Тюрин Виктор: другие произведения.

Чужой Среди Своих, Глава 12-17

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!
Конкурсы романов на Author.Today
  • Аннотация:
    ПЕРЕХОДИМ ОТ ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ К ШПИОНСКОМУ ТРИЛЛЕРУ))----------------------------- СНОВА НАБРОСОК. 22.09.18г.

   ГЛАВА 12
   - Здравствуй, лейтенант.
   - Здравия желаю, товарищ подполковник.
  Он внимательно посмотрел на меня, после чего сказал: - Похоже, у нас с тобой будет нелегкий разговор.
  Я промолчал.
   - Садись. В ногах, как говориться, правды нет, - и он сел, положив рядом с собой объемистый пакет, который держал в руке.
  Вслед за ним опустился и я на кровать.
   - Из рапортов мне известно, как погибли ребята. Ты ничего не хочешь добавить?
   - Что добавлять? Бумаги написаны с моих слов.
   - Ясно. К этому могу только добавить одно: найдены, опознаны и похоронены тела только трех человек. Михаила Кораблева. Павла Швецова. Григория Мошкова. Об остальных можно предположить, что гитлеровцы их тела просто закопали в лесу, - подполковник помолчал, потом продолжил. - Судя по твоему каменному лицу несложно догадаться, что ты думаешь, Звягинцев: опытных и проверенных людей взяли и послали на смерть. Так?
   - Положим, что так.
   - Знаешь, Костя, как человек, который родился и воспитывался в стране Советов, ты ведешь себя странно. Воспитывался бы ты в буржуйской семье, а так,...оба твои родителя настоящие, проверенные временем, коммунисты. Твой отец в царской тюрьме сидел.
  Мы, весь наш народ, идем вперед, шагаем к светлому будущему, и ты в наших рядах, вот только почему-то шагаешь не в ногу с остальными людьми. У тебя все по-своему. Ты и с нами, и в тоже время - сам по себе, - какое-то время он молчал, глядя на меня и пытаясь понять какое впечатление произвели его слова, потом продолжил. - Ладно. Не о том я хотел сказать. Сейчас идет война, Костя, и наши жизни не имеют той ценности, как в мирной жизни. Мы все, весь советский народ, отдаем самих себя для победы, так как защищаем светлое будущее, и не только нашей страны, а всего мирового пролетариата! Понимаешь ты это?
   - Если отбросить лишние слова, то можно сделать один простой вывод: люди в этой войне используются только как расходный материал.
  Мне давно хотелось это сказать, к тому же я знал, что дальше Камышева мои слова не пойдут. Взгляд подполковника потемнел, ему хотелось ответить резкой отповедью этому дерзкому лейтенанту, от слов которого так и веяло застенками Лубянки, вот только его специфическая работа и военный опыт Испании и Финляндии, выковали из него не только отличного профессионала, но также психолога и аналитика, что предполагало свой взгляд на окружающий мир. Именно поэтому он не мог не признать, что немалая доля правды в словах этого лейтенанта есть, хотя со стороны они выглядели предательской клеветой на военную политику партии и правительства, но он знал Звягинцева как умелого, сильного и волевого бойца, отлично показавшего себя в деле, поэтому он сумел удержать вспышку гнева.
   - Чтобы подобных слов я никогда не слышал! Ты понял меня, лейтенант Звягинцев?!
  Теперь в его словах звучал точно отмерянный гнев и негодование, то есть то, что необходимо выразить коммунисту и офицеру, услышав подобные слова.
   - Так точно, товарищ подполковник!
  Камышев какое-то время смотрел мне в глаза, потом отведя взгляд, долго молчал. Я тоже молчал, так как уже высказал все то, что мне давно хотелось сказать. Наконец командир снова заговорил: - Знаешь, не у меня одного сложилось такое мнение о тебе. Васильич, в свое время сказал мне про тебя так: "Звягинцев, он вроде свой и в тоже время, как бы, чужой нам человек".
   - Это вам мешает?
   - Мешает. Сильно мешает! Как я могу быть полностью уверен в тебе, Костя, если не могу до конца понять, кто ты есть на самом деле! Ты воюешь так, словно уже прошел такую, как эта, войну. Иначе, по-другому, никак не объяснить твой боевой опыт. Тебя прямо сейчас поставь на мое место, и ты отлично справишься с этой работой, а тебе еще и двадцати лет нет!
   - К чему этот разговор, товарищ подполковник?
  Опять пристальный взгляд, который спустя несколько секунд потух и стал сонным и равнодушным. Я просто физически почувствовал, как устал этот человек. Душою и сердцем устал.
   - Ни к чему, Костя. Просто выговориться захотелось. Теперь о тебе. Я выбил для тебя у начальства отпуск на две недели, но перед этим ты в обязательном порядке пройдешь полное медицинское обследование в госпитале.
   - Это еще зачем?
   - Сдержаннее надо быть, лейтенант, и тогда никто не усомниться в состоянии твоего душевного спокойствия.
   "Особист. Из-за тех слов. Видно приложил к рапорту свое особое мнение".
   - Понял.
   - Хорошо, если понял. А это тебе. Держи, - и он протянул мне темно-коричневую коробочку, которую достал из кармана.
  Я взял. Открыл. На подушечке из бархата лежал орден "Красного знамени" и две звездочки. Закрыл крышку и поднял на него глаза.
   - Мне лейтенанта дали?
   - Правильнее сказать: присвоили воинское звание.
  Я криво усмехнулся: - А почему без торжественного строя и развернутых знамен?
   - Тебе это надо?
   - Нет, - я подкинул в руке коробочку. - И это мне.... тоже не нужно.
  Мне хотелось так сказать, но я оборвал фразу на половине, потому что иначе мне назначат дополнительное обследование уже не в госпитале, а в психбольнице. Камышев только бросил на меня внимательный взгляд, но ничего говорить не стал, а вместо этого стал разворачивать сверток. Спустя минуту на табуретке, прикрытой бумагой, стояли стаканы, бутерброды с салом и колбасой, а рядом с ними краснели боками четыре крупных помидора. На кровати рядышком лежали две бутылки водки.
   - Эх, соль забыл, - скользнув взглядом по помидорам, раздосадовано буркнул Камышев, распечатывая бутылку. Быстро разлил по полстакана водки. - За наших товарищей, за наших боевых друзей. За тех, кто уже не вернется, но всегда останутся в наших сердцах.
  Мы выпили. Закусывать не стали, только посмотрели друг на друга, а затем отвели глаза в сторону. Командир разлил остатки водки.
   - За нашу удачу, Костя.
  Я опрокинул водку в рот и только сейчас, приняв вторую сотку водки, почувствовал ее вкус. Какое-то время мы закусывали, потом Камышев сказал: - Я новую группу принял. У них командир недавно погиб. Хорошие парни. Опытные. Через неделю уходим.
   - Куда?
   - Западная Украина.
   - Почему не в Беларусь?
   - Приказы не обсуждают.
   - Там вам удача точно не помешает.
   - Открывай!
  Я распечатал вторую бутылку, но только разлил по половине стакана, как подполковник сказал: - Разливай все. Награду обмоем.
  Достав из коробочки орден и звездочки, я бросил их в стакан с водкой, затем опрокинул его в рот. Поставив стакан на табуретку, взял бутерброд с салом и стал медленно жевать.
  Камышев выпил, потом посмотрел на орден и звездочки, оставшиеся в моем стакане, покачал головой и сказал: - Сейчас только слепой не увидит, что для тебя новое звание и орден ничего не значат. Вот как это понять, Костя?
   - Устал я сильно за это время, товарищ подполковник, вот во мне и радости нет. Причем не столько физически, сколько душою, - оправдывался я чисто автоматически, при этом прекрасно понимая, что он мне не поверит.
  Камышев усмехнулся: - Вот-вот. А ты говоришь: зачем тебе обследование?
  Он встал. Я вскочил за ним следом.
   - На сегодня все. Документы на тебя и направление в госпиталь лежат в канцелярии. Вопросы есть, товарищ лейтенант?
   - Никак нет, товарищ подполковник.
  
   Оказавшись в госпитале, я первым делом поинтересовался у своего лечащего врача, сколько мне предстоит лежать.
   - Вы куда-то торопитесь, товарищ Звягинцев? - с легкой улыбкой поинтересовался у меня Валентин Сергеевич.
  У него было лицо героя-любовника с правильными чертами лица, ухоженными усиками и аккуратной прической. Еще от него излишне сильно и резко пахло одеколоном.
   - Не тороплюсь, но хотелось бы знать.
   - Неделю. Потом вас осмотрит психиатр, профессор Думский, и даст свое заключение.
   - А раньше он меня не может осмотреть?
   - У него другое место работы и очень загруженный график работы, поэтому к нам он приезжает раз в неделю, именно для таких консультаций.
   - Ясно. Еще один вопрос. У вас работает врач по имени Таня. Где ее можно найти?
   - Она у нас больше не работает.
   - Почему? - я настойчиво и испытующе посмотрел на доктора, которому явно не хотелось отвечать на мой вопрос.
   - М-м-м.... Ее отца осудили, - его глаза забегали, он не хотел встречаться со мной взглядом.
   - Где она сейчас?
  Валентин Сергеевич пожал плечами: - Не интересовался. Извините, мне надо идти. Полно дел.
   Спустя девять дней я покинул госпиталь с заключением военно-медицинской комиссии: Здоров. Никаких отклонений не обнаружено. Годен к военной службе.
   Выйдя за ворота госпиталя, я прищурился на солнце, вылезшее из-за тучи, и с удовольствием подумал о том, что у меня впереди две недели отпуска.
   "Погода вроде неплохая. Самое время загулять, душу порадовать".
  С деньгами у меня проблем не было. Только с последней экспроприации я взял около ста двадцати тысяч рублей, к тому же за последних полгода моей службы должно было накопиться прилично денег по одной простой причине: времени, чтобы их тратить у меня просто не было. Теперь оно у меня появилось, а значит, пора начинать их тратить. Дойдя до ближайшего телефона-автомата, позвонил на квартиру Сафроновых. Мне никто не ответил. Повесил трубку.
   "Костик, наверно, на своих курсах, - решил я, так как насчет Олечки я даже не задавался вопросом. Та жить не могла без компании, предпочитая проводить все время, сидя в кафе с подругами, а может, устроила шоп-тур по магазинам или завела себе нового любовника. - Может зайти в институт. Посмотреть, кто сейчас учиться".
  Мысль мелькнула и почти сразу исчезла, так как институт и все связанное с ним было жизнью настоящего Кости Звягинцева, которую я честно отрабатывал. Только вначале мне было это интересно, но уже к концу первого года учебы я откровенно стал тяготиться ролью студента - первокурсника. Соответствовать образу жизни советского комсомольца было нелегко, причем не из-за учебы, а политической мишуры, которая здесь называлась общественной жизнью. Для этого нужно было получить соответствующее воспитание и иметь сознание маленького, одного из миллионов, "винтика", встроенного в государственный механизм социалистического строя, а я всегда был сам по себе. Хотя я старался быть комсомольцем и студентом Костей Званцевым в этом мире, но жить двойной жизнью, скажу я вам, это дело нелегкое. Выживать мне помогали, сами того не зная, мои приятели: Сашка Воровский и Костик. Они были для меня своеобразной отдушиной. Хотя оба были детьми своего времени, но при этом представляли собой индивидуальные личности, которые избежали трафаретного мышления и имели свою жизненную позицию по самым спорным вопросам. Воровский прожил около пяти лет за границей, так что ему было с чем сравнивать советскую действительность. Костик, по причине своего разгильдяйского характера, вообще плевал на политическую сторону советского бытия. Мы, все трое, научились жить двойной жизнью, разделяя свою личную жизнь, в которой не было ни съездов, ни пятилеток, ни Сталина с его приближенными с учебой в институте, где мы являлись примерными комсомольцами и инициативными общественниками.
   Но главная моей причиной равнодушия являлась война. Именно она была моим призванием. В той, прежней жизни, было то же самое: моя настоящая жизнь началась со службы в Афганистане. Я не раз думал на эту тему. Почему именно мне интересно сеять вокруг себя смерть? И ведь не маньяк. Кровь понапрасну проливать не буду. Мне интересен риск, азарт боя, который заставляет бурлить в жилах кровь, и как апогей - смертельная схватка с врагом. На втором месте стояла достойная оплата моего тяжелого и кровавого труда.
   "Наверно, я уже родился наемником или жизнь, найдя подходящую заготовку, выточила из меня человека войны".
  Дальше подобных мыслей я так никуда и не пришел в той жизни. Сейчас я об этом не думал, а просто воевал в силу своих умений и способностей. Меня далеко не все устраивало, но при этом я считал, что мне здорово повезло с Камышевым. Командир оказался не только отменным бойцом, но и настоящим человеком. Я уже не раз думал, что из него получился бы отличный "вольный стрелок".
   "Впрочем, не о том думаю. Да и неинтересно мне с моими однокурсниками, а если честно говорить, их детские понятия о жизни меня уже задолбали. Вот с Сашкой Воровским я бы поговорил. А так....".
   Я покрутил головой. Оглянулся на ворота госпиталя, из которых только что вышел, увидел во дворе белые халаты медперсонала и неожиданно вспомнил о Тане. Пока я лежал в госпитале, то успел познакомиться кое с кем из женщин-врачей. В разговорах, мимоходом упоминал о враче Тане, с которой случайно познакомился, когда навещал здесь пару раз своего раненного командира. Одни из врачей сразу и резко уходили от разговора, дескать, ничего общего с дочерью "врага народа" они не имели, а поэтому ничего о ней не знают, да и знать не хотят. Другие жалели ее, говорили, что она добрый и отзывчивый человек и как врач, хотя всего год работает, но показала себя, как хороший специалист, вот только не повезло ей с отцом. Именно из их объяснений ее подруг, мне стало известно, что девушке, в какой-то мере, сильно повезло. Четыре года тому назад ее отец получил назначение в столицу, а к нему новую высокую должность в НКВД, а в 1941 году его перевели в Народный комиссариат государственной безопасности СССР. Подруги Тани не знали подробностей, но спустя пару лет после переезда в столицу, ее родители развелись, поэтому арест отца не затронул по большому счету, ни его детей, ни жену. Хотя ее матери, заведующей одного из столичных магазинов, так и дочери пришлось уволиться с работы. По собственному желанию. Затем я вспомнил о нашей неожиданной встрече два дня назад. После нескольких сумрачных дней с постоянно моросящим дождиком, от вида которого вполне можно впасть в депрессию, неожиданно разошлись тучи, и выглянуло солнце, засверкав в лужах и каплях на стеклах окон.
  Все ходячие больные, кто с папиросами, кто так, сразу устремились во двор. Сестры пытались загонять их в палаты, но все без толку. Правдами и неправдами, те все же просачивались на улицу, несмотря на все угрозы и предостережения. Я тоже вышел. Сначала какое-то время стоял недалеко около главного входа и дышал сырым и свежим воздухом, временами щурясь на солнышко. Чуть позже, когда лестницу оккупировали курильщики, и воздух пропитался табачным дымом, я чуть поморщился и пошел вглубь двора, осторожно обходя лужи. Остановился, оглядываясь по сторонам. Неожиданно мимо меня пробежала медсестра Маша из нашего отделения. Я уже хотел ее окликнуть, но проследив взглядом направление, не стал, а вместо этого неторопливо пошел за ней. У ворот стояла Таня. Она не сразу заметила меня, оживленно говоря с Машей, а стоило увидеть, оборвала разговор на полуслове, сердито и недовольно посмотрев на меня.
   - Здравствуйте, Таня.
   - Здравствуйте, - довольно сухо поздоровалась со мной девушка.
   - Не хочу перебивать ваш разговор. Только один вопрос. Не уделите вы мне потом, пять минут вашего внимания?
  В ее глазах появилось недоумение, но видно для себя что-то решила, потом кивнула головой и сказала: - Хорошо.
  Я отошел в сторону метров на пять и отвернулся от продолжающих говорить девушках. Какое-то время так и стоял под любопытными взглядами раненых. Большинство из них сейчас думали обо мне, как о шустром парне, которому стоило увидеть красотку, и он сразу решил за ней приударить.
   - Так что вы хотели мне сказать? - раздался у меня за спиной голос.
  Я повернулся. Она смотрела на меня настороженно, но при этом с каким-то вызовом. Я усмехнулся про себя.
   - Хотел сказать, что рад снова вас увидеть. Еще хотел сказать, что знаю, о случившемся с вашим отцом. И последнее. Как насчет того, чтобы сходить в кино и поесть мороженого, после того, как меня отсюда выпишут?
  Девушка видно ожидала от меня других слов, потому что было видно, как она растерялась.
   - В кино?
   - В кино, - подтвердил я. - Почему красивой девушке и молодому парню не сходить в кино? У меня будет две недели отпуска, после того, как меня выпишут из этой богадельни. Так что в любое время.
   - А про отца....
   - Это меня абсолютно не интересует. Меня интересуете вы.
  Она испытующе посмотрела на меня, на несколько секунд задумалась, но потом решительно сказала: - Хорошо. Когда вас выписывают?
   - Завтра меня должен принять профессор Думский и тогда....
   - Вас выпишут на следующий день после его осмотра. С утра получите результаты комиссии и к обеду выпишетесь. Тогда сделаем так. Четверг вас устроит?
   - Меня все устроит. Время и место, скажите.
   - Давайте.... Двенадцать часов. Вот вам адрес.... Все запомнили? - я кивнул головой. - До свидания.
   - До свидания.
  Несколько секунд смотрел в след стройной фигурке девушки, потом повернулся и медленно пошел к главному корпусу госпиталя, провожаемый завистливыми взглядами раненых.
   Все эти воспоминания быстро пронеслись у меня в памяти, затем снова улеглись на свои места.
   "Все лишние мысли прочь. Думаем только о культурно-развлекательной программе на ближайшие две недели, - с этой мыслью я пошел по улице.
  
   Найдя улицу, я стал высматривать номер нужного мне дома. Нашел. Дошел до подъезда, посмотрел на часы. До того как девушка должна спуститься оставалось еще пятнадцать минут. Номера квартиры она мне не сказала, а попросила подождать у подъезда. Но не простоял и нескольких минут, как стал накрапывать дождик.
   "Совсем некстати, - с этой мыслью я шагнул в полумрак подъезда и чуть не столкнулся с выходящей на улицу парой, мужчиной и женщиной. Сделал шаг назад, и понял, что это Таня вышла с офицером. Подполковник-летчик.
   - Здравствуйте, Костя, - поздоровалась она, увидев меня.
   - Здравствуйте, Таня.
   - Познакомьтесь. Это Вениамин Александрович.
  Подполковник оказался хорошо сложенным, моложавым мужчиной, лет сорока. От него сильно пахло одеколоном, словно он только что вышел из дверей парикмахерской. Выражение лица подполковника при виде меня не изменилось, но судя по выражению его глаз, в его друзьях мне точно не придется состоять. Если конечно, прямо сейчас не попрощаюсь, а затем не развернусь и уйду.
   - Костя, - я протянул ему руку.
   - Вениамин, - он попытался с силой сжать мою руку, но спустя несколько секунд почувствовав, что его ладонь словно сжали клещами, сразу ослабил хватку.
  Возникло некоторое напряжение. Женщины очень хорошо чувствуют подобные вещи, поэтому Таня решила попробовать разрядить ситуацию:
   - Вы знаете, Костя, Вениамин Александрович приехал в Москву для награждения. Ему вчера в Кремле вручили звезду героя Советского Союза. И орден Ленина.
   - Поздравляю вас, - при этом я постарался изобразить на лице улыбку.
   - Спасибо, - сухо ответил поклонник девушки.
  В этом у меня уже не было сомнений. Его взгляды, которые он бросал на меня, которого уже определил в конкуренты, и на девушку, говорили о том, что подполковник ревнует.
   - Мы с Костей собрались погулять. Вы не хотите пойти с нами?
   - Спасибо за приглашение, но отпуск короткий, а у меня еще много дел. Все же, Таня, мне не хочется с вами прощаться. Я надеюсь, что вы примете мое приглашение.
   - Большое вам спасибо, Вениамин Александрович, но я свое решение менять не буду. Извините.
   - И все же....
   - До свидания, Вениамин Александрович, мы пойдем.
   - До свидания, - при этом он ожег меня злым взглядом.
   "Старая истина права: красота женщины выбивает у мужиков мозги почище пули, - подумал я.
   Сходили в кино. Посидели в кафе. В разговоре я случайно узнал, что она усиленно изучает французский язык и мечтает когда-нибудь поехать в Париж. Пришлось ее удивить знанием французского языка. Говорила она плохо, но очень старалась. Время пролетело незаметно, и уже спустя пять часов мы подходили к ее подъезду. Напротив я увидел стоящую машину. Такси. Девушка тоже ее увидела и нахмурилась. Не успели мы подойти к подъезду, как распахнулась задняя дверца такси, и из машины вышел подполковник. Краем глаза я успел заметить, что кто-то сделал попытку его удержать, но тот стряхнул руку и решительно направился к нам. Он был выпивший, но не пьян. Следом за ним из машины вылез плотный и кряжистый майор - летчик и зашагал вслед за своим приятелем. Подполковник загородил нам дорогу. Делая вид, что меня здесь просто нет, летчик сразу обратился к девушке.
   - Таня, вы простите меня за мою настойчивость, но я не мог не увидеть вас снова. Дело в том.... Понимаете, как какой-то мальчишка, я похвастался перед своими боевыми товарищами, что познакомлю их с самой красивой девушкой Советского Союза, а так как из тех людей, что раз слово дал, то это навсегда, поэтому прошу войти в мое положение и....
   - Извините меня, Вениамин Александрович, но я уже вам сказала. Я не пойду.
  Подполковник заводился все больше и больше.
   - Не могу я принять от вас отказа, Таня! Вы....
   - Идите с вашим приятелем к машине, Вениамин Александрович, и уезжайте! Очень прошу вас! И вы, Костя, тоже идите. Спасибо вам большое за урок французского языка.
  Несмотря на то, что у подполковника на лице читалось явное желание врезать мне в челюсть, он сумел каким-то образом сдержаться. Как-никак боевой офицер. Все же сдаваться он не желал, но только снова открыл рот, как девушка нанесла ему последний удар, расставив свое отношение к обоим мужчинам:
   - До свидания, Костя. Прощайте, Вениамин Александрович, - при этом она внимательно и пристально посмотрела на подполковника.
  Тот бросил на меня свирепый взгляд, потом перевел взгляд на девушку и сказал: - До свидания, Таня, - и развернувшись, пошел к машине.
  Вслед за ним потопал майор, подарив мне напоследок злой взгляд. Таня посмотрела на меня и сказала: - За меня не волнуйтесь, идите, - после чего вошла в подъезд.
  Развернувшись, я зашагал к остановке, но не прошел и ста метров, как впереди, у тротуара, в метрах десяти, остановилось такси.
   - Стой, лейтенант! Разговор есть!
  Я остановился, когда парочка приятелей снова вылезет из такси. Подполковник почти вплотную подошел ко мне, в то время как его приятель остановился за его спиной, в нескольких метрах от меня.
   - Слушаю.
   - Ты чего к ней липнешь, лейтенант?! Других баб тебе мало?! Их в Москве вон сколько!
   - Ты бы ехал, подполковник, в ресторан. Там тебя дружки и водка ждет.
   - Ни тебе мне указывать, сосунок, что мне делать! Меня вчера лично сам Калинин наградил в Кремле!
  Мне уже было понятно, что подполковник от меня так просто не отстанет, поэтому решил сократить время нашего разговора до предела. Уж очень не хотелось выслушивать оскорбления, которые, в конечном счете, опять же приведут к драке.
   - Ты мне надоел. Подотри радостные сопли и иди, куда шел!
   - Да за эти слова! Я тебя, крыса тыловая...! - и он попытался выхватить из кобуры пистолет.
   - Веня! - раздался за спиной подполковника предупреждающий крик майора, но ревность и злоба, замешанная на водке, сделали того слепым и глухим к любым доводам.
  Я был готов к подобному развороту событий, и стоило подполковнику начать хвататься за кобуру, как в ту же секунду он получил тычок пальцами в горло, после чего захрипев, рухнул на колени. Майор, до этого ни словом, ни делом не принимавший участие в событиях, неожиданно кинулся на меня с кулаками. Судя по его рывку и бешеным глазам, он сейчас напоминал тупого быка, летящего на красную тряпку. В последнюю секунду уйдя с линии атаки, я ударил его ребром ладони пониже уха. У летчика, словно ноги отнялись, и он с глухим шлепком упал на мокрый тротуар. Повернувшись, я махнул рукой водителю такси, который все это время, стоя у дверцы машины, наблюдал нашу стычку с открытым ртом. Через десять минут, погрузив незадачливую парочку в такси, я пошел к трамвайной остановке.
   Немногочисленные жители столицы, в большинстве своем женщины, которые видели нашу стычку, даже испугаться, толком не успели. Никто не издал ни звука, ни крика. Свидетели только таращили большие от удивления глаза.
  
   Я находился в кабинете начальника отдела уже минут пятнадцать, после того как доложил о драке. За это время полковник выкурил две папиросы и сейчас доставал третью из коробки. Прикурил. Затянулся, выпустил струю дыма.
   - Натворил ты дел, Звягинцев. Кстати, мне уже звонили. Твоя драка в комендантскую сводку попала, а значит, прокуратура это дело без внимания не оставит. То, что ты пришел и рассказал, это правильно, но если бы ты вообще без драки обошелся, было бы еще лучше! Ведь ты не просто так вышестоящему офицеру в морду дал, а герою Советского Союза, который получил награду из рук самого Сталина. Кое-кто может преподать это как политическую провокацию. Ты это понимаешь?
   - Понимаю, товарищ полковник.
   - Что мне теперь с тобой делать, лейтенант? Ведь буквально месяц тому назад мы с Камышевым о тебе говорили. Перед самым его отъездом. Хвалил он тебя. Сказал, что ты смелый, хладнокровный офицер, который никогда не теряет голову в минуты опасности.... Мы даже думали со временем тебя на командира группы ставить. И старшего лейтенанта дать. Вот где было во время драки твое хладнокровие?! А?! Нет, ты мне ответь, глядя прямо в глаза?!
   - Честное слово, товарищ полковник, я был совершенно спокоен. Два выпивших дурака....
   - Какая разница, какие они были, лейтенант! Был бы ты при девушке, то еще можно было понять твое рукоприкладство, а так нет! Не понимаю! Ты, Звягинцев, советский комсомолец и боевой офицер! Орденоносец! Как ты мог опуститься до уличной драки?!
   - Мне что, их надо было пристрелить? Или вы считаете, что надо было убежать?
   - Пристрелить! Убежать! Что ты как мальчишка?! Ты что понимаешь, что допустил важнейшее нарушение армейской дисциплины?! Ударил вышестоящего по званию офицера!
   - Так не просто так, а за дело.
  Глаза полковника стали злые и жесткие.
   - Товарищ лейтенант!
  Я подскочил со стула и стал навытяжку.
   - За грубое нарушение воинской дисциплины - трое суток ареста!
   - Есть трое суток ареста!
  Полковник испытующе посмотрел на меня, но я смотрел на него честно и преданно. Мои актерские способности за эти годы значительно выросли, и теперь я наверно мог играть любые роли в заштатном театре какого-нибудь провинциального городка. Если он мне поверил, но только наполовину, так был профессионалом, но когда начальник отдела продолжил говорить, то в его голосе уже не было стали: - Сидеть будешь не на гауптвахте, а в казарме. Я отдам распоряжение, чтобы тебя там, в части, на довольствие поставили. Свободен, лейтенант!
   Я не знал, что после моего ухода начальник отдела срочно попросился на прием к начальнику управления. Как и не знал, что на следующий день, ближе к вечеру состоялся разговор, который стал новой поворотной точкой в моей судьбе.
   - Товарищ комиссар, прибыл по вашему вызову, - выйдя на середину кабинета, вытянулся начальник отдела, вглядываясь в усталое лицо хозяина кабинета, при этом пытаясь понять, что он услышит. Хорошие или плохие новости его ждут?
   - Садись, Степан Тимофеевич, - после того как полковник сел, хозяин кабинета тяжело вздохнул. - Тяжелый день сегодня выдался. Два совещания, а потом еще к наркому пришлось идти. Да. Да! Из-за твоего Звягинцева! Занозистый, скажу я тебе, оказался вопрос с твоим лейтенантом. Вроде бы все просто, тем более что сразу выяснилось, а затем подтвердилось, что не он драку спровоцировал. Вот только тот подполковник, получил в Кремле самую высокую награду нашей Родины из рук самого товарища Сталина. И это еще не все! Он, оказывается, ходит в друзьях его сына, Василия Сталина! Как только об этом узнали некоторые излишне бдительные товарищи, то сразу попытались перевести обычную драку в акцию с политической подоплекою. Именно поэтому мне пришлось идти и лично просить товарища наркома за Звягинцева. Расписал его как героя. Рассказал, что он один из всей разведгруппы уцелел и ценные сведения передал командованию, за что лейтенанта к "Красному знамени" представили. Он меня выслушал, а затем спросил: почему ваши люди по Москве болтаются? У нас, что война закончилась, и больше дел нет? Я ему говорю, что лейтенант только что вышел из госпиталя, а мне в ответ, причем сердито так: раз он такой герой, то ему место на фронте, пусть там подвиги совершает. Затем, идите, говорит. Только я вышел, как в приемной мне его порученец бумагу дает. Беру, а это уже готовый приказ: в течение суток вывести лейтенанта Звягинцева из состава 4-го управления НКГБ и отправить в распоряжение отдела кадров Западного фронта. Вот такие дела. Ну, чего смотришь?!
   - Зачем, товарищ комиссар?! Зачем опытного разведчика отправлять на передовую, если он и так рискует жизнью в тылу врага? Ведь еще неизвестно где хуже!
   - Твоя правда, вот только с ней теперь к наркому пойдешь ты сам.
  Полковник покачал головой.
   - Не пойду, товарищ комиссар. Вот только жаль из-за пустяка такого человека терять. Для нас такие люди на вес золота, если можно так выразиться.
   - Сделать ничего не могу. Я уже отдал приказ в кадры. Вопросы есть?
   - Никак нет, товарищ комиссар!
  
   К концу второго дня ареста, меня в спортзале нашел дневальный и сообщил, что мне надо подойти в канцелярию.
   - Зачем, Коробкин?
   - Сообщение у них для вас есть, товарищ лейтенант.
  Сполоснулся, затем оделся и неторопливо отправился в канцелярию.
   - Для вас телефонограмма, товарищ лейтенант, - вытянулся, сидевший за столом, сержант.
   - Давай.
  Взял листок. Прочитал.
   "Лейтенанту Звягинцеву. Вам завтра надлежит явиться в отдел кадров, к 9 утра. Начальник отдела".
  Мысли по поводу моей дальнейшей судьбы у меня были разные, но подобного варианта даже не рассматривал, почему-то считая, что начальство меня отстоит.
  
   ГЛАВА 13
  
   Над головой начальника отдела контрразведки СМЕРШ 33-й армии Западного фронта висел портрет Сталина. Полковник был не один. На одном из стульев, стоявших по другую сторону стола, сидел майор. Перед обоими стояли стаканы с чаем и раскрытая коробка с папиросами, а рядом с ней пристроилась пепельница из гильзы снаряда с окурками. Перед начальником отдела контрразведки армии поверх других бумаг картонная папка. Это, как нетрудно было догадаться, было мое дело. Войдя, вскинул руку к козырьку фуражки.
   - Товарищ полковник, лейтенант Звягинцев прибыл для продолжения службы.
   - Молодец, что прибыл. Это старший оперуполномоченный, майор Брылов. Он твой непосредственный начальник.
  Майор встал. Он был среднего роста, но при этом имел мощные плечи и широкую грудь, на которой висели орден "Красная звезда" и медаль "За боевые заслуги". Лет, навскидку, сорок-сорок три. Глаза спокойные, но при этом цепкие и внимательные. Шрам переходит с щеки на подбородок.
   "Боевой дядька, - почему-то сразу подумал я.
   - Степан Трофимович, - представился он, протягивая мне ладонь.
   - Звягинцев Константин Кириллович.
  Руки мы жали явно не для знакомства, судя по силе с которой старший оперуполномоченный сжал мою ладонь. Судя по всему, Брылов подобный прием уже не раз применял, потому что полковник, явно знакомый с таким испытанием, сейчас с интересом наблюдал за мной. Рука майора была словно из железа, поэтому мне пришлось очень сильно постараться, чтобы противостоять его нажиму и не дать расплющить мне пальцы. Спустя с полминуты он отпустил мою руку, и удовлетворенно кивнув головой, с явным удовольствием сказал полковнику: - Ничего не скажешь, крепок-то молодец. Сколько ему годков?
  Хозяин кабинета усмехнулся и, не заглядывая в мое дело, сказал: - Двадцать.
  Майор неспешно сел, достал из коробки папиросу, закурил, а полковник, тем временем, кивнул головой на стоящий стул, сказал: - Садись, лейтенант. Говорить будем.
   Судя по всему, эти офицеры хорошо друг друга знали. Уж больно домашняя обстановка была в кабинете. Вполне возможно, что они даже были хорошими друзьями, потому что, полковник был такого же возраста, что и майор, только может чуть постарше. Лицо интеллигентное, умное. На груди два ордена. "Красная звезда" и "Отечественной войны".
   - Рассказывай, Константин Кириллович, как ты у нас оказался. Судя по твоему делу, ты хорошо воевал, да и награды сами за себя говорят. Характеристику тебе, скажу я так, отменную дали. Просто кладезь всяческих достоинств. И вдруг - раз! - отправляют в действующую армию. Что смотришь удивленно? - полковник постучал пальцем по папке с моим делом. - Тут говориться только о том, что ты избил двух вышестоящих офицеров из-за женщины. Подполковника и майора. Причем, оба, насколько можно судить по бумагам, выгораживать себя не стали и признали себя зачинщиками. Хм. Обычно, такое дело кладут под сукно и забывают о нем навсегда, а от тебя решили избавиться. Так в чем там было дело, лейтенант?
   - Не избивал я их. Ударил по одному разу. Это первое. Подполковник был героем Советского Союза и получил награду из рук товарища Сталина. Это второе. Но это вы, наверно, уже знаете. А вот то, что подполковник был другом Василия Сталина, вот этого в деле нет. Это третье.
  Об этом я узнал в доверительной беседе с начальником отдела, к которому пошел, перед тем как явиться в отдел кадров. Услышав, полковник и майор переглянулись, почти одновременно ухмыльнулись, но уже в следующую секунду их лица приняли прежнее выражение.
   "Точно. Друзья-приятели, - сразу подумал я.
   - Теперь понятно, а то мы гадать уже начали.... На этом все. Теперь об основных задачах, стоящих перед войсковой контрразведкой. Они заключаются в одной фразе: всемерно оказывать помощь командованию для обеспечения победы над врагом. Более конкретные задачи вам поставит, товарищ майор, а заодно расскажет о вашем новом назначении.
   - Обо всем мы поговорим, лейтенант, у меня, а вот насчет твоего направления скажу прямо сейчас. Ты направляешься на должность оперуполномоченного отдела контрразведки "Смерш" по обслуживанию 174-й отдельной армейской штрафной роты.
  Снова внимательные взгляды. Как отреагирует лейтенант?
   "Не в тылу, конечно, но и в атаку по минному полю идти не придется".
   - Что это значит: по обслуживанию?
   - Это значит, что ты в постоянный состав офицеров штрафной роты не входишь, а являешься прикомандированным, хотя и будешь состоять в ней на всех видах довольствия. Ясно?
   - Так точно, товарищ майор.
   - В твоем деле отмечено, что ты владеешь двумя языками. Немецким и французским. Как хорошо?
   - Немецкий язык - в совершенстве, французский - средне, так как у меня не было хорошей языковой практики, - секунду подумав, добавил. - Немного знаю английский язык. Сам его изучал.
   - Да ты у нас знаток иностранных языков. Молодец! Теперь иди к подполковнику Калите Трофиму Степановичу. Он у нас главный по политчасти. Ты комсомолец?
   - Так точно, товарищ майор.
   - Тогда к комсоргу загляни.... Впрочем, Трофим Степанович сам тебя направит. Когда закончишь со своими делами, жди меня у входа. Иди.
  Я вскочил.
   - Разрешите идти, товарищ полковник?!
   - Идите.
  Помимо обстоятельного разговора с подполковником, который явно знал, как я здесь оказался, мне пришлось разговаривать с секретарем комсомольской организации. От обоих получил ворох наставлений, а к нему кипу листовок и газет двухдневной давности, после чего отправился на вещевой склад. Нагруженный свертками и вещами, еще минут сорок сидел в ожидании майора и думал о том, что судьба сделала очередной крутой вираж.
   "Качает меня словно маятник, из стороны в сторону. Теперь вот штрафная рота. Читал о них, вот только толком никогда не интересовался. Постоянный, переменный состав. Политзаключенных не брали. Уголовники? Вроде, тоже нет. А так.... Самострельщики. Дезертиры. Предатели...? Стоп. Как я сразу не подумал. А где прежний особист? На повышение пошел или....".
   - Чего пригорюнился, лейтенант?!
  Я вскочил. Передо мной стоял мой непосредственный командир, майор Брылов.
   - Горюю о своем пропавшем отпуске, товарищ майор. Из двух недель всего лишь один день отгулял.
   - Сочувствую, лейтенант. И сразу вопрос: за что тебе такой роскошный подарок сделали? Я, например, за последние два года о нем только слышал, но ни разу не видел.
   - Удалось как-то живым вернуться из немецкого тыла. Ну и начальство на радостях наградило и дало отпуск.
   - Так за это тебе "Красное знамя" дали?
   - Так точно.
   - Хм. Пошли к госпиталю. Там полуторка нас ждет.
  По дороге он мне рассказал, что уже неделю на их участке фронта не ведется никаких военных действий, что штрафная рота расположена в полуразвалившемся кирпичном заводике, на окраине небольшого городка, и ее командир, капитан Чистяков, в общем, неплохой мужик.
   В расположение дивизии, мы, с майором, поехали на полуторке, которая везла медикаменты и перевязочные материалы. Майор, как и положено большому начальнику сидел в кабине, а мы со старшиной медицинской службы - в кузове.
   - Сейчас пойдем ко мне. Поужинаем. Чаю попьем. К себе завтра с утра пойдешь. Вернее, поедешь, - майор иронически оглядел все мои вещи, - а то не дай бог, надорвешься. Заодно со старшим лейтенантом Васиным познакомлю. Через него шло формирование штрафников. Хоть молодой, да толковый, глядишь, чего и подскажет.
   Мы уже пили чай, когда пришел старший лейтенант. Лет двадцать пять. Подтянутый, стройный, жилистый. Лицо серьезное. На груди две медали "За боевые заслуги".
  Четко, по уставу, кинул руку к фуражке: - Здравия желаю, товарищ майор!
   - И тебе не хворать. Садись, Саша. Чай будешь? - по-домашнему встретил его Брылов.
   - Спасибо, Степан Трофимович. Только чуть позже. Я так понимаю, что нового товарища надо в курс дела ввести?
   - Правильно понимаешь, товарищ старший лейтенант. Знакомьтесь.
  Я встал, протянул руку: - Костя.
   - Саша. И чего тебе, Костя, в Москве не сиделось? - спросил как бы просто так, а в глазах любопытство так и плещет.
   - Меня просто попросили сюда приехать. Сказали, что товарищ Васин с работой не справляется. Надо ему помочь. Я что? Надо, значит сделаем. Вот и приехал, - я сказал это с таким серьезным видом, что Васин невольно бросил взгляд на майора, а когда увидел на его лице улыбку, понял и расхохотался.
   - Шутник.
  Посмеялись, после чего Брылов сказал: - Теперь по делу говорить будем. Начну я.
   То, о чем он стал говорить, мне совершенно не понравилось. Как оказалось, моей первоочередной задачей была вербовка стукачей. На роту, согласно опыту, мне должно хватить десятка информаторов, но чем больше, тем лучше. Правда, тут главное не переборщить, выслушивая доносы. Сразу не верить, что тебе говорят, а обязательно проверять сказанное из других источников.
   - Это твоя первоочередная задача, Звягинцев. Ты должен знать, что думают солдаты, а главное, что собираются делать. Теперь второе. Не сторонись, общайся с людьми. Говори с ними, интересуйся их делами. Хоть за ними и вина большая есть, но они наши, советские люди, так что помни об этом всегда, лейтенант. Еще вот что. У тебя там особый, тяжелый народ, поэтому спуску не давай, но при этом соблюдай меру.
   - Иначе могут в спину выстрелить?
   - Соображаешь. Было и такое. Теперь третье. После боя ты лично должен осмотреть раненых. В основном это касается ранений в конечности. Только после твоего заключения врачам разрешается обеззараживать раны и накладывать повязки.
   - Хорошо хоть, в задницу заглядывать не придется.
  Васин рассмеялся, а майор усмехнулся краями губ, но глаза остались строгие, тем самым говоря, что шутку он принял, но сейчас не дружеские посиделки, а работа.
   - Отставить смешки. Старший лейтенант, поясните товарищу, что ему надо знать о переменном составе штрафной роты.
   Старлей оказался внимательным, дотошным и цепким к мелочам контрразведчиком, при этом он умел коротко и четко обрисовать характер человека. Так я узнал, что большую часть штрафников прибыли из различных армейских частей. По большей части это были пьянки и драки, по меньшей части - воровство и трусость. Попали к ним и четверо разведчиков. Трое из них не смогли вытащить из "поиска" своих убитых и раненых товарищей и поэтому пошли под трибунал.
   - А один разведчик, старшина Самохвалов, попал под трибунал за то, что его послали в тыл, получать "наркомовские". Получил тот канистру с водкой, а на обратном пути заглянул к знакомой санитарке из медсанбата. Пока они там шуры-муры разводили, канистру кто-то и увел. Должностное преступление налицо, а Самохвалов разведчик заслуженный, "языков" не раз притаскивал, награды имеет. По этому случаю даже специальное заседание трибунала состоялось: лишать его орденов, или оставить? Решили оставить. Или взять Сошкина Илью Трофимовича. 49 лет. Колхозник. Служил в обозе артиллерийской бригады. Стоял на посту и видно задремал, а какая-то паскуда взяла и свела коня. Есть еще в роте полтора десятка узбеков из 97-го стрелкового полка. Когда их подняли в атаку, те просто попадали на землю, руками головы закрыли - и все! Как их не пытались поднять, пинками и угрозами, ничего не получилось. Командир полка плюнул на таких бойцов и прислал всех к нам. Есть еще бывший курсант авиационного училища Кузькин Максим. Пока учился, все эти полгода воровал у своих ребят, пока, эту суку, за руку не поймали. Из особого дерьма - пяток воров и с десяток дезертиров. У меня на них всех бумаги есть. Там все расписано. Фамилия, краткие данные и состав преступления. Завтра поедешь, я тебе ее отдам. В общем и целом - это все.
   Мое отношение к моей будущей службе я мысленно выразил одним словом: влип!
   - Спасибо, - поблагодарил я его, а сам подумал о том, что мне надо отсюда делать ноги. Вот только, как и куда, об этом надо было хорошо подумать.
   - Тут вот еще, какое дело, Костя, - снова заговорил майор. - Ваша штрафная рота через трое суток уйдет на передовую, так что времени на знакомство у тебя в обрез. Фронтового, пехотного, опыта у тебя с гулькин нос, поэтому первое время держись командира роты. И понапрасну не геройствуй. До тебя на этой должности Николай Ястребков был. Всем был хорош, да только потянуло его на подвиг. Один из взводных погиб в самом начале атаки, так он его возглавил и получил... две пули в живот. Еще живого в госпиталь привезли. Уже там умер, на операционном столе.
   - Какой из меня герой, товарищ майор....
   - А ордена и медали за что тогда получил? - перебил меня Васин, усмехаясь. - За красивые глаза?
   - Да я даже не знаю. Может и за красивые глаза. Я же все это время в тылу отсиживался.
   - Как в тылу? - старший лейтенант вопросительно посмотрел на майора. - Вы же мне сами сказали, Степан Трофимович, что присылают боевого офицера?
  У того сначала губы задергались от смеха, потом он не удержался и рассмеялся во весь голос.
   - Он... правду.... Ха-ха-ха! Говорит.... Только он... в немецком тылу сидел! Ха-ха-ха!
  
   Не успел я прибыть в расположение штрафной роты и доложиться командиру роты, как тот меня сходу огорошил: - Вовремя прибыли, лейтенант. Мы уже завтра выступаем. Чистяков Николай Васильевич.
   - Звягинцев. Константин. Уже завтра? Мне сказали, что через трое суток....
   - Вчера вечером я тоже так думал. Что у вас за тюк?
   - В политотделе дали. Листовки и газеты.
   - Замполиту Семечкину отдадите. Он сейчас придет. Садитесь. Расскажите о себе.
  Во время моего короткого рассказа, капитан несколько раз кивал головой, словно отмечал наиболее важные для себя детали. Так оно и было на самом деле.
   - Вот что я скажу, лейтенант. Фронтового опыта у тебя нет, да тебе он, вроде как, и не нужен. Не тебе в атаку ходить, а вот с людьми постарайся найти общий язык. Это тебе необходимо, поверь мне. Народ у нас тут разный, дерганый, с половины оборота завестись может, поэтому гайки закручивай по всей строгости, но только не сорви резьбу. Помни постоянно, что они наши советские люди, которым Родина дала еще одну возможность искупить свою вину. Кровью. А кому и смертью. Ты, в первую очередь, об этом должен помнить. Жаль, что времени у тебя на знакомство с людьми совсем нет, а с другой стороны и хорошо! Никто на тебя зла не затаит. Вот и все. М-м-м.... Штрафники сейчас на занятиях, а вечером построение будет, я им тебя и представлю.
   - Я тут кое-что для знакомства захватил. Вы как?
   - Узнаю руку, Степана Тимофеевича, - усмехнулся капитан. - Вот где настоящий мужик! Кстати, он родом из сибирских казаков. Не знал? А насчет застолья придется погодить.... Хотя у тебя что, водка или самогон?
   - Водка.
   - Тогда ничего. Тогда можно.
   С офицерами роты, за исключением политработника - старшего лейтенанта, которому передал агитационную литературу, познакомился только вечером, когда они вернулись с учебных занятий, проводимых с солдатами. Все командиры были молодыми парнями, правда, в своем большинстве, успевшими прослужить, кто полгода, кто год. Из необстрелянных было только два младших лейтенанта, выпускников ускоренной школы командиров. Саша Капустин и Вася Сысоев, прибывшие в часть неделю назад, купились на льготы, которые им пообещали по прибытии в дивизию. Один месяц службы - за шесть (в обычных строевых частях месяц - за три), двойной денежный оклад, досрочное присвоение званий и много всего другого.
   Сначала разговор крутился вокруг меня и наград, потом перешел на женщин, а уже затем все принялись обсуждать самую животрепещущую для них тему. Куда их бросят?
   Кое-что я уже знал о положении, в котором находились войска Западного фронта. Несколько сорванных наступлений и понесенные большие потери, а значит, мест, где надо выправлять положение, много. Именно поэтому, сидя за столом, разомлевшие от водки офицеры, сейчас говорили (гадали) о том, куда нас пошлют. Направлений было несколько, но даже опытный Чистяков не знал, куда их роту бросят, хотя при этом большинство из них почему-то было уверено, что, скорее всего, нас бросят на штурм большого села. Синявино. Именно там фрицы за последние три дня уже две атаки наших войск отбили. Сидели бы и дальше, благо у лейтенанта Овсянникова оказался в заначке спирт, но командир разогнал всех спать.
   Трещали подброшенные поленья в печках-буржуйках, и едва было слышно, как шумели на ветру крепкие сосны. В офицерском бараке установилась тишина. Несмотря на водку и усталость сразу заснуть мне не удалось. Лежал и думал об очередном повороте судьбы. До сих пор я плыл по течению и меня в большей или меньшей степени пока все устраивало. Война для меня всегда была работой, которую я привык выполнять хорошо и качественно, а отсюда вытекало, что меня должны ценить и всячески материально поощрять. Вот только теперь все поменялось. Меня просто слили. Понимание этого факта неожиданно больно ударило по моему самолюбию.
   "Ты, парень, просто забыл, кто ты есть. Чужой среди своих. Поэтому хватить валять дурака, а начинать искать свой путь в жизни".
  
   Хотя хмурые, черно-серые тучи висели прямо над головой, дождя не было. Не выспавшийся, так как наши посиделки закончились ближе к полуночи, я стоял и смотрел на штрафников, ежившихся на сыром и холодном ветру, при этом ловя на себе их ответные взгляды.
   - Строиться!!
  Штрафники наспех делали по две-три короткие и быстрые затяжки, и становились в строй, возбужденно перешептываясь, гадая о том, куда их пошлют.
   - Отставить разговоры! - послышалась команда.
  Спустя десять минут капитан Чистяков, получив рапорты командиров подразделений об их готовности, подал отрывистую команду:
   - Справа по четыре! Вперед - марш!
  Колонна тронулась. Обогнув развалины кирпичного заводика, наша рота, вышла на залитую жидкой грязью проселочную дорогу.
   Все время нас гнали ускоренным маршем. За все время только дважды были остановки. По пятнадцать минут. Последние два часа до места прибытия мы шли под проливным дождем. Когда мы прибыли на место, многие штрафники после команды "Стой!", просто садились на мокрую землю, хрипя и тяжело дыша. Нас уже встречали. К командиру сразу подошли два офицера и несколько сержантов. После короткого разговора, наш капитан скомандовал:
   - Командирам подразделений развести людей по землянкам, после чего собраться в штабном бараке! Звягинцев, иди сюда!
  Сержанты-квартирьеры, не теряя времени, повели подразделения штрафников к месту их расположения. Как мне потом стало известно: с жильем нам сильно повезло. Оказалось, что до недавнего времени эти землянки занимала войсковая часть, два дня тому назад ушедшая на передовую. В чахлом мелколесье и кустарниках по обе стороны дороги прятались рубленые служебные бараки и добротные солдатские землянки, которые теперь использовались для размещения подтягивавшихся к фронту подразделений.
   Я подошел к офицерам. Майор и капитан. Только я кинул ладонь к фуражке, как майор заговорил первый, не дав мне отрапортовать: - Костромин забирай своего лейтенанта, а я с командиром роты - в штаб.
   Перед входом в барак мне была вручена длинная щепка, которой я счистил со своих сапог полкилограмма жидкой грязи, после чего капитан показал мне на стену, где была прибита доска с крючками. Вешалка. С большим удовольствием снял тяжелую, отсыревшую шинель, вслед за хозяином и повесил на крючок. Тот с некоторым удивлением оглядел мои награды, потом, так и не поздоровавшись, вдруг спросил: - Тебя откуда перевели к нам, лейтенант?
   - 4-е управление НКГБ.
   - М-м-м.... Значит, в нашем деле ты ни ухом, ни рылом. Курсы?
   - Нет. Прямо направили в действующую армию, а затем в штрафную роту.
   - Выходит, ты боевой офицер. Тебя хоть немного просветили, чем заниматься будешь?
   - Да. Майор Брылов и старший лейтенант Васин.
   - Тогда будем считать, что курсы переподготовки ты прошел. В немецкий тыл забрасывали?
   - Забрасывали.
   - Немецкий язык знаешь?
   - Знаю.
  Капитан задумался, потом вскинул на меня глаза, словно впервые увидел:
   - О, черт! Не представился. Заместитель начальника контрразведывательного отдела дивизии. Костромин Сергей Васильевич.
   - Звягинцев Константин Кириллович.
   - Садись, лейтенант. Сейчас чай пить будем и разговоры разговаривать.
  Я с наслаждением сел, радуясь теплу и сухости. Хозяин быстро залил заварку горячим кипятком, придвинул один из стаканов мне, потом достал из стола блюдечко с колотым сахаром и две пачки печенья, после чего крикнул: - Коломиец!
  Дверь открылась, и на пороге вырос солдат.
   - Ужин тащи лейтенанту.
   - Есть!
  Спустя несколько минут передо мной стояла полная миска каши с тушенкой и ломоть хлеба. Я чуть слюной не захлебнулся. Капитан чуть улыбнулся, увидев, с какой скоростью я замахал ложкой, после чего сказал:
   - Ты ешь, а я тебе про обстановку расскажу.
  Когда он закончил краткий рассказ, начиная с нюансов моей работы и кончая положением на фронте, я все съел, допил чай с печеньем и стал чувствовать себя, если можно так сказать, довольным жизнью человеком.
   - То, что ты прямо сейчас прибыл, это хорошо. Надо оформить передачу трех штрафников в дивизионную разведку, под ответственность начальника дивизионной разведки, майора Ершова.
   - Разве так можно? - удивился я.
   - Нет. Но.... Лучше я тебе все расскажу, меньше вопросов будет. Ершов у нас язвенник. Ну и скрутило его недавно, попал в госпиталь. А его заместитель, бывший штабной офицер, в свое время окончил курсы переподготовки и был направлен к нему замом, остался за него. Именно он отправлял разведчиков в поиск, которые потом у тебя в штрафной роте оказались. Когда поиск сорвался, он испугался, взял и бумагу на разведчиков накатал. Дескать, они виноваты, товарищей на нейтралке бросили, а сами сбежали. Дело у следователя вопросов не вызвало, так как разведчики свою вину признали, и поэтому их сразу сунули в штрафную роту. Через несколько дней Ершов вернулся в дивизию. Узнал про эту историю, первым делом набил морду своему заместителю, потом попробовал вернуть своих разведчиков. Вот только у нас вход - копейка, а выход - рубль. Может этим дело и закончилось, только вот наше командование готовит наступление, а у немцев неожиданно были замечены какие-то хитрые перемещения в тылу. Нужен "язык". Причем не унтер с передовой, а офицер из штаба. Вот такое разведке поставили условие. Узнав об этом, майор Ершов пошел к комдиву с рапортом, в котором сказано: дескать, "языка" с него требуют, а в поиск отправлять некого, так как трое его самых опытных разведчиков сейчас находятся в штрафной роте. В это время в штабе находился член военного совета фронта, прибывший к нам с инспекцией. Узнав об этом, он дал разрешение: взять трех штрафников-разведчиков в поиск, а если сумеют притащить нужного языка, то это дело им зачесть и вернуть в свою часть.
   - Ясно. Так что за бумагу писать нужно?
   - Да я уже написал. Тебе осталось только переписать своим почерком и подпись поставить. Теперь следующее. Знай, что ответственность, если что-то пойдет не так, ляжет на всех.
   - Почему? За них теперь майор Ершов будет отвечать.
   - Есть особый циркуляр, согласно которому отправлять штрафников в тыл врага категорически запрещено. Вдруг сбегут? Кто отвечать будет? В первую очередь, конечно, майор Ершов, но при этом нас с тобой точно не забудут.
   - Так вроде все согласовано наверху? Или я что-то не понимаю?
   - Похоже, не понимаешь. Если эти трое не вернутся, то майор Ершов первым пойдет под трибунал, но следователи, которые будут заниматься этим делом, обязательно спросят меня: если вы знали про циркуляр, то почему допустили подобное? Как вы, контрразведчик, не сумели разглядеть в них врагов? И так далее. То же самое, ждет тебя, лейтенант. Те же вопросы. Ты уже сейчас думай, как на них отвечать будешь.
   "Интересное дело, получается.... - но додумать мне не дала неожиданно открывшаяся дверь.
  В комнату вошел подполковник. Капитан нахмурился, но уже в следующую секунду вскочил, вытянулся, а за ним, следом, я стал по стойке "смирно". Судя по застывшему лицу капитана, гость был незваный и... опасный.
   - Товарищ подполковник.... - начал докладывать он, но сразу был остановлен небрежным жестом, после чего тот прошел к столу, на ходу осмотрелся, потом прошелся быстрым и цепким взглядом по капитану, а потом по мне. Неожиданно взгляд задержался на моих наградах, при этом что-то мелькнуло в его глазах. В свою очередь, я быстро его оглядел. Лет сорок. Подтянутый, плечистый. Лицо каменное, глаза холодные, ничего не выражающие, словно у змеи. Он повернулся к хозяину кабинета, достал красное удостоверение "Смерш".
   - Подполковник Быков. Из ОКР наркомата внутренних дел. Вам, капитан, должны были обо мне доложить!
   - Так точно, товарищ подполковник! Получил приказ оказывать вам всяческую помощь!
   - Вот и хорошо. Вы кто? - вдруг неожиданно спросил меня майор.
   - Лейтенант Звягинцев. Назначен оперуполномоченным ОКР "Смерш" в отдельную армейскую штрафную роту.
   - Орден "Красного знамени" за что получил?
   - За успешное выполнение боевого задания в тылу противника! - отчеканил я.
   - Четвертое управление?
   - Так точно!
   - Когда прибыли в расположение дивизии?
   - Вместе со штрафной ротой, товарищ подполковник. Час назад.
   - Свободны, лейтенант!
   - Есть!
   Натянув сырую шинель, я вышел под моросящий дождик, в кромешную темноту. С трудом нашел барак, который определили для офицеров штрафной роты. К моей большой радости в нем было так же сухо и тепло. По углам стояли две печки-буржуйки, раскаленные докрасна, а в шаге от двери лежали заготовленные дрова, сложены в небольшую поленницу. Парни, собравшись в группу, сейчас что-то оживленно обсуждали. Стоило им увидеть меня, как раздались веселые возгласы. Только успел снять шинель и отчистить от грязи сапоги, как вспомнил, что не забрал бумагу, которую мне надо переписать.
   "Хрен с ним! Все завтра!".
   - Звягинцев! Костя! Есть новости?! Чего тебе твое начальство сказало?!
  Я присел на топчан, сделал серьезное лицо и сказал: - Трех штрафников, которые разведчики, переводят обратно в разведку.
  Если на остальных лицах проступило явное удивление, то командир роты только усмехнулся. Он, похоже, уже эту новость знал, но промолчал. Не его это дело, понятно. Сразу посыпались вопросы, на которые я быстро ответил, затем спросил сам:
   - А у вас какие новости?
  У парней были две новости. Штурмовать рота будет, поселок Синявино, как они и раньше думали. Меня удивило только одно: им в смертельный бой идти, а они радуются этой новости, но спустя какое-то время понял, что не этой новости радуются, а какой-то непонятной мной определенности в их судьбе.
   "Какая вам, к черту, разница, где вас убьют. Под Синявино или какой-нибудь другой деревне".
  Зато вторая новость стала для меня неожиданностью, хотя бы потому, что в первую очередь, ее мне было положено знать по роду службы, а не офицерам штрафной роты. Оказывается, прошедшей ночью был вырезан передовой дозор. Следы двух человек от окопов вели на нейтральную полосу, в сторону немцев.
   "Хм. Наверно, поэтому здесь появился подполковник из ОКР. Но почему прислали человека из Москвы? Своих мало? Или это дело... не их масштаба. Да еще как-то слишком быстро он появился. Словно по их следам шел. М-м-м.... Значит, произошло что-то крайне важное. Впрочем, не буду себе этим голову забивать. Не мое это. Не мое".
   Вскоре усталость взяла свое, и я заснул почти сразу, как только голова коснулась изголовья топчана. Вот только выспаться всласть мне не дали, так как кто-то тряс меня за плечо и тихонько бубнил одно и то же: - Товарищ лейтенант. Товарищ лейтенант. Товарищ....
  Открыл глаза. Передо мной стоял Коломиец, ординарец контрразведчика.
   - Здесь я, - зло буркнул я. - Чего надо?
   - Вас капитан Костромин к себе требуют.
   - Сколько времени?
   - Около часа ночи.
  Я матерно выругался, правда, про себя. После чего натянул сапоги, надел так и не просохшую шинель, после чего вышел вслед за солдатом в сырую и холодную темень. Пока мы шли, с меня слетели остатки сна. За короткую дорогу, автоматически проанализировав все события вчерашнего вечера, я остановился на подполковнике из Москвы и его непонятном внимании к простому лейтенанту. Не постучавшись, толкнул дверь, но стоило мне переступить порог, как понял, что мои предположения оправдались на все сто процентов. За столом капитана сидел подполковник Быков, а напротив него оседлал табурет незнакомый мне старший лейтенант с тонкой папочкой в руке. Оба в упор смотрели на меня. А вот капитана Костромина не было.
   - Товарищ подполковник....
   - Проходи, лейтенант. Времени нет, поэтому перейдем сразу к делу. Садись.
  Я сел.
   - Ты знаешь, что прошлой ночью двое ушли к немцам?
   - Так точно.
   - Их надо найти.
  Его слова заставили меня лихорадочно просчитывать неожиданное задание, которое мне собрались поручить.
   "Найти! Легко сказать. А как это сделать? И почему я? Впрочем, чего гадать? Посмотрим, что он дальше скажет".
  Подполковник видимо ожидал моего удивления и вопросов, которыми я его засыплю, но, не дождавшись, невольно переглянулся со старшим лейтенантом.
   - Вы не удивлены?
   - Удивлен. Просто жду объяснений.
   - Ваша выдержка соответствует данной вам характеристике по прежнему месту службы. Очень хорошо. То, что вам будет поручено, является важной государственной тайной. Я прибыл сюда по личному распоряжению наркома внутренних дел товарища Берии, - этими словами он предупредил меня, что я теперь буду делать только то, что он прикажет, и это без каких-либо возражений. - Мошкин.
  Старший лейтенант открыл папку, достал лист бумаги и, ни слова не говоря, протянул мне. Я быстро пробежал глазами текст. Это была подписка о неразглашении государственной тайны с расстрельной статьей. Когда я подписал бумагу и положил перед ним, взгляд у подполковника, которым он смотрел на меня, был холодный, безразличный и смертельно опасный, как взгляд снайпера через оптический прицел. Он словно обещал мне, что сам лично приведет приговор в исполнение, если я не выполню приказ.
   Вдруг в дверь постучали, после чего на пороге появился незнакомый мне человек в маскхалате.
   - Товарищ подполковник....
   - Проходи. Знакомься. Вот с ним в тыл пойдешь.
  Незнакомец был крепок и широк в плечах. Взгляд внимательно-изучающий. Подошел ко мне. Я встал.
   - Василий.
   - Костя, - в тон ему ответил я.
  Мужчина усмехнулся, потом бросил взгляд на подполковника. Тот коротко бросил: - Садись. Мошкин.
  Старлей достал из папки две фотографии и подал мне.
   - Это фотографии предателей. Смотрите и запоминайте, - впервые я услышал голос старшего лейтенанта.
   - Запомнил, - но только успел отдать фото, как он мне вручил еще одну фотографию. С нее на меня смотрел полковник немецкой армии.
   - Это полковник абвера Густав фон Клюге. - прокомментировал этот снимок уже подполковник. - Именно с ним предатели должны встретиться. Теперь о задаче, которая перед вами стоит. Вам необходимо сопровождать и выполнять приказы товарища Василия. На все время задания он становится вашим командиром.
   - Приказ понял, товарищ подполковник.
   - Прямо сейчас вас переправят через линию фронта. Что вам нужно?
   - Немецкая форма и документы. Товарищ Василий знает немецкий язык?
   - Знает. Идите. Вас проводят.
  За дверью меня ждал незнакомый мне сержант, который уверенно повел меня в темноте, по липкой, жидкой грязи, которую я уже начинал ненавидеть, а спустя час, вместе с товарищем Василием, мы уже стояли в траншее, рядом с группой разведчиков. Кроме них был командир роты Сапелов и начальник дивизионной разведки майор Ершов. С ними меня познакомил капитан Костромин, стоявший вместе с ними, а вот подполковника среди них не было, зато был старший лейтенант Мошкин. Командир разведчиков, который, так же как и я, получил неожиданный приказ: умереть, но доставить этих двух человек в тыл фрицам живыми и невредимыми, был излишне напряжен. Его можно было понять. Просто так, без подготовки, взять и перевести людей через нейтральную полосу. Подойдя к нам, он сразу спросил: - В поиск раньше ходили?
  Мы оба покачали головой. Нет. Не ходили. Было видно по его глазам, что наши ответы не сильно порадовали офицера-разведчика.
   - Ладно, - сердито процедил он сквозь зубы. - Тогда скажу вам одно: слушать мои приказы беспрекословно. Выступаем.
   Переход через нейтральную полосу был для меня не в новинку, но все это касалось только сознания, а не тела, которое автоматически напрягалось, стоило взлететь осветительной ракете или немецкому пулемету дать отрывистую, лающую, очередь. Все это заставляло меня вжиматься в мокрую землю и дрожать каждым нервом от холодного и липкого внутреннего страха, накатывающего каждый раз. В какой-то момент немцы то ли заметили нас, то ли это была случайная очередь немецкого пулеметчика, но она достигла цели. Непроизвольный вскрик, получившего пулю разведчика, сделал свое дело. В небо полетели осветительные ракеты.
   - Назад! Уходите! - закричал нам офицер - разведчик. - Мы прикроем!
  Мы, не раздумывая ни секунды, кинулись бежать. Немцы, сосредоточив огонь на разведчиках, не сразу поняли, что от группы отделились два человека, которые сейчас бегут к своим траншеям. Именно эта минута или полторы дала нам возможность избежать пули в спину. Разведчикам повезло намного меньше. Как я узнал позже, из шести разведчиков только двое, раненые, приползли к нашим окопам спустя два часа, остальные остались лежать на нейтральной полосе. Не успел я оказаться в окопе, как меня и товарища Василия сразу потащили по ходу сообщения, уводя из опасной зоны. Пули, то и дело, свистели над нашими головами, а спустя еще десять минут мы сидели в блиндаже командира роты. Начальника дивизионной разведки здесь не было, зато был один из тех, кто организовал эту авантюру. Старший лейтенант Мошкин.
   - Как вы? - спросил он.
  Я пожал плечами, а товарищ Василий ответил вопросом на вопрос: - Быков знает?
   - Так точно. Он ждет вас, а вас, лейтенант, мне приказано определить на ночлег, до особого распоряжения товарища подполковника.
   "Это понятно. Меня, как хранителя военной тайны, сейчас фиг куда выпустят. При себе держать будут".
   - Мне надо переодеться.
   - У меня приказ. Идемте.
  
   - Полковник, вы допустили непростительную ошибку! Вы должны были взять этих людей! Взять сразу, как только они покинут Москву! Что вы можете сказать в свое оправдание?! - хозяин кабинета уперся бешеным взглядом в своего подчиненного.
   - То, что говорил раньше, товарищ комиссар! У нас в управлении сидит предатель! Они были предупреждены, после чего поменяли маршрут. К тому же их вели люди Берии.
  Столкновение с ними сразу бы нас выдало.
   - Люди Берии? Вы мне об этом не докладывали. Почему?
   - Только вчера мне стало это окончательно ясно, товарищ комиссар! Потом надо было проверить, так ли это. В этом деле нам нельзя ошибаться.
   - Да! Ошибаться нельзя! Но и времени у нас нет! Если хотя бы часть документов.... Ты, что, не понимаешь, что произойдет, если всплывут эти документы! Не понимаешь, да?! В самый разгар войны!
   - Прекрасно все понимаю, товарищ комиссар, вот только спешка ни к чему хорошему не приведет. К тому же не мы одни в таком подвешенном состоянии.
   - В подвешенном состоянии? Как ты изящно выразился! Да нас не только подвесят, но и распнут, как того христа!
  Хозяин кабинета, находясь в крайнем возбуждении, сначала резко вскочил, но спустя секунду снова сел, наклонился, задвигал ящиками стола, затее поставил на столешницу початую бутылку коньяка и стакан. Набулькал сначала половину стакана, секунду подумал и долил, потом взял стакан и одним махом опрокинул себе в рот. Пару минут сидел, потом поднял глаза на своего заместителя: - Коротко расскажи мне, как обстоят дела на сегодняшний день.
   - Я думаю, что ни американцы, ни англичане архива не получат. Те, у кого сейчас архив, предложили бумаги американцам, видимо только с одним расчетом: узнать его цену. Они прекрасно знали, что сделку им до конца не довести, так как каждый посольский работник у нас под строгим надзором. Еще один шаг и они бы засветились, но они затаились. И вот теперь выплыли снова, но уже в связи с немецкой разведкой. Этот вариант был нами просчитан, но честно говоря, я в него не верил. Судя по всему, немцы сумели им предложить столько, что они откинули всякий страх. К этому могу еще добавить следующее. Люди Берии активно занимаются этим делом и идут на шаг впереди нас. Не сегодня, так завтра, к этому делу подключиться контрразведка. Переход, а затем прибытие людей Берии - все это было у них на виду, поэтому обязательно заинтересуются.
   - У Берии кто этим вопросом занимается?
   - Подполковник Быков.
   - Кого переправили в тыл немцам?
   - Майора Васильева, доверенное лицо Быкова и лейтенанта Звягинцева. Наш бывший сотрудник.
   - Он что теперь.... - хозяин кабинета сделал многозначительную паузу.
   - Нет, товарищ комиссар, не переметнулся. Насколько я могу судить о сложившейся ситуации, лейтенант оказался там чисто случайно. Его, как оперуполномоченного СМЕРШа придали штрафной роте.
   - Хм. Мы его можем использовать?
   - Скорее нет, чем да. Вполне возможно, что он обижен на свой перевод. Парень молодой, к тому же, судя по его характеристике, у него независимый и упрямый характер, при этом хладнокровен, не теряет головы в опасных ситуациях, не боится крови.
   - А что там за история, с этим лейтенантом? - когда заместитель кратко изложил историю Звягинцева, сказал. - Так это, значит, что он остался один и при этом выполнил задание?! Мать вашу! Такого разведчика потеряли! Может все-таки попробовать его забрать обратно?
   - Слишком подозрительно. Быков обязательно насторожиться. К тому же, я думаю, если там, в тылу, все пройдет гладко, подполковник сам захочет забрать его к себе. Ему нравятся люди, подобного склада, как Звягинцев.
   - Мы что-то можем сделать?
   - У нас сейчас осталось две зацепки, товарищ комиссар. Вычислить предателя у нас в управлении и попробовать действовать через него. Еще можно попробовать через штаб партизанского движения связаться с партизанским отрядом.... Хотя, нет. Так мы проявим себя.
  Комиссар задумался. Может плюнуть на все и выйти из игры? Еще не поздно. Вот только он твердо знал, что под него копают. Причем давно и глубоко. Исчезновение двух его агентов говорило о многом. Зато если он найдет и представит хоть часть этих документов Сталину, то ему никакие враги будут не страшны.
   "Или меня очень быстро уберут. Но кто мне мешает подстраховаться?".
   - Ищи крысу! Даю добро на ВСЕ твои действия! Ты меня понял?!
   - Так точно, товарищ комиссар!
  
   ГЛАВА 14
  
   Немецкая разведка не зря ела свой хлеб. Сначала немецкая артиллерия довольно точно ударила по дальним объектам - танковому корпусу и двум пехотным дивизиям, которые были сосредоточены в ближнем тылу для прорыва, нанеся технике и человеческому составу армейских частей серьезные потери, после чего стала основательно перепахивать две передние линии обороны. Здесь к пушкам присоединились минометы, после чего немецкая пехота, под прикрытием танков и бронетранспортеров, кинулись в атаку и вскоре в первой линии траншей закипел рукопашный бой, который продолжался недолго, сыграли свою роль неожиданность и мощный артобстрел. Уже с трудом была захвачена вторая линия обороны, после чего немецкие танки и пехота под прикрытием артиллерии, продолжавшей обстреливать наши тылы, ударили по нашим войскам. Потеря связи между частями, случайная гибель командира и ряда офицеров пехотной дивизии (один из снарядов угодил прямо в штабной барак) внесли хаос и сумятицу в полки и подразделения. Сейчас был не 41-й год, когда бойцы и командиры бежали в панике, а конец 1943, поэтому даже сейчас, находясь в невыгодном положении, фашистам преградили путь. Ценой крови, мужества и силы духа русских людей, которые бросались с гранатами под танки, выкатывали пушки на прямую наводку, стреляя в упор по вражеской бронетехнике, отстреливались до последнего патрона, но не отступали. Видя это, немецкие генералы кинули в прорыв, свежую моторизованную дивизию и полк самоходных артиллерийских установок, благодаря которым вырвались на оперативный простор, сумев углубиться, где на десять, где на двенадцать километров, сведя к нулю все разработанные планы по наступлению на этом участке фронта. Бесполезную попытку остановить гитлеровцев попробовал командир бригады, стоявшей в резерве, но был просто смят и раздавлен ударом железного кулака.
   Авиация бездействовала уже несколько дней по причине плохой погоды, поэтому рассчитывать на ее поддержку не имело смысла, как и на дальнобойную артиллерию. Чтобы остановить немецкие части, были срочно переброшены и вступили в бой резервы от соседей. После ожесточенного боя, на новой линии обороны установилось шаткое затишье. Обе стороны, не теряя времени, лихорадочно закреплялись на захваченных позициях, при этом настороженно следя за действиями противника. Наш главный штаб и разведывательное управление, проводя совещания, пытались понять, как немцы сумели не только прорвать нашу оборону, но и сорвать тщательно планируемое наступление. Из Ставки для проверки была быстро сформирована и послана комиссия, что разобраться на месте с теми, кто мог допустить подобный провал.
  
   Дикий грохот не только разбудил меня, но и заставил мгновенно вскочить на ноги. По нашим позициям била немецкая артиллерия. Напротив меня судорожно пытался попасть в сапог старший лейтенант, спавший напротив меня. Я его прозвал "битюг". Длинное лицо, где-то напоминавшее лошадиную морду, широкие плечи и выпуклая грудь, говорящие о большой силе. Он был один из трех офицеров в помещении, куда меня определили на постой, а вернее - под охрану. Кроме "битюга" здесь ночевали Мошкин и еще лейтенант, из команды Быкова. Сейчас все трое лихорадочно одевались, мне же нужно было только надеть сапоги, так как вчера уставший до предела, я улегся спать, почти не раздеваясь. Надевая сапоги, я одновременно пытался понять, что это: просто артиллерийская пристрелка или предвестник наступления. Среди московской группы царила растерянность, сейчас она хорошо отражалась на их лицах. Они не понимали, что происходит, впрочем, так же как и я.
   - Что это?! - спросил Мошкин.
   - Немцы стреляют, - подал голос лейтенант, натягивая шинель.
   "Битюг", тем временем, уже бежал к выходу, на ходу застегивая ремень.
   - Звягинцев, может ты....
  В этот самый момент фашисты перенесли огонь, и один из снарядов разорвался где-то недалеко от нас. Мошкин прервался на полуслове и кинулся к распахнутой настежь двери.
  Если сначала разрывы снарядов были слышны вдалеке, то сейчас они стали рваться рядом с нами. Я замер. Спустя какое-то мгновение, я услышал свист, затем раздался взрыв, и... послышались дикие крики раненых и умирающих людей. Несколько ударов сердца - новый свист и новый разрыв. Земля закачалась под ногами, а с потолка посыпалась земля. Снаружи вперемешку с разрывами были слышны крики и стоны. Новый разрыв снаряда, упавший совсем рядом с бараком, заставил меня пошатнуться, так как земля снова попыталась уйти из-под ног. Страх сжал мое сердце, умирать очень не хотелось. Я кинулся к двери. Новый свист снаряда был какой-то особенный. Он словно парализовал меня, пригвоздив меня к месту. Ударившая по глазам вспышка черно-красного огня, вместе со страшным грохотом, сначала ослепила и оглушила меня, а в следующую секунду что-то тяжелое и острое ударило в грудь, сбив с ног. Сознание погасло прежде, чем я упал на землю. Я не слышал и не чувствовал, как новый снаряд, разметав угол барака, обрушил крышу и похоронил меня в развалинах. Не слышал, как ревели моторами танки и бронетранспортеры, рвались снаряды и строчили пулеметы. Не слышал, как стонали, кричали от боли и умирали люди.
   Очнулся я от пронзительно-острой боли в левом боку и, не удержавшись, застонал. Кто-то за моей спиной, упираясь и пыхтя, пытался вытащить меня из-под обломков, причиняя мне те самым немалую боль. Голова зверски болела, а в ушах словно били колокола. Я хотел послать этого спасителя по матушке, как вдруг услышал немецкую речь:
   - Отто, помоги, черт бы тебя побрал! Чего стоишь, как истукан!
   - Ты его еще немного подтащи, чтобы я ухватиться мог! Вот! Все! Схватил!
   - Ты не дергай так! Смотри, бревно крениться стало! Давай разом! Раз! Два! Три!
  После этих слов последовал рывок, затем что-то заскрипело и рухнуло.
   - Уф! Тяжелый, какой! - надо мной наклонился рядовой вермахта. - Ты кто, парень?
   - Дитрих. Димиц.
  Сказал, а в голове, несмотря на неожиданную ситуацию, в голове все же промелькнула мысль, причем с откровенной издевкой в отношении самого себя: - Добрался я все-таки до немецкого тыла".
   - Из 27-го батальона, что ли?
   - Из 27-го, - повторил я за ним, надеясь, что он не потребует у меня документы.
   - Вас тут порядочно полегло. Тебе еще повезло, унтер. Живой.
   - Вы как, господин унтер-офицер? - поинтересовался моим самочувствием второй солдат.
  По сравнению со своим напарником, крепким и плечистым парнем, он выглядел как вчерашний школьник. Худой, долговязый, в очках. В глазах страх и жалость.
   - Не знаю, - при этом я усиленно прислушивался к ощущениям. Плечо жгло, но терпимо. Не мутило, но голова кружилась.
   - У вас осколок в плече сидит и голова разбита. Сидите пока, я сейчас за санитаром схожу.
  Санитаром оказался пожилой немец с большим красным носом, с большой брезентовой сумкой через плечо и белой повязкой с красным крестом на рукаве.
   - Ну, что тут у нас? - добродушно прогудел он, осматривая меня и вдруг неожиданно для меня ухватившись за осколок, с силой рванул. Я заорал как от боли, так и от неожиданности.
   - Ну-ну. Все. Хватит кричать! Я его уже вытащил. Что стоите! Раздевайте его живо! Сейчас рану почищу и дезинфекцию проведем.
  После всех этих процедур, мне помогли одеться, после чего он занялся моей головой.
   - Чем это тебя приложили? Или ты на прочность лбом русскую броню пробовал?
   - Может и пробовал. Не помню. Ай! - морщась, ответил я.
   - Да не дергайся ты, славный солдат Вермахта!
   - Да я....
   - Господин фельдфебель Вангер! - закричали откуда-то со стороны. - Там тяжелораненый! Срочно нужна помощь!
  Я узнал голос. Это кричал солдат, похожий на школьника.
   - Вот так всегда, - недовольно буркнул санитар, а затем крикнул. - Иоганн, иди сюда! Живо!
  Когда солдат прибежал, санитар сунул тому конец бинта: - Домотай! И смотри мне! Аккуратно! Куда идти?
   - Туда! - он махнул рукой, показывая направление. - Там Пауль!
   После перевязки он помог мне подняться.
   - Я вам помогу....
   - Не надо. Куда идти?
  Бывший школьник, а нынче солдат Вермахта, рукой показал мне направление.
   - Туда идите, господин унтер-офицер! Там лазарет! Большая палатка....
   - Спасибо, друг.
  С этими словами я потихоньку двинулся в указанном мне направлении. По тому месту, где я шел, прошел сильный бой. Громоздились сгоревшие остовы танков и бронетранспортеров, стояли искореженные пушки, рядом с которыми лежали грудами ящики из-под снарядов, валялись пробитые осколками каски и разбитое оружие. Все что могло, здесь сгорело. Мертвецов, на мое счастье, было не так и много, видно благодаря немецким похоронным командам. Правда, встречались места, при виде которых начинал ворочаться желудок. Одним из таких мест была воронка от снаряда, сразу у входа в землянку. Бревенчатый накат у входа завалился вместе с поддерживающими его стенками, обрушив первую треть блиндажа. Мешанина из человеческих тел, земли и обломков бревен заставила меня отвернутся, заставив пару раз сглотнуть подкатывающий к горлу комок.
   Кругом была слышна немецкая речь. Двое фрицев - связистов раскручивали с катушки телефонный провод, но при этом вместе с ними двигался солдат - охранник, который постоянно оглядывался по сторонам, держа наготове винтовку. Проехали четыре бронетранспортера. Один из пулеметчиков по-приятельски помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ. За ними двигалась пехота. Не меньше батальона. Фрицы с завистью косили глазами на меня. У них все еще было впереди, а я уже отвоевался, иду в тыл. Документы немецкого унтер-офицера у меня были настоящие, вот только участвовал мой полк в этом наступлении, мне было неизвестно. Даже более того. За это время (2 недели, как эти документы попали к нашим контрразведчикам) полк могли отвести на переформирование.
   "Что-то надо делать с документами. Только что?".
  Я надеялся, что санитар и эти двое солдат обо мне забудут, так как у них, похоже, и без меня забот хватает, поэтому я собрался свернуть где-нибудь в сторону по пути медпункт. Там обязательно будет проверка документов. Вот только плохо, что я не знал этой местности, так как пробыл здесь все ничего - двое суток. Увидев с левой стороны развалины, я стал намечать, как мне до них добраться, как раздался крик, полный страха и отчаяния: - Нет!! Не стреляйте!! Не...!
  Длинная автоматная очередь его резко оборвала.
   "Кого-то шлепнули. Нет. Мне туда точно не надо, - но только я так подумал, как услышал ломанную русскую речь: - Шнель! Бистро! Русский свин! Строись! Цвай шеренг!
  Она звучала из-за разбитого сарая, в котором раньше хранили сено. Это было видно по трухе, перемешанной с грязью. Похоже, там выстраивали наших пленных. Я замешкался. Идти там мне не следовало. Меня могли узнать. В этот миг, нарастая, послышался глухой рев двигателей каких-то тяжелых машин, движущихся мне навстречу. Мне нужно было как-то обойти место, где формировали колонну с пленными. Пока я раздумывал, в какую сторону пойти, показались грузовики с солдатами, за которыми двигалась колонна тяжелых машин с прицепленными к ним пушками. Все это время я пытался понять, что мне делать дальше. Дело в том, что вместе с немецкой формой, документами и оружием, мне дали общую информацию. Сообщил ее мне Василий в короткой, лаконичной форме, в траншее, перед отправкой в тыл. По его словам, за линией фронта, в 22-х километрах от линии фронта есть небольшая деревня Аховка, где староста является ставленником партизан. Он должен был свести нас с партизанским отрядом. После чего мы должны были совместно с народными мстителями захватить предателей и немецкого полковника, который прилетает на какой-то местный аэродром. Откуда он все это знает, мне было неизвестно, но информация явно заслуживала уважения.
   Деревню я знал. Пароль тоже. Дорогу найду. Приду, после чего партизаны выведут меня на цель. И что дальше? При неудачной операции - меня расстреляют. Если все пройдет хорошо, то тут возможны варианты. Может быть, даже смогу войти в команду подполковника Быкова и укатить вместе с ним в Москву. Носитель важной военной тайны, который неизвестно сколько времени болтался в немецком тылу. Чревато неприятными последствиями. Сразу вспомнят дело об избиении вышестоящих офицеров.... Так что выбора особого у меня не было. Так и сделаем.
   "Напрягаться не буду, а просто изображу активность".
  Все эти мысли ходили по кругу у меня в голове и никак не могли упорядочиться, пока я провожал взглядом военную колонну. Замыкающим в колонне проследоваль легковой автомобиль в сопровождении охраны. Водитель - мотоциклист и пулеметчик были в черных прорезиненных плащах и защитных очках.
   "Мне бы такой транспорт, - сразу подумал я, стоило мне его увидеть. - Живо до леса домчусь".
  Не успел я так подумать, как вдруг неожиданно раздался чей-то громкий голос, назвавший знакомую мне фамилию: - Товарищ Мошкин!! Какая встреча!! Вы не рады меня видеть?!
   От удивления я даже застыл на пару секунд на месте. Это как понять? Обойдя сарай с другой стороны, покрутил головой по сторонам и только после этого осторожно выглянул. У входа в деревянный барак, неизвестно каким образом оставшимся целым, стояло два немецких офицера (капитан и лейтенант) и мужчина в наброшенной на плечи немецкой шинели. Я узнал его сразу. Его лицо было на одной из двух фотографий предателей, которые мне показал тогда Мошкин. Эта троица стояла напротив пленных, выстроенных в две шеренги. Сколько их там было, трудно сказать, но не меньше пяти десятков. Да и Мошкина я не мог разглядеть, так как смотрел на них сбоку. Пленных окружало полтора десятка солдат, вооруженных винтовками и автоматами. Еще два автоматчика стояли поодаль. За ними в грязи, раскинув руки, лежало три трупа. Два офицера и солдат.
   - Выходи! Выходи вперед, Мошкин! Не стесняйся! Поздоровайся с господами офицерами! - затем предатель повернулся к капитану и сказал. - Господин капитан, этот офицер работает в СМЕРШе. Он человек Берии. Приехал из Москвы.
  Лейтенант перевел это капитану. Тот какое-то время изучал пленного с ног до головы. Причем взгляд у него был колючий и оценивающий. У меня даже мелькнула мысль, что тот оценивает Мошкина в сразу двух вариантах: как человека и как мишень. Девяносто процентов я бы поставил на то, что фриц был сам контрразведчиком.
   Капитан отдал команду, после чего фельдфебель рявкнул, и один из солдат с автоматом подбежал к первому ряду и вытолкал стволом человека. Да, это был он, старший лейтенант Мошкин, собственной персоной. Неожиданно пошел дождь, и капитан, бросив кислый взгляд на небо, развернувшись, вошел в барак, за ним следом шагнул лейтенант, а последним предатель. Пока охранники строили пленных в колонну по четыре человека, чтобы гнать дальше, Мошкина, тем временем, фельдфебель и солдат завели в барак. Второй солдат остался стоять у двери. Мне было интересно, о чем они там говорят, но еще интересней была мысль о том, что выведи я этого иуду и Мошкина к нашим частям, то у меня был шанс стать героем. Вот только это было нереально. Тут самому бы выкрутиться, а уж с такими довесками....
   Бок уже не так сильно жгло. Неожиданно захотелось есть. Горячего наваристого супа.
  Я проглотил слюну. Вещмешок с продуктами остался в разбитом сарае, как и автомат. Из оружия - пистолет на поясе, да ножи. Спускались сумерки. Ливень превратился в мелкий холодный дождик. Еще раз обдумал свое положение. Идти в сторону наших позиций - самое настоящее самоубийство. Что немцы, что наши после этой кровавой бойни настолько озверели, что спрашивать не будут, а просто пустят пулю в лоб. Да и линии фронта четкой нет. Нет, надо идти к немцам в тыл и попробовать выйти на партизанский отряд. Был еще один вариант. Где-то спрятаться, а затем дождаться нашего наступления. Не оставят же наши генералы такую ситуацию. На фига им клин, вбитый в нашу оборону, а значит, будут выправлять линию фронта. Вот только как пережить второй раз этот дурдом? Значит, вперед! Стоп! Документы! Я достал из внутреннего кармана солдатскую книжку, затем пролистал ее. Хм. Похлопал по карманам и выудил зажигалку. Поджег книжку, потом вывалял ее в грязи. То же самое я сделал с шинелью и кителем. После чего оделся и направился в сторону немецкого лазарета. Как я и рассчитывал, там было целое столпотворение. Из разговоров солдат я определился с частью, в которой как бы служил. Меня спустя час снова осмотрел врач и отправил на перевязку. Усталый фельдфебель, сидевший за столом, взял двумя пальцами мою книжку, затем брезгливо перелистал ее, после чего записал в журнал, без лишних вопросов, мои данные, причем большей частью, с моих слов. После чего меня отправили в одну из двух больших палаток. Там оказалось несколько свободных мест, после того, как лежащие до меня тяжелораненые отправились на местное кладбище. Меня покормили и оставили отдыхать. На вопросы соседей я почти не отвечал, ссылаясь на сильную головную боль. Спустя два часа прибыли три закрытые машины, куда положили тяжелораненых, а так как санитаров не хватало, то предложили легкораненым ехать в качестве сопровождающих. Я дал свое согласие. Мне надо было отсюда срочно убираться. В дополнение к своей испорченной солдатской книжке мне дали справку с фиолетовой печатью. В ней говорилось, что согласно моим ранениям я отправлен в тыловой госпиталь на излечение. Я поинтересовался, куда мы едем, а когда получил ответ, обрадовался. Населенный пункт назывался Кондратьево. Карты у меня с собой не было, но на зрительную память я никогда не жаловался, поэтому хорошо помнил название ряда деревень и их соотношение к Аховке. От Кондратьево до Аховки было четыре-пять километров. Просто отлично!
   В госпитале задержался на сутки, а потом просто сбежал, прихватив на кухне три банки консервов и буханку хлеба. Спустя три часа я был у цели, вот только то, что мне довелось увидеть, совсем не понравилась. Выглянув из-за дерева, я с минуту ругался. Надо мной словно злой рок висел. На фоне двух десятков домов стояли два грузовика, толпа крестьян, мужиков и баб, окруженные дюжиной немецких солдат. Крестьяне смотрели и слушали немецкого лейтенанта, который что-то им читал по бумаге. Рядом с ним стоял мужчина в пальто, с белой повязкой на рукаве, который переводил сказанное офицером. После того как лейтенант закончил читать, он повернулся к большому сараю, стоявшему на окраине деревни и громко крикнул: - Живее!!
  В следующую секунду из-за сарая показались два солдата с канистрами в руках, которые время от времени плескали бензин на его стены. Несколько женщин из толпы жалостно заголосили. У мужчин лица напряженные, хмурые, злые, а пальцы сжались в кулаки - они бы уже кинулись в драку, вот только в руках у немецких солдат - винтовки. Как говориться: плетью обуха не перешибешь, и все равно нашлись две совсем отчаянные головы. Сначала из толпы на солдат кинулся мужик, в драной телогрейке, из которой торчала вата, но получил стволом винтовки в живот, утробно застонал и, согнувшись, упал на колени. Второго ударили прикладом в лицо, и он рухнул на землю, как подкошенный. Тем временем поджигатели отбежали от сарая. Один из них понюхал свои ладони, затем тщательно вытер их об отсыревшую шинель и только тогда достал спички. Чиркнул и бросил горящую спичку на бензиновую дорожку. Когда огонек побежал к сараю, люди закричали.
   Минут пятнадцать все смотрели на громадный костер, после чего лейтенант дал какую-то команду. Немецкое оцепление рассыпалось и фрицы, как ни в чем не бывало, принялись собираться. Несколько женщин и мужчин кинулись к лежащим на земле сельчанам, другие так и остались стоять, глядя, как пламя пожирает сарай. Стоило мне увидеть, что несколько солдат грузят туши свиней в одну из машин, то окончательно понял, что происходит, хотя до этого уже знал о подобных мерах из инструкции по умиротворению оккупированных районов ? 9 от 15 октября 1942 года. В свое время (в группе Камышева) мне нередко приходилось изучать подобные документы. Выдержка из этой инструкции гласила: "Уничтожение отдельных партизанских отрядов не решает проблемы ликвидации партизанского движения в целом, ибо практика показывает, что это движение возрождается снова, как только карательные части меняют дислокацию. Только полное уничтожение материальной базы в труднодоступных, в силу природных особенностей, районах может отнять у партизан способность к возрождению новых отрядов. Ввиду этого охранным частям предлагается произвести изъятие и вывоз продовольствия из всех труднодоступных районов. Продовольствие, которое в силу тех или иных причин не может быть вывезено, должно безжалостно уничтожаться. Не может быть пощады в отношении кого бы то ни было! Только коренное истребление материальной базы приведет к умиротворению территории. Населению должно быть разъяснено, что виновником его бедственного положения является контакт с партизанами".
   Немцы, тем временем, загрузили ящики, корзины и мешки на машину, потом расселись сами и уехали.
   "А мне что делать? Они же меня голыми руками разорвут, стоит им только показаться в этой форме на глаза! И сразу вилами! Два удара - восемь дырок! Мать вашу! Охренеть, как мне весело живется!".
  Люди не стали расходиться, а попробовали тушить пламя. С одного угла им удалось это сделать, и они сразу стали разбирать и оттаскивать обгорелые бревна и доски. В толпе радостно закричали, стоило им увидеть, что мужчинам удалось вынести несколько мешков. Вот только они успели это сделать, как обвалилась прогоревшая крыша. Пламя взлетело, чуть ли не до небес, и люди отхлынули в разные стороны, но затем снова стали вилами и граблями разгребать и растаскивать бревна, пытаясь спасти, что еще не сгорело.
   "Это надолго, - подумал я, после чего отломив от буханки кусок, стал с аппетитом жевать, а затем вскрыл ножом банку консервов. За едой я продолжал внимательно наблюдать за колхозниками и поэтому вовремя заметил, как крепенький дедок отозвал одного из подростков, что-то ему сказал и тот быстро зашагал в сторону леса. Когда я закончил есть, он вошел в лес. Я двинулся за ним. Подросток быстро шел, но при этом пару раз останавливался и оглядывался и прислушивался к лесным звукам. Было видно, что даже в сумерках он легко находит дорогу, хотя при этом было видно, что по лесу толком ходить не умеет. Пару раз оскальзывался, да один раз споткнулся, да так что только чудом не упал. Когда он третий раз остановился и закрутил головой, то тут я насторожился. Неужели заметил? Оказалось, что он подобрался к границам партизанского лагеря. Он тихонько свистнул пару раз, потом после короткой паузы еще раз свистнул. Раздался легкий шорох, затем негромкий голос спросил: - Сенька, ты?
   - Я, дяденьки. В деревне беда. Дед меня прислал. Немцы приехали....
   - Иди сюда, парень.
  Я не стал прислушиваться к разговору, а стал обходить дозор сбоку, постоянно оглядываясь и прислушиваясь к звукам. Что если у них кроме постов, секреты расставлены? Так оно и оказалось. Партизан, сидевший в секрете, в метрах тридцати от места, шевельнулся, видно повернулся, прислушиваясь к разговору. Вместо того чтобы еще больше насторожиться, он проявил неуместное любопытство, за что и был наказан. Корректный и точный удар в висок отправил его в бессознательное состояние. Аккуратно положив тело на землю, а рядом с ним винтовку, я двинулся в сторону лагеря. Вскоре деревья расступились, и я оказался в партизанском лагере. Землянки. Три деревянных сруба. Чуть дальше поляна, где под навесом кроме грубо сделанных столов и лавок стоял нахохлившийся часовой. Рядом стояла военная полевая кухня. Только я успел все это осмотреть, как дверь одного из бараков распахнулась, вырезав в темноте светлый прямоугольник. В проеме показался парень, который побежал к одной из землянок. Часовой встрепенулся и спросил его: - Чего там случилось?
   - Да Аховку фашисты разграбили!
   - Вот суки фашистские! - с чувством произнес часовой.
  Спустя пару минут, из землянки, куда нырнул посланец, выскочило два человека, на ходу надевая телогрейки, и быстрым шагом направились к бараку.
   "Начальство собирается. Совещаться будут".
   Часовой, сонное и скучное существование которого было резко нарушено новостью, вместо того, чтобы по всем правилам нести караульную службу, стал с каким-то настороженным вниманием следить за дверью партизанского штаба и поэтому не заметил, как за его спиной возникла темная фигура. Засунув его под стол, чтобы не сильно бросалось лежащее на земле тело, я подошел к срубу и открыл дверь. Зашел. При свете двух ламп-коптилок, сделанных из латунных гильз, сидело четверо мужчин и парнишка из Аховки. Трое сидели за столом, а еще один командир вместе с парнишкой сидел на лавке, стоящей у стены. Все пятеро сейчас таращили на меня удивленные глаза.
   - Здравствуйте, товарищи. Послан в ваш партизанский....
   - Ты откуда здесь взялся?! - вскинулся на меня, приподнимаясь с места, плотный, ширококостный мужчина в армейской шинели без знаков различия, перетянутой портупеей, сидевший на лавке, при этом его рука уже лежала на кобуре пистолета.
   - Погоди, Мирон Иванович! - перебил его сидевший за столом мужчина в свитере домашней вязки и телогрейке. - Дай человеку сказать!
   - Расскажу. Только вы своих часовых смените. В секрете и на внутреннем посту. Не дай бог застудят парни свои мужские достоинства на сырой земле, а потом девушки их любить не будут.
   - Мирон Иванович, распорядись, - отдал приказ командир отряда, при этом глядя на меня внимательным и цепким взглядом. - А вы садитесь, товарищ. У нас, похоже, долгий разговор будет.
  Усевшись на лавку, я коротко изложил свою историю, главным козырем в которой был пароль к старосте деревни. Командование отряда, в общих чертах, знало о готовящейся операции, поэтому после короткого разговора-допроса меня довольно вежливо попросили сдать оружие, потом накормили и определили в землянку под охрану.
   На следующее утро я снова предстал перед партизанскими командирами. Мне сразу вернули оружие, что говорило о том, что моя личность полностью подтверждена нашим командованием, после чего сразу пошел разговор о деле, при этом теперь для партизан я был товарищем Константином, человеком из Москвы. Стоило мне это услышать, как я сразу понял, что там, за линией фронта, считают сложившуюся ситуацию прямо по пословице. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Это мне совсем не понравилось, так возлагало меня всю ответственность. Не успел я об этом всем задуматься, как мне в руки сунули бумагу.
   - Товарищ Константин. Вот возьмите радиограмму. Это то, что мы получили ночью из центра. Прочитайте.
  Смысл текста был прост и незамысловат: захват полковника фон Клюге проведут партизаны, а товарищ Константин отвечает за документы. Головой отвечает. Мне оставалось только покачать этой самой головой. После чего мне сразу подумалось о подписанной мною расписке с расстрельной статьей. Цела бумажка или где-то лежит, втоптанная в грязь? Знать бы наверняка! Начальство разом плюнуло на все секретные циркуляры и приказы, в которых определялось отношение к военнослужащим, вышедшим из немецкого плена. По всему, я должен быть арестован и допрошен в соответствии со всеми инструкциями и если бы следователям показалось, что я вру и увиливаю, то меня вполне могли закопать где-нибудь в лесу, как немецкого шпиона. В лучшем случае меня должны были изолировать, а затем передать соответствующим органам для тщательной проверки. А тут не столько не арестовали, но и доверили секретные документы! Чудо чудное, диво небывалое!
  Отдал радиограмму.
   - Что от меня требуется?
   - Место для засады мы определили. Людей подобрали. В бой вы товарищ не лезьте. Ваше дело разобраться с документами и пленными, которых мы захватим, - он немного помолчал. - Теперь нам остается только ждать, когда наш человек с немецкого аэродрома знак подаст. Сами видите, уже третьи сутки тучи сплошные над головой висят. Никаких полетов нет. Поэтому отдыхайте. Мы вам одежду приготовили.
   - Я пойду в немецкой форме.
   - Почему? А, в прочем, это ваше дело! Людей только предупрежу.
  
   Засаду партизаны приготовили грамотно, со знанием дела, вот только как всегда бывает, неожиданно выплыли детали, которые никакими точными планами и детальными разработками не учтешь. Вместо легкового автомобиля с охраной на дороге оказалась колонна из четырех автомобилей и мотоцикла с пулеметчиком и хуже всего, что одним из автомобилей оказался полугусеничный бронетранспортер с двумя пулеметами.
   Метко брошенная граната буквально перевернула мотоцикл, выбросив фрицев на дорогу, а с другой стороны затрещал пулемет и ударили винтовки, прошивая борта и кабину, ехавшего сзади, тентованного грузовика. Пулеметчика сняли сразу, но на его место мгновенно встал другой, а в добавление к пулеметам поверх бортов застрочили автоматы солдат. Неожиданность сыграла свою роль, и оборона фрицев длилась недолго. Уже спустя несколько минут противотанковая граната сорвала гусеницу, а прилетевшая следом пара метко брошенных гранат довершили дело. Легковой автомобиль, шедший сзади, остался целым, так как был приказ стрелять только по шинам. Его водитель сделал все для того, чтобы остаться живым. Он затормозил, затем открыл дверцу и мешком вывалился наружу. Партизаны выскочили на дорогу, обозленные до предела. Глаза бешеные, пальцы на курках. Уже позже я узнал, что в этой засаде погибло шесть партизан и еще четверо получили ранения. Им очень хотелось добить гитлеровцев. А тут строгий приказ: всех в автомобиле захватить живыми, во что бы то ни стало! Я не участвовал в этом скоротечном бою, простояв за деревом.
   - Суки фрицевские, бросай оружие! Сдавайтесь, гады! - раздались со всех сторон крики.
  Три дверцы автомобиля почти разом распахнулись, и на землю полетело оружие.
   - Выходи, фашисты! Живо!
  Но стоило партизанам приблизиться, как обер-лейтенант, стоявший у передней дверцы, стал стрелять. Как оказалось, он был левшой и имел второй пистолет. Он просто высадил обойму в подходивших к машине партизан, за что получил несколько пуль в грудь и свалился в дорожную грязь.
   - Не стрелять!! Мать вашу!! - сразу заорал командир отряда, прекрасно понимая, чем для него чревато невыполнения приказа высшего командования и кинулся вперед. - Это приказ!! Не стрелять!! Живыми брать!
  При этом он бросил мельком взгляд на партизан, лежащих на земле, и заскрипел зубами от злости. Один из них лежал на спине, смотря в небо пустым взглядом, второй умирал, хрипя и булькая, с простреленной грудью. Третий стоявший поодаль, со злым и кривым боли лицом, сейчас держался за простреленную руку.
   - Разоружить пленных!! - снова закричал командир отряда.
  Эти слова словно сняли партизанскую ярость, готовую выплеснуться из стволов свинцов.
  Меня несколько удивило, что разъяренные партизаны подчинились приказу своего командира, так как дисциплина в партизанских отрядах откровенно хромала. И мне это было хорошо известно.
   Настороженные и предельно злые партизаны принялись осматривать трупы и собирать трофеи, а двое бойцов под присмотром комиссара тем временем обыскали немецких офицеров, а затем подвели к командиру. Только я подошел и встал рядом с командиром, разглядывая пленных, как прозвучала короткая очередь (это разозленные партизаны пристрелили лежащего на земле шофера легковой машины). Командир покосился на меня, но я сделал вид, что ничего не заметил и стал разглядывать пленных. Полковника абвера я сразу узнал, а вот второй офицер, в звании подполковника, мне был совершенно незнаком.
  Только я открыл рот, как раздался крик молодого партизана, залезшего в бронетранспортер.
   - Эй! Сюда! Тут наши!
   На его крик кинулось сразу несколько партизан. Командир отряда до этого разглядывавший немцев, повернул голову в его сторону: - Что там за наши, Сашка?!
   - Не знаю. В нашей форме. Пленные, что ли.... - неуверенно ответил партизан.
  Я уже подходил к немецким офицерам, но стоило мне услышать эти слова, как резко изменил маршрут и заглянул в бронетранспортер. Кроме трупов немецких солдат там неожиданно для меня оказались тела Мошкина и одного из предателей. Того самого, кто тогда опознал старшего лейтенанта в группе пленных.
   "Вот так фокус. Хм. Как все интересно. Контрразведчик и иуда. Почему их вместе везли? Или один был под охраной, а для предателя другого места не нашлось? И почему они в бронетранспортере, а не в одной из машин? В том же грузовике с солдатами. И еще один вопрос вырисовывается: куда фрицы второго предателя задевали?".
  Вопросов было много, вот только ответов на них у меня не было. С этими мыслями я спрыгнул на землю, а затем подошел к немецким офицерам. Командир, до этого рассматривавший фрицев, бросил на меня вопросительный взгляд, собираясь узнать мое мнение о трупах пленных. В ответ я сделал каменное лицо, мол, понятия не имею, кто такие и почему они здесь оказались, после чего обратился к немцам:
   - Господа, здравствуйте. Насколько я понимаю, вы господин Густав фон Клюге?
   - Вы хорошо осведомлены, господин русский разведчик, - ответил мне немецкий полковник. - Может, для начала представитесь?
   - Вам это не нужно. Где документы?
   - Какие документы? - при этом полковник усмехнулся краешками губ.
  Он знал, о каких бумагах идет речь, но при этом по нему было видно, что говорить добровольно не собирался. Он полностью контролировал себя. Я даже позавидовал его выдержке.
   - Вам лучше знать. Вы же ради них сюда приехали.
   - Я не знаю, о чем вы говорите.
   - Пусть так, - и я повернул голову к стоящему рядом с ним подполковнику. - А вы кто будете?
   - Барон фон Болен.
   - Вы имеете какое-либо отношение к полковнику?
   - Нет.
   - Значит, вы для меня бесполезны.
  Подполковник вздрогнул. Он видел яростные взгляды партизан и понял, что в эти самые секунды решается его жизнь, но при этом повел себя как мужчина, не стал падать на колени и унижаться.
   - Моя смерть ничего вам не даст.
  Эта фраза из уст человека, почти приговоренного к смерти, была достойна уважения. В его глазах клубился страх, но при этом у него хватало силы воли держать себя в руках.
   "Ничего мужик, крепкий, - подумал я, а вслух сказал:
   - На лагере разберемся. Руки обоим связать. Заберем с собой.
   - Обоих? - сразу уточнил командир отряда.
   - Обоих. Все найденные документы и бумаги, кроме военных книжек, должны быть переданы мне, Никита Семенович. А сейчас....
   - А он дышит! Точно, еще живой!
  Я обернулся на крик. Когда партизаны тащили из бронетранспортера тела Мошкина и предателя, старший лейтенант неожиданно очнулся и застонал. Подойдя, я склонился над ним. Он смотрел прямо на меня, но, похоже, ничего не видел, потом снова закрыл глаза и провалился в забытье. Партизан, исполняющий роль санитара, посмотрел на меня.
   - Чего смотришь?! - зло бросил ему я. - Окажи ему помощь!
  Тот коротко кивнул головой и принялся за дело. Я обернулся к командиру отряда.
   - Никита Семенович, подойдите.
  Подойдя, тот бросил взгляд на тела, лежащие на земле, потом посмотрел на меня. В его взгляде читался вопрос: что еще? Я ткнул пальцем в труп предателя.
   - Это человек, которого мы искали. Запомните его лицо. Возможно, потом, придется давать показания.
  Партизанский командир скривился, бросив на меня неприязненный взгляд. Мои слова ему явно были не по душе. Я его понимал. Его отряд понес весьма ощутимые потери в людях, а тут ему еще вешают на шею обязательства связанные с важной государственной тайной.
   - А что второй? - спустя несколько секунд спросил он.
  Как только я увидел тело Мошкина, то сразу решил его не признавать, а вот теперь передо мной стоял вопрос: признать его или нет? Колебался до последней секунды и все же решил сказать: нет.
   - Не знаю этого человека, - после чего пошел к автомобилю и стал внимательно, с особой тщательностью, его обыскивать под неприязненными взглядами партизан, которых к машине не подпускал комиссар. Единственным результатом поисков поиска стали два портфеля, из кожи, желтого и коричневого цвета, лежавшие на заднем сиденье. Забрав их, подошел к командиру отряда: - Мы можем идти.
   Сразу после того, как мы вернулись на базу, командир составил шифровку, но отсылать ее не стал, а почему-то показал мне. Текст короткий: задание выполнено. Полковник захвачен.
   - Вы ничего не хотите добавить к тексту?
   - Нет.
   - Воля ваша. Будете допрашивать немцев?
   - Фон Клюге - нет. А вот с другим, подполковником, поговорю. У вас есть человек, знающий немецкий язык?
   - Сейчас никого нет. Девушка была. Учительница. Только ее в начале лета убило.
   - Ясно.
  Сейчас я исходил из одного мудрого правила: меньше знаешь - крепче спишь. Мне нельзя было влезать еще глубже во все эти дела, от которых явно попахивало дерьмом. Меня по любому будут крутить на допросах, так зачем давать следователям лишние шансы утопить меня. Именно поэтому портфели пленных немецких офицеров и все бумаги, которые были найдены, были сложены в мешок при командире и комиссаре, и теперь находились в штабе, под охраной часового.
   Подошло время ужина. Я только вышел из землянки, чтобы похлебать горячего, как ко мне подбежал совсем молодой партизан, почти мальчишка, с лицом, полный важности, видно от оказанного ему доверия, передал приказ: - Командир отряда приказал вам срочно прибыть в госпиталь!
   - Куда? - невольно спросил я, озадаченный подобным распоряжением.
   - В госпиталь! Срочно! - в следующий миг, наткнувшись на мой недовольный взгляд, сбросил с себя важный вид и уже совсем по-детски попросил: - Идемте быстрее, дяденька! Никита Семенович очень ждет!
   В землянке, отведенной под госпиталь, стояло четыре топчана. На двух дальних топчанах лежали раненые партизаны. Оба спали, сладко похрапывая. На третьем лежал старший лейтенант Мошкин. Рядом с ним стояла женщина-врач, вытиравшая ему лицо влажной тряпочкой. Рядом, на стоящем против него топчане сидели двое: командир отряда и его заместитель по политической части Тихорук Василий Александрович. Только я хотел спросить, ради чего меня сюда позвали, как Мошкин, до этого лежавший молча, вдруг заметался, а затем заговорил... на отличном немецком языке. У меня были хорошие учителя и богатая языковая практика в тылу у немцев, поэтому со временем изучил особенности нескольких немецких диалектов и, например, мог отличить берлинца от австрийца. Именно поэтому спустя несколько минут мог дать голову на отсечение, что старший лейтенант ГБ Мошкин является жителем Берлина. Для меня это стало еще большей неожиданностью, чем для партизан. Я удивленно уставился на партизан: что это такое происходит? Командир при виде моего явного удивления усмехнулся:
   - Вижу, товарищ Константин, что вы тоже удивлены. Хм. Загадка какая-то. Одет он в нашу форму, а говорит по-немецки. Вы послушайте его, может хоть что-то станет понятно.
   - Хорошо.
   "Мошкин" то выдавал скороговоркой слова и обрывки фраз, то вдруг начинал метаться и замолкал. Сначала мне ничего не было понятно, но потом я сумел выделить из бреда четыре слова, повторяющихся с бессистемной периодичностью. "Третий этаж". "Архив". "Мое". "Не отдам".
  После коротких раздумий можно было сделать только один вывод: он где-то хранит архив и не собирается его никому отдавать.
   "Может подтолкнуть его к откровению. В бреду - может и выболтать, - но потом покосился на партизанских командиров и решил на время отложить эксперимент.
   - Так что он говорит? - перебил мои мысли комиссар.
   - Бормочет про какие-то три документа, которые он должен сохранить, - выдал я собственную импровизацию перевода.
   - Точно, - подтвердил мои слова командир отряда. - Все время тройку повторяет.
   - Так он что, немец? - поинтересовался комиссар.
   - Я не специалист, но, похоже, что так, - со специально добавленной ноткой неуверенности сказал я, потом повернулся к женщине-врачу: - Как он?
   - Шесть осколков. Крови много потерял. Два из них вытащила, а остальные побоялась доставать. Слабый он очень. Не выдержит боли, умрет.
  Внимательно посмотрел на "Мошкина". Тот лежал неподвижно с закрытыми глазами, только пальцы жили своей жизнью, комкая одеяло. На фоне его бледного и мокрого от пота лица два багрово-красных пятна на щеках смотрелись особенно ярко. Я снова задумался.
   "Ясно пока только одно: он шпион. И это благодаря нему двое предателей сумели уйти от преследования и перейти линию фронта".
   - Он их постоянно повторяет, а значит, для него они очень важны. Хм. Марина Васильевна, вот вы медицинский работник. Что вы скажите насчет того.... М-м-м.... Насколько можно верить словам раненого в таком состоянии? - поинтересовался политрук.
   - Вы же знаете, Василий Александрович, что я не настоящий врач, а только фельдшер. Могу только сказать, что в горячке, больной чаще всего говорит о том, что его тревожит или он чего-то боится. Вот только это могут быть разные воспоминания. Недавние или давно прошедшие. Например, три года назад. И вообще, здесь хороший специалист нужен.
  Командир отряда встал. За ним поднялся комиссар.
   - Бред, он и есть бред, - утверждающе сказал командир, но при этом выжидающе посмотрел на меня. Что скажу?
  Я пожал плечами.
   - Вы остаетесь? - поинтересовался он.
   - Посижу, послушаю. Может что-то пойму.
  Командир кивнул головой и пошел, сопровождаемый замполитом, к выходу. Я присел на топчан, где до этого сидели товарищи командиры и задумался о том, что вся эта история попахивает еще хуже, чем я думал.
   - Товарищ, вы здесь еще побудете?
  Я поднял глаза на врача.
   - Могу побыть.
   - Я отлучусь ненадолго. Дождитесь меня, пожалуйста.
   - Хорошо.
  Спустя минуту после ее ухода, я нагнулся к Мошкину и негромко сказал по-немецки: - Отдай архив. Мое.
  Его сознание не сразу, но все же восприняло мои слова, и его воспаленный мозг спустя какое-то короткое время откликнулся на них:
   - Интернациональная.... Третий этаж.... Мое! Никому не отдам! Третий.... Мое! - его отрывистая и бессвязная речь в очередной раз оборвалась.
   В течение получаса он еще дважды бредил, но то, что он говорил, представляло собой повторение ранее сказанного, после чего я ушел. Весь вечер я раскладывал по полочкам, что мне случайно удалось узнать, после чего подвел итоги.
   "Мошкин - это хорошо законспирированный немецкий агент. Непосредственно он не связан с перебежчиками, так как в противном случае тот бы его не сдал фрицам. Работал Мошкин по делу...м-м-м.... Скажем, назовем его для простоты "Архив". Этот архив, предположительно, лежит в одном из домов на улице Интернациональная. Город? 90% из 100, что это Москва. Что там? Хм! Проявленный интерес к нему немцев.... Секретная документация, схемы, чертежи? Скорее всего, что нет, чем да. Отснял на микропленку и отправил обычным путем, с каким-нибудь курьером. Нет. Здесь что-то другое. И еще... третий этаж".
   На следующий день, мне стало известно, что "Мошкин", так и не придя в сознание, умер около часа ночи. Узнав, я откровенно обрадовался, после чего навестил пленного подполковника. Мне был интересен этот фриц, к тому же все мне делать было нечего.
   - Здравствуйте, господин подполковник.
   - Здравствуйте.... - он сделал паузу в надежде, что я представлюсь, а когда понял, что ответа не будет, продолжил. - У вас отчетливо прослеживается берлинский акцент.
   - Мне уже не раз говорили. У вас, кстати, тоже не чисто немецкое произношение.
   - М-м-м.... Скажем так. Швейцарский вариант немецкого языка. Я родился и вырос.... Впрочем, это неважно. Могу сказать только одно: у нашей семьи много родственников в Швейцарии.
   - Вам повезло. Будет где отсидеться, когда закончиться война. Впрочем, не о том разговор. Мне нужны данные о вашей служебной деятельности. Коротко, четко и понятно.
  Сразу говорю, что мне не надо секретов, вроде подготовки покушения вашими генералами на Гитлера. Надеюсь, вы....
  Я шутил насчет заговора, намекая на то, что отвлеченные секреты мне и даром не нужны, а нужна конкретная информация, касающаяся деятельности немца, и именно от нее будет зависеть его жизнь. Вот только от моих слов подполковник неожиданно дернулся, словно я его наотмашь хлестнул ладонью. Я даже сразу не понял, что случилось, и только спустя несколько секунд сообразил, что этот фриц сам, лично, участвует в заговоре генералов, пик которого придется где-то на лето 44 года. Я даже сразу не сообразил, как мне реагировать на подобное откровение, но тут же решил, что хуже не будет и изобразил знающего человека.
   - Удивил вас, подполковник? Да знаем мы про заговор, знаем, но мешать не будем, так что пусть идет, как идет.
  Немец уже пришел в себя и, хотя понял, что выдал себя, но, так же как и я, попытался исправить положение: - О чем вы говорите?! Какой заговор?!
   - Вы знаете. Я знаю. И хватит об этом. Теперь мы будет говорить о том, что ценного вы можете нам предложить в обмен на вашу жизнь.
   - Я пленный. Вы не можете меня расстрелять.
   - Партизанский отряд потерял пять бойцов. У каждого из них остались друзья-приятели, а возможно и родственники, которые хотят вашей смерти и то, что вы сами никого не убили, для них ничего не значит.
   - Вы меня решили запугать?
   - Нет. Мне это не нужно. Просто мне нужны сведения, которые помогут сохранить вам жизнь. В противном случае я скажу командиру отряда, что вы не имеете никакого отношения к нашей операции, и тогда уже он будет решать вашу судьбу.
  Пару минут немец думал, потом заговорил:
   - Как я уже говорил ранее: я - барон Арнольд фон Болен. Сын и зять немецких промышленников и финансистов. Наша семья богата и влиятельна, - при этих словах я усмехнулся: немец решил купить меня. Стоило подполковнику это понять, как он резко сменил тему. - Я служу в Управлении тыла и прибыл сюда с инспекцией....
   После короткого разговора - допроса, вместе с изученными ранее документами, я понял, что немец оказался в одной машине с фон Клюге совершенно случайно. Как и полковник, он собирался лететь в Берлин, где было его основное место службы. Из того, что он мне рассказал, я понял, что ничего интересного она для меня не представляет и уже собирался завершить нашу беседу, как фон Болен с улыбкой на губах заметил, что каштаны в Париже ему нравятся больше, чем елки в русском лесу. После моего вопроса оказалось, что этой осенью барон провел почти месяц во Франции, в служебной командировке. В той жизни мне довелось побыть в этой стране, и мне стало интересно, как живут французы сейчас. Немец оказался хорошим рассказчиком, интересно и живо описывая парижские кафе и французских девушек. При этом он ввернул фразу по-французски, я ему ответил, после чего, довольные друг другом, мы перешли на французский язык, а спустя какое-то время разговор случайно коснулся живописи, и я обрел в его лице неплохого затока картин. Разница во взглядах по направлениям в живописи вылилась в горячий спор, после чего наша беседа затянулась надолго и к концу мы уже болтали словно старые приятели, если не считать того, что были офицерами вражеских армий.
  
   ГЛАВА 15
  
   Всю следующую неделю мне пришлось провести в партизанском отряде и все из-за того, что на нашем участке фронта начались затяжные бои. Советские войска восстанавливали "статус-кво", то есть выбивали немцев с захваченных позиций, а кое-где даже продвинулись вперед. Все это пространство на десятки километров представляло сейчас собой жуткое зрелище: сожженные дотла деревни, позиции, несколько раз переходящие из рук в руки, постоянный рев артиллерийских орудий и сотни неубранных трупов, оставшихся лежать на изрытой снарядами и минами земле. Ко всему добавились авиационные налеты, так как временами небо очищалось от туч, и тогда в ход шли штурмовики, истребители и бомбардировщики, пока вдруг в какой-то день не наступила тишина. Отдельные разрывы и отзвуки далекой стрельбы в счет просто не шли. А еще через день командиру отряда пришел приказ: подготовить место для высадки десантной группы. Ни он, ни я, когда тот мне сообщил об этом, этому не удивились. Люди отправили за полковником абвера и его портфелем. Полковника не рискнули перевозить самолетом, и в этом был определенный смысл, так как партизанский отряд находился недалеко от линии фронта, а зенитная артиллерия у фрицев действовала весьма качественно.
   Следующим вечером группа партизан была направлена для подготовки сигнальных костров, а уже утром они вернулись с 12 десантниками и шестью грузовыми контейнерами. По большей степени это были боеприпасы, медикаменты и продовольствие для отряда. Все население партизанского лагеря вышло их встретить. В том числе был и я.
  Все десантники были одеты в теплые ватные комбинезоны и белые маскировочные халаты, так как уже две недели лежал снег. Парашютисты были вооружены автоматами "ППШ" и двумя легкими пулеметами Дегтярева. У всех имелись ножи и гранаты. Все они были мне незнакомы, за исключением одного человека. Это был товарищ Василий, с которым меня пару недель тому назад отправляли в тыл врага. Его появление меня не столько удивило, сколько насторожила, так как он мог оказаться, как и "Мошкин" немецким шпионом, а спустя еще пару часов меня вызвали на допрос. В землянке кроме товарища Василия был еще один человек. Мужчина, лет сорока пяти, с простым лицом и седыми висками. Взгляд внимательный и цепкий. На столе стояли два портфеля, а рядом, выложенные из них документы, которые сейчас внимательно просматривал контрразведчик. Знаков различия у них не было, поэтому я просто сказал: - Здравствуйте, товарищи.
  Оба в ответ кивнули головами.
   - Садитесь, лейтенант, - предложил мне незнакомец. Как только я сел, он сразу продолжил. - Я следователь. Зовут меня Василий Терентьевич. Нам с товарищем майором необходимо знать, что случилось с вами за все время вашего нахождения в немецком тылу.
  Я рассказал им почти все, умолчав только о Мошкине. Не зная, кто он, они вряд ли так сильно им заинтересуются, хотя про странного пленного им обязательно расскажут командир отряда или комиссар. Спросят, скажу, что человек нес какой-то бред, который я толком так и не понял. Как я и думал, интерес к странному немцу, одетому в русскую форму, ограничился несколькими вопросами, и только один из них был главным.
   - Вы хорошо помните людей на показанных вам в свое время фотографиях? Это точно не был второй из предателей?!
   - Нет. Это был неизвестный мне человек. Кстати, если у вас есть эти самые фотографии, то можете показать их партизанам. Они подтвердят мои слова.
   - Не надо нам указывать, что нужно делать! - неожиданно зло бросил мне следователь. - Лучше ответьте: вы заглядывали в портфель полковника фон Клюге?
   - Нет. Тот все это время находился под охраной часового в штабе. К этому добавлю, что полковник по прибытии в партизанский лагерь был обыскан и все бумаги, найденные при нем, были помещены в портфель. Все это может подтвердить командование партизанского отряда.
   - Всему свое время, лейтенант, а пока идет разговор о вас, поэтому мы вернемся снова к вопросу: что вы делали в тылу у немцев почти двое суток?!
  Затем я снова и снова рассказывал, как очнулся под завалом, затем прятался, и как потом вышел к партизанам.
   - Пусть так, как вы рассказываете, вот только почему я должен вам верить?
   - Ваше право.
   - Право мое, а жизнь ваша, - усмехнулся следователь. - И вы должны это понимать, лейтенант!
   - Понимаю, но ничего добавить не могу, только замечу, что за двое суток сделать из человека немецкого агента невозможно.
   - При желании все можно сделать, особенно если все как надо изложить на бумаге, - снова усмехнулся следователь. - Теперь мне хотелось бы узнать: о чем советский комсомолец и офицер может разговаривать с фашистом? Причем, как утверждают свидетели, вы дважды вели с гитлеровцем разговоры.
  Это была моя ошибка, но отказать себе в двух разговорах с умным человеком, который к тому же неплохо разбирается в живописи, я не мог. Уж больно тоскливо было сидеть в холодном и промозглом лесу.
   - Я студент второго курса. Собираюсь свою жизнь связать с искусством, а подполковник, как оказалось, неплохо разбирается в живописи. А больше ни о чем мы с ним не говорили.
  Следователь переглянулся с товарищем Василием и только когда тот кивнул головой, сказал: - Свободен, лейтенант.
   Вечером того же дня меня неожиданно перевели на жительство в землянку, отведенную для парашютистов. Этот факт был напрямую связан с продолжавшимися весь день допросами, начиная от командира отряда и кончая женщиной-врачом. Мое обособленное положение в отряде и немецкая форма держали от меня партизан поодаль, на расстоянии, а если к этому приплюсовать два продолжительных разговора с фашистом, то вполне смогу сойти за подозрительного типа. Только мне было понятно, что все эти допросы нужны были контрразведчикам для выяснения возможной утечки информации, а людям же было невдомек, из-за чего их допрашивают, и почему-то решили, что дело во мне. Именно я так понял бросаемые на меня косые взгляды партизан.
   Еще спустя сутки группа стала готовиться к переходу линии фронта. Детали мне были неизвестны, но из обрывочных фраз десантников стало понятно, что место намечено и нас с той стороны ждут. К тому же нам пообещали огневую поддержку, а при необходимости - атаку штрафной роты. Вот только фронт на участке перехода был нестабилен, а значит, немецкие позиции не были толком разведаны, поэтому шанс натолкнуться на врага, где ты его не ожидаешь, рос в геометрической прогрессии. С другой стороны через такую линию фронта пробираться проще - есть много сквозных "дырок" в немецкой обороне.
   Партизанские разведчики, не только вывели нас из леса, но и разведали немецкие позиции. Насколько сумели. Я присутствовал вместе с остальными бойцами при разговоре командира десантников с партизанами, которые более десяти часов наблюдали за немецкими позициями. Несмотря на нарочитую уверенность, написанную большими буквами на лице командира разведчиков, в его глазах читалась нечто противоположное. Его можно было понять. Не имея понятия о секретах и минных заграждениях в полосе противника, ему только и оставалось идти вслепую, надеясь на собственную интуицию и удачу.
   - Так... - говорит он, ставя крестик. - Что на дороге?
   - Две колонны грузовиков проследовали, товарищ командир, а как стемнело - никого. Вот только у села Вилкино, что наполовину сожгли, фашисты устроили пулеметный пост. Три солдата там постоянно находятся. Надо обходить их по дуге или пробовать снять. Вот только правее немецкие танки и бронетранспортеры стоят.... Еще там стоят два бензозаправщика.
   - А левее, на проселочной?
   - Там немецкие пехотные части окопались.
   - По всему выходит, товарищи, идти нам придется через сожженную деревню. Другого пути, похоже, у нас нет. По показаниям нашей разведки, которые получили по рации несколько часов назад, в деревне Вилкино расположен наблюдательный пост и два пулеметных расчета. Возможно, сидят снайпера. Если все так, то у нас есть хороший шанс пройти.
  Командир десантников провел на карте карандашом жирную черту.
   - Обстановка всем ясна? Вопросов нет? Тогда приказ: всем соблюдать полную тишину. Только в этом случае у нас есть хороший шанс проскочить через немецкие порядки. Сашко и Казачков! - перед командиром встали два десантника. - Головой отвечаете за пленных!
   - Так точно, товарищ командир! - одновременно ответили бойцы.
  Потом пошло распределение бойцов при движении. В арьергарде шел пулеметчик и два автоматчика. Мне, как товарищу Василию и следователю, командир определил место сразу за головным дозором. За нами шли пленные, в сопровождении двух бойцов.
   Мы вышли в четыре часа утра. Не успели мы подобраться к пулеметной точке, как неожиданно натолкнулись на полевую кухню, где старательный повар (на моих часах было пятнадцать минут пятого) начал стряпать для солдат завтрак при свете фонарей.
   - Иоганн, где этот бездельник Брейгель? Вчера ему говорил, причем дважды, чтобы с утра у меня был запас дров! Где дрова?
   - Не кипятись, Клаус! Сейчас я его найду, и он живо натаскает тебе целую поленницу.
   - Если он через пять минут не будет здесь с дровами, я его так отделаю поленом, что, как говорят русские, родная мать не узнает!
  Партизанские разведчики ничего о ней не говорили, а значит, она приехала сюда в полной темноте, уже поздним вечером. Если немецкий пост через полчаса должен был смениться и тогда, после того как он будет снят, у нас была бы фора в полчаса, то теперь придется убирать повара с его кухонными работниками. Они, конечно, могли ничего и не заметить, но рисковать в таком деле не стоило. Командир коротко объяснил четырем бойцам их задачи, после чего те бесшумно растворились в темноте. Нам оставалось только ждать, вслушиваясь в громкое бурчание повара. Вскоре появился пропавший помощник, на чью голову вылился поток ругани, после чего полилась вода в емкость, что-то грузили, размешивали. Вскоре до нас донесся дымок из трубы кухни. Где-то впереди пролаял немецкий пулемет и в небо полетели осветительные ракеты. Мы вжались в снег. Спустя десять минут послышались глухие звуки, которые моему уху были хорошо знакомы. Наши парни резали фрицев, вот только в какой-то момент, что-то пошло не так. Глухой удар, короткий вскрик и протяжный стон, правда, сразу прервавшийся. Тело напряглось, готовое действовать при малейшей опасности. Вернулись все четверо, вот только один из них теперь не боец. Половина его лица была обварена кипятком. Он с трудом сдерживал стоны. Разбираться не стали, а отослали его назад, к партизанам, а сами сразу двинулись дальше. Мы вошли в деревню и стали осторожно пробираться мимо пепелищ и обугленных остатков изб. Добрались до половины деревни, как впереди ударил черно-огненный взрыв, сопровождающийся криком боли. Дозор напоролся на мину! Мы замерли. Мозг отчаянно работал, просчитывая ситуацию. Единственный выход из этого положения - срочное отступление. Разворачиваться и бегом назад. Часть из нас сумела бы прорваться, пока немцы находились в растерянности. Вообще-то правильнее было идти по окраине деревни, рядом с немецкими позициями, так там точно не должно было быть мин, но теперь было поздно об этом думать. Назад! Срочно назад, на прорыв! Моя интуиция громко завыла, требуя немедленных действий. Прошло несколько секунд и над сожженной деревней повисли осветительные ракеты, где-то сбоку ударила короткая пулеметная очередь. Свет ракет осветил закаменевшие черты наших лиц. Я видел, что командир бросил быстрый взгляд на товарища Василия, а затем стал отдавать приказы:
   - Зимин! Осадчук! Проверьте, что там впереди, с парнями, а затем пойдете дозором впереди! Меняем маршрут. Идем по краю деревни.
   "Все же решил идти вперед. Идиот".
  Спустя несколько минут немцы подняли тревогу. Судя по крикам, кто-то наткнулся на трупы. После чего послышались команды офицеров, а затем неожиданно для меня тяжело взревел танковый двигатель. Секунды хватило, чтобы понять, что немцы собираются нас просто расстрелять из пушки. Выбора больше не было, как и шансов выжить. Впереди нас ждали два пулеметных расчета. Пусть их было немного, с десяток, вот только теперь они знали о нашей группе. Правда, нам немного повезло. За минуту или две до поднятия общей тревоги наши разведчики первыми сумели обнаружить один из пулеметных расчетов и расстрелять из автоматов, а уже в следующее мгновение над деревней повисло сразу три осветительные ракеты, залив мертвенно-белым светом обугленные остатки деревни. Ударила пушка танка. Снаряд разорвался где-то впереди нас. Не успела осесть от взрыва земля, как короткими очередями забил немецкий пулемет, заставив нас прижаться к земле. Новый свист снаряда и снова вздыбилась земля, мешая белый снег с черной промерзлой землей, и полетели вырванные из нее мерзлые комки вперемешку с осколками в разные стороны. До наших позиций оставалось, наверно, метров триста-четыреста. Вроде, близко, а на самом деле очень далеко. Успеешь несколько раз умереть, пока добежишь. Пуля она такая, самого быстрого бегуна легко догонит. Зажглась еще одна осветительная ракета; опускаясь, она осветила мертвым светом передний край обороны немцев.
   - Осадчук! Климкин! Подавить пулемет! - отдал команду командир десантников, не успели выдвинуться названные бойцы, как он повернулся к товарищу Василию. - Как только пулемет замолкнет - уходите! Мы вас прикроем!
   Новый грохот разрыва снаряда. Он ударил впереди нас, а вслед за ним смешалась пулеметные и автоматные очереди. Последовал взрыв гранаты, потом второй, чей-то вскрик разрезал воздух, а затем раздался хриплый и полный боли голос одного из десантников: - Командир, фрицам хана!
  Командир приподнялся, повернул голову, видно хотел что-то сказать, как совсем рядом с нами разорвался третий снаряд, выпущенный танком, а уже в следующую секунду он коротко вскрикнул и ткнулся лицом в снег. Еще кто-то рядом с ним протяжно застонал. Все это время я держался чуть в стороне от группы, лежа за обгорелым бревном и пытаясь лихорадочно понять, что мне делать. Не успела вздрогнуть земля от нового разрыва танкового снаряда, как за нашей спиной раздался топот множества ног и короткие, лающие команды немецких офицеров.
   "Вот и все, Костя Звягинцев. Как говориться, приплыли....".
  Мои похоронные мысли перебило непонятное движение одной из фигур. Та вдруг неожиданно покатилась по снегу в мою сторону. Присмотрелся.
   "Так это наш барон в бега подался!".
  С шипением взлетели две осветительные ракеты, и почти сразу ударила пушка танка. Следом ударили немецкие автоматы - немцы старались прижать нас к земле. Все снова вжались в снег, явно не понимая, что делать дальше. Барон, демонстрируя удивительное хладнокровие, не обращая внимания на свист осколков, приподнял голову, скользнул взглядом вокруг себя и снова перекатился, затем еще раз и оказался где-то рядом со мной. Снова приподнял голову и только тогда увидел меня. Я не видел выражения его глаз, но даже в этот момент ощутил его испуг, разочарование и... надежду. Только теперь я понял, как ему удалось уйти от своих охранников. Один из бойцов, поставленных охранять пленных, раскинув руки, лежал в неестественной позе. За ним виднелось еще несколько замерших человеческих тел, только непонятно, живых или мертвых. В этот самый миг по немецким позициям ударили наши пушки и минометы. Воздух наполнился свистом снарядов и шипением мин. Десятки близких разрывов, ударивших по ушам заставили сначала сжаться, а потом дико заколотиться сердце. Дикий грохот от разрывов бомб, снарядов и мин заполнил воздух. Взрывы следовали один за другим. Нам дали шанс! Ошеломление немцев скоро пройдет. Надо уходить! Прямо сейчас!
   С трудом преодолев инстинкт самосохранения, который с силой прижимал тело к земле, я заставил себя оторваться от земли, подползти к подполковнику, а затем достал нож и разрезал веревку на его руках, а после чего подтолкнул: давай двигай фриц к своим. Немец быстрым движением вытащил кляп изо рта, кивнул мне головой, после чего неловко, дергаясь всем телом, как паралитик, пополз в сторону немецких позиций. Прошло всего несколько минут, а мне казалось, что я лежу на снегу долгое-долгое время.
   "Надо драпать! - и я быстро пополз вперед, к нашим парням, которые только-только начали подниматься и осматриваться.
   - Товарищ командир, надо уходить! - привстал на колени один из десантников, опираясь на пулемет.
   - Уходим! - отдал приказ товарищ Василий. - Пленных.... Где второй?!
  В это время я наклонился над немецким полковником. Тяжелое, судорожное дыхание. В левой части груди на белом балахоне расползлось темное пятно. Глаза закрыты. Поднял голову: - Оберст ранен!
   - Мать твою! - выругался товарищ Василий и, бросив на меня бешеный взгляд, приказал. - Тащи его, лейтенант! Как хочешь, но тащи! Головой отвечаешь! Помогите ему! Вперед!
  Разрезав веревку на руках фон Клюге, мы с одним из двух оставшихся в живых десантников, поставили немца на ноги, после чего забросив его руки нам на плечи, поволокли бессознательное тело по снежному полю. Сзади нас, прикрывая нам спины, торопливо шел, пулеметчик. Впереди нас, уже далеко маячили темные фигуры следователя и контрразведчика. Мы успели проскочить около ста метров, как в воздух взвились новые осветительные ракеты, залив все вокруг белым светом. Я тут же рухнул на землю, потянув за собой раненого, а за ним и десантника. Следом за нами шумно плюхнулся в снег, тяжело отдуваясь, пулеметчик. С немецких позиций сразу ударило несколько пулеметов, пересекаясь в воздухе очередями трассирующих пуль. Спустя несколько секунд я понял, что внимание пулеметчиков сосредоточено на не успевших вовремя упасть, бежавших впереди, контрразведчиков. Осторожно, чуть приподнял голову. В следующую секунду погасли ракеты. Рывком встал на колени, потом на ноги, поддерживая находящегося в бессознательном состоянии полковника. Переглянувшись с десантником, который поддерживал немца с другой стороны, я двинулся вперед ускоренным шагом. Где скользя, где увязая в снегу, мы спешили, как только могли, так как на кону стояли наши жизни. Лицо мокрое от пота, сердце колотиться по ребрам, мышцы словно налились свинцом, а ты спешишь, торопишься, потому что хочешь жить.
  Я даже успел заметить, что из пары контрразведчиков на ноги вскочила только одна фигура и побежала вперед. Кто это был, из-за бесформенного белого балахона было не разобрать, да мне это было и неинтересно. Пулеметы фрицев били, не переставая, расчерчивая темноту белыми полосами трассеров. Второй наш забег закончился где-то в семидесяти метрах от наших окопов. Дальше мы уже ползли, волоча полковника за обе руки. В окопы нас уже втянули солдаты. Только я привалился к стенке окопа, как меня вдруг внезапно охватил какой-то непонятный страх, от которого внутри меня словно обдало холодом. Стало знобить. Страх за свою жизнь, долго сдерживаемый внутри, наконец, выполз наружу.
   "Отходняк пошел".
  Я знал, пройдет несколько минут, и я приду в норму. В очередной раз коса смерти прошла над головой. Я слышал вопросы, но не отвечал на них. Вместо меня отвечали десантники. Спустя минуту, сквозь солдат, окруживших нас, пробились офицеры. Мне было плевать, кто из начальства там прибыл, поэтому я даже не повернул голову в их сторону.
  К этому моменту напряжение уже стало спадать, а ее место занимала усталость. Захотелось спать.
   - Где немецкий полковник?! - раздался чей-то голос.
  Ему указали на тело в белом маскхалате, прислоненное к стенке окопа.
   - Чего рты раззявили, мать вашу?!! - заорал прибывший начальник на солдат. - Его срочно в медсанбат! Лейтенант Тараторкин!
   - Я, товарищ майор!
   - Лейтенант, головой отвечаете за пленного! Вы меня поняли?!
   - Так точно, товарищ майор!
  Среди солдат началась легкая суматоха, которая всегда бывает при неожиданном появлении начальства.
   - Макеев! Возьми людей и сопроводи разведчиков на КПП!
   - Слушаюсь, товарищ майор!
   Пригревшись, я почти заснул, как меня растолкали и сунули в руки миску с парящей кашей и кружку с горячим чаем. Второй раз меня разбудил какой-то сержант.
   - Товарищ, лейтенант, просыпайтесь. Вас вызывают.
  Мне очень хотелось послать его подальше, но я пересилил себя и встал, а затем вышел за ним в темноту. Спустя минут двадцать мы добрались до барака, где жили контрразведчики. В помещении было тепло и сухо, благодаря двум железным бочкам, стенки которых отсвечивали багрово-вишневым цветом. В углу барака лежала приличная поленница дров. Четыре топчана, стол и два стула. В стенку вбито несколько гвоздей, изображавших вешалку. Освещение барака составляли две коптилки и отблески огня из самодельных печек. В тусклом, колеблющемся свете сидело двое незнакомых мне офицеров. Капитан и младший лейтенант. До моего прихода о чем-то оживленно говорившие, они встали.
   - Лейтенант Звягинцев, - представился я.
  Я чертовски устал и был зол, поэтому не собирался придерживаться всех правил субординации, только вот капитану явно это не понравилось, и он только открыл рот, чтобы начать воспитывать меня, но наткнувшись на мой жесткий взгляд, похоже, передумал.
   - В отношении тебя, лейтенант Звягинцев, у меня строгий приказ. Из этого барака - ни ногой. Только по нужде. Еду будут приносить тебе сюда. Младший лейтенант Васильев будет находиться постоянно с собой. Все ясно, лейтенант Звягинцев?!
   - Так точно, товарищ капитан! А что с формой? Или мне так и ходить в немецком обмундировании?
  Капитан на секунду задумался, а потом отчеканил: - Разберемся.
   - Как скажете. Тогда я ложусь спать. Какой топчан свободный?
   Следующие три дня я только и делал, что спал, ел, отвечал на вопросы следователя и играл в карты с младшим лейтенантом Васильевым. Товарища Василия, а вернее майора Васильченко, как он мне представился, видел только раз, на самом первом допросе. Он немного послушал, а затем ушел.
   Следователь, сухо и по-деловому вел допросы. В большей степени его интересовали два момента. Мое нахождение в немецком тылу, и что я там делал, а так же где находился в момент бегства второго пленника. То, что я получил врачебную помощь и находился в немецком госпитале, естественно скрыл, рассказывая, что прятался от немцев и шел двое суток к деревне, где жил староста - партизанский связной.
   - Насчет побега пленного, могу сказать только то, что говорил раньше. Так как нас обстреливали со всех сторон, то лежал, как и все, лицом в снег.
   - Вы, опытный разведчик, так себя вели?! Не верю!
   - Не верите мне, товарищ лейтенант, спросите у других товарищей. Все они тоже опытные разведчики.
   - Спросили и знаем, что вы неоднократно вели дружеские беседы с гитлеровским подполковником, который каким-то образом сбежал. Нетрудно свести эти два факта вместе. Или вы так не думаете?
   - Слово "неоднократно" здесь не проходит, так как мы с ним говорили только два раза. И говорили с ним только о французском Лувре и о картинах.
   - О чем? Каком-таком лувре?
   - Лувр - это художественный музей в Париже.
  После моих слов лейтенант ожог меня злым взглядом. Шибко умный? Ничего! В его глазах читалось: дали бы мне тебя обработать по-настоящему, часа на два, и ты бы у меня в ногах валялся, и прощения просил, со слезами на глазах!
   - И вы дважды говорили с ним о его посещении музея?! Да это просто смешно!
   - Мы говорили с ним о картинах и художниках.
   - Ах, о картинах и художниках?! Ну, тогда понятно, - с издевкой произнес следователь. - Тогда мне интересно знать, почему вы в таком случае не стали разговаривать с фон Клюге?! Хотя бы о тех же картинах.
   - Зачем? Чтобы бы вы меня сейчас спрашивали: о чем я говорил с немецким военным разведчиком?
  Я улыбнулся, а лейтенанта просто перекосило от злобы.
   - Не рассуждать!! Отвечать только на поставленные вопросы!! - заорал он.
  Я промолчал, продолжая улыбаться. В этот момент в барак зашел Васильев.
   - Идет допрос!! Выйдите, младший лейтенант!! - заорал на него выведенный из себя следователь.
   - Мне что, свои папиросы даже забрать нельзя? - спокойно спросил он.
  Следователь понял, что зашел несколько далеко, и поэтому уже спокойнее сказал: - Васильев, забирай свои папиросы и проваливай! Видишь, я работаю!
  Тот неспешно подошел к своему топчану, достал из-под подушки пачку папирос, потом повернулся к следователю, сказал: - Что ты работаешь - не вижу, зато слышу, - после чего пошел к двери.
  Дверь за младшим лейтенантом закрылась. Следователь с минуту смотрел на раскрытую папку с бумагами, потом помял несколько раз руками лицо и сказал уже спокойным голосом: - Расскажите мне, что вам сказал немецкий подполковник. Все подробно, до мелочей. Я слушаю.
   За все время я подписал девять протоколов допросов. Самые большие сомнения, как я мог понять, у следователя вызывало мое нахождение в тылу у немцев, хотя при этом он сам прекрасно понимал, что завербовать человека за двое суток, а затем снова забросить его уже агентом практически невозможно. Когда, в конце концов, следователь понял, что ходит по кругу, допросы прекратились. На четвертый день утром вместо следователя пришел майор Васильченко. Майор, усевшись за стол, некоторое время пристально смотрел на меня, потом сказал:
   - Скажу сразу: непонятный ты мне, лейтенант. Весь твой послужной список говорит о тебе как об инициативном и боевом офицере. И награды твои боевые сами за себя говорят. Только вот за последнее время тебя словно подменили. Какой-то ты стал равнодушный. Словно без огонька в душе. Все время стараешься в стороне держаться. Почему?
   - Никак нет, товарищ майор. Я не равнодушный, а дисциплинированный офицер, который четко выполняет приказы командования. Приказали мне добраться до партизан, я добрался. Приказали мне, сохранить документы и полковника фон Клюге - я сохранил. То, что не стал проявлять инициативу во время перехода линии фронта, так для этого во главе группы был поставлен соответствующий офицер. Или я чем-то не прав?
   - Дисциплинированный.... Ну-ну. Именно из-за своей дисциплинированности вы и оказались на фронте.
   "Интересно, что ему от меня надо?".
   - Свою ошибку я понял и осознал. Больше подобное не повториться, товарищ майор.
   - Осознал, говоришь. Это хорошо, - наступила короткая пауза, за которой последовал неожиданный вопрос. - И как тебе в новой должности?
   - Да я в ней и двух дней не пробыл, так что сказать мне просто нечего, - с показным равнодушием ответил я, пока не понимая цели этого разговора.
   - И то верно. Вот только мне странно, что такой интеллигентный парень, студент, стал опытным разведчиком?
   - Товарищ майор, я комсомолец и советский офицер, а поэтому слова "Родина в опасности" понимаю, как приказ, согласно которому надо сделать все для уничтожения врага!
  Я заметил, что мои пафосные слова не произвели на майора особого впечатления, скорее всего, он даже пропустил их мимо ушей. Его интересовала моя реакция. Вот только на что?
   - Я наслышан о ваших подвигах, Звягинцев. Наслышан. Вы один из всей разведгруппы в живых остались. Имеете два ордена и две медали. Все знаю. Вот только затем герой превратился в особиста в штрафной роте. Какой резкий поворот судьбы!
  Отвечать я не стал, а только пожал плечами, дескать, всякое в жизни бывает!
  Тот с понимающим видом покивал головой, а затем задал новый неожиданный вопрос: - На что вы рассчитывали, когда избивали офицеров, старших вас по званию?
  Этот вопрос неожиданно подтолкнул меня к мысли о вербовке. Похоже, майор, подталкивал мое сознание к пониманию несправедливости по отношению ко мне, а затем смотрел на мою реакцию. Я получил направление, в сторону которого мне надо было двигаться, после чего включил образ обиженного молодого человека.
   - Передо мной тогда были не старшие офицеры, а подвыпившие мужики, нарывающиеся на драку! Что я должен был ждать, пока они мне наваляют?! - это должно было прозвучать по-мальчишески, с легкой обидой на случившуюся со мной несправедливость. За что со мной так поступили? Я честно заслужил лейтенантские погоны. Полгода в партизанах. Шесть ходок за линию фронта. Два ордена и две медали. Я не прятался за чужие спины и бил врага не жалея своей жизни. Я тоже считаю себя героем. При этом мне, то есть Косте Звягинцеву, сейчас 20 лет и два месяца. Он еще совсем молодой парень, а значит, он имеет полное право обидеться, пусть даже несколько и по-детски. Если я все правильно рассчитал, то контрразведчик должен был понять, что лейтенант Звягинцев обижен таким несправедливым решением командования, а своей подчеркнутой дисциплинированностью и официальностью старается это подчеркнуть. Как интеллигент. Именно так. Он же из интеллигентной семьи. Лейтенант решил теперь делать только то, что ему приказали и ни шага в сторону. Пусть так все и выглядит.
  Если это действительно так, то я убью сразу двух зайцев. Сниму с себя ненужные подозрения и укачу отсюда обратно в Москву.
   - Лейтенант Звягинцев! Вы, прежде всего, советский офицер, а значит, должны блюсти свою честь! Перед вами были не подвыпившие мужики, а старшие по званию офицеры! К тому же один из них Герой Советского Союза! Да, я знаю, что не вы первым начали эту драку. Благодаря тому, что подполковник Митин оказался честным и принципиальным человеком, с вас не сняли погоны, лейтенант! Только это не оправдывает вас! Вы, боевой офицер, поступили, как сопливый мальчишка!
   - К чему вы все это говорите, товарищ майор? Мое наказание уже определили, и поэтому я нахожусь здесь, на фронте.
   - Мне нужно понять, насколько глубоко вы осознали свою ошибку. Вы понимаете меня?
   - Вам лично это зачем? - прикинулся я недоумевающим дурачком.
   - Вас ведь не устраивает такое положение?! - ответил он мне вопросом на вопрос.
  Он должен был прозвучать неожиданно, поэтому пришлось сделать вид, что я растерялся.
   - Что-то я вас не понимаю, - но совсем дураком мне тоже не хотелось выглядеть, поэтому растерянность быстро исчезла. - Впрочем,... догадываюсь. Вы мне хотите предложить новое место службы. Так?
  Майор удовлетворенно кивнул головой. Он так и думал, что амбициозный молодой человек, считающий, что его предало собственное начальство, клюнет на его предложение, как голодная рыба на приманку. В нем есть сила, воля, жестокость. Он научился убивать, и в тоже время, глубоко внутри него сидит интеллигент. Сейчас он считает, что его, героя, незаслуженно обидели, кинули в грязь. Если ему подать руку помощи, то он будет готов за вас, хоть с чертями в аду сражаться.
   - Я согласен, - сказал я, а сам подумал: - Клюнула рыбка. Клюнула!".
   Майор, мало знал меня, и поэтому сделал выводы исходя из моего дела и из того, что видел. То есть видел он молодого человека, студента, сумевшего за два года превратиться в разведчика-профессионала. Вот только сам он из интеллигентной семьи, что для майора Васильченко было показателем слабости человека. Он считал, что у таких людей нет железного стержня, а значит, из него никогда не получиться настоящего борца за счастье народа. Нет, такие люди тоже нужны для строительства коммунизма, но на острие борьбы могут стоять только такие люди, как он сам. Сам по себе майор был неплохим человеком, прошедшим через голодное, безрадостное детство. Затем была бурная молодость в годы гражданской войны. Вернувшись в родной город, пошел на завод. Был членом партийного бюро родного предприятия. В НКВД его направили по партийному набору, когда Берия стал во главе наркомата НКВД, и началась очередная чистка кадров. Получив первый опыт борьбы с японско-германскими шпионами и врагами народа, он понял, что в первую очередь надо отринуть малейшие сомнения в своей работе и безоговорочно верить проводимой партией и правительством политике. Иван Павлович Васильченко был примерным семьянином, любил жену и детей, считал себя опытным работником и искренне верил, что его работа приближает светлое будущее всего человечества. Преданность и работоспособность Васильченко высоко ценил его начальник, подполковник Быков Илья Иванович. Он почти полностью доверял ему, но при этом ему не хотелось, чтобы разговор с лейтенантом проводил майор, так как тот был излишне прямолинеен и мог наломать дров, но и откладывать беседу было нельзя. Звягинцев понравился подполковнику своим ненатужным спокойствием еще тогда, в первую их встречу, а он доверял своей интуиции. Два осколка, полученные от разрыва снаряда, не вовремя уложили его на больничную койку, но не это его волновало, а то, что он не выполнил данное ему поручение. Сначала он не смог перехватить предателей, которые сумели ускользнуть от него, перейдя линию фронта, а затем сорвалась отправка в тыл майора Васильченко. Он понимал, что его ничего хорошего не ждет, когда он выйдет из госпиталя и тут вдруг неожиданно узнает, что лейтенант каким-то образом сумел добраться до партизанского отряда и готов выполнить порученное ему дело. В положении подполковника это было просто чудо! Он ухватился за лейтенанта, словно утопающий, который готов ухватиться за соломинку, лишь бы выжить, а спустя еще трое суток получает еще один царский подарок. Полковника фон Клюге. И сведения, что один из предателей мертв. Спустя неделю его доверенное лицо, майор Васильченко, подтвердил всю эту информацию. После чего подполковник дал свое разрешение на разговор с лейтенантом Звягинцевым. К тому же за это время сотрудники Быкова собрали всю нужную ему информацию о Звягинцеве. Все говорило о том, что, несмотря на молодость, Звягинцев, опытный, решительный и жесткий человек, не теряющий головы в сложных ситуациях, а главное, не боящийся проливать чужую кровь. Если такого человека привязать к себе и влить в свою группу.... К тому же лейтенант знал маленький кусочек тайны, и это тоже был немаловажный повод, чтобы держать его при себе. Если его как следует приласкать, так думал подполковник, Звягинцев станет его личным ручным волкодавом. Он будет есть из его рук и рвать горло тому, на кого Быков укажет.
  
   У меня был свой план и его первая часть, похоже, начала реализоваться. Я возвращаюсь в Москву, где постараюсь показать себя по службе, а это значит, буду делать то, что прикажут. То, что меня собирались использовать в качестве волкодава не вызывало ни малейших сомнений. Вопрос заключался только в том, в кого мне придется стрелять.
  
   ГЛАВА 16
  
   В тылу армий и дивизий был свой мир, устроенный и уютный, в отличие от передовой. Здесь тебя кормили, одевали и требовали только работу по специальности. Ты не мерз в передовом окопе, не ползал в маскхалате по снегу под немецкими пулями, не совал голову в землю при разрывах снарядов и авиабомб. Здесь тебя никто не пытался убить. Жизнь была тихая и размеренная. Все это я узнал из рассуждений Степы Васильева, которому очень хотелось заниматься настоящими делами, а вместо этого на него повесили всю канцелярию. Дело в том, что к своему несчастью парень имел отличный аттестат, великолепный почерк и, по неосторожности, проявил умение грамотно и правильно составлять документы.
   - Вон смотри, Костя! Там у нас сидят пропагандисты. Вместе с немцами выезжают к передовой. Вон тот барак наш. Сидит начальство, следователи и шифровальщики. Левее, то место, куда мы идем. Лазарет. Там дальше редакция, которая тискает как листовки для немцев, так и сочиняет передовицы в дивизионную газету для наших бойцов. Еще дальше, отсюда не видно, - узел связи, а за ним ремонтные мастерские.
   Я шел, слушал его, а сам думал о том, что тыловики, считаются, как и мы, на фронте, имеют военные звания, форму, а кое-кто медали и ордена и, в тоже время живут здесь почти гражданской жизнью. Едят, пьют, заводят романы, устраивают пьянки по различным поводам. Нет, я все понимал, но все равно в этом было что-то неправильное и обидное для себя, хотя при этом понимал, что сам бы не смог так сидеть. Без кипящего в крови адреналина и перехватывающего дыхание риска мне война не война.
   Сегодня был первый день, как оказался на свободе после домашнего ареста, так я называл свое трехдневное заключение в бараке. Сегодня утром транспортным самолетом Васильченко улетел в Москву. Теперь я знал, почему он задержался. Из-за плохого состояния полковника фон Клюге. Как только тому стало немного лучше, майор забрал его с собой. Мне он ничего говорить не стал, а просто сказал, чтобы ждал вызова. Это было понятно. Из Москвы сначала должен прийти официальный запрос и только после этого последует перевод. Теперь мне нужно было вернуться в свою часть и отбыть там какое-то время. Неделю или две. Так как попутка отправлялась только на следующий день утром, то мне дали день, чтобы привести себя в порядок.
   Первым делом я собирался отправиться в баню, как вспомнил про повязку, которую мне наложили в партизанском лагере.
   - Где тут госпиталь? - спросил я Васильева. - Мне надо снять повязку.
   - Я тебя провожу! - живо откликнулся на мой вопрос Степа и кинулся к вешалке за шинелью.
   - Тебе что делать больше нечего? - лукаво спросил я его, хотя прекрасно знал, что его туда тянет. Мне уже довелось от него слышать, что в дивизию прибыла красивая врачиха и теперь туда совершает ежедневное паломничество, чуть ли не треть всех офицеров дивизии.
   - Прогуляюсь хоть немного, а то засиделся за бумагами.
  Мы отправились с ним в госпиталь. Пока мы шли, мне показалось, что людей в тылу как-то прибавилось. Когда я спросил об этом Васильева, тот ответил, что сегодня в дивизию прибывает пополнение, вот и прибыли офицеры со всех подразделений. Мы подошли к большому бревенчатому бараку. Над его крышей из двух торчащих труб белесыми клубами тек густой дым. У входа несколькими группками толпились, поеживаясь, в наброшенных на плечи шинелях, раненые. Они, торопливо затягиваясь, курили, потом бросали самокрутки в снег и бежали обратно, в тепло.
   - Вот мы и пришли....
  Голос Степы неожиданно перебил громкий и веселый крик: - Костя!! Звягинцев!!
  Я обернулся на крик и сразу восторженно заорал: - Сашка!! Воровский!!
  Мы подбежали друг к другу, несколько секунд пристально вглядывались друг в друга, затем крепко обнялись.
   - Ты как здесь?! Ты откуда?! - почти одновременно спросили мы друг друга и тут же рассмеялись.
   - Ого! Так ты у нас, Сашка, уже старший лейтенант! И наградами наверно полгруди завешено! Ну, рассказывай парень, как ты дошел до такой жизни!
   - Нет! Это ты рассказывай! Уже лейтенант! Ты где? Неужели в нашей дивизии?!
  Нам козыряли проходившие мимо солдаты, улыбались или бросали удивленные взгляды офицеры - мы никого не замечали, пытаясь рассказать друг другу в нескольких словах то, на что ушло два года нашей жизни. Первым это понял я и предложил перенести нашу встречу в более уютное, а главное, теплое место.
   - Костя, ты прав! К тому же мне прямо сейчас надо быть у заместителя командира дивизии по тылу, - тут он задумался на какое-то время. - Вот что! Приходи.... Погоди, ты знаешь, где узел связи?!
   - Приблизительно знаю.
   - Я ему покажу, - влез в наш разговор Степа.
   - Извини, Саша. Это Степан Васильев. Скажем так, сослуживец. А это Александр Воровский, мой большой друг. Мы с ним вместе учились в институте.
   - Рад знакомству, - Воровский и Васильев пожали друг другу руки.
   - Слушай, давай подходи к четырем часам. Там командиром лейтенант - связист Бродский Семен. Если буду опаздывать, извини друг, дел много, он тебя примет. Он мой хороший приятель. Все! Побегу!
   - Знаешь, Костя, - Васильев задумчиво посмотрел вслед моему другу, - я тоже хочу поступить в институт. Вот только пойду учиться на геолога. Это самая настоящая мужская профессия! Представляешь, тайга, горы, степи! Быть там, где еще не ступала нога человека....
   - Это ты уже загнул, парень!
   - Я имел в виду необжитые места!
  Разговаривая, мы подошли к входу и, открыв дверь, пошли по коридору. Судя по всему, здесь когда-то была школа. По коридору сновали сестры и врачи в белых халатах, медленно брели раненые бойцы. Дальше я пошел один. Васильев остался в коридоре у входа, недалеко от ординаторской.
   - Извините, а где здесь перевязочная? - спросил я младшего лейтенанта медицинской службы, крепко сложенную женщину лет сорока пяти, с приятным лицом, на котором выделялись добрые синие глаза. Взгляд мягкий, добрый и отзывчивый. Увидев его, так и хочется, прослезившись, упасть ей на грудь и поведать о своих детских шалостях. По крайней мере, мне так подумалось.
   - Предпоследняя дверь. Там помещение разделено на два отделения. Одно из них - перевязочная.
   - Спасибо.
  В бараке было тепло. По дороге я снял вязаные перчатки и расстегнул шинель. Толкнув дверь, вошел. Большая комната была перегорожена и разбита на несколько помещений, своего рода, занавесками. Здесь, как я понял, располагались перевязочная и процедурная. На лавке, стоящей вдоль стены сидело два офицера и несколько солдат, дожидаясь своей очереди. Трое раненых солдат, морщась и кривясь, сейчас медленно одевались у самодельной вешалки, натягивая на себя, кто гимнастерку, кто шинель.
   - Следующие двое! - скомандовала медсестра, выглядывая из-за занавески.
  В ожидании своей очереди, я сел на край лавки. На меня поглядывали с интересом, но спрашивать никто не стал. Я слышал, как солдаты между собой говорили о пополнении, которое должно к ним прибыть и одновременно гадали: сколько новых солдат получит дивизия. Спустя полчаса мне сделали легкую повязку, затем сказали, что у меня все нормально заживает и больше приходить к ним не надо. Одевшись, я ушел.
   В половину четвертого я подошел к избе, которая именовалась узлом связи. Узнав, что я от Сашки Воровского лейтенант Семен Иосифович Бродский принял меня с распростертыми объятиями. Мне здорово повезло, что лейтенант Васильев оказался непьющим человеком, и у него оказалась в запасе бутылка водки, которую он мне пожертвовал, так что я пришел в гости не с пустыми руками. Сеня оказался веселым, говорливым и жизнерадостным человеком. Из него так и сыпались смешные истории об его близких родственниках и знакомых. Вскоре пришел Воровский. Вид у него был замученный. Скинув шинель, он минут пять стоял у печки, отогревался, рассказывая, как принимали пополнение, а тем временем Семен готовил закуску для стола. Две банки тушенки, хлеб, три больших соленых огурца, половину фляжки спирта. Воровский, удивил нас, притащив приличный кусок соленого, с чесночком, сала. На вопрос, откуда взял, просто отмолчался. Сели за стол, выпили, а потом рекой потекли вопросы и рассказы о двух годах военной жизни. Воровский возмужал, раздался вширь. На левой его широкой груди висел орден и две медали и золотистая нашивка за тяжелое ранение. Я ткнул в нее пальцем.
   - А этим тебя за что наградили?
  Сашка замялся, а потом усмехнулся и ответил: - Не сейчас. После войны расскажу. Договорились?
   - Как скажешь. Вот только до ее конца нам с тобой дожить надо.
   - Доживем. А твои где награды?
   - Два ордена, две медали. И две красные нашивки. Почему не на груди? - я усмехнулся и повторил Сашкины слова. - После войны тебе расскажу.
  Мы весело рассмеялись. Насчет остальных вопросов о службе ответил уклончиво. Дескать, по немецким тылам шастаю. Бродский с моим приятелем понимающе переглянулись и больше вопросов не задавали. Два часа, что были отпущены Воровскому, пролетели незаметно. Как не хотелось расставаться, но Сашке надо было ехать в свое подразделение с пополнением, а на следующее утро мы с сопровождающим меня лейтенантом Васильевым отбыли в расположение моей дивизии. Странно, но меня там не ждали. Нет, с ними связались и дали знать, что я живой, но после исчезновения лейтенанта Звягинцева и по сей день я официально считался без вести пропавшим, так как кроме слов дивизия в которой я числился, никаких бумаг не получила. И вот когда я снова оказался в кабинете майора Брылова, на лице хозяина кабинета было весьма удивленное выражение лица, когда он увидел меня.
  Войдя, я вскинул руку к козырьку фуражки.
   - Товарищ майор, лейтенант Звягинцев прибыл для продолжения службы.
   - Вот те раз! Я уже и не думал, что тебя, Звягинцев, снова к нам направят!
  Майор встал из-за стола, затем перевел взгляд на Васильева. Тот сделал шаг вперед, отдал честь.
   - Младший лейтенант Васильев. Сопровождал лейтенанта Звягинцева к месту службы. Вот сопроводительные документы, - и он передал тоненькую папку майору.
   - У вас еще что-то есть, лейтенант?
   - Никак нет, товарищ майор. Разрешите идти?
   - Идите!
  Не успела за лейтенантом закрыться дверь, как Брылов обошел стол и какое-то время смотрел мне в глаза, затем присел на столешницу.
   - Ну, рассказывай, где тебя все эти три недели носило?
   - Товарищ майор, там, в бумагах, все есть.
   - Мне не бумаги важны, а человек. Рассказывай.
  Пришлось коротко рассказать ему о моих странствиях. По окончании рассказа он неопределенно хмыкнул, потом уселся за стол и буркнул: - Прямо, хоть роман приключений пиши. Ладно, садись, а я бумаги полистаю.
  Листал он их довольно долго. Прочитав, он, нередко снова возвращаясь к прочитанному. Потом сложил бумаги в папку, закрыл ее и хлопнул по ней ладонью.
   - И что мне с тобой делать? - спросил он.
   - Как что делать? - недоуменно переспросил я. - Я здесь, что уже не служу?
   - Не служишь, так как до сих пор числишься пропавшим без вести, поэтому, несмотря на эти бумаги, тебя придется проверить.
   - Проверяйте, - легко согласился я. - Только медленно и очень тщательно.
  После моих слов он уж больно внимательно на меня посмотрел, затем видно что-то сообразил, хмыкнул, потом неожиданно спросил: - Кое-что краем уха слышал. Тебя в Москву, что ли обратно забирают?
   - С чего вы так решили, товарищ майор? - теперь уже с некоторым удивлением поинтересовался я у него.
   - Тут официальный запрос на тебя пришел. Как обычно. Отписал, как положено. Вот только в таких случаях, как твой, бумагу одну не присылают, а вместе с ней следователь приезжает, чтобы на месте уточнить, что за человек. Да и вид у тебя больно спокойный. Обычно после таких дел, люди нервные становятся, а ты наоборот.
   - Точно не скажу, потому что сам толком ничего не знаю, - неопределенно ответил я.
  Майор понимающе усмехнулся:
   - Зато мне, лейтенант, все ясно.
  Четыре следующих дня я, можно сказать, отдыхал. Следователь, видно предупрежденный майором, допросы проводил с ленцой и по времени долго их не затягивал. На пятый день, утром, пришел приказ о моем переводе. Получив паек на дорогу и проездные документы, я сел на попутку, после чего поздним вечером, сменив три машины, добрался до вокзала. Тут мне крупно повезло и с отправлением и с билетом, так как уже спустя час я сидел в поезде, идущим на Москву. Без пересадок. Поезд был переполнен, поэтому место нашлось только в общем вагоне. Правда, проводница клятвенно обещала перевести лейтенанта, как только освободится лежачее место. Судя по тому, что я видел, пройдя половину вагона, большинство людей ехали из эвакуации домой. Было много вещей и детей. Большинство пассажиров или спали, или просто лежали, глядя в потолок. Кое-кто из пассажиров разложил скудную еду, другие перебрасывались в картишки или разговаривали. В вагоне было накурено, душно, был слышен плач детей. Я присел с краю на скамейку, а сидор поставил под ноги. Соседи, кто не спал, только равнодушно покосились на меня, но с вопросами не полезли. Было видно, что ехали люди издалека и уже устали от тяжелой дороги. Где-то за спиной был слышен отборный мат и шлепанье карт.
   "Блатота едет, - подумал я, проваливаясь в сон. Не знаю, сколько я проспал, но разбудил меня чей-то крик. Где-то минуту, спросонья, соображал, что это за крики, пока не понял, что кто-то из картежников смухлевал и его теперь за это били. Народ в вагоне притих. Я тряхнул головой, прогоняя сон, и неожиданно для себя разозлился. Человек отдыхает, а эти твари расшумелись. Вскочил на ноги. Сделал несколько шагов, я добрался до источника шума и, остановившись, усмехнулся.
   "Вот же сука, эта проводница. Мест у нее нет".
  Вместо забитого вещами и людьми купе сидело четверо уголовников. При виде меня двое уголовников бросили бить своего подельника и злобно уставились на меня. Еще один урка, сидевший в углу, у окна, до этого с кривой усмешкой, наблюдавший за избиением, в свою очередь перевел взгляд на меня. На столе стояла бутылка, наполовину заполненная мутным первачом, стаканы, закуска и разбросанные карты.
   - Чего тебе, служивый?! - с усмешкой спросил меня уголовник, сидевший у окна. Под распахнутым пальто виднелась рубашка и пиджак, но при этом брюки были заправлены в хромовые сапоги, а во рту тускло блеснула золотом фикса.
   "Я тут в тесноте сижу, а эти твари, как белые люди едут".
   - Пасти заткнули, шавки! И не звука тут! - я специально провоцировал их на драку.
  В светлых, серо-стального оттенка, глазах уголовника, только что бившего своего собрата по профессии, плеснулась ярость, а в следующую секунду в его руке блеснул нож, выхваченный из голенища сапога. Он, даже не сказал, а прошипел: - Ну, падла тебе не жить, - и ударил. Вернее попытался ударить, так как его удар ушел в пустоту, а сам уголовник захрипел, синея лицом, получив удар по горлу.
   - Порву, сука! - с криком на меня бросился второй уголовник, но уже в следующую секунду отлетел назад, крича от боли и рухнул на подельника, которого избивал пару минут тому назад. Нижняя часть его лица была залита кровью, обильно струившейся из сломанного носа. На крики боли прибежала проводница, несколько мужчин, среди которых было трое солдат-фронтовиков. Женщина побледнела, увидев залитых кровью и хрипящих уголовников. Бросив на меня испуганный взгляд, виновато пробормотала: - Я что.... Я ничего.... Думала, они как люди....
   - Мне плевать, что вы думали, когда сажали этих уродов. Когда ближайшая станция?
   - Скоро! Через... пятнадцать минут, товарищ офицер!
  Я повернулся к четвертому уголовнику, продолжавшему сидеть: - Своими ногами уйдете или вас отсюда вынесут. Выбирайте.
  Того просто передернуло из-за моих слов. Его взгляд, направленный на меня, был полон дикой злобы.
   - Тебе не жить, сука.
   - Чего разговаривать с этой уголовной мордой, товарищ лейтенант! Набить ему рожу и выкинуть с поезда! - зло выкрикнул из-за моего плеча солдат.
  Пассажиры тут же поддержали его гневными криками.
   - Зря ты так сказал, парашник, - усмехнулся я, глядя в глаза урке. - Вставай! Мы с тобой в тамбуре этот разговор закончим.
  Бандит попытался изобразить усмешку, но это ему плохо удалось. Он видел, что этот лейтенант сделал с его подельниками и прекрасно понимал, что его ждет. Он встал и только сделал шаг по направлению ко мне, как сильнейший удар в солнечное сплетение, выбив из легких воздух, сложил его пополам. Вытаращив глаза и кривясь от боли, он просипел: - Ты же сказал... в тамбуре....
   - Я передумал, - бросил я ему, нанося мощный удар в челюсть, который распрямил бандита, бросив его обратно на вагонную полку. После чего я повернулся к толпившимся за моей спиной мужчинам: - Товарищи! Не в службу, а в дружбу! Выкиньте это дерьмо в тамбур, а затем на станции из вагона!
   - Это мы мигом! Хватай их, мужики!
  Довольные пассажиры, которым уже до смерти надоели уголовники, с матом и грубыми шутками поволокли избитых и растерянных уголовников по проходу. Я огляделся. Поморщился, после чего повернулся к побледневшей и растерянной проводнице.
   - А вы чего столбом стоите? Приберитесь здесь!
   - Да! Сейчас! Все сделаю, товарищ офицер! - женщина с каждым словом кивала головой, наподобие китайского болванчика, а затем, сорвавшись с места, побежала к своему купе.
   Не успел поезд остановиться, как я закрыл глаза и вытянувшись во весь рост на нижней полке освободившегося купе, закрыл глаза и провалился в сон.
  Поезд пришел поздно вечером. К вечеру мороз еще больше усилился. Пока я прошел вокзал и привокзальную площадь, меня дважды останавливал военный патруль. Приходилось снимать перчатки, расстегивать шинель и лезть во внутренний карман за документами, теряя тепло. Если честно сказать, меня эти задержки не раздражали. Меня все это время не покидало чувство удовлетворенности. Я добился, чего хотел - вернулся в Москву. Теперь мне надо было устроиться здесь так, чтобы снова не оказаться на фронте. В свою нетопленную квартиру я не пошел, а остановился на сутки в гостинице. Переночевав, отправился в Управление. Большая часть дня ушла на представление начальству и оформление документов. Меня поставили на вещевое и денежное довольствие, а вот от подполковника Быкова я получил подарок: один день на устройство моих личных дел. Он ушел на генеральную уборку квартиры и закупку продуктов, а на следующее утро я направился на новое место службы.
   Мой непосредственный начальник, майор Иван Павлович Васильченко, представил меня своим сотрудникам, моим будущим коллегам. Тут выяснилось, что за неделю до меня в группу майора вошел еще один новичок - капитан Быстров Вячеслав Антонович. Остальные трое - старшие лейтенанты. Молодые, веселые, задиристые. На фронте воевал только один из них - Максим Тарасов. Полковая разведка. Коммунист с августа 1941 года. На фронте был тяжело ранен. После госпиталя был неожиданно для себя направлен на курсы, а затем сюда. Две медали. "За отвагу" и "За боевые заслуги". Один из них "потомственный чекист". Так он назвал себя. Отец, как оказалось, у него еще с Гражданской войны в ЧК работал. Боря Матвеев. Другой чекист, Матвей Прохоров, начинал работать в милиции, но после совместной операции с ГБ по задержанию группы уголовников, среди которых затесалось двое немецких агентов, был направлен на курсы, а затем сюда, на Лубянку. Несмотря на их молодость, опыт работы у всех троих был солидный. Им довелось брать как немецких парашютистов, так и внедренных к нам вражеских агентов.
   После знакомства, Васильченко объяснил мне задачи, которые решает контрразведка НКВД СССР. Как оказалось, что ее задачи во многом схожи с контрразведкой "Смерш" НКО. Интересоваться, зачем нужно дублировать задачи двумя военными ведомствами не стал. После короткой лекции расписался в нескольких бумагах о хранении военной тайны.
  После чего мне, опять же под расписку, вручили несколько методических пособий, такие как "Инструкция по организации розыска агентуры разведки противника" или "Материалы по распознаванию поддельных документов". Затем нашел комсорга и встал на учет в комсомольской организации. Заплатил взносы. Опять, уже в который раз, встал вопрос, об общественной нагрузке. Сказал, что обязательно над этим подумаю и ушел. Вернулся в комнату к оперативникам, где мне выделили стол. Некоторое время просто разговаривали. Парней больше всего интересовало, за что я получил свои награды, затем они занялись своей работой, а нас с капитаном неожиданно вызвал к себе Васильченко. Суть дела была проста. На подходах к Москве был расстрелян армейский патруль, пытавшийся задержать группу неизвестных лиц. Это было сутки назад, а сегодня, несколько часов назад, лесник из подмосковного лесного хозяйства позвонил в местное отделение НКВД и сообщил о двух подозрительных типах. Он их приметил во время своего обхода возле заброшенного дома, стоящего на самом краю леса.
   - Район один и тот же. Да и расстояние между ними вполне подходит, - он провел пальцем по карте. - Где-то около двадцати километров. Сколько их и кто они, вам и предстоит узнать. Выезжаете прямо сейчас. Брать живьем. Стрелять на поражение в случае крайней необходимости. Капитан Быстров, вы назначаетесь старшим. Вам будут придана местная милиция и взвод солдат. Машина ждет. Вопросы есть?
   - Дом рядом с лесом или поодаль? - поинтересовался капитан.
   - Поодаль. Там вырубка была.
   - Маскхалаты и ватники нам не помешали бы, товарищ майор, - заметил я. - Там наверно кругом чистое поле.
   - Есть у нас и то и другое. Сейчас позвоню - получите. Что еще?
  Мы с капитаном переглянулись, затем Быстров сказал: - Больше вопросов нет. Разрешите идти?
   У этого задания было двойное дно. Начальство явно хотело посмотреть, как новички поведут себя в настоящем деле.
   Спустя три часа мы были на месте сбора, в деревне Шлыково. Нас встретил начальник местного отделения НКВД, старший лейтенант, вместе с двумя своими сотрудниками. Перезнакомились, после чего были представлены майору милиции. Пока перебрасывались расхожими фразами, приехал крытый брезентом грузовик. Из кабины головной машины ловко выпрыгнул армейский старший лейтенант. Подошел к нам. Кинул ладонь к козырьку: - Здравия желаю! Старший лейтенант Ведерников. Прислан для огневой поддержки операции.
   - Сколько с тобой солдат, лейтенант? - поинтересовался наш капитан.
   - 22 бойца, товарищ капитан.
   - А у вас, товарищ майор? - поинтересовался Быстров у милиционера.
   - Девять человек, вместе со мной. Двое оперативников, остальные - постовые милиционеры.
   - За домом кто-нибудь следит?
   - Мой сотрудник сейчас наблюдает за домом, - ответил старший лейтенант НКВД.
   - Пошлите к нему человека. Пусть узнает: что да как?
  Лейтенант отошел к своим людям, чтобы отдать приказание.
  Быстров между тем обратился к леснику, который стоял немного поодаль: - Товарищ, подойдите поближе.
  Когда тот подошел, спросил: - Как вас звать-величать?
   - Кондратий Иванович Хвостев.
   - Скажите, Кондратий Иванович, дом насколько близко к лесу стоит?
  Лесник какое-то время подумал, а потом уже обстоятельно ответил: - Метров сто там будет до леса, товарищ командир. Только там не лес, а молодая поросль растет. За ней ну никак не укроетесь. Так что голое место там вокруг избы, как моя коленка. Вот ежели стемнеет, то тогда да. Подкрадетесь.
   - Ясно. А когда стемнеет?
  Лесник задумчиво посмотрел на небо, потом сказал: - Часа через полтора, товарищ командир.
  Капитан отвернулся и обратился к стоящим рядом с ним офицерам:
   - Где-то в полутора километрах от нас, за лесом, в заброшенной избе, прячется группа немецких агентов. Если это те гады ползучие, кто вчера расстрелял армейский патруль, то отстреливаться они будут до последнего. Вот только плохо, что мы до сих пор не знаем сколько их. Теперь хочу услышать ваши предложения, товарищи офицеры. Начнем с вас, товарищ майор.
  Милицейский начальник помялся, потом неуверенно сказал: - Думаю, нужно дождаться темноты. Людей можем зазря положить, если сейчас их штурмовать будем.
  Армеец рассуждать не стал, а лихо отрапортовал: - Как прикажете, так и будем действовать, товарищ капитан!
  Быстров посмотрел на начальника местной НКВД, затем на меня, и с еле уловимой усмешкой спросил: - А вы что скажете, коллеги?
  В другое время я бы пожал плечами и отмолчался, но сейчас мне нужно было показать себя. Показать товар лицом.
   - Я бы попробовал взять их, когда стемнеет. Только не штурмом, а в одиночку.
   - Даже так? - усмехнулся Быстров, оценивающе глядя на меня. - Впрочем,... почему бы не попробовать.
  Майор милиции и оба старших лейтенанта удивленно на меня уставились. Никак не могут понять: с чего это этому лейтенанту героя из себя корчить? То ли у молодого парня это самое геройство в заднице играет или он действительно специалист в подобных делах? Вот только понять по его каменной физиономии ничего нельзя. Майор, опытный сыскарь, успевший повоевать, и после тяжелого ранения, снова вернувшийся на свое место, после некоторого раздумья решил, что парень совсем не прост. Капитан какое-то время задумчиво меня разглядывал, а потом сказал: - Решено. Идем вдвоем.
   - Не доверяете, товарищ капитан? - усмехнулся я.
   - Думаю, лишним не буду. Два года оттрубил в дивизионной разведке. У меня на личном счету было одиннадцать языков, пока меня.... Впрочем, это неважно. Значит так, товарищи офицеры. Ждем результатов от нашего наблюдателя, затем выдвигаемся.
  Ждать пришлось около двадцати минут, но ничего нового мы так и не узнали. Никакого движения и капитан решил, что как начнет темнеть надо начать стягивать кольцо окружения. С расстановкой сил определиться самим, но упор сделать на лес. Если они и будут прорываться, то только в лес. В то же самое время, мы с капитаном отправимся за языками.
   Только сумерки легли на землю, как мы с капитаном отправилась за языками. Осторожно, пригибаясь к самой земле, а потом и поползли по-пластунски. Направление выбрали на ту сторону дома, где окно было заколочено досками. Человека на чердаке заметил не сразу, а только какое-то неясное движение. Замер. За мной замер Быстров. Проследив мой взгляд, чуть заметно кивнул головой. Он тоже что-то заметил. Я осторожно показал ему три пальца. Три агента. Снова легкий кивок головой. Несколько минут наблюдали за наблюдателем. Тот как-то уж пристально вглядывался вдаль. Заметил или ему просто что-то видится? Пока тот смотрел вдаль, мы поползли вперед и уже скоро оказались под бревенчатой стеной. Замерли, прислушиваясь. Если наблюдатель нас заметит, то нам хватит одной гранаты, брошенной сверху, поэтому мы сразу отползли за угол, а затем осторожно приблизились к выбитому окну и сразу услышали обрывок негромкого разговора.
   - Какого хера мы здесь затихарились, Клин? Или ты думаешь, что нас не ищут?
   - Понятное дело, что ищут. Вот только не в тех местах.
   - Тебе виднее, Клин.
   - Хорош греться! Вылези, да осмотрись кругом, потом хавать будем.
  Раздалось глухое ворчание, а затем тяжелые шаги. В вязкой тишине были слышно, как потрескивали дрова в костре.
   "Один у окна, второй у двери, а третий агент засел на чердаке. Убрать двоих и взять "чердачника" живым. Вроде самый оптимальный план".
  Только я так подумал, как с чердака с шумом спрыгнул наблюдатель.
   - Точно не скажу, Клин, но, похоже, нас засекли. Плохо видно, но что-то мелькает. Надо лыжи делать!
   - Игла, выйди! Оглядись! - с этими словами напряжение сгустилось до предела. Стоит немецкому агенту заглянуть за угол.... Так оно и произошло. Агент попытался отпрянуть от внезапно возникшей перед ним белой фигуры, как острый клинок полоснул его по шее. Брызнула кровь. Он еще только начал хрипеть, заваливаясь на бок, как я в два прыжка оказался на пороге дома. Предатели слышали звук и уже вскочили на ноги, как в этот миг нож вонзился в предплечье, стоящего у костра одного из агентов.
   - Дернетесь, стреляю на поражение!! - послышался за моей спиной крик Быстрова. Немецкие агенты были настолько ошеломлены, что не оказали ни малейшего сопротивления. Мы быстро их связали, затем обыскали дом и агентов и удивились тому, что ничего из шпионских атрибутов при них не нашли. Ни документов, ни карт, ни батарей к рации. Вот оружие у всех троих было неплохое. Три пистолета ТТ и три ножа. Подали сигнал отменяющий облаву. Капитан Быстров, по горячим следам, начал их допрашивать, но те неожиданно, причем чуть ли не в один голос, заявили, что они не какие-то немецкие шпионы, а урки. Их слова подтверждала потрепанная одежда и отсутствие документов. Но при этом было одно несоответствие. Кроме оружия мы нашли упакованных рюкзака с галетами, салом и консервами. Откуда у трех беглых зэков такая по нынешним временам еда? Причем она была явно не из ограбленного деревенского продмага. Непонятную ситуацию окончательно прояснил милицейский майор. Увидев двух агентов, майор рассмеялся от души.
   - Ха-ха-ха!! Фомкин, ты, что в немецкие шпионы подался?! Масть решил сменить?!
   - Ты что, начальник! - заблажил чердачный наблюдатель. - Не! Не! Я честный вор! Я уже сказал! Побег на себя возьму! Но в суках никогда не числился!
  О побеге группы заключенных начальник местного отделения милиции уже знал, так получил ориентировку Фомкина, бывшего жителя одной из местных деревень, а ныне дважды осужденного за кражи государственного имущества. Спустя десять минут все окончательно стало по своим местам. Когда группа заключенных ушла в побег, эти трое отделились. У Фомкина Михаила здесь жила мать, известная на всю округу самогонщица. Вот он и решил с двумя подельниками какое-то время пожить у нее, пока все не утихнет. Так они оказались в этих краях. С оружием и продовольствием тоже все решилось просто. Чисто случайно они наткнулись на шпионский грузовой контейнер, который распотрошили. Все, что могли, взяли с собой, а остальное бросили.
   - Что там было?!
   - Документы разные. Орденские книжки. Все чистое, незаполненное. Форма офицерская. Карты. Продукты. Оружие. Патроны.
  Отвечали беглые зэки охотно, так прекрасно знали, что за побег им добавят по два-три года, а за предателей родины могут и пятнадцать дать, а то и к стенке поставить. Такой расклад они хорошо понимали.
   - Место показать можете?
  Уголовники переглянулись, но ответил один Клин, бывший у бандитов за главаря: - Врать не буду, не знаю, начальник. Где-то ближе к окраине леса, но точно не скажу. Если только, Фома. Он местный.
   - Ты знаешь, где контейнер?!
  Тот шумно глотнул, потом спросил: - Начальник, а снисхождение нам за это будет?! Все-таки....
  Оказавшись на земле с разбитым лицом, уголовник быстро заговорил: - Проведу, начальник! Помню это место!
   Спустя сутки мы вернулись в управление. Без шпионов, зато с грузовым контейнером. Почему агенты не подобрали его, был только один ответ. Не смогли найти. Я так и не узнал, что в ходе облавы, где-то в километре от обнаруженного груза, было найдено три спрятанных парашюта. Потом нам подкинули дело по ограблению склада с оружием в одной из воинских частей, где был убит солдат, стоящий на внутреннем посту. Работы было много. Звонки от людей, которые просили проверить того или иного человека. Немало было "пустышек", но именно по такому звонку мы с Максимом Тарасовым взяли власовца, который каким-то образом сумел добраться до Москвы и решившего отсидеться у матери. Участковый ничего не заметил. Согласно документам инвалид. Тяжелое множественное осколочное ранение живота. Бумага из госпиталя на руках, из которой становилось понятно, что у бойца треть кишечника вырезана. Вот только не сумели мы эту сволочь взять живьем. Каким-то звериным чутьем он понял, что пришли по его душу, и начал отстреливаться, вот только не долго. Два дня я приводил свои бумаги в порядок, потому что майор Васильченко строго заявил: если я не приведу в порядок и не сдам свои дела в архив, то буду иметь бледный вид. Еще через несколько дней пришлось выехать в область. На военный грузовик с продовольствием было совершено нападение. Водитель и солдат-охранник были убиты. Причем, это было второе нападение. Приехали мы разбираться, а попали в настоящее сражение. Армейский взвод вместе с несколькими милиционерами блокировал хутор, где засели вооруженные люди. Мы с Быстровым прибыли уже после начала штурма. Солдаты во главе с лейтенантом кинулись в атаку, и тут ударил легкий немецкий пулемет "МГ 34". Пулеметчик оказался опытным стрелком. Несколькими короткими очередями сумел срезать лейтенанта, сержанта и трех солдат. Остальные бойцы в спешке отступили, залегли и стали стрелять. Из офицеров остался только младший лейтенант милиции. Совсем молодой. Вместе с ним, прижавшись к земле, лежало трое постовых. Их синие шинели четко смотрелись на снегу. Он рассказал, что именно он вызвал подкрепление из воинской части, расположенной в двух километрах отсюда. Почему лейтенант начал атаку сказать ничего не смог, да и судя по неподвижному телу лейтенанта, мы никогда не узнаем. Решил героем себя показать? Медаль заработать? Может быть.
   - Где еще офицеры?
  Младший лейтенант милиции пожал плечами: - Он один был и сразу взял командование на себя.
   - А почему нас не дождались? - спросил я.
   - Не знаю. Нас для оцепления вызвали.
   - Идиот! В героя решил поиграть! - в сердцах высказался Быстров. - Мало того, что сам по-дурацки погиб, так еще людей положил.
   - Сколько их там? - спросил я.
  Младший лейтенант виновато пожал плечами: - Трое или четверо.
   - С другой стороны кто-нибудь прикрывает? - недовольно спросил Быстров, продолжая смотреть на трупы, грязно-серыми пятнами, лежащими на снегу.
  Я его понимал. Стружку за проведение операции командование будет снимать со старшего офицера. Окруженные бандиты не стреляли, берегли патроны, а солдаты, было видно, что необстрелянные, изредка постреливали, но как-то нехотя, хоть как-то отображая боевую деятельность.
   - Там сержант. И солдаты.
   - Надеюсь не такой, как этот лейтенант?
   - Никак нет, товарищ капитан. Тот сержант, сразу видно, дядька самостоятельный.
   - Будем надеяться, - невесело усмехнулся капитан.
  Я уже обдумал сложившуюся ситуацию и понял одно, что эти бандюки просто так не сдадутся, а значит, будут еще трупы и мне среди них быть не хотелось. Пулеметчик перекрывал все подходы с нашей стороны. Если их там четверо, то с какой стороны не штурмуй - потерь не избежать.
   - Что будем делать, Звягинцев?
   - Надо отвлечь пулеметчика, а затем подобраться поближе и забросать гранатами дом. Другого выхода не вижу.
   - Знаешь, что я тебе скажу, что там, на фронте, что здесь - идет война. Знаешь, когда меня после госпиталя в Москве оставили, думал, что все как-то по-другому будет.
   - На работу, как на службу ходить будешь. Так что ли? - съехидничал я.
   - Нет, конечно, - усмехнулся Быстров, но спустя несколько секунд, бросив взгляд на хутор, помрачнел. - Значит, так, лейтенант, организовывай солдат, и обстреливайте чердак. Да так чтобы, эта сволочь, головы не могла поднять. Все понял?
   - Так точно.
   - Вот и хорошо. Пришли солдата с гранатами. Выполняй.
  Нашел ефрейтора, так как сержант получил пулю вместе со своим командиром и остался лежать на снегу. Зябкин, такая была у ефрейтора фамилия, сильно волновался, но когда узнал, что теперь ими будет командовать офицер, приободрился.
   - Ефрейтор, отбери лучших стрелков. Распредели их так, чтобы они могли со всех сторон обстреливать чердак. И еще. Мне нужна винтовка.
   - Товарищ лейтенант, у нас нет лишней....
   - Возьмешь винтовку у самого плохого стрелка и отдашь ее мне. Приказ понял?
   - Так точно!
   - Выполнять!
  Ефрейтор козырнул и помчался выполнять приказ. Странно, но бандиты никак не отреагировали на перемещение солдат. Ни одним выстрелом. Когда мне принесли винтовку, я повернув голову крикнул: - Бойцы! Стрелять всем по чердаку! Пли!
  Спустя минуту я увидел, как Быстров помчался со всех сил к дому. Вдруг в чердачном окне появился ствол пулемета. Он явно нервничал под градом пуль, так как успел дать две коротких очереди, но они взбили снежные фонтанчики левее и сзади бежавшего к дому капитана. Я пускал пулю за пулей в серую темноту чердака. Неожиданно ствол пулемета резко дернулся и задрался в небо. В этот самый момент контрразведчик бросил в разбитое окно две гранаты. Дом содрогнулся.
   - За мной, в атаку!! - заорал я и помчался к хутору. Из дома в ответ выстрелили всего три или четыре раза. Недалеко от меня, кто-то крикнул от боли, но я рвался вперед. Перемахнув забор, винтовку бросил еще раньше, с пистолетом в руке, я уже был в десятке метров от дома, как в разбитом окне мелькнуло чье-то перекошенное, залитое кровью лицо. Несколько раз выстрелил и спустя несколько секунд в доме грохнул третий взрыв.
   "Сука! Он же гнида хотел гранату в меня бросить! - пришла ко мне запоздавшая мысль, когда я уже прижался к бревнам стены. Сердце колотило так, словно хотело выбраться наружу. В горле пересохло.
   - Быстров, ты где?! - закричал я, так как упустил его из виду во время атаки.
   - Не боись, лейтенант! Меня так просто не убьешь! - весело закричал откуда-то из-за дома капитан. - И не спи там! Давай дело заканчивать!
  А заканчивать, то и нечего было. Капитан ворвался в дом с группой бойцов, но воевать было уже не с кем. Бандит с гранатой, которого я подстрелил, оказался последним. Всего в доме насчитали пять трупов. Стариков, хозяина с женой, нашли в подполе, сизых от холода. Спустя два дня, определив, что нападавшая на военные машины банда и была теми вооруженными людьми, которые были уничтожены на хуторе, мы передали собранный материал местным органам НКВД и отправились в Москву.
  
  
   ГЛАВА 17
  
   Только спустя три недели я получил выходной день. Это был вторник. Первой новостью стало письмо, которое я нашел в почтовом ящике. Судя по штемпелю, оно пролежало около двух недель. В нем была копия заключения о смерти Натальи Витальевны Скворешиной в результате сердечного приступа. Секунд пять не мог понять, какое отношение имеет ко мне смерть этой женщины и только брошенный взгляд на адрес заставил меня вспомнить. Калуга. Умерла бывшая хозяйка этой квартиры - моя фиктивная жена. Теперь ее больше не было, осталась только эта бумажка. Нетрудно было догадаться, что заключение о смерти прислала ее сестра. Заглянул в конверт. Никаких бумаг в нем больше не было.
   "Теперь я официальный холостяк, - усмехнулся я и выбросил смерть уже незнакомой мне женщины из головы. Сейчас меня больше волновала горячая ванна. Приведя себя в порядок (почти полчаса я отмокал в горячей ванне) я пожевал тушенки, запил ее горячим чаем и завалился спать. Проснулся и вспомнил, что у меня целый день отдыха, после чего решил составить программу отдыха. В нее входило обязательное посещение ресторана и женщина. Мельком подумал о Татьяне, но почти сразу отмел ее кандидатуру. Красивая и умная девушка, но за ней ухаживать надо. Нет. Не вариант. И тогда я позвонил на квартиру профессора. Хозяин дома должен быть в своем институте, а Олечка, возможно, дома. Но мои ожидания не оправдались. Трубку снял профессор.
   - Кто звонит? - голос резкий, недовольный.
   - Костя Звягинцев. Не забыли меня?
   - Помню! - зло вскричал профессор. - Еще как помню! Я тебя в своем доме принимал, а ты... ты, с этой сучкой, моей женой, спал! Теперь ты еще имеешь наглость звонить...!
   - Стоп! Я только с фронта приехал, а вы мне такое заявляете! - приврал слегка я, лихорадочно вспоминая, когда мне в последний раз довелось видеть Олечку.
   "Четыре месяца назад я... встречался с Костиком, а с ней.... - но додумать мне дал возмущенный вопль профессора.
   - Этот капитан тоже так заявил, когда я его застал в моей постели! Эта тварь, шлюха, которую я ввел в дом....
   - Я четыре месяца не был в вашем доме! Это вам понятно?! - и я добавил в голос командного тона.
  Какое-то время ответа не было, слышалось только громкое сопение разгневанного профессора. Я понял, что тот до конца не уверен, был ли я любовником его жены или нет.
   - Так что вам надо, Звягинцев? - наконец недовольно буркнул он.
   - Меня интересует Костик. Где он сейчас? Если он в армии, тогда дайте номер его полевой почты.
   - Какая-то зенитная... пулеметная дивизия, - сухо буркнул профессор. - Подождите. Сейчас посмотрю где его письмо и продиктую адрес.
  Положив трубку, я подумал: - Не на передовой и то хорошо. Гм. Интересно, а где теперь Олечка обитает?".
  Я был немного знаком с парой ее подруг, но их телефоны уже давно потерялись, кроме Светы с которой мы несколько раз встречались. Набрал ее домашний номер, но телефон не отвечал и тогда я позвонил на работу. Ее на месте не оказалось, но девичий голос сказал, что Светлана Николаевна сейчас на заднем дворе - товар принимает.
   - Надолго?
   - Не знаю. Может еще минут двадцать,... а может и полчаса.
   - Спасибо, - сказал я и положил трубку.
  Выходить на улицу мне жутко не хотелось. Я достаточно намерзся за эти дни, но и есть тушенку желания не было. Были еще какие-то рыбные консервы, но и они не вызывали желания питаться дома. Хотелось жареной картошечки, сочной горячей отбивной, соленых огурчиков и прочих прелестей ресторанной кухни. Да так хотелось, что дважды слюну проглотил.
   "Что-то надо делать. Время около одиннадцати. Гм, - я задумался на минуту. - Все. Решено. Иду обедать. Все остальное будем решать... после сытного обеда".
  Я слышал, что в начале этого года открылось несколько коммерческих ресторанов. Один из них под названием "Аврора" находился не так далеко от меня.
   Спустя полтора часа сытый и довольный на данный момент жизнью, потягивая коньяк, я наблюдал за клиентами ресторана. Их было немного. Компания из трех молодых офицеров сидела за столиком, и быстро жуя, что негромко, но оживленно, обсуждала. Не фронтовики, сразу определил я. В их глазах не было злой бесшабашности и глухой тоски, которая сразу выдавала человека, прибывшего с фронта. В глубине зала по одиночке сидело несколько человек. Офицеров и гражданских лиц. Было две пары. Для большого зала ресторана людей было совсем немного. Дневное время, да и цены кусались. За обед я оставил почти четверть своего лейтенантского жалованья. Впрочем, денежный вопрос волновал меня меньше всего.
   "Может мне просто подъехать к Светлане на работу? Пообщаюсь, узнаю что там случилось с Олечкой. Точно. Так и сделаю".
  Расплатившись по счету, я прошел через зал. Забрав у гардеробщика свою шинель, неторопливо надел ее, потом стал у зеркала, чтобы надеть шапку. Неожиданно хлопнула входная дверь и в зеркале отразилась фигура подтянутого капитана, который быстро прошел в зал.
   "Не раздеваясь, поперся. Чего.... - не успел я так подумать, как понял, что мне его лицо несколько знакомо. - Где-то я его видел. Вот только где? Он тогда был без усов".
  Стоило мне убрать мысленно с его лица усы, как сразу вспомнил, где я его видел. На фото. Это был второй предатель, фотографию которого показывал мне Мошкин месяца полтора назад. И теперь он в Москве.
   "Идти за ним в зал?".
  Не успел я поставить перед собой этот вопрос, как капитан снова показался в вестибюле. Скользнул по мне внимательно-настороженным взглядом в тот момент, когда я протягивал гардеробщику гривенник и быстро прошел мимо. Брать я его не рискнул. Было видно, что он настороже, так как его правая рука сейчас находилась в правом кармане шинели, а в левой руке он сжимал перчатку. Он явно был готов стрелять при малейшей опасности, а я еще не научился ловить пули руками. Мое тело автоматически напряглось, готовое к схватке, вот только шансов у меня не было.
   "Что делать?".
  Слепой случай случайно свел нас вместе. Чего мне сейчас меньше всего хотелось, так это приключений на свою задницу. А они будут, подсказывала мне интуиция. Может, плюнуть.... При этом я понимал, что разойтись нам с этим иудой, просто так уже не получиться. Выйдя из ресторана, я увидел его, стоящего на углу и наблюдающего за входом в ресторан. Он явно кого-то ждал и хоть внешне держал себя в руках, нервничал, правда, сейчас он вытащил руку из кармана и похлопывал руками в перчатках.
   Я оглянулся по сторонам с видом никуда не торопящегося человека, и тут мне в глаза бросилась огромная очередь около продмага. Вот только тянулась она не из дверей, а со двора, и что было в ней удивительно, так это то, что в ней стояло довольно много мужчин. Неторопливо подойдя к хвосту очереди, я стал так, чтобы видеть краем глаза немецкого агента.
   - За чем стоим? - поинтересовался я женщины, стоящей в хвосте очереди.
   - Водку без талонов дают, - буркнула женщина, не поворачивая ко мне головы, закутанной в пуховой платок.
   - И сколько она сейчас стоит без талонов?
   - Вы что, с неба свалились? - обернулась ко мне женщина и, увидев перед собой молодого офицера, устало усмехнулась. Лицо у нее было худое, изможденное, хотя ей и не было еще сорока лет. - Вы, похоже, недавно в Москве. Тридцать рублей бутылка. По две бутылки в руки дают.
   - Действительно дешево! Мне приходилось и по пятьсот за бутылку платить.
   - Так у нас на рынке столько же стоит. Вставайте, товарищ офицер. Очередь быстро идет.
   - Уговорили, - в свою очередь усмехнулся я. - Постою.
  Следя краем глаза за капитаном, я пытался понять, что мне делать и одновременно невольно прислушивался к разговорам в очереди. Кто-то из женщин хвалился, как ей удалось в этот месяц хорошо карточки отоварить, другая рассказывала о том, как они с мужем в деревню ездили без пропуска менять вещички на картошку, третья сетовала на горькую судьбу соседки. Та, на днях, сразу две похоронки получила - на мужа и на сына. Где-то впереди поругивали колхозников за сумасшедшие цены на рынках...
   За мной уже выстроилось человек двадцать, как капитан посмотрел на часы, затем развернулся и пошел по улице, в обратную сторону от ресторана. Мне только и оставалось, что следовать за ним следом, так как ничего другого в голову не приходило.
   - Нет. Не буду стоять, - как бы сожалея, протянул я. - С другом договорился встретиться. Не успею на встречу.
   - Так если вы быстро обернетесь, мы очередь подержим. Правда, бабоньки? - неожиданно предложил инвалид, стоявший за два человека после меня.
  Не успел я ничего ответить, как из очереди торопливо вышел незаметный мужчина, в черном мешковатом пальто и шапке-ушанке, до этого стоявший далеко впереди меня и торопливо пошел по улице вслед уходившему капитану.
   - Мужчина, вы вернетесь?! - раздался голос одной из женщин.
  Но тот даже не обернулся на крик. Народ с некоторым недоумением проводил его взглядами. Водка дешевая, а он не хочет стоять.
   - Спасибо. Если получиться - вернусь, - с этими словами я вышел из очереди и пошел по улице, держа в поле зрения черное пальто.
   Кое-какие навыки слежки у меня были, вот только практики кот наплакал. Засаду устроить или часового снять - это мое, а незаметно кого-то преследовать, тем более по городским улицам, - не мой профиль. К тому же преследовать натасканного на такие дела шпиона. Только теперь мне не нужно было отслеживать капитана, а его преследователя.
  Когда тот неожиданно резко свернул за угол, я свернул за ним. Народу было немного, только поэтому я отметил вышедшего из телефонной будки приземистого, плотного мужчину, одетого в телогрейку и треух, а его брюки были заправлены в кирзовые сапоги. Вроде ничего необычного, вот только переглянулись они с мужчиной в черном пальто. Не просто скользнули друг по другу рассеянным взглядом, а именно переглянулись так, словно передали друг другу невидимый пароль - опознание. Только теперь я понял, что чуть не влип в какую-то секретную операцию, которую проводят спецслужбы. Впрочем, не мое это дело, решил я, собираясь менять маршрут. Увидев впереди сквер, я вдруг вспомнил это место. Здесь недалеко была пивная, в которую мы ходили, когда я был студентом. В это место меня когда-то привел Костик. Потом мы нередко ходили сюда втроем. Сашка Воровский, Костик и я. Как я помнил, раньше в этом заведении вкусно и дешево кормили. Да и пиво было тогда не "балованное". С водочкой, да под бутерброды с колбасой и жирную селедочку, посыпанную лучком, шло оно просто замечательно.
   "Там и водочки, грамм 100 для снятия стресса сниму, а после к Светлане поеду".
  Пивная была открыта. Мазнул глазами по названию "Павильон - закусочная ? 27", подошел, толкнул дверь. Не успел сделать и пары шагов, как понял, что война и здесь наложила свою лапу. Исчезла куда-то Зинаида Ивановна, пышная и румяная, приветливая хозяйка этого заведения, нередко отпускавшая студентам в долг, а вместо нее теперь стоял за стойкой мордатый мужик с вороватыми глазами. Подойдя к стойке, я брезгливо огляделся. Раньше за спиной буфетчицы стояла пирамида из банок с крабами, которая теперь исчезла. На витрине, раньше радовавшей глаз свежими и разнообразными закусками, теперь лежали кучками тощие бутерброды с серой, непонятно из чего сделанной, колбасой, вареная картошка и нарезанная крупными кусками селедка. Посредине павильона, у стены, появилась железная печь. Раньше здесь было весело и шумно, правда, иногда и скандалили, но потом мирились, заливая мир водкой и пивом. Людей в дневные часы было немного. За длинными столами сидели три компании, и одна из них, блатная. Гуляла компания молодой шпаны. Говорили по "фене", стараясь показать всем, что они - солидные уркаганы. Смятые папироски в зубах. Нож, воткнутый в стол. Если из других посетителей никто на меня не обратил особого внимания, то шпана проводила меня подозрительными взглядами. Откуда он тут, такой гладкий здесь взялся? Почему он тут? Я взял у буфетчика водки и тарелку с нарезанной селедкой и двумя тоненькими кусочками хлеба. Сел за стол, заваленный обрывками бумаги, рыбьих костей и свернутых кульков с окурками, которые служили пепельницами. Напротив меня сидело двое крепких мужичков рабочего вида. Обоим лет за пятьдесят. На ногтях черная, несмываемая кайма въевшейся, за десятки лет работы, грязи. Один из них в этот самый момент разливал шкалик водки в пиво.
   - Привет, мужики! - поздоровался я.
   - Здорово! - вразнобой ответили они, с любопытством оглядывая меня.
  Я опрокинул в себя водку, занюхал кусочком хлеба. Посидел пару минут, чувствуя, как разливается во мне тепло, и только затем стал прокручивать сложившуюся ситуацию в голове, пока не пришел к выводу, что все сделал правильно, кроме одного. Мне надо было сразу сообщить об этом своему начальству, так как дело этих предателей было в ведении отдела подполковника Быкова. Да и эти товарищи, интересно из какого управления? Никого из них я раньше никогда не видел. При этом не замедлить сделать для себя еще один неутешительный вывод: мои планы на сегодня накрываются медным тазом. Я быстро встал и только развернулся к выходу, как один из работяг живо повернулся ко мне и спросил: - Вы что совсем уходите, товарищ офицер?
   - Совсем.
   - А это как? - задал он новый вопрос, но уже его приятель, жестом показал на тарелку с хлебом и селедкой.
   - Это все вам.
   - О, как подвалило нам, Петрович, - тут же высказался мужичок, до этого разбавлявший пиво водкой.
  Когда я уже выходил, за моей спиной кто-то пьяным голосом пропел:
   - "Посмотрела на часы
   - половина третьего.
   Капитана проводила,
   а майора встретила...".
   "Все-таки меня засекли! Мать вашу! - эта мысль молнией проскочила в моем мозгу, стоило мне перешагнуть порог и увидеть стоящую у бордюра черную машину. Из нее тут же вылезли двое мужчин и быстрым шагом направились ко мне. Один из них был тот мужик в телогрейке, стоящий тогда на перекрестке. Он меня выследил. Сейчас он шел следом за широким в кости мужчиной в кожаном пальто и бурках. Тот, остановившись напротив меня, достал и показал мне удостоверение "НКО. Главное управление контрразведки "СМЕРШ". "Ватник" встал сбоку, засунув руку в карман.
   - Майор Сиротин, - представилось "кожаное пальто". - Прошу предъявить ваши документы, товарищ лейтенант.
   - Здравия желаю, товарищ майор. Лейтенант Звягинцев, - и я продемонстрировал ему свое удостоверение.
  Вместо того чтобы расслабиться при виде коллеги, мужчина, наоборот, напрягся. Глаза стали злые и колючие. Я догадывался, почему так насторожился коллега. Абакумов и Берия к этому времени стали, если можно так выразиться, политическими противниками, борясь за внимание Сталина. Абакумов стал заместителем Сталина как наркома обороны, что значительно повысило его статус. Теперь он стал независим от Берии и превратился из подчиненного в его соперника. 15 мая 1943 года нарком внутренних дел Лаврентий Берия инициировал создание Отдела контрразведки (ОКР) "СМЕРШ" НКВД СССР. СМЕРШ Наркомата внутренних дел должен был обеспечить наведение общественного порядка по всей территории СССР, охрану тыла в непосредственной близости от фронта и на освобождаемых от оккупантов территориях, безопасность особо важных объектов и коммуникаций, охрану мест заключения, организацию спецсвязи.... Не говоря уже о борьбе со шпионажем и диверсиями. Так что на данный момент я выглядел не как коллега в борьбе со шпионами, а как конкурент. И это было мягко сказано.
   - Кто ваш начальник?! - резко спросил он.
   - Звоните в управление, товарищ майор.
   - Пусть так. Тогда другой вопрос: что вы здесь делаете, лейтенант?!
   - У меня выходной день. Наслаждаюсь отдыхом.
   - Это тоже подтвердят в управлении? - усмехнулся майор, вот только усмешка у него была кривая. Он не верил мне.
   - Так точно. Я могу идти?
   - Нет. Вы поедете с нами.
   - На каком основании?
   - Мы проводим секретную операцию, и вы оказались в нее замешаны. Вот насколько серьезно, нам и предстоит выяснить.
   - Сначала вам придется переговорить с моим начальством, товарищ майор, - ответил я, одновременно прикидывая, сколько у меня есть шансов вырубить обоих контрразведчиков. Получалось немного. "Ватник", стоящий настороже, стоит мне только дернуться, в ту же секунду выхватит пистолет и выстрелит. Убивать у него, конечно, приказа нет, но прострелить предплечье или ногу может вполне.
   - Поедете с нами, лейтенант, а там и позвоните, - заявил майор уже в тоне приказа.
   - Подчиняюсь приказу старшего по званию, - ответил я недовольным тоном.
  Машина покрутила по переулкам, потом выехала на улицу и остановилась. Ехали недолго. Минут семь.
   - Выходите, лейтенант, - скомандовал мне майор-контрразведчик.
  Не успел я ступить на снег, как у меня за спиной встал "ватник". Даже не видя его, я ощутил, как тот сразу напрягся и наверняка сунул руку в карман, где лежал пистолет.
  Быстро огляделся по сторонам. Несколько женщин, идущих по своим делам. Мужчина в бобровой шубе и шапке пирожком неторопливо шел, держа портфель. У телефонной будки стояла молодая пара. То ли ссорились, то ли спорили, но по любому было видно по их резким жестам, что говорили они на повышенных тонах. Из-за расстояния не было слышно, о чем они говорили. Совершенно незнакомая улица....
   "Да нет, знакомая, - тут же поменял я свое мнение, стоило мне мазнуть взглядом по табличке с названием улицы. - Интернациональная".
   - Идемте! Нам сюда, лейтенант! - позвал меня майор, стоя у подъезда дома.
   - Куда сюда? Я думал, что мы едем в управление!
   - У меня есть более простой способ убедиться в правде ваших слов, - жестко заявил майор.
   - Сказано иди, значит, иди, - раздраженно и зло буркнул у меня за спиной "ватник".
  В подъезде нас встретил еще один сотрудник. Мужчина в черном мешковатом пальто. При виде меня он ничего не сказал, только усмехнулся.
   "Значит, это он меня еще там, в очереди, засек".
   - Ничего нового? - спросил он своего сотрудника, дежурившего в подъезде.
   - Никак нет, товарищ майор.
   - Идемте, лейтенант.
  Мы только зашли в квартиру, расположенную на втором этаже, как в прихожую вылетел оперативник. Судя по его бледному лицу и растерянным глазам, можно было понять, случилось нечто весьма неординарное.
   - Товарищ майор, разрешите доложить! Задержанный....
   - Молчать! В комнате все расскажешь. Трефьев! - он полуобернулся к стоящему за моей спиной "ватнику". - Проследи!
  Тот понятливо кинул, после чего майор вышел за испуганным сотрудником в комнату, плотно закрыв за сбой дверь. Дом был старой постройки и поэтому двери представляли собой сплошной монолит, так что хоть за ней и говорили на повышенных тонах, разобрать было ничего нельзя. Прошло минут десять, когда снова появился майор с перекошенным от злости лицом. Брошенный на меня взгляд предвещал мне ничего хорошего. Что у них там случилось?
   - Трефьев, остаешься здесь за старшего! - резко и зло скомандовал Сиротин. - Я в Управление! Лейтенант, идешь со мной!
  Судя по тому, что меня перестали охранять, стало понятно, что выстроенное против меня обвинение сорвалось. Я не знал, что немецкий шпион имел двойную страховку: кроме ампулы с ядом в воротнике, который при захвате опытные контрразведчики оторвали, у того имелась вторая порция отравы под зубной коронкой. Шпион все тянул, не решаясь его использовать, но за него все решили контрразведчики, начав его обрабатывать. Один из ударов в челюсть привел яд в действие.
  Майор, оставив меня сидеть в комнате дежурного, ушел докладываться начальству. Когда он появился, то его бледное лицо было покрыто испариной, которую он непрерывно вытирал несвежим носовым платком. После чего Сиротин из своего кабинета позвонил моему начальству и коротко переговорив, передал мне трубку и только потом, заручившись устным одобрением подполковника Быкова, я около двух часов просидел у следователя, после чего подписав свои показания, покинул Управление "коллег" и поехал докладываться Быкову. Тот выжал из меня все, до последней подробности, после чего отпустил меня домой уже в восьмом часу вечера.
   Выйдя, я сел в трамвай и отправился домой. Шпион, был захвачен и привел людей Абакумова в квартиру по улице Интернациональная. "Мошкин" и упоминал эту лицу. Вот только он тогда в бреду утверждал, что это третий этаж. Может шпион бредил? Просто спутал этажи. А если нет? Тогда можно предположить, что квартира, расположенная на втором этаже, является всего-навсего ловушкой и тогда... тайник немецкого шпиона находится на третьем этаже. Почему именно этого дома? Не знаю. Просто сработала интуиция. Словно внутри меня прозвенел звоночек, говорящий на верном пути. Впрочем, я ничего не терял, тем более у меня была возможность это проверить. Переодевшись дома в гражданское, я отправился в гости к одному человеку, который мог мне помочь в этой ситуации.
   Когда я был студентом, мне случилось познакомиться с вором-домушником Тимохой. Он мне сразу пришел на ум, когда я подумал о квартире-тайнике. Вот только найду ли я его сейчас? Переодевшись дома, я поехал на воровскую хазу, адрес которой дал мне в свое время вор. Теперь все зависело от того, на месте ли он, а главное, в каком состоянии находиться. Частный дом я нашел на окраине Москвы. Электричества не было, зато в окнах мелькал колеблющийся свет - горели свечи. Я толкнул калитку, затем прошел через двор и постучал в дверь. Спустя минуту, дверь со скрипом отворилась, и на пороге обрисовался в тусклом, неровном свете женский силуэт. Какое-то время женщина всматривалась в меня, потом подвыпившим голосом спросила: - Тебе чего, красавчик?
   - Тимоха нужен. Скажи Студент пришел.
   - Жди, Студент.
  Спустя пару минут, на пороге показался Тимоха. На его плечах было наброшено пальто. Зябко передернув плечами, он несколько секунд вглядывался в меня и только потом воскликнул: - Здорово, Студент! Какими судьбами?
   Я быстро оглядел его. Определив, что тот не пьяный, я достал руку из кармана и раскрыл ладонь. На ней лежало золотое женское украшение. Тот бросил взгляд на драгоценность, потом снова посмотрел на меня.
   - И чего?
   - У меня рыжье есть. Получишь все, если сговоримся по делу.
  Вор оглянулся на дверь, закрыта ли она, и только потом спросил:
   - Что за дело?
   - Отойдем, там и объясню.
  Когда я замолчал, он пару минут молчал, соображал, потом спросил: - Адрес скажи.
  Стоило мне назвать адрес, как он радостно оскалился: - Так это барский дом. Чего уставился? Из старых домов, при царе построенных. Один кореш мне.... А! Ладно, знаю я такие дома. Тебе что там надо?
   - Пока сам не знаю.
   - Ты, паря, даешь!
   - Так пойдешь или нет?
   - Отвечаешь, что хавира пустая?
   - Отвечаю!
   В дом мы проникли через второй подъезд. Так что если нас и заметили, то вполне могли посчитать за жителей, поздно возвращавшихся домой. К моему удивлению я увидел, что чердак, через который мы добрались до первого подъезда, оказался не заперт. Тимоха увидев мое удивленное лицо, тихо шепнул: - Еще когда фриц Москву бомбил указ издали, чтобы был свободный доступ на крышу. До сих пор не отменили.
   Добрались до третьего этажа. Я ему еще по дороге уже объяснил, что не знаю номера квартиры, на что он буркнул: - Там разберемся.
   - Стой на месте, - тихо скомандовал он мне, когда мы ступили на лестничную площадку, а сам, осторожно передвигаясь по площадке, стал щупать коврики у двери. Что он делал, угадать было нетрудно. На улице снег и жильцы квартир вытирают о половики ноги. Отсюда вывод: если в квартире живут люди - половик мокрый или влажный. У одной из квартир Тимоха остановился и кивнул головой в сторону двери. Испытывающим взглядом посмотрел на меня, как бы оценивая, нет ли у меня мандража, после чего тихо спросил: - Ну, что, идем?
  Я кивнул головой. Тимоха оказался виртуозом своего дела. Он затратил меньше пятнадцати минут на два дверных замка. Последним, скользнув в квартиру, я прикрыл дверь. Натянул на руки перчатки, потом такие же сунул ему в руку. Тот удивленно посмотрел на них, но говорить ничего не стал, а просто натянул их на руки. Некоторое время мы оба вслушивались в тишину, заодно привыкая к темноте, потом прошли в комнату. Вокруг меня сомкнулась тяжелая, вязкая тишина, но вору она видно такой не казалась, потому что, он легко и почти бесшумно обошел всю квартиру, при этом задергивая тяжелые шторы на окнах. После чего достал фонарик и зажег. В следующую секунду загорелся фонарик у меня. Домушник провел пальцем по столу, подсвечивая себе фонариком, затем тихо сказал - Месяца три, а то и полгода здесь никого не было. Так что ищем?
   - Осмотрись сам. Тайники. Короче все места, где можно спрятать ценные вещи. И еще раз повторяю. Ничего не брать. Ничего. Ты меня понял?
   - Да говорил ты уже. Чего повторяешь?
  Тимоха сначала заглянул на кухню, потом обшарил взглядом гостиную, подсвечивая себе фонариком, после чего исчез в спальне. Дожидаясь его, я остался сидеть на стуле в гостиной. Когда он вернулся, бросил на него вопросительный взгляд, но тот, проигнорировав его, сразу направился в ванную, а спустя пять минут вышел из нее с довольным видом и портфелем в руке.
   - Не это ищешь?
  Я только пожал плечами.
   - Что там?
   - Сам сказал никуда не лезть, а я свое слово привык держать.
  Портфель оказался довольно тяжелым. Открыв замки, заглянул. Тот на треть был заполнен холщевыми мешочками. Достал один под любопытным взглядом вора и ссыпал содержимое в ладонь.
   - Тьфу, - не скрывая своего разочарования, буркнул Тимоха. - Старинные монеты. И даром не нужны, пусть даже золотые. Спалиться на них - раз плюнуть. У меня кореш на таком товаре враз спалился. Четыре года потом лес валил.
  Я закрыл портфель.
   "Это совсем не то. Вот только что коллекция монет здесь делает? Может, от настоящего хозяина квартиры осталась или... значка фрица. Отложил на черный день".
   - Я его заберу, но это не то. М-м-м.... Знаешь, это вполне возможно, будет чемодан или большая коробка.
  Тот посмотрел на меня, как на придурка и неожиданно пошел в прихожую, а спустя несколько минут разворошив в кладовой хлам, состоящий из старой обуви, узлов и баулов, достал потертый, старый чемодан. Положил его на пол, без слов ковырнул каким-то крючком замки и откинул крышку. Там лежали плотно упакованные два ряда папок.
   - Тимоха, выйди пока в комнату.
  Тот, скользнув взглядом по коричневому картону, что-то невнятно буркнул и ушел в гостиную. Открыв верхнюю папку, я тут же ее закрыл, после чего с минуту тихо, но зло матерился. Отведя душу, закрыл чемодан и позвал вора.
   - Закрой его замки, и давай поставим его на место.
  Мы поставили чемодан к дальней стенке, завалили его хламом. Я повернулся к Тимохе.
   - Об этом ни слова, а еще лучше будет, если ты на пару недель уедешь куда-нибудь.
  Тот на мои слова зло ощерился: - Ты, Студент, меня на что подписал, а?! Что-то политическое?!
   - Успокойся. Держи. Это за работу и за молчание, - я вытащил руку из кармана и протянул ему замшевый мешочек.
  Тот настороженно взял, развязал тесемки, высыпал содержимое на ладонь и, не удержавшись, ахнул от восторга.
   - Вот это да! И каменья настоящие?
   - Отвечаю!
   - Богато, ничего не скажешь!
   - Так уедешь?
  Тот только кивнул головой, не отрывая взгляда от золотых украшений. Потом поднял голову и сказал: - Студент, как такое дело подвернется - дай знать!
   Спустя полчаса мы с ним расстались. Особой опасности с его стороны я не видел. Он знал только мое лицо. И ничего более. Я отвез портфель себе домой, после чего снова вернулся к дому на Интернациональной улице. Посмотрел на часы. Стрелки показывали пятнадцати час. Войдя в телефонную будку, снял трубку и набрал номер оперативного дежурного. На мое счастье дежурил майор Васильченко, и поэтому ему долго не пришлось ничего объяснять. Выслушав, но приказал мне продолжать наблюдение за домом, но никоим образом не вмешиваться и ждать подъезда оперативной группы. Положил трубку, я довольно усмехнулся, но сразу передернул плечами. Бр-р-р! Холодно, однако. Спустя пятнадцать минут подъехала машина. Из нее вылез капитан Быстров. Я подошел к нему.
   - Что, лейтенант, в Шерлока Холмса решил поиграть?
   - Никак нет, товарищ капитан, - официально ответил я, при этом делая вид, что обиделся.
   - Ладно тебе. Сейчас Быков подъедет, а пока обрисуй обстановку.
  Я повторил ему все то, что уже рассказал Васильченко. Решил наблюдать за домом, так мне все это довольно странным показалось. И вот спустя полтора часа наблюдения вдруг заметил, как в квартире на третьем этаже мелькнул луч фонарика.
   - И все? Ты в своем уме, Звягинцев?! А если у хозяев квартиры пробки перегорели?! Тогда что?
   - Нет. Свет фонарика мелькал минут двадцать пять, не меньше.
   - Хм, - задумался капитан. - Ладно. Приедет подполковник - пусть сам с тобой решает.
  Вскоре подъехала вторая машина. После того как я изложил все Быкову, тот посмотрел на белевший в темноте фасад дома и сказал: - Окна покажи.
  Я показал, после чего он внимательно осмотрел дом и повернувшись, к стоящему за его спиной капитану, приказал:
   - Быстров, бери двух человек. Попробуйте пройти чердаком. Если тот закрыт,возвращайтесь. И смотри там! Осторожнее!
  Спустя десять минут, от Быкова прибыл человек.
   - Мы нашли следы, товарищ подполковник, - отрапортовал оперативник.
  После этих слов лицо подполковника приняло выражение хищника, взявшего след.
   - В подъезде оставить человека. Звягинцев, идемте.
  Спустя пятнадцать минут, мы с Быковым стояли на лестничной площадке третьего этажа. У двери квартиры стоял эксперт вместе с капитаном. Тот при виде подполковника подошел к нам.
   - Эксперт говорит, что дверь недавно вскрывали, товарищ подполковник.
  Быков нахмурился. Мне его мысли нетрудно было прочитать. Неужели, опоздали?!
   - Вскрывайте дверь!
  Тимоха, если исходить по времени вскрытия замков, превосходил эксперта, как минимум, в два раза. Щелкнул второй замок, и эксперт быстро отошел в сторону. Кивок Быкова и в темноту с оружием наготове быстро шагнул Быстров вместе с одним сотрудником. Еще спустя несколько минут мы все стояли среди ярко освещенной гостиной, за исключением одного из оперативников, оставшегося дежурить на площадке. Не надо быть экспертом, чтобы не заметить мокрые, смазанные следы ног на полу. Именно по этим следам и начали искать. Вскоре из ванной раздался голос одного из сотрудников: - Здесь что-то было!
  На его голос сразу пошел эксперт. Подполковник заиграл желваками. Он явно нервничал, хотя старался не подавать вида. Я присел на тот же стул, на котором сидел, придя в квартиру пару часов тому назад, в первый раз. Неожиданно из прихожей раздался взволнованный голос оперативника: - Товарищ подполковник! Пойдите быстрее!
  Быков резко метнулся в коридор, а спустя несколько минут раздался его громкий и довольный голос: - Быстров! Двух человек к подъезду! Еще двух дежурить в квартире! Если что заметят, докладывать сразу! Ты едешь со мной!
  Хлопнула входная дверь. Я встал и сказал, находящемуся в комнате оперативнику: - Я домой пошел. Если что.
   - Счастливый, - буркнул тот. - И когда нас интересно сменят?
  Я пожал плечами и пошел к двери.
   Утром, как обычно, я приехал в Управление, прошел проходную и поднялся на свой этаж, но даже не успел снять шинель, как майор Васильченко, с темными кругами под глазами, злой и раздраженный, потащил меня к подполковнику. Уже то, что меня не вытащили ночью из постели, говорило о том, что у Быкова все прошло как бы благополучно. Или около того. Сизый дым, стоявший облаком в кабине, полная пепельница окурков и четыре недопитых стакана с чаем, стоящих на столе, говорили о том, что хозяин кабинета всю ночь провел в своем кабинете.
   - Здравия желаю, товарищ....
   - Садись, лейтенант, - махнул рукой Быков. - Нет у нас сейчас на это времени!
  Я сел. С минуту подполковник изучал меня. Потом покачал головой и спросил:
   - Ты хоть представляешь, что натворил?
   - Никак нет, товарищ подполковник! - отрапортовал я.
  Он устало усмехнулся:
   - Взял и столкнул лбами два управления! Сейчас понимаешь?
   - Так я же не просто так, товарищ подполковник, а для пользы дела старался, - прикинулся я непонимающим ванькой.
   - Это и так понятно, - буркнул сбоку Васильченко, дымя папиросой. - Вот что теперь дальше будет?
  Я прекрасно понимал, в чем заключался этот далеко не риторический вопрос. Если компромат действительно имеет большую ценность, то есть определенная вероятность зачистить участников операции, чтобы не допустить разглашения компрометирующих материалов. Ведь по нынешнему времени, это была самая настоящая сверхбомба, которая может подорвать устои целого государства. Если положить на одну чашку весов компромат, а на другую - жизнь десятка сотрудников.... Как вы думаете, что перевесит?
  Я не сомневался, что именно об этом до моего прихода как раз и думали оба офицера.
   - Ты мне вот что скажи, лейтенант, как тебе в голову пришла мысль о засаде?
  Это было самое слабое место в моем плане. В принципе, если бы они задались целью меня уличить, то им это наверняка удалось, вот только их совсем сейчас не занимали другие вопросы, когда на кону стояли их судьбы. И этот вопрос был задан чисто из проформы, потому что они привыкли докапываться до сути.
   - Из-за злости, наверно. Хотелось доказать.... Честно говоря, не знаю. Но когда все это случилось, я уже тогда подумал, что все как-то просто произошло. И шпиона взяли, и на явочную квартиру вышли. Вот только этот иуда не был похож на немецкого резидента. Дерганый он, напряженный какой-то был. В ресторан входил, а рука с пистолетом в кармане. Он явно кого-то искал. Или к нему на встречу должен был прийти человек. И люди майора Сиротина должны были это понять и следить за ним дальше, а не брать его. Но тут что-то пошло не так. Верно? Ведь шпион умер? - задал я неожиданный вопрос.
  Быков переглянулся с майором.
   - Смотри, Васильченко, какой умный у тебя подчиненный. Не успеешь оглянуться, как подсидит тебя.
   - А вы думаете, товарищ подполковник, что я держусь за это место?!
  Его слова так и повисли в воздухе, так как вдруг раздался телефонный звонок. Подполковник чуть помедлил и только потом снял трубку: - Подполковник....
  В следующую секунду он вскочил и вытянулся. Вслед за ним на ноги вскочил майор, а затем уже и я. Лица у обоих, что у майора, что у подполковника, стали предельно напряженные.
  Две минуты только и было слышно в кабинете: - Да. Да. Так точно. Да. Так точно.
  Только когда трубка легла на аппарат, подполковник шумно вздохнул и почти довольным голосом сказал: - Ну, вот и все закончилось.
  Быков взял со стола стакан с остывшим чаем и с удовольствием, в несколько больших глотков, его выпил. Мы с майором стояли и молча, ждали продолжения. Вот только оно стало неожиданностью, и по большей части для меня.
   - Лейтенант Звягинцев, выражаю вам от лица командования благодарность за проявленный профессионализм и отвагу в деле по выявлению фашистской агентуры, окопавшейся у нас в тылу!
  Я сделал довольно-торжественное лицо, вытянулся и четко отрапортовал: - Служу Советскому Союзу!
  Затем подполковник словно бы замялся, что было само по себе удивительно для такого прямого и жесткого человека, и после некоторого колебания, сказал: - Правильный ты человек, Звягинцев. И отличный боец! Боевой, цепкий, сообразительный. Нам такие люди позарез нужны, вот только появились некоторые обстоятельства, из-за которых тебя от нас переводят.
   - Товарищ подполковник, а что я не так сделал?! - воскликнул я, делая удивленное лицо, хотя при этом все прекрасно понимал. Если оставить меня в Управлении, то это будет прямой вызов Абакумову. Это понимал Сталин и Берия.
   - Объяснять не буду. Думаю, со временем, сам поймешь.
   - А куда меня переводят, хоть скажете?
   - Верь - не верь, лейтенант, но этого я даже сам не знаю.
   - Спасибо за все, товарищ подполковник. Разрешите идти?
  Тот усмехнулся.
   - Иди.
   Я отправился в отдел кадров, чтобы спустя двадцать минут выйти оттуда с круглыми глазами. Несмотря на свой богатый жизненный опыт, такого крутого поворота судьбы я не ожидал. Не совсем понимая, что меня ждет впереди, я зашел в свой, теперь уже бывший, кабинет, где тепло попрощался с товарищами. Несмотря на то, что я не так уж хорошо их знал, так как толком сойтись с кем-то поближе, у меня просто не было времени, но вместе с тем в трудных и опасных ситуациях, под пулями бандитов, они показали себя надежными товарищами. Ребята не спрашивали, куда меня переводят, но видя мое неплохое настроение, поняли, что у Звягинцева вроде все складывается неплохо.
  
   Операция "Архив" получила свое название еще полгода назад. Ее разработкой начал заниматься отдел подполковника Быкова.
   Все началось с того, что в один прекрасный день генерал из ведомства Абакумова получил некую информацию: найден архив, который содержал компрометирующие материалы на высокопоставленных лиц Советского Союза. Ниточка слухов и предположений о его возможном сосуществовании подобного компромата тянулась из далеких 30-е годов. Все эти слухи были связаны тем или иным образом с Бокием Глебом Ивановичем, начальником СПЕКО (Спецотдел). Этот отдел занимался радиоперехватом, дешифровкой, разработкой шифров, охраной государственных тайн и многим другим. Несмотря на то, что Бокий был только начальником отдела, он, в исключение из правил, подчинялся непосредственно только Центральному Комитету партии. Уже в те далекие годы уже ходили слухи, что компроматы на всю партийно-правительственную верхушку заносились в специальную "черную книгу", которая хранилась у Бокия. Когда началась большая чистка, начальник спецотдела был арестован, несколько месяцев находился под следствием, а затем особая тройка НКВД вынесла ему "расстрельный" приговор, приведенный в исполнение в тот же день, вот только "черная книга" так и не была найдена.
   Неожиданно она снова возникла, словно феникс из пепла. Обладатели архива, долгие годы, державшие в тайне эти документы, собрались продать ее фашистам. Долго искали подходы, пока, наконец, не вышли на немецкую разведку. Основным звеном в этой цепочке стал старший лейтенант Мошкин или немецкий разведчик Пауль Гроссер. Проживший в России более шести лет, Гроссер, более чем кто-либо, понимал, что война Германией проиграна. Будучи весьма практичным человеком, он в последнее время пытался понять, что ему дальше делать, пока на него не вышли хозяева этих самых документов. Как только он понял, что за сокровище ему попало в руки, он сумел выйти на хозяев архива, хотя они и прятались за спинами посредников, а затем, узнав где тайник, уничтожил их, после чего начал свою игру. Именно он отправил двух человек через линию фронта с образцами компрометирующих материалов, как бы полученными им от людей, которые хотят их продать. Эти документы должны были стать завершающим аккордом в завершении сделки. Вот только нелепая случайность спутала все карты немецкой разведки. Партизанская засада и внезапное исчезновение Гроссера и полковника фон Клюге привело к самой настоящей панике в немецкой разведке, поэтому их действия были скоропалительными, а значит, не до конца продуманными. В Москву был снова заброшен агент Шмыглов. Ему была поставлена задача, во что бы то ни стало снова выйти на хозяев архива.
   Одновременно с армейским СМЕРШом к разработке этой операции приступили контрразведчики Лаврения Берии, когда "крот", оказавшийся среди доверенных сотрудников генерала, первым получившего данные о компрометирующих документах, слил им информацию о найденном архиве. До того самого дня, когда судьба столкнула меня с немецким шпионом, успехи поисков контрразведчиков обеих управлений были мало результативными из-за того, что старший лейтенант Мошкин, играющий немалую роль в операции "Архив" был немецким агентом. Большим успехом, как посчитали контрразведчики, стал захват полковника фон Клюге, которому хватило четырех дней плотной физической обработки, чтобы рассказать все, что он знал, следователю. Вот только сведения от своего разведчика оберст получил в искаженном виде. Во-первых, архив "Мошкин" считал своей собственностью, а во-вторых, у него в тайнике-квартире, хранилось кое-что еще, которое ему досталось в свое время. Это была очень дорогая и ценная коллекция старинных монет, которая ему досталась во время проведения чистки партийных кадров. Именно поэтому он скрыл ото всех нахождение истинного тайника. Скрыл ото всех, но не от меня. А дальше все было просто. Армейские контрразведчики сумели вычислить Шмыглова, но брать его не стали в надежде, что он выведет их на архив и тут неизвестно откуда появился я. К тому же, на поверку, оказавшись сотрудником конкурирующей стороны. Какое тут может быть совпадение. Да и не было в тот момент у майора Сиротина времени.
   Когда был найден чемодан, Быков только приоткрыл ее и увидев лежали серые картонные папки. Он осторожно вытянул одну и заглянул внутрь, после чего захлопнул крышку.
   - Быстров! Срочно пошли людей на улицу! Пусть проверят подходы и срочно доложат!
  После доклада, что ничего подозрительного не замечено, последовал новый приказ:
   - Капитан, берешь еще одного человека и едешь со мной!
  Спустя полчаса Быков входил в кабинет наркома внутренних дел. Лаврентий Берия, молча, выслушал доклад подполковника, а затем только спросил: - Быков, ты в папки заглядывал?
   - В одну, товарищ Берия и только затем, чтобы убедиться, что мы нашли то, что искали.
   - Хорошо. Иди.
  Еще через час Берия отправился к Сталину со срочным докладом. При этом ему уже доложили, что Абакумов был у Сталина.
   - Рассказывай, Лаврентий.
   - Товарищ Сталин, может сначала нам сюда папки с документами принесут?
   - Хорошо. Пусть несут.
  Когда дежурный офицер охраны внес и сложил на одном из стульев горку папок, Сталин покосился на нее и вдруг неожиданно произнес: - Значит, все-таки собрал.
  При этом покачал укоризненно головой и обратился к наркому: - Говори, Лаврентий.
  Внимательно выслушав наркома, Сталин неожиданно поинтересовался: - А как вышли на немецкого агента?
  Берия смешался, так как торопился и не уяснил всех подробностей операции, но фамилию лейтенанта запомнил со слов Быкова.
   - Лейтенант Звягинцев, товарищ Сталин. Он выследил немецкого агента. Служит в отделе подполковника Быкова.
   - Так это я про него слышал от Абакумова?
   - Наверно, товарищ Сталин.
   - Почему так неуверенно говоришь, Лаврентий?
   - Я ведь не знаю, что вам говорил генерал Абакумов, - с тщательно скрываемым волнением ответил нарком.
   - Верно. Не знаешь, - хитро усмехнулся Сталин, внимательно смотревший в это время на наркома внутренних дел.- Да не волнуйся так, Лаврентий. Я тебе больше верю в этом деле.
  Берия облегченно выдохнул воздух. Сталин некоторое время молчал, потом спросил:
   - Теперь скажи мне: как много людей знает об этих документах?
   - Из моих: только подполковник Быков, товарищ Сталин.
   - Хорошо. Иди, Лаврентий.
  Не успел нарком дойти до двери, как его неожиданно остановил голос Сталина: - Ты, Лаврентий, этого лейтенанта переведи из Управления куда-нибудь. Подальше.
  Берия развернулся, пытаясь понять, что могут значить эти слова, как хозяин кабинета снова заговорил: - Он свое дело хорошо сделал. Нашей советской стране нужна такая молодежь.

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  О.Обская "Приговорён любить, или Надежда короля Эрланда" (Любовное фэнтези) | | А.Гришин "Вторая дорога. Выбор офицера." (Боевое фэнтези) | | А.Каменистый "Восемнадцать с плюсом (читер 3)" (ЛитРПГ) | | А.Каменистый "Существование" (Боевая фантастика) | | В.Фарг "Кровь Дракона. Новый рассвет" (Боевое фэнтези) | | Л.Брус "Код Гериона: Осиротевшая Земля" (Научная фантастика) | | Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!" (Любовное фэнтези) | | Ю.Королёва "Эйдос непокорённый" (Научная фантастика) | | М.Мистеру "Проклятые души" (Любовное фэнтези) | | Д.Владимиров "Киллхантер" (Боевая фантастика) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"