже если умрёт над этими учебниками. Другими словами, здесь будущего у него нет. И зачем он ей такой - человек без будущего? И холодно добавила, что их наивная увлечённость друг другом была глупой ошибкой, всего лишь любовь, что называется, "на безрыбье", и не стоит об этом вспоминать. Потому как ей уже сейчас стыдно вспоминать некоторые эпизоды в их отношениях.
  Келка специально сходила на почту и отправила письмо заказным с уведомлением. Письмо он получил: она долго вертела в руках уведомление об этом. Но не ответил. Даже дурацких гномиков не прислал.
  Через несколько дней она опомнилась и написала коротенькое покаянное письмо - болезненный крик отчаявшейся души. И в постскриптуме пылко просила простить её и немедленно приехать. Он опять не ответил. Целый месяц молчания! Тогда она стала накручивать себя, рисуя всевозможные ужасы: от страшного падения со скалы, до жуткой автомобильной аварии. Писем по-прежнему не было: ни дурацких гномиков, ни белых роз - ничего. И Келка впала в глубокое уныние. Юрка пытался отвлечь сестру, таскал по концертам, выставкам, друзьям-приятелям. Она ненадолго оживала, становилась прежней смешливой хорошенькой девушкой, но потом сдувалась как воздушный шарик и тоскливо пялилась в окно. Музыка на концертах оглушительно била по барабанным перепонкам, вызывая тошноту. Выставки поражали скучным дилетантизмом, а друзья-приятели просто казались пошлыми уродами.
  У беззаботного Юрки тоже начались свои сложности. Он легкомысленно закрутил пылкий роман с куколкой-лаборанткой на кафедре английского языка. Девушка уже отучилась в их институте, была постарше Юрки, к тому же в далёком Норильске у её мамы был оставлен на воспитание сын, о котором она с удовольствием всем рассказывала. Длинноногая лаборантка снимала комнатёнку в коммунальной квартире возле киностудии, регулярно выясняла отношения с соседями и была полна житейского оптимизма.
  На музейном отделении - у музейщиков - мальчиков числилось не так уж и много, а те, что были, не отличались особой привлекательностью - обычные заурядные пареньки из провинции. Красавец-блондин Азаров среди них был приятным исключением, как лебедь среди стаи гусей. На него заглядывались не только студентки всех курсов и факультетов, но и дамы-преподаватели. И если на экзаменах от этих дам девочкам доставалось по полной программе и многие выбегали со слезами, то сияющий Юрка всегда выходил из аудитории с неизменной пятёркой в зачётке. Обычно все его романы и романчики заканчивались быстро и легко, но не в этот раз. Светочка буквально вцепилась в него мёртвой хваткой. Она даже заключила перемирие с соседями по квартире, чтобы они случайно не вспугнули "дичь".
  Если бы Келка была не так погружена в свои переживания, она бы, конечно, обратила внимание на некоторые несуразности в поведении лаборантки Светочки и они бы с Юркой вместе посмеялись над её попытками завлечь его. У лаборантки была трогательная и не один раз испробованная на особях противоположного пола манера говорить жарким полушёпотом с придыханием, опуская глазки и освещая кукольное личико смущённой улыбкой. Тоненькая до невозможности, она подчёркивала поясочком свою невероятную талию, откидывала пышную гриву тёмных волос за спину, доверчиво взглядывала снизу вверх на Юрку фарфорово-синими глазами, ожидая от него незамедлительных рыцарских подвигов.
   Однажды на занятиях она неутомимо сновала, помогая преподавательнице, разносила стопки кассет с записями. Вдруг пошатнулась и как-то по-балетному изящно стала опускаться на паркетный пол, медленно теряя сознание. Студентки испуганно завопили, а Юрка, как единственный из присутствующих, способный поднять женщину на руки, подхватил невесомую даму и вынес в коридор к открытому окну подышать свежим воздухом. От помощи врача нежное создание решительно отказалось, лишь попросило глоточек воды. Конечно, Юрка остался возле бедняжки, которая цедила водичку, томно поглядывая на мужественного юношу и восхищаясь его силой. Тут же она, потупившись, призналась, что не ела уже двое суток, так как пришлось отправить всю зарплату маме в Норильск, чтобы она купила сыну Вадику тёплое пальтишко. Не восхититься такой материнской самоотверженностью было бы грешно. Юрка не только восхитился, но и проводил бедняжку домой, продолжая восхищаться её самоотречением и называя красавицей Фантиной (он только что дочитал роман Виктора Гюго "Отверженные" и находился под большим впечатлением от прочитанного).
  Светочка на удивление быстро и умело "приручила" ничуть не глупого Юрку. Теперь он частенько бывал в комнатке возле киностудии и даже перезнакомился там со всеми соседями. И всё же, несмотря на все замечательные качества Светочки, он остро чувствовал, что его дурачат, но всё глубже и глубже завязал в ненужных ему отношениях, как муха в плошке с мёдом. К тому же Светочка время от времени проводила "лечебные вливания" в виде будто бы голодных обмороков, внезапных тихих слёз, либо трогательного рассказа о своём необыкновенно умненьком малыше. А недавно она, плющом обвившись и повиснув на Юркиной шее, горестно заявила ему, что больше так жить не может, что безумно устала бороться в одиночку и не лучше ли разом оборвать все нити. На что Юрка со своим своеобразным чувством юмора предложил ей сбегать за тортиком к чаю, тогда и жизнь покажется слаще. К его удивлению, Светочка кротко согласилась и так нежно с ним попрощалась, словно он не за тортом уходил, а в автономное плавание на полгода. Он отсутствовал ровно столько, сколько надо было времени, чтобы сбегать в булочную на угол и купить там фруктовый торт, весь облитый блестящим желе и украшенный жёлтыми упругими черешнями и ломтиками персика.
  Когда он вернулся, по квартире суматошно бегали соседи, все двери и окна были открыты и влажный дождливый воздух вливался, вынося кислый запах газа. Светочка, тряпичной куклой, лежала на потёртом полу кухни, бледная, с закатившимися глазами.
  -Что ж ты, парень, не досмотрел за нею? Ведь и помереть могла бы, кабы я не вышел чайник ставить, - укорил его мужик-сосед в драной майке на волосатом тщедушном теле.
  Растерявшийся Юрка, обвиняя себя в жестокости и бездушии, опустился на колени возле потерявшей сознание девушки. Ей и в самом деле было плохо, а он по-дурацки шутил, смеялся над нею... Юрка отнёс бледную в зелень Светочку, постепенно приходящую в себя, в комнату, уложил на диван, укрыл стареньким пледом. Она никак не могла согреться, тряслась в жестоком ознобе. Тогда он стал растирать ей руки, согревать своим дыханием. Судя по всему, Светочка опять начала впадать в предобморочное состояние. Отчаявшийся Юрка вскочил, собираясь вызвать скорую помощь:
  -Светочка, не теряй сознание! Я сейчас доктора вызову!
  -Не надо доктора, - прошептала бледными губами бедняжка и тихонько заплакала, повторяя сквозь слёзы: - всё равно это не жизнь.
  Конечно, Юрка нежно утешал страдалицу, и не успел опомниться, как наобещал целую кучу того, чего никак не собирался делать в ближайшие десять лет.
  Он возвращался домой вечерними улицами, бездумно скользя глазами по ярко освещённым витринам и с тоской размышляя о данном им слове. Он вспомнил, как оживилась почти умирающая Светочка, когда он сгоряча уронил:
  -Вот что, так жить нельзя. Так ты просто загонишь себя. Тебе надо замуж выйти. И если у тебя никого нет получше, то я предлагаю свою персону.
  -Вот ты всё шутишь, - томно взглянула она из-под ресниц, - а для меня это слишком серьёзно.
  -Ну и я серьёзно, - не совсем уверенно сказал Юрка, - давай поженимся...
  -Ах, что ты такое говоришь! Ты ещё совсем мальчик, - с печальным укором бросила она, - ты даже не представляешь, насколько это взрослый поступок.
  -А я, по-твоему, ребёнок? - тут же рассердился он, - я - взрослый мужчина и имею представление, о чём сейчас говорю.
  -Конечно, ты не ребёнок, - тонко улыбнулась она, запуская пальчики в его белокурые пряди, - но женитьба... Тебе надо поговорить с родителями, вдруг они не разрешат?
  Глупая наивность этой фразы рассмешила и обидела Юрку. Он представил, как приходит домой и спрашивает у мамы и папы разрешение на женитьбу.
  -Всё, решено: бери паспорт, и завтра идём в ЗАГС, подадим заявление. Я слышал, там месяц ждать надо, так что ты ещё успеешь двадцать раз передумать.
  -Вообще-то у меня там подруга работает. Ждать не придётся, - и она гибким движением обвила руками его шею, шепнув на ухо: - и никому ни слова. Пусть будет сюрприз...
  Неделю спустя Келка всё же изволила заметить регулярные Юркины загулы в сторону киностудии.
  -Ты что, влюбился в эту куклу Барби? - удивилась она. На что Юрка резко оборвал её:
  -Ты можешь вздыхать, как больная корова, по своему зеленоглазому красавцу, а я уж и влюбиться не имею права? И никакая она не Барби... Если хочешь знать, она... - но тут в аудиторию вошёл куратор их группы. Юрка замолчал.
  Преподаватель сообщил, что решением деканата, открыли новый факультатив, недавно ставший популярным во многих вузах страны. Обычно из-за границы приглашали преподавателей и они читали лекции на иностранном языке. Прослушавшим этот курс зачёт выставляли "автоматом". Таким образом, вуз закреплял полезные связи с разными странами. Этот факультатив был пробным, читался на английском. Приглашённый преподаватель обещал интересный курс, связанный с ювелирными предметами - точнее сформулирует он сам, когда приедет. Аудитория тут же наполнилась гулом и шушуканьем. Желающих прослушать факультатив нашлось довольно много. Юра с Келкой, конечно, записались: посидеть два раза в неделю на занятиях и получить зачёт - разве это плохо?
  
  
  Синьор Вильегас оказался чудесным попутчиком. Они с Натальей встретились у "Астории" и сразу решили уйти с затоптанной туристами тропы на Васильевский остров. Правда, с погодой им не очень повезло, мелкий, похожий на туман дождик и порывистый ветер - не очень приятные спутники. Но мы же не в Крыму, решили они и храбро двинулись по выстроившимся правильными линиями улицам. И всё же холодный ветер и промозглость сделали своё дело: захотелось погреться и глотнуть чего-нибудь горячего. Между тринадцатой и четырнадцатой линиями светилось аквариумными стёклами кафе.
  -Зайдём? - предложила Наталья, и он согласился не раздумывая.
  Кафешка представляла собой странную смесь шестидесятых и девяностых годов. Там на паучьих ножках стояли столики с пластиковыми крышками и такие же ненадёжные на вид стулья с хлипкими подлокотниками. С высокого потолка на длинных шнурах свисали несуразные светильники, света они давали мало, только пугали своими треснувшими плафонами. Пако опасливо взглянул на эти произведения стеклянных дел мастеров и повёл свою спутницу в дальний угол, ближе к аквариумному окну. К ним тут же подпорхнула милая девушка с замотанным шарфиком горлом:
  -Что заказывать будем? - спросила она совершенно простуженным голосом, - есть мороженое, пирожные, минералка, шампанское, конфеты, коньяк...
  -Вот и хорошо, - остановил её Пако, - коньяк, кофе, коробку конфет... И где у вас можно руки вымыть?
  -У нас нет туалета для посетителей, - закашлялась девушка и пошла оформлять заказ.
  -Сейчас попробуем по-другому, - пробормотала Наталья, направляясь за официанткой. Пако Вильегас развеселился: тут ничего не изменилось, всё так, как было сорок лет назад.
  Наталье удалось договориться с официанткой с помощью небольшой суммы. Туалет не поражал воображение опрятностью, он ошеломлял небрежением к любым проявлениям чистоты. Но вода из холодного крана в ржавой раковине текла - и за это спасибо. Наталья было засомневалась, стоит ли так компрометировать отечество перед иностранцем, но потом вспомнила, что он многое повидал и страшненьким туалетом его не испугаешь.
  Пока Вильегас знакомился с этой достопримечательностью общепита, Наталья, как обычно, занялась своим блокнотом. Вскоре он вернулся и с привычной неприхотливостью удобно устраиваться в самых неудобных местах, с удовольствием расположился на шатком стуле с паучьими ножками, взглянул в забрызганное дождиком окно:
  -Здесь и тогда было кафе. Мы с Инес забегали сюда, когда я получал стипендию, а она зарплату. Тогда здесь подавали мороженое в таких широких металлических вазочках на ножках. Разноцветные шарики ассорти выкладывали горкой. Мы сидели, близко-близко придвинувшись друг к другу, и ждали, когда мороженое подтает. Она любила шоколадное и крем-брюле, - он взглянул потемневшими глазами на Наталью, - в двух шагах отсюда был наш дом. Я снимал комнату. Очень неудобную. Чтобы попасть к себе, надо было пройти через комнату квартирной хозяйки под её рентгеновским взглядом. Вы спросите, почему мы не нашли другую квартиру? По разным причинам. Но главная - это то, что нам тогда было не до поисков жилья, а хозяйка работала в больнице через сутки, и мы были предоставлены себе.
  Наталья водила карандашом по бумаге, поглядывая на Вильегаса.
  -Вы говорили, что сестра жены ничего не знала о ваших отношениях. Почему?
  -Тут всё очень просто. Это ведь она нас с Инес познакомила, ну а я... Сестра жены была редкой красоты: огромные чёрные глаза с поволокой, копна непокорных волос цвета воронова крыла, тонкая, смуглая - настоящая испанская королева. Я так и называл её. Самая красивая девушка нашего курса, или института. А характер!.. Порывистый, решительный, не терпящий возражений и, к сожалению, ужасно злопамятный. Она смелая была, первая подошла ко мне. Неимоверно гордая, не позволяла даже за руку её взять, так взглядом обжигала, что всякое желание повольничать пропадало. Всё свободное время мы проводили вместе, да и на занятиях были всегда рядом. Мой русский язык - её заслуга. А потом она повела меня знакомиться с мамой и сестрой. Когда я увидел её мать, понял: вот такой моя Королева станет лет через тридцать. Она очень походила на мать, только у той волосы поседели на висках. Жили они бедно в убогом тёмном домишке с подслеповатыми оконцами. Но появилась Инес, и домик осветился, словно внутри него взошло солнышко. И я пропал...
  Помню тот день, когда мы с Королевой возвращались с практических занятий. К тому времени у нас с Инес уже всё было решено. Мы ехали в трамвае, собиралась гроза, а Королева, просунув руку мне под локоть и положив голову на плечо, не обращала внимания на пассажиров и громко строила планы на наше будущее. Так не могло продолжаться, это было невыносимо. И я со всей жестокостью молодости брякнул, что нет у нас будущего и что я люблю другую женщину. Она замерла, несколько минут молчала и выскочила на какой-то остановке, предварительно испепелив меня взглядом ненавидящих глаз. Если бы я был суеверным человеком, то подумал бы, что она в ту минуту прокляла меня и неизвестную ей женщину, в которую я был влюблён. Мы с Инес обвенчались и, как школьники, прятались от взглядов её сестры. В конце марта шестидесятого года мне пришлось уехать на родину. Вот так всё и закончилось. Иногда я думаю, а что если сказки о роковых проклятиях - не совсем выдумка? Как вы считаете?
  Наталья задумчиво посмотрела на него:
  -Не знаю. Но что-то, наверное, всё-таки существует, - она вспомнила встречу со старцем в Святых Горах и дотронулась до деревянного крестика, полученного от него. Потом вспомнила о Волшебном саде и повторила: - наверное, всё-таки что-то существует.
  Официантка, наконец, принесла заказ. Пако погрел рюмку с коньяком в ладонях, понюхал его и поморщился.
  -А вылейте-ка его в кофе, тогда не так противно, - засмеялась Наталья. Вильегас послушался, попробовал кофе:
  -Вполне терпимо, - кивнул он, - ну что ж, теперь ваша очередь. А то всё обо мне да обо мне.
  - У меня были чудные родители, которые души во мне не чаяли, и росла я очень благополучным ребёнком, - беспечно улыбнулась она. Пако кинул в её сторону быстрый взгляд и занялся коробкой конфет с Летним садом на картинке, пытаясь снять золотистую ленточку. Наконец, ленточка сдалась, коробка открылась и они увидели маленькие гробницы с седым шоколадом.
  -Да... - разочарованно протянул Вильегас, - наверное, эта коробка - ровесница Летнему саду... Натали, я не говорил вам, что всё-таки закончил университет? Наверное, я был самым старым студентом за всё время существования этого учебного заведения. Человеческий мозг, душа - вот самое загадочное из существующего в мире...
  -Так вы - психиатр, - догадалась Наталья.
  -Да, но в последние годы - психотерапевт. Бывает, людям надо выговориться, поделиться с кем-то своими переживаниями, сомнениями, страданиями. Они ждут помощи. Некоторые забывают, что ты врач. Они приходят не к доктору, они идут к другу...
  -А с друзей ваши коллеги получают плату? - сверкнула она топазами глаз.
  Синьор Вильегас озадаченно уставился на неё, потом покачал головой и рассмеялся:
  -Один - ноль в вашу пользу. Это мне, чтобы не пустословил и не заносился. В наказание без всякого почтения к возрасту съем одну из этих седых конфет. И будь что будет!
  -Ах, оставьте! Не приносите себя в жертву моей кровожадности!
  Они ещё посмеялись, а потом Вильегас попросил разрешение взглянуть на рисунки:
  -Тут я таким бодрячком представлен... вот уж точно: тазик на голову и айда крушить мельницы. Дон Кихот на пенсии!
  -Да бросьте вы кокетничать! Говорят, хорошие люди красиво старятся. А вы такой живой и красивый и до старости вам ещё, как до луны. Поговорим о возрасте лет через двадцать, согласны