Титов Михаил Владимирович: другие произведения.

"Бег на месте"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Аудиокниги БОРИСА КРИГЕРА
Peклaмa
 Ваша оценка:


МИХАИЛ ТИТОВ

Бег на месте

Вместо предисловия

Я бежал. Или делал вид, что бегу. В принципе, это ведь одно и то же: бежать или только делать вид. Все равно закончится-то все одинаково. На месте -- раз-два. Ноги на ширине плеч, руки - по швам. Нет. Руки - за голову. Глаза закрыть. Что дальше? Видимо, уже ничего. От себя не убежишь. Но сколько в таком случае можно начинать этот бег на месте? Не знаю. Чем дальше бежишь, тем ближе к цели не становишься.

-1-

-- Бежать отсюда и до вон того дерева.

Старая учительница физкультуры близоруко щурится, пытаясь на глаз определить расстояние до искореженной трактором березы. Указательный палец, маленький толстый, стянутый почти детскими перевязочками, зависает на время в воздухе.

-- Да, бежать до той березы.

Она наконец-то определяет расстояние. Добегут. Метров пятьсот, не больше.

-- Стоять!

Ее рука перехватывает рванувшего было бегуна.

-- Я команды еще не давала.

Испуганно скосив глаза, мы ждем, когда же прозвучит?

-- На ста-а-арт, -- поет она и на одном дыхании: ... нимание - арш!

Стая срывается с места, оставляя за собой облако пыли, которое, не отставая, преследует бегущих.

Поначалу бежится легко. Выйдя вперед, понимаешь все преимущества твоего положения: чистый воздух без примеси пыли и ясно видимая цель. Надо только не забывать о том, что сзади толпа, надо быть всегда начеку, надо быть готовым ударить по руке, если вдруг кто-то захочет схватить тебя сзади, чтобы задержать, притянуть к себе. Надо все время использовать боковое зрение: косить и косить глазами, чтобы не обошли... Но это - если хочешь быть первым.

Чуть погодя, спустя буквально миг, сердце влетает в голову и начинает биться прямо в висках. Бежишь, думаешь вроде бы о цели, а ведь улавливаешь этот поначалу тихий бой, и начинается: может, не спешить, ну не первый, так не последний же. Нет, назло. Себе, сердцу. Бежать. Задыхаясь. Превозмогая боль в селезенке. Свято веря в какое-то мифическое второе дыхание. Чтобы добежав до кона, уткнуться лицом в израненный ствол и выдохнуть: я первый. А чуть позже прочувствовать свою победу, замечая восторженные взгляды одноклассниц.

-- Что за суета? Куда ты все время торопишься? - мать неторопливо убирает со стола, аккуратно ставит грязную посуду в мойку.

-- Тороплюсь насладиться жизнью, -- сквозь ком не пережеванной колбасы и хлеба отвечаю ей, отчего получается что-то вроде бульканья кипящего чайника.

-- Что-что? - улыбается мать.

-- Тороплюсь, ма. Все, пока! - на бегу целую ее в щеку и вылетаю из кухни.

Вслед несется:

-- Да успеешь ты. Куда торопиться?!

Этого разговора никогда не было. Да и не могло быть. Когда мать умерла, счет моей жизни еще не приблизился к той отметке, которая заставила бы меня бегать. То время еще не пришло, а теперь и не настанет никогда, поэтому этот немногословный диалог выдуман от начала до конца. Хотя он ведь мог бы состояться.

-- Слушай, по-моему, надо разбежаться, -- говорит мне вечером моя нынешняя любовь.

-- Что значит разбежаться? - я переспрашиваю просто так, прекрасно понимая смысл этого так хорошо знакомого мне слова. Просто делать это сейчас, по-моему, нелепо. Мне хорошо с ней. За полгода наших встреч я успел привыкнуть к ее телу, ее запахам и даже к ее образу жизни. Потому-то я переспрашиваю ее, стараясь хоть за что-то зацепиться, чтобы понять, где пошла трещина. Я не нахожу ее, как ни пытаюсь.

-- А то и значит, -- передразнивает она и, глядя в сторону, добавляет: -- Надоело.

-- Что надоело? - я уже встревожен. Я не думал никогда, что мое присутствие рядом может кому-то надоесть.

-- В общем, разбежаться и все, точка, -- отрезает она.

-- А, -- уже более осмысленно пою я. - Значит, ты тоже любишь бегать?!

-- Но только на короткие дистанции, -- брезгливо морщит она свой нос.

- 2 -

На столике возле кровати в коричневой рамке ее фотография. Не помню: то ли я выпросил, то ли она сама подарила. Да это и не важно. Уже. Взять ножницы, и тем лезвием, что поострее заточено, выколоть ей глаза, прочертить полосу вдоль носа и последним движением вогнать острие в плотно сжатые губы. Что я в ней нашел? Глаза раскосы, нос не так уж и безукоризнен, верхняя губа чуть кривовата. А эти широкие азиатские скулы! Бог с ней, пусть бежит, куда ей хочется. Нам оказалось не по пути. Фотография летит через комнату. Утром не забыть выбросить,-- последняя мысль перед сном.

Это же не первая любовь, чтобы так переживать и мучиться. Эта пройдет спокойно, и боль утихнет. Нарыв лопнул, теперь главное - переждать, когда он покроется корочкой. Такой же коричневой, как рамка с ее фотографией.

На пляже слишком густо для столь раннего часа. Блондинка слева безуспешно пытается загореть. Кожа на плечах, видимо, от вчерашнего загара, болезненно красна и вот-вот покроется волдырями.

-- Ничего, если я рядом устроюсь?

Она чуть приподнимает очки, мгновение разглядывает и небрежно бросает:

-- Валяй.

Этот женский изучающий взгляд мне хорошо знаком. Несколько секунд, чтобы охватить мужчину с ног до головы, не задерживаясь практически нигде. Не успеваешь даже сосчитать до трех, как у них уже готово суждение о тебе: валяй или вали.

-- Вам бы в тень куда-нибудь, -- начинаю строить разговор.

-- Хамите? - она тем же жестом, небрежно и с ленцой, приподнимает очки, и так же стремительно пробегает взглядом по моей фигуре.

-- Нисколько, -- попытка выдавить улыбку. - Сгорите.

-- А, -- тянет она, вновь уйдя за непроницаемые стекла очков.

Ночью мы валяемся у нее на диване. Небольшая квартирка запущена. На подоконниках слой пыли, похоронивший под собой трупики мух.

-- Я в отпуске, -- объясняет она.

Ее немногословие мне нравится. Зачем тратить свой и без того небогатый словарный запас на объяснение понятных и большей частью избитых вещей.

-- Обойдемся сегодня без секса, -- говорит она таким голосом, словно делает программное заявление. - У меня плечи сгорели.

-- А, может, как-то иначе? - намекаю ей, хотя понимаю, что, в общем-то, не хочу ничего.

-- Не торопись, -- голос ее ровен и холоден. - Не в первый же день.

Она засыпает у меня на груди, неестественно извернувшись. Ее спина до чуть выглядывающей из-под трусов белой полосы густо вымазана кефиром. У нее сгорели не только плечи.

Аккуратно сдвинув ее с себя, надеваю непонятно зачем снятые брюки и майку. Да, она же сама предложила раздеться. Жарко.

Пиво, пачка сигарет куплены по дороге домой. Полное спокойствие. Торопиться некуда. Ночь. Тихо. Где-то лает собака, но так далеко, что не раздражает, а только подчеркивает тишину и разлившееся спокойствие.

Я давно вот так просто не бродил. Без беготни, суеты, хлопот. Просто. Идти, потягивать холодное пиво, дымить сигаретой и ни о чем не думать. Ни о чем. Смотреть на звезды и молиться Богу. Даже если считаешь себя атеистом.

Дома смел осколки рамки. Фотография почти уцелела. Если, конечно, не брать в расчет моих штрихов, нанесенных ножницами. Еще одно добавление: и только горстка жестких клочков цветного изображения осталась от тебя. Теперь отправляйся в мусоропровод. Гремят куски пластиковой рамки, а следом за ними, неспеша, летишь ты, истерзанная и разбитая на мелкие фрагменты.

-- Надо все время бегать. Движение - жизнь, -- постоянно твердила наша физкультурница.

Я с ужасом представлял себе, как эта толстая неуклюжая женщина (старая к тому же, в моем представлении) где-то вечерами бегает, сотрясаясь приэтом всеми своими жировыми отложениями. Ей было лет 50 тогда. Но мне казалось, что она древняя старуха, и потому в силу старческого маразма глубоко не права: нет в движении жизни. Если неподвижная Земля - самое старое существо на свете - еще жива и цветет по весне, значит, движение не так уж и важно. Так я думал. Но хитрая физкультурница не мытьем, так катаньем сумела все-таки вбить в мои неокрепшие мозги эту банальность: движение - жизнь. Если бы я смог противостоять, противопоставить ее домыслам что-то свое, может, все сейчас было бы иначе. Но - бегу. Бегу по инерции. От детских убеждений очень сложно избавиться.

Утром сигарета. Потом кофе. Еще сигарета. Никаких резких движений. Никакого действия активного. Сидеть дома. Смотреть телевизор. Или слушать магнитофон, какой-нибудь France collection. Или читать. Женский роман. Чтобы сопли по колено.

Ее голос в трубке еле слышен.

-- Я, наверное, не права.

-- Ты о беге, что ли?

-- Да,-- и после молчания: -- Может, встретимся сегодня?

-- У меня сегодня день без движения.

-- Понятно. Пока.

Трубка все еще гудит мне в ухо. Никогда не замечал, что после разговора по телефонным проводам бегут какие-то мерзко пищащие мыши, пробирающиеся прямо в мозги... Ну зачем ты позвонила?! Зачем?

Подживавшая было рана вновь закровоточила.

- 4 -

Дома одному скучно. Кофе уже не лезет. Картавые французы слишком явно напоминают о тебе. Телевизор в который раз пересказывает вчерашние новости. Героиня романа постоянно бьется в истерике и заламывает по любому поводу руки. Причем себе. До сих пор не могу представить, как это - заламывать руки?

Проспал до самого вечера. Телефон по-прежнему запугивает меня мышиным писком, но теперь я отношусь к этому спокойнее. Трубу на место. Душ. Побриться. Сбрызнуться одеколоном. Дальше - хоть куда, лишь бы прочь из четырех стен, где все пахнет тобой.

Считаю ступеньки лестницы. Оказывается, спускаясь с пятого этажа, я прошагиваю 54 ступени. И так каждый день: 54 ступени вниз, 54 ступени вверх. Итого -- 108. До бара 147 шагов. Округляя число, делаю перед дверью еще три перемещения.150. Все же есть какая-то магия в круглых числах. Даже полукруглых.

-- Мне сто пятьдесят водки и пятьдесят четыре тоника.

Бармен удивленно смотрит на меня.

-- Почему пятьдесят четыре?

-- Я не округлил. Некуда было, -- объясняю ему.

-- В смысле? - еще больше удивляется бармен.

-- Ладно, друг, уговорил: 150 и 50.

Расслабления не наступает. Тем более, что прямо передо мной в телевизоре Патрисия Каас тянет заунывную песенку о любви. Я не знаю французского, но догадываюсь, что о любви. Французы только о любви и поют.

-- Кажется, у нас будет ребенок, -- сказала ты мне однажды.

Мне сейчас уже не вспомнить, как прозвучало мое да?!. Чего в нем было больше: недоумения, удивления, радости? Впрочем, радости точно не было. Скорее, явная досада, оттого что между нами появился некто третий.

-- Ты не рад?

Я молчал. Что я должен был сказать?! Да, я не рад. Что за радость, когда тебя ставят перед свершившимся фактом, даже не поинтересовавшись до того твоим мнением.

-- Ты вроде бы предохранялась?

-- Ты что, не рад?!

Казалось, ее удивлению нет предела. Она явно недоумевала, что такое радостное событие, как зачатие, может кого-то оставить равнодушным.

-- Ты предохранялась или нет? - уже более настойчиво переспросил я.

Ты надула губы.

-- Замнем для ясности.

Эта дворовая присказка служила тебе прекрасным средством для ухода от обсуждения любых вопросов. Я начал нагреваться.

-- Что замнем? Ты мне ответь: ты предохранялась или нет?!

-- Ну, -- только и ответила ты.

-- Что ну?

-- Предохранялась.

-- Тогда откуда?

-- Всякое бывает.

-- Что всякое?

-- Стопроцентную гарантию ни одно средство не дает. И потом: я сказала, что кажется. Может, я хотела тебя проверить?

-- Что проверить?

-- Твое отношение к детям.

-- Вношу ясность: я их не люблю. Слышишь? Не-люб-лю. И проверять меня не надо.

Мне показалось, твои глаза наполнились ужасом. Ты отодвинулась от меня на край дивана, села и прикрыла голую грудь простыней.

-- Ты не любишь детей?

-- А что тут удивительного?! Дай мне сигарету.

Ты потянулась за пачкой, все также придерживая простыню у самого горла. Сигареты лежали далеко, надо было вставать, но ты как-то изловчилась и, согнувшись почти пополам, все-таки достала пачку.

Я закурил.

-- Продолжай, -- твои глаза по-прежнему полны ужаса.

-- Слушай, мне смешно. Ты смотришь на меня как на какого-то монстра.

-- А ты разве не монстр?

-- Ну почему я должен любить детей? Почему? Что хорошего в этих орущих сморщенных красных комочках мяса? Что? Объясни.

-- У тебя не будет будущего.

-- Не говори только банальностей. В чем мое будущее - в каком-то неведомом мне существе? Почему он должен быть моим будущим? Я - это я. Есть я - есть будущее. Нет меня - и ничего нет.

Я думал - говорю это. Оказывается, кричу. Я услышал свой крик со стороны. Стены, словно специально настроившись, отражали слова и с четырех сторон направляли их прямо в уши. Когда я понял, что в этом доме теперь все против меня, я ошеломленно замолчал.

-- Ну, что дальше?

-- Все, -- сказал я. - Давай займемся любовью.

-- Ты думаешь, я буду заниматься этим после того, что ты сказал?!

В комнате разлилась тишина. Было слышно, как на кухне капает вода. Хотя, может быть, про текущий кран в подобных ситуациях я где-то вычитал уже после.

- 5 -

-- Что-нибудь еще? - бармен услужливо склонился над стойкой.

-- То же самое.

-- 150 водки и 54 тоника, -- улыбнулся он.

-- Примерно так.

-- Хорошо.

Дня через три ты позвонила.

-- Я сделала аборт, -- не здороваясь, сказала чужим голосом.

Я не сразу понял, что это ты.

-- Что?

-- Я аборт сделала.

-- Ну.

-- Что ну?

-- Это твое дело.

-- Ты даже посочувствовать мне не хочешь?

-- Сочувствую.

-- Это, между прочим, достаточно больно - выскабливать твоего ребенка.

-- Что ты говоришь? Тебя не слышно, -- я отстранил трубку, чуть прикрыв ее ладонью.

-- Я чувствую себя убийцей. Кстати, ты соучастник.

-- Что-что?

-- Ладно, замнем для ясности. Пока.

Но трубку ты не положила. Что-то тебя сдерживало. Я смотрел на круглые пробоины в основании трубы и пытался представить тебя на операционном столе.

-- Да, не приходи больше. Слышишь?

Я не ответил и тихо нажал пальцем на рычаг. Твои последние слова так и остались в твоей комнате.

-- Повтори еще раз, -- обратился я к бармену.

-- Что-то случилось?

-- А что может случиться?

-- Вид у тебя, парень, жалкий.

-- Мы так давно знакомы?

-- Ладно, не заводись. Я просто поинтересовался.

-- Лучше принеси еще водки.

Выпив стакан залпом, я отсчитал бармену по счету и накинул сверху. Он посмотрел на лишнюю бумажку, потом на меня.

-- Спасибо, незачем, -- мизинцем левой руки он сдвинул на край стойки мятую десятку.

-- Как хочешь.

Десятка вернулась в карман.

После выпитого дома и деревья вдруг приобрели четкие очертания. Казалось, даже зрение улучшилось. Я видел вдалеке набережную, уходящий за реку лес, людей, бродящих вдоль реки, настолько отчетливо, что они потеряли для меня свою реальность. Происходящее вокруг не разбивалось на разноцветные движущиеся и неподвижные пятна, наоборот, из разрозненной массы осколков жизни складывалась цельная картина. Причем, яркая и отчетливая, но от этого - больше непонятная.

Мог ли аборт и стать той трещиной, что развела нас по разные стороны? Не исключено. Хотя причина, видимо, где-то глубже. Через несколько дней, когда боль прошла, а страсти улеглись, мы ведь снова начали встречаться. Вплоть до того момента, когда ты сказала, что пора разбежаться.

Я бы разбежался сейчас. Разбежался и с разбегу - через реку, в лес, а там бежать до боли в левом боку, нет, до тех пор, пока ноги сами не подкосятся.

- 6 -

-- Ты сейчас дома? - звоню из автомата приятелю.

-- А где я, по-твоему, нахожусь? - нисколько не удивляется он моему позднему звонку.

-- Я заеду.

-- Заезжай.

-- Что случилось? - спрашивает он, замечая, как меня покачивает. Качка легкая, но трезвому человеку ее заметить так же легко.

-- Ты что такой?

-- А ты вначале накорми, напои, спать уложи, а потом уж разговор заводи.

-- Ладно, сказочник. Накормить - накормлю, а вот второго и третьего не обещаю.

-- А я и на первое согласен.

Дома у него только суп. Жена уехала на какие-то курсы, и он, чтобы экономить время, покупает полуфабрикаты.

-- Кстати, очень удобная форма жизни, -- кивает он на суп. - Раз -- и готово. Не надо возиться у плиты. Времени высвобождается масса.

-- И что ты с ним делаешь?

-- С чем? С супом?

-- Со временем.

-- Я же в аспирантуру поступил. Пишу диссертацию.

И аспирантура, и диссертация для меня новость.

-- Подожди, сколько ж мы с тобой не виделись?

-- Да год уж точно.

-- Неужели?

-- В самом деле. Последний раз мы с тобой на свадьбе встретились у Юльки, а это в августе было. Почти год прошел, без месяца.

-- Так ты, значит, в аспирантуру поступил? Тема какая?

-- Тема мудреная, -- он сходил в комнату и вернулся оттуда с толстой папкой. Она была исписана где-то на треть.

-- Вот. Судьба русских писателей за рубежом. Проблема бегства и возвращения.

-- Что? - суп застрял в горле, и я закашлялся.

Постучав по спине, он наконец-то сказал:

-- Чему ты удивляешься?

-- Да так. И к чему ты пришел?

-- Скажу только одно: любой побег безрезультативен. Человек всегда возвращается в ту точку, откуда бежал.

-- Ты уверен в этом?

-- Вполне.

Я закурил сигарету.

-- Но почему?

-- А это психология, но больше - философия, -- он стал прохаживаться по комнате, помогая себе рассуждать руками. - Философия. Борьба и единство противоположностей. То, от чего бежишь, в конце концов, притягивает к себе сильнее, чем новая цель. Ты знаешь, что убийцы всегда возвращаются на место преступления?

Я кивнул.

-- Здесь то же самое. Я, правда, еще не все продумал, но общая схема у меня уже готова, -- и он стал зачитывать длинный перечень имен, знакомых и незнакомых, бежавших, бегущих, но, в любом случае, возвращающихся.

Пока он уходил за новой порцией листов, я встал и потихоньку выскользнул из квартиры.

- 7 -

Вернулся в бар. Было уже поздно, и посетителей - хватило бы пальцев рук: человек семь-восемь.

Бармен, завидев меня, нахмурился, но все же надел маску радушия.

-- Что, еще раз так же?

-- Нет, -- отказался я. - У вас тут есть кто-нибудь на ночь?

Бармен презрительно хмыкнул и кивнул вправо. Там, за столиком на четверых, сидели две девушки. Обе выжидающе смотрели на меня.

-- Я к вам подсяду?

Девицы заулыбались.

-- Конечно, -- растягивая звуки, произнесла одна. На ней было ярко-красное облегающее платье. Вполне приличное, можно сказать, даже пристойное, но тем не менее это-то мне и не понравилось.

Я придвинул стул ко второй. Шатенка, неброско одета, подкрашена в меру - успел разглядеть я.

-- Выпьем?

-- Угощаешь? - снова пропела красная.

Я окликнул официанта. Красная заказала мартини, белая (в противовес подруге окрестил ее я) - пива. Я, как обычно, взял водки с тоником.

-- Почему пиво? - спросил я у белой.

Та пожала плечами. Красная расхохоталась:

-- Скромничает.

-- Ладно, за вас.

Выпили, закурили. Прикуривая от моей зажигалки, красная вытянулась над столом.

-- Ну? - сказала она, выпуская дым. - Что дальше?

Смешливое настроение с нее сошло. Я тронул белую за локоть.

-- Пойдем?

Белая нерешительно посмотрела на подругу. Та демонстративно отвернулась, делая вид, что заинтересовалась чем-то на улице. Белая встала, и, не говоря ни слова, пошла к выходу. Красная все продолжала разглядывать пейзаж за окном.

Шли молча. Я не знал, о чем говорить. Может, стоило сразу определиться с ценой: сколько у них что стоит?

-- Хороший сегодня вечер, не правда ли? - наконец-то произнесла белая. На меня она не смотрела.

Я почему-то вспомнил тот женский роман, который читал сегодня, нет, уже вчера утром. Фраза, брошенная белой, словно была вычитана оттуда.

-- Ты умеешь заламывать руки? - в ответ спросил я белую.

Видно было, что она растерялась. В глазах промелькнул едва заметный постороннему страх. Белая остановилась.

-- Ты мазохист? Или маньяк?

Я начал ей объяснять. Рассказал о героине романа, о том, как она по любому поводу заламывала руки. Я говорил торопясь, проглатывая слова, лишь бы не испугать окончательно белую. Она и так перетаптывалась на месте, видимо, решая, в какую сторону удобнее бежать. Белая начала успокаиваться лишь после того, как я пересказал ей почти все содержание романа. Правда, сомнение в глазах еще оставалось. И вдруг я ни с того, ни с сего спросил:

-- Ты бегать умеешь?

Белая отступила назад, выставив для защиты левую руку.

-- Одно движение, и я буду кричать, -- предупредила она.

-- Какая нелепая ситуация, -- подумал я вслух. - Ладно, пока, -- бросил я белой и пошел.

Она постояла в раздумье. Потом за моей спиной застучали каблуки. Догоняя.

- 8 -

Белая не была особой выдумщицей в постели. С фантазией у нее существовали определенные проблемы. Впрочем, как и с чувством юмора. Возможно, она вся состояла из проблем или из одной большой проблемы - не знаю: после короткого диалога, уже у меня дома, белая перестала меня интересовать.

-- Остаться до утра? - спросила она после того, как я откинулся рядом. Мое молчание она расценила как торг.

-- Я сверху не возьму, -- заторопилась она. - Просто лень сейчас тащиться домой.

-- За ночлег скидки положены? - пошутил я.

-- Сколько ты хочешь? - юмора она не понимала, -- убедился я лишний раз.

-- Ладно, спи.

Я сходил в ванну, обдал себя горячей водой с ног до головы. Специально задержался там подольше, чтобы белая успела уснуть.

-- А чего это ты про бег спрашивал? - пересиливая шум воды, прокричала белая.

-- Хотел узнать: длинные ли у тебя ноги, -- выходя и обматывая вокруг пояса полотенце, отшутился я.

Белая же скинула с себя простыню и задрала ноги к потолку. Пошевелила пальцами.

-- Ну?

-- Что ну?

-- Так длинные или нет?

-- Это только на коротких дистанциях проверишь.

-- В смысле?

-- Стометровку в школе сдавала?

-- Ну?

-- С каким результатом - помнишь?

-- Нет.

-- Какой хоть приходила?

-- Куда?

Я начал злиться.

-- Да к финишу, к финишу!

-- Ну, пятой или шестой. Я нормально бегала.

-- Слава Богу, значит, длинные.

-- Что длинные?

-- Ноги, бля. Все - молчи.

В кровати белая притиснулась ко мне. Она была неприятно горяча. Зимой еще куда не шло, а летом, в душной комнате лежать рядом с пышущим жаром объектом - бр-р, ужас!

-- Отодвинься.

-- Ты не хочешь еще раз?

-- За отдельную плату?

-- Нет, в счет погашения долга за ночлег.

Что это, неужели чувство юмора пробилось? - удивляюсь я. Но белая говорит, к сожалению, на полном серьезе.

Занимаемся любовью механически, как заведенные куклы. В секс-шопах такая игрушка продается. Баран зависает над овечкой, и как только ключик довернут до предела, баран начинает ритмично забивать овце. На счет раз --туда, на два - обратно.

-- А почему ты не спрашиваешь меня?

-- Что еще? - я устал и хочу спать.

-- Ну, -- она мнется. - Почему я стала заниматься этим?

-- А могла бы слесарем ты стать...

-- Каким слесарем?! Я на швею училась. И неплохо, кстати, шью. А этим - жизнь заставила.

-- Да, жизнь многих ломает. Но ты, наверное, гордишься выбранной профессией?

-- Стыдиться уже поздно. Да и денег больше, чем в швейной мастерской.

-- Да, -- зевнул я. - Платят здесь больше. Плюс одно сплошное удовольствие.

-- Что ты, какое удовольствие?! - искренне возмутилась белая. - Это же работа.

-- Каторжный труд, -- согласился я. - Давай спать.

-- Странно, обычно мужчин интересует моя жизнь.

Она выделила моя жизнь, видимо, пытаясь заинтриговать, но я уже засыпал. В своей бы жизни разобраться.

Когда я просыпаюсь, белая уже пьет кофе на кухне.

-- Садись, я и тебе сделала, -- говорит она почти по-хозяйски.

При дневном свете на нее смотреть тяжело. Припухшее лицо, размазанная по векам и под глазами тушь.

-- Не умывалась, что ли?

-- Не-а, -- беззаботно отвечает она. - Я вначале всегда завтракаю.

Я отсчитываю ей деньги. Она бросает их в сумочку.

-- Как тебя хоть зовут-то? - уже на выходе спрашивает она.

-- Какая теперь разница? - вытесняю ее на лестничную площадку и совсем невежливо хлопаю дверью перед носом.

- 9 -

Звонить или не звонить? - этот вопрос занимал меня целое утро. Она же хотела все восстановить - иначе не было бы вчерашнего звонка - значит, не все потеряно? Может, и трещины никакой не было. Так, показалось. Настроение плохое, предменструальный синдром - мало ли что бывает у женщин. Но как ни убеждал я себя взять трубку, голос внутри упрямо твердил: незачем. Все прошло, и легче забыть, чем начинать сначала. И тем не менее, еле дождавшись вечера, я пошел в литературный клуб, где она часто пропадала. Я ответственный секретарь литературного объединения Пигмалион, -- с гордостью заявляла она.

Этот клуб находился в подвале старого дома. Лет десять назад здесь накачивали бицепсы культуристы, но мода на крутых парней прошла, и атлеты пропали. Их место заняли вечно пьяные писатели-натуралисты и субтильные барышни, именуемые себя поэтессами-модернистками. Меня всегда интересовало, как на одной, в общем-то, небольшой площади уживается такое количество сумасшедших, мнящих себя непризнанными гениями. Когда я спросил у тебя об этом, ты обиделась. Мне показалось, что они тебе дороже меня. Я удивлялся, как ты еще удерживалась и не пила вместе с ними напропалую или не курила всякую дурь. Сладковато-терпкий запах марихуаны чувствовался уже на подступах к подвалу. От милиции литературную богему спасало, видимо, то, что ближайший пост находился в нескольких кварталах от этого дома, и ментам лень было сюда тащиться. Иначе бы обитатели подвала давно уже сменили место сборищ на тюремные нары.

На этот раз в клубе оказалось тихо. Никто не смолил траву, не декламировал стихов и даже не доказывал преимущества современного русского модернизма перед западным. Человек пятнадцать разбрелись по комнатам (их и было-то всего две) и что-то сосредоточенно обсуждали. Мое появление впечатления не произвело. Даже на Здрасьте ответа не последовало.

-- Что случилось? - спросил я у лысого поэта, с которым был знаком лучше, чем с остальными.

-- А в общем херня какая-то, -- поэт любил ядреный русский слог. - Мэрия выделила денег на сборник стихов.

-- Так радоваться же должны, -- заметил я.

-- С какого хрена! Сборник один. Поэтов - вон сколько. Все туда не влезут, а кому издаваться - никак не решат.

-- Жребий киньте.

-- Кидали уже. Из-за этого все и набычились. Рожу довольную видишь? - он демонстративно выставил указательный палец. - Счастливчик и есть.

-- Ты мою не видел?

-- Она тут недели две не появлялась. А, кстати, знаешь, что в России всего два поэта?

-- Я не в контексте, -- уклонился я от ответа.

Поэт сделал вид, что обиделся.

-- Я да Пушкин. Своей передай - пусть появляется скорей. Тут бумаг от прошлых заседаний осталось - куча.

-- Суета. Все суета, -- заключил напоследок поэт. - Один гений бессмертен, потому что выше этого.

Кого он имел ввиду, я так и не понял. Скорее себя, чем Пушкина.

Дома ее тоже не оказалось. Окна были плотно зашторены. Обычно, даже уходя, она оставляла горящей лампочку в коридоре, и ее окна всегда подсвечивались розовым. Неужели она ушла совсем? Совсем?

- 10 -

-- Кофе покрепче.

В баре малолюдно. День не для посетителей. Вечер понедельника. Сколько времени прошло с момента нашего расставания?! Нашего разбежания. Неделя? Две? Я потерял счет. Я не думал, что так болезненно буду воспринимать уход женщины. Это же не в первый раз. Отчего тогда я все время думаю о тебе, и каждый вечер простаиваю под твоими окнами, которые темны? Свет в них так и не появился. Даже малейшей розовой полоски.

-- В беге главное - ровное дыхание, -- говорила нам перед забегом наша физкультурница. - Дышать надо ровно, иначе уже через несколько метров начнете задыхаться.

Невелика премудрость, -- думал я тогда. А поди ж ты, оказалось, что действительно сложно выдержать дыхание, особенно на длинных дистанциях. На половине пути уже хотелось остановиться или перейти на шаг, привычный и спокойный.

Сейчас хочется поступить так же: остановить этот бег в поисках тебя и перейти на шаг. Я устал, не рассчитал дыхание.

Лето, как обычно, пролетело стремительно. В конце августа завершился мой отпуск, и я вышел на работу. В отделе была все та же тоска, и даже запуск нового проекта, над которым мы работали почти год, оживления в массы не внес. Все словно ждали чего-то страшного, какого-то события, которое должно было перечеркнуть все наши труды, сделать их бессмысленными. Так бывает у стариков: они перестают заниматься долгосрочными делами, не уверенные в том, что доживут до их окончания.

В общем, на что настраиваешься, то и происходит. Через несколько дней, когда я уже с головой ушел в бумаги, раздумывая, как эффективней провести задуманную кампанию, у моего стола остановился начальник отдела. Он был частый гость в нашем крыле, но на этот раз его появление заставило всех замолчать. Напряженная тишина разлилась по кабинету.

-- Мне нужно с тобой поговорить, -- сказал он, недвусмысленно указав глазами на дверь.

-- Можно было и по телефону вызвать, -- недовольно пробурчал я.

В коридоре начальник долго мял в руках сигарету. Я знал его привычки: в отделе мы начинали работать вместе. Но на каком-то этапе он вышел вперед и возглавил отдел, а я остался тем, кем был. Единственное, что меня отличало от других его подчиненных, -- более высокое жалованье. Он все мял сигарету, но я знал: торопить не надо, иначе он не соберется и потонет в потоке слов. Наконец, он закурил.

-- Говорю, -- сказал он, -- без предисловия. Пришла разнарядка. В отделе нужно кого-то сокращать. Ты старожил, определи, кто менее ценен для коллектива.

-- А нельзя ли обойтись без этого? - я надеялся, что его слова не совсем всерьез. Команда только-только сложилась, и разбить ее значило бы погубить проект.

-- Ты знаешь меня сто лет, - он посмотрел мне в глаза. - Если я говорю - сокращение, значит, это всерьез.

-- Мысли читаешь?! - горько усмехнулся я.

-- Решай, -- отмахнулся он. - Последнее слово за тобой.

Вечером я принес ему заявление. Он повертел лист в руках.

-- Что это?

-- Я ухожу.

Начальник стал наливаться краской. Он всегда краснел, когда его что-то злило или раздражало.

-- Ты что, сдурел?! - заорал он. - Я тебе сказал: убрать человека, а не себя.

-- А я решил себя, -- спокойно ответил я. - Надоело, -- предупредил я встречный вопрос.

На улице уже стемнело, когда я убедил начальника подписать заявление. Нет, даже не убедил - заставил это сделать. Напоследок мы выпили с ним коньяку.

-- Я тебе где-то завидую, -- перед тем, как проститься, сказал он.

-- Чему?

-- Ты умеешь легко уходить.

-- Да, это у меня с детства, -- улыбнулся я. - Ладно, пока.

Но он не ответил.

- 11 -

Денег, полученных мной при увольнении, вполне хватало до нового года. Да и начальник расщедрился напоследок и выписал вознаграждение за два моих проекта сразу, хотя один из них был успешно отработан пару лет назад. Оставались еще какие-то сбережения, так что целых четыре месяца я позволял себе не думать о хлебе насущном. Я смотался на море, поездил по стране и только ближе к декабрю попал домой. В городе ничего не изменилось, если не считать выпавшего снега, который прикрыл желтую листву и пожухшую траву.

Выходя из поезда, я вдохнул свежего морозного воздуха, выдохнул взамен остатки южного тепла. По перрону бежали люди. Поезд стоял всего десять минут, и им следовало торопиться.

В толпе встречающих я увидел тебя, но сердце даже не забилось. У тебя, видимо, тоже: ты равнодушно скользнула по мне глазами. Я подошел. Молча кивнули друг другу.

-- Кого встречаешь? - поинтересовался я.

-- Мужа, -- безо всякого вызова ответила ты.

-- Как банально: ты вышла замуж, -- засмеялся я. Смех был какой-то чужой, словно смеялись где-то в стороне от меня.

-- А какой развязки ты ожидал?

-- Ну, не знаю, -- пожал я плечами. - Если бы ты повесилась или утопилась, это было бы куда романтичней.

-- Трагедия не в моем вкусе.

-- Я посмотрю на твоего мужа?

-- Зачем?

-- Любопытно же знать, кого ты себе выбрала.

-- А ты его знаешь, -- и ты показала глазами в сторону бегущей толпы. Буквально в полуметре от нее летел вальяжный тип в модном пальто и фетровой шляпе.

-- Я смотрю, он разбогател. Лысину шляпой прикрыл.

-- Поиздевайся-поиздевайся. У него, между прочим, сборник стихов вышел.

Лысый поэт подлетел к нам, чмокнул в щеку тебя и лишь после этого несколько осторожно пожал мне руку.

-- Поздравляю, - сказал я ему.

-- Спасибо, -- бросил он через плечо и, ухватив под руку тебя, заторопился к стоянке такси. - Пойдем, дорогая.

-- Почему у тебя тогда не было света? - крикнул я тебе вдогонку.

-- Лампочка перегорела, -- услышал я сквозь топот толпы и рассмеялся уже искренне: насколько же все банально.

Вместо послесловия

А потом. Что было потом? Да, в общем-то, ничего. Я встретил Новый год. Встречали его в компании моего друга-аспиранта. Там я познакомился с его одинокой коллегой, совсем еще девочкой. Через какое-то время мы с ней поженились. Потом я нашел себе работу, вполне денежную, чтобы содержать семью. Мы завели двоих детей, мальчика и девочку, купили квартиру побольше. Потом дачу и машину. Потом выдали дочь замуж. Чуть позже женили сына. Потом я вышел на пенсию и стал заниматься садоводством. Потом на пенсию вышла жена и стала помогать мне на участке. А в один прекрасный день мы умерли. Вдвоем и в одночасье. В общем, жили они счастливо и умерли в один день.

Хорошо все-таки, что я не остался с тобой. С тобой, возможно, все так и было бы. Я понял это только сейчас.

26 мая - 4 июня 2000 года, г. Югорск


Document created with wvWare/wv ver 0.5.44

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) А.Черчень "Дом на двоих"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) П.Роман "Искатель ветра"(ЛитРПГ) А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"