Толмачев Николай Дмитриевич: другие произведения.

Поздний дождь(из опыта самопознания)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

   НИКОЛАЙ ТОЛМАЧЕВ
  
   ПОЗДНИЙ ДОЖДЬ
   (ИЗ ОПЫТА САМОПОЗНАНИЯ)
  
  
  
   ОТ АВТОРА
  
  Наблюдения, размышления о жизни вообще и о христианской жизни в частности, о роли христианства и христиан в современном мире подвели меня к выводам в чем-то неожиданным и в глубине души даже не всегда желаемым. Я хотел жить 'в ногу со временем', но для меня это оказалось невозможным.
  Я знаю многих людей, считавших себя православными и пришедших к протестантизму в разных его вариантах. Но я не встречал ни одного человека, от протестантизма пришедшего к православию (не утверждаю, что их нет совсем). Такого человека я встретил в себе. Книга в основном об этом.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   'В скорби своей они с раннего утра будут искать Меня и говорить: пойдем и возвратимся к Господу! Ибо Он уязвил - и Он исцелит нас, поразил - и перевяжет наши раны;
   Оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем Его.
   Итак познаем, будем стремиться познать Господа; как утренняя заря - явление Его, и Он придет к нам как дождь, как поздний дождь оросит землю'.
  
   (Осия. 6:1-3)
  
  
  
  
  
  * * *
  Раздумывая о событиях долгой и сложной проходящей жизни, писатель Дмитрий Мережковский такой вроде бы простой итог подводит: 'Что я делал на земле? Читал Евангелие'. Сразу звучит как бы неожиданно и несколько манерно. Немногого, дескать, стоят написанные знаменитые художественные тома, эстетические, философские сочинения, идейные полемики. Но, в сущности, для каждого из людей так ответить было бы правильно. И для тех даже, кто Евангелие в руки не брал. Потому что после распятия и воскресения Христа нет для жизни человека ничего более значимого, более определяющего весь его духовный склад, чем Благая весть. Хотим мы того или не хотим, принимаем Христа или отвергаем, жизнь каждого из нас проходит в поле Его воздействия. Вечным у нас остается то, что мы взяли от Евангелия.
  
  * * *
  Как ни изощряешься, ни ломаешь мозги в размышлениях о вечных вопросах бытия, в конце концов понимаешь, что ничего нового не откроешь, не придумаешь, не изобретешь ('Нет ничего нового под солнцем', - говорит Экклезиаст). Но недаром назвали эти вопросы вечными, мы обречены возвращаться к ним вновь и вновь. Можно вычитать, услышать любые мысли, идеи, разделять их, соглашаться с ними, - но они не будут твоими. Твое - это то, что открыто собственным опытом. Так и будем мы вращаться в кругу одних и тех же вопросов и ответов. Повторяемость их неизбежна, как неизбежна повторяемость жизненных циклов. Неизбежна их ограниченность, потому что ограничено земное человеческое бытие. Но неисчерпаема, неповторима и вечна духовная сущность каждого человека. Потому-то и будет всегда новым и интересным всякий индивидуальный духовный опыт, при внешней схожести и повторяемости.
  Большинство людей обходится без изнуряющих раздумий о смысле жизни, а живет в бессознательной врожденной уверенности в ее необходимости, не нуждающейся в обосновании. Для нашего биологического организма такое состояние здоровое, нормальное. Оно присуще и животным. Человеческая же душа, очевидно, нуждается в обосновании, которое в полной мере дает только Бог.
  Среди множества прочитанного в юности мне встретились такие стихи Генриха Гейне, созвучные тогдашним моим мыслям и настроениям, так что я не поленился выписать их в отдельную тетрадку, специально предназначенную мною для мудрых изречений.
  
  ВОПРОСЫ
  У моря, пустынного моря полночного
  Юноша-муж одиноко стоит.
  В груди его скорбь, сомненьем полна голова,
  И мрачно волнам говорит он:
  'О, разрешите мне жизни загадку,
  древнюю, полную муки загадку!
  Уж много мудрило над нею голов -
  Голов в колпаках с иероглифами,
  Голов в чалмах и черных беретах,
  Голов в париках. И тысячи тысяч других.
  Скажите мне, волны, что есть человек?
  Откуда пришел он? Куда он идет?
  Кто там над нами живет на звездах золотых?'
  Волны журчат своим вечным журчаньем,
  Веет ветер, - бегут облака;
  Блещут звезды, безучастно-холодные,
  И дурак ожидает ответа.
   (пер. М. Михайлов)
  
  Но недолго находил я в этом стихотворении какую-то мудрость, пожалуй, пока переписывал. Тревога и неудовлетворенность так и не оставили меня. Хотелось, конечно, очень хотелось поверить знаменитому поэту, выбросить из головы эти вечные вопросы, на которые нет ответов, жить подобно птичке, или корове, или ослу, или муравью... - не заглядывая за пределы земного своего существования. Живут же так многие, даже признанные великими. Но у меня не получалось, и так всю жизнь.
  С точки зрения земной целесообразности наличие свободы воли, отвлеченного мышления, знание своей смертности у конечного, смертного существа ничем не оправдывается, не объясняется. Возможность познания сама по себе предполагает необходимость пребывания вне объекта познания. Знание о конечности означает, что в нас есть что-то такое, что возвышается над конечностью, таковым не является. Иначе бы мы были полностью поглощены конечностью, и не было бы о ней знания. Мы часть Вселенной, но в то же время выше ее, потому что имеем возможность смотреть и на Вселенную и на себя в ней со стороны. Kонечны животные - и поэтому они об этом не знают и живут инстинктами. Для полноценной земной, биологической жизни такое знание не только не нужно, но и вредно. Но мы о своей земной конечности знаем. Значит, нас что-то ждет и за пределами земной жизни.
  Мы не можем кончаться с физической смертью. И земной мир, и вся материальная Вселенная может иметь смысл (думаю, так и есть) как условие существования человека. И зарождение и разрушение галактик, и смена дня и ночи, и дуновение ветра, и рост травы, и полет птицы, и бросок зверя - все ради возможности появления такого существа, как человек. Но в таком случае для чего-то должен предназначаться и он. Понятие смысла всеобще, в мире не может быть бессмыслицы. При этом смысл конечного предмета или явления не может замыкаться на нем самом. Разговор о смысле невозможен только в отношении Вечности, поскольку она и есть сам смысл. В стремлении к ней обретает свой подлинный смысл все конечное. Если мы спрашиваем: есть ли смысл жизни человека? - то ответ должен быть только утвердительным. О том, чего нет, и вопросов нет. В чем этот смысл, что находится за пределами земного человеческого существования - вот камень преткновения мудрецов.
  А между тем простой и понятный каждому (а только таким он и может быть) ответ на этот вопрос присутствует на виду и на слуху человечества во все века его существования. И внутри нас он заложен - как голос совести. К современному человечеству он пришел с Библией. Но в странном ослеплении мы упрямо отвергаем его, мудрствуем, сопротивляемся. У многих людей механизм восприятия устроен подобно ситу: что-то пропускается, принимается, усваивается (часто ненужное, неразумное); а перед чем-то словно встает заслон (причем очевидным и разумным, как, например, вера в Бога). Верно предсказано в Библии: '...слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их' (Исаия.6:9-10). На любые вопросы найдутся исчерпывающие, убедительные ответы - стоит лишь принять Библию. Но, оказывается, принять ее не так-то просто. Для этого требуется полное изменение внутреннего мира человека, необходимо 'родиться свыше', как сказал Христос. А это от наших изменчивых желаний не зависит, Божий дар, как тоже сказано в Евангелии. Так что же - пассивно жать этого дара? Нет. Чтобы получить его, мы должны не убегать от Бога, а сделать шаг навстречу Ему. А это просто. Для начала достаточно заглянуть в себя.
  Перебирая сейчас в памяти многие события моей жизни - с позиций верующего, - я с радостным удивлением различаю во всем руку Божью. Объяснимы и оправданы все мои неудачи и беды. Вся жизнь моя складывалась из планов, событий, начинаний, сулящих жизненный успех. Все в жизни начиналось у меня легко, удачливо. Это касается и учебы, и работы, и творческих, научных порывов, и семейной, бытовой жизни. Но какие-то силы разрушали все начинания. И при том не скажешь, что это были какие-то конкретные, персонифицированные злые силы. Не скажешь, что помешало мне конкретно это, это и это. Просто создавалась такая атмосфера вокруг и во мне, что все начинало шататься, рушиться. А я и не сопротивлялся - не было почему-то ни воли, ни особого желания делать себе удачливую жизнь.
  Вот в этих видимых житейских неудачах и вижу я Божье благословение. Что было бы со мной, если бы все в жизни складывалось успешно? Втянуло бы меня болото благополучного существования, и вряд ли так упрямо искал бы я Бога. В мире множество таких судеб. А мне Бога нужно благодарить.
  Да и тот же Генрих Гейне к концу жизни признался: 'Наконец, после долгих поисков, я оказался на том же фундаменте, что и дядя Том, т.е. на Библии. Со всем моим научным знанием я достиг не больше, чем бедный необразованный негр, который едва умел читать'.
  
  * * *
  Признак наступающей старости это, наверное, или утомление жизнью: все чаще возникает тяга к жизни спокойной, простой, с минимумом забот, самых необходимых, насущных, желательно поближе к природе... Не я первый, не я последний переживаю это. Такую жизнь на лоне природы, вдали от коварных благ цивилизации воспевали еще в античные времена, не минули ее соблазны и Руссо, и Толстого, и многих не столь известных. Сейчас об этом и писать сочтут плохим тоном.
  Но вдруг вспомнил я, что ведь было у меня нечто подобное, но по молодости оказалось в тягость, прошло мимо.
  Мне было двадцать три года, когда неисповедимые движения судьбы привели меня в отдаленное украинское село. В маленькой школе для меня нашлось место учителя русского языка и литературы, для жилья выделили две комнатки в старом, еще дореволюционной постройки доме. Дом стоял в заброшенном полузасохшем саду, уже почти неплодоносящем. Среди редкой листвы торчали черные, корявые сучья яблонь и груш.
  Изредка дом ремонтировали, подновляли. Но ветхость, как ее ни прячь, давала о себе знать. Она проглядывала сквозь свежую краску в подгнивших оконных рамах и дверях, в щелястых, опасно гнущихся под ногами полах, в протекающей, несмотря на все ремонты, крыше. Ну а главное, конечно, во всем облике этого когда-то высокого дома, теперь вросшего в землю почти до самых окошек. Толстые саманные стены хорошо хранили тепло зимой, а летом спасали от жары, но и давали прибежище несметному количеству мышей, изрывших их своими норами. Борьба с мышами была одной из главных забот во все годы моей жизни в этом доме. Полностью избавиться от них было невозможно. По ночам они пищали под полом, шмыгали за плинтусами, бегали даже по стенам и потолкам, сваливаясь прямо на кровать. Каждое утро я сметал их помет со столов и другой мебели. Потом я привык к ним, сжился, и хоть воевать продолжал, но уже без особого ожесточения.
  Я научился топить печь и стал находить в этом удовольствие. Мне нравилось колоть дрова, следить, как разгорается огонь, слушать потрескивание дров, гул огня, нравился терпковатый запах дыма. Приятно было ощущать волны живого тепла от печи, побеждающие сырость и холод.
  Воду я брал из старого колодца, расположенного в саду, недалеко от дома. Вода была всегда холодной и сладковатой на вкус, мягкой. Процесс опускания в колодец ведра на звенящей цепи, набирания воды, вытаскивания потяжелевшего ведра с плавающими листьями, веточками, тогда обыденный, а иногда и обременительный, в воспоминаниях почему-то оказывается одним самых значимых действий (как и хлопоты с печью) в ряду других, образующих течение жизни.
  Как бы сама собою жизнь определилась просто. Я ходил в школу, учил детей, в меру сил и способностей занимался хозяйством: кроликов держал, научился орудовать косой, выращивать картошку и свеклу, много читал, кое-что записывал. Но по молодости хотелось жизни городской, яркой, шумной, красивой.
  Больше всего меня угнетало то, что теперь, на временном и пространственном удалении, привлекает: пресловутый 'идиотизм' деревенской жизни, безысходная подчиненность узкому кругу однообразных забот, обусловленных физическими потребностями. В этом мире разногласия с соседом из-за межи, аппетит поросенка, урожайность картошки по масштабности приближались к вопросам жизни и смерти.
  Я всегда резко отрицательно относился к высокомерным презрительным выпадам в адрес этого 'идиотизма', зная, что на таких деревенских 'идиотах' стоит мир. Сам же в той среде не ужился. Уехал оттуда со смешанным чувством и облегчения, и утраты чего-то важного.
  Так стоит ли опять возвращаться к такой жизни? Хочется сказать, что да, стоит, но что-то удерживает. Не повторится ли та же история - с неудовлетворенностью, доходящей до нервного расстройства? И чем больше я рассуждаю, тем яснее мне представляется, что не в одной молодости, видно, проблема. От себя не убежишь - вот простая истина. Источник обретения мира в душе нужно искать не в перемене условий и места жительства.
  В бегстве людей, уставших от цивилизации, на природу, к патриархальной жизни, мне всегда виделось что-то неестественное, фальшивое. При всей их искренности, они несут цивилизацию в себе, они ею отравлены и никогда и нигде уже от нее не избавятся. Всегда можно отличить 'опростившегося' горожанина от коренного жителя деревни. Цивилизованный человек может извлечь что-то полезное для себя из прикосновения к 'естественной' жизни, но сам стать естественной частью этой жизни уже никогда не сможет.
  Лев Толстой правильно призывал учиться жить у мужика. И сам пахал землю, рубил дрова, шил сапоги - что было уже неправильно. Те же мужики смеялись над ним. Учиться нужно было отношению к жизни, живя в тех формах, в какие тебя поставила судьба, какие тебе более всего присущи. А так получилось юродствование.
  Искать Бога нужно в душе, а не во внешнем мире. В мире Бога не ищут, в мир от Бога убегают. Потом мы поймем, что нам нужно (а главное - не нужно) в этом мире.
  
  
  * * *
  Все мы родом из детства, - сказал кто-то.
  Вспоминаю день то ли ранней весны, то ли поздней осени. Сыро во всяком случае было, холодно.
  Влажные окна еще по-ночному чернели. Поднимались и сразу падали тяжелые липкие веки, путались сон и явь, но уже безжалостно резал глаза голый свет электрической лампочки, шаркали по полу бабушкины тапки и привычный голос мамы повторял: 'Вставай, сынок! Пора!', руки ее время от времени осторожно теребили мое теплое расслабленное тельце, допуская через складки потревоженного одеяла предутренний неуютный холодок.
  Потом она натягивала на меня, полусонного еще, хныкающего, охолонувшие за ночь штанишки, рубашку, умывала холодной водой, и вот я уже окончательно проснувшийся, одетый сижу на высоком стуле, болтаю ногами, что-то пью теплое, что-то жую и вижу, и чувствую какую-то необычную взволнованность, растревоженность в движениях и голосах мамы и бабушки. Младший братишка уже возится на полу, он всегда был непоседливый.
  Сколько лет было мне тогда? Не больше пяти-шести, пожалуй. А братишке моему, выходит, и того меньше - годика четыре.
  Заботливо укутанные, мы вышли в холодную сырую темноту, и сразу охватила нас предутренняя промозглость, единственной опорой в ней была теплая мамина рука.
  Помню низкое небо без звезд, порывы холодного ветра с каплями дождя и снежными крупинками, слегка подмерзшую грязь под ногами, в которую с приятным хрустом проваливались ботинки, пустоту ночи с редким лаем собак и недалекими гудками паровозов.
  Мы пришли на вокзал и ждали в огромном холодном здании, сидя на деревянных желтых скамейках. Каменный пол в грязных опилках, слоняющиеся, как тени, люди с недовольными помятыми лицами, скрюченные бесформенные фигуры на скамейках, с чемоданами, мешками, узлами под головами, хриплый, неразборчивый, пугающий голос из невидимых динамиков - с того ли дня я помню это? Так часто приходилось впоследствии видеть и переживать подобное, что этот сложный неуютный образ вокзала врос в мое сознание как нечто постоянное, незыблемое, знакомое мне всегда. Наверное, мама говорила, зачем мы здесь, кого встречаем, но помню я лишь ожидание, волнение, вокзальную сутолоку и собственную бесприютность...
  С гудками и облаками белого пара медленно проплыл мимо перрона огромный черный паровоз с огромными колесами, красиво раскрашенными красным и черным, а за ним темно-зеленые вагоны с неожиданно ярко светящимися окнами, в которых мелькали чьи-то лица, плечи, руки.
  Мы пробирались вдоль поезда, толкаемые со всех сторон, из дверей вагонов выпрыгивали люди с чемоданами и мешками, многие из них были странно похожи друг на друга стегаными ватниками, серыми лицами и короткими прическами.
  У одного из вагонов мы остановились. Как и всюду, здесь один за другим, толкаясь, спускались на перрон люди, их встречали разноголосыми криками, слезами и смехом, объятиями и рукопожатиями. Но вот какая-то заминка произошла в узком проходе, потом там возникла мужская фигура без шапки и верхней одежды, несмотря на холод, в военном кителе без погон, знакомая, но сразу не узнаваемая.
  -- Смотрите, отец! - сказала мама, выдвигая нас вперед.
  А отец - я теперь узнал его, несмотря на налет отчужденности, наложенный непривычной публичностью нашей встречи, -- не торопился спуститься на перрон, не вглядывался в лица встречающих, как другие, а все оглядывался назад, что-то говорил внутрь тамбура и спустился на перрон спиной вперед, будто боялся потерять из виду что-то в глубине вагона.
  А оттуда выходил еще кто-то, незнакомый, неловко выходил, боком, толкаясь локтями, спиной, боками о стенки, поручни, и руки этого незнакомого оттягивали какие-то горизонтально расположенные палки, а потом оказалось, что это ручки носилок, а на носилках неподвижно лежал незнакомый мне древний старик, худой, с белой бородой и голым желтым лбом. Носилки поставили на перрон, и в образовавшемся вокруг них безлюдном пространстве остались мы: отец, мама, я, брат. Мама подвела нас к носилкам и тихо сказала: 'Это ваш дедушка', а дедушка молча смотрел на нас спокойным, пронзительно ясным глазом (он у него был один).
  Теперь я иногда недоумеваю: какую цель преследовала мама, беря на вокзал нас, малышей, которые только мешать могли ей в вокзальных хлопотах? И почему не было с нами старшего брата, уже 14-15-летнего подростка? Не потому же, что ему с утра идти в школу. А может, потому не было его с нами, что он успел переступить в своем взрослении ту грань, после которой внутренний мир выходит из-под беспрепятственно формирующей его власти обстоятельств и уже сам отвечает за себя. Теперь я знаю: дедушка, отец моего отца, был для нее не просто членом семьи, но и, так сказать, духовным авторитетом, и таковым, очевидно, она надеялась видеть его для нас.
  Дедушка стал жить у нас дома. И с тех пор в течение немногим более года - до его смерти - жизнь нашей семьи во многом определялась его присутствием. Разбитый параличом, он неподвижно лежал в отдельной комнате на широкой кровати, только руки оставались подвижными и крепкими, жилистыми, и худая бородатая голова поворачивалась на звуки. При своей физической немощи он, казалось бы, только сострадание мог вызывать, добавлять забот маме и бабушке необходимостью ухода за ним, но получалось так, что немощь его словно не замечали, а относились к нему с почтительным уважением, как к признанному главе семьи, продолжающему им оставаться при любых обстоятельствах.
  Тот первый день, когда привезли дедушку, запомнился еще и необыкновенным множеством лиц. Все новые люди приходили к нам, о чем-то кратко переговаривались с мамой, отцом и сразу проходили к дедушке, сидели, стояли вокруг его кровати, о чем-то с ним говорили, потом уступали место другим - и так до конца дня. Это многолюдье, новое в первое время, потом сделалось привычным. Всех этих людей притягивал дедушка, а наш дом стал представляться мне уже не просто жилищем, местом, где мы спим, едим, укрываемся от непогоды, но и средоточием каких-то невидимых связей, тогда мне непонятных.
  Малышом я почти не замечал не совсем обычного положения нашей семьи среди других, внешне похожих семей, живущих по соседству. Мы играли с нашими сверстниками в одни и те же детские игры, отец, мама, бабушка вступали в какие-то житейски необходимые отношения с родителями наших товарищей, но непонятная незримая преграда стояла между нами. Она складывалась из особых оттенков духовного мира нашей семьи и могла вдруг проявиться самым неожиданным образом в слове, жесте, поступке, естественных для нас, но вызывающих недоумение наших товарищей и насмешливо-презрительные взгляды их родителей.
  В нашем доме стали часто проходить непонятные собрания. Приходили мужчины и женщины, тихие, по-простому одетые, с похоже спокойными лицами, кроткими и добрыми, без суеты снимали верхнюю одежду, рассаживались на заранее приготовленных скамейках, читали толстую книгу, которая - я уже знал от мамы - называлась Библией и из которой мама иногда читала нам сказочные занимательные истории о человеке, который оказался в животе у кита, о жутких приключениях некоего Иосифа, проданного в рабство своими же братьями, еще много другого, что, кажется, не совсем нравилось отцу. Когда людей собиралось много, они с закрытыми глазами, с самозабвенно отрешенными лицами вместе молились, по очереди громко и красиво говорили о чем-то непонятном, не связанном вроде с обыденной жизнью, пели протяжные грустные песни, совсем не похожие на те, разудало-пьяные, крикливые, что приходилось слышать на улице в праздничные дни. В моей памяти собрания никак не связаны с отцом, - очевидно, происходили в его отсутствие. Мама же всегда собраниям радовалась, сама молилась и пела высоким тонким голосом. Для нас, малышей, это была чужая взрослая жизнь, и мы предпочитали уходить на улицу к друзьям. Кажется, нас даже выпроваживали.
  Чувствовалось, что все, приходящие к нам, были связаны как-то именно с дедушкой, а не с отцом, мамой, находились с ним в каких-то особых отношениях. Не устраивались коллективные застолья, не пили вино, не ссорились, как в других домах, а только много и с увлечением говорили что-то непонятное, такими словами, какие нигде больше слышать не приходилось: Дух Святой, Сын Божий, благословение, милосердие, грех...
  Для меня дедушка так и оставался чужим до самой его смерти. Я не мог относиться к нему просто, как относился к бабушке, другим близким, не мог под его жутковатым одноглазым взглядом играть, шалить, смеяться, не мог обращаться к нему запросто и предпочитал вообще не обращаться. А ведь он наверняка любил нас. Помню, как норовил он погладить меня по голове, когда я по неосмотрительности оказывался слишком близко от его койки, и как шарахался я от него, чем, конечно, очень его огорчал. А однажды он изловчился поймать меня за плечи двумя руками, притянул к себе и стал целовать, щекоча бородой и приговаривая с кацапской корявостью: 'Зацалую, зацалую!..' Я дергался, вырывался, плакал, а за спиной слышался добродушный смех.
  Впрочем, оправдываясь перед самим собой, скажу, что любил нас дедушка не совсем обычно. Было в его отношении к нам, как и во всем его облике, голосе, взгляде, что-то жестко-требовательное, властное. До сих пор хранится в памяти его твердый пронзительный голос, каким он читал вслух Библию, пел псалмы.
  Тайком ото всех он как-то попросил меня принести из сарая бельевую веревку, привязать ее к спинке кровати, а концы дать ему в руки. Он изо всех сил натягивал веревку, силясь приподняться, но безуспешно. В уныние все же не впал, а продолжал попытки и в другие дни, ни от кого уже не таясь. Мама тихо улыбалась: чудит дедушка.
  Последние воспоминания о нем: смерть, похороны.
  Случилось это бесснежным морозным зимним днем. Вышла мама из дедушкиной комнаты и спокойно, обреченно как-то сказала:
  - Умер дедушка...
  Помню, позже мне удалось заглянуть в ту комнату, увидеть на примятой подушке высокий желтый лоб, подвязанный белой косынкой подбородок. Помню потом отца, стоящего на кухне лицом к окну и вытирающего скомканным носовым платком глаза (поразили меня отцовские слезы - их я видел впервые). Появлялись откуда-то чужие люди, они приходили и уходили, о чем-то переговаривались негромкими озабоченными голосами, вносили тревогу и неуютность.
  Для детского эгоистического сознания большим разочарованием оказалось то, что на похоронах не было разукрашенного гроба, не было красивой, печальной духовой музыки, не было знамен и множества венков с лентами.
  А было так: перед выносом тела мужчины и женщины со строгими лицами долго молились, произносили короткие проповеди, за грузовиком с опущенными бортами, на который поставили простой черный гроб, шли молча, в печальной торжественности; и уже по одной этой простоте траурной процессии прохожие - я слышал - определяли: баптиста хоронят. Сложные чувства выражались в этих двух словах: и уважение, и неприязнь, и презрение, и даже что-то похожее на страх... А вернувшись в дом, сели за поминальный стол (по укоренившейся традиции, как понимаю), скромно поели (без спиртного, что тоже как-то не вязалось с нормальными похоронами) и тихо, незаметно разошлись. И все кончилось... Но так ли уж все?
  Кончилось земное существование дедушки, его физическое присутствие в нашем доме, но разве можно свести невообразимо сложное явление, называемое человеком, лишь к тленной материи? Даже те бесчисленные песчинки-люди, от которых в веках не осталось и имени, не ушли бесследно от нас. Так или иначе, но каждый из них коснулся нас, и без них мы не были бы тем, чем есть.
  Исчезнув из мира наших физических ощущений, дедушка не только остался в нашей памяти, но продолжал незримо присутствовать среди нас как некая духовная субстанция, нечто неуловимое, но сильное, с чем мы, оставшиеся после него близкие, подсознательно соизмеряли свои мысли, чувства, поступки. Нет, никто из нас не пошел его путем. Наоборот, в нашем отношении к его тяжкой жизни, к его образу мыслей велика была доля снисходительного сочувствия с оттенком неприятия. И все же именно он, в глазах окружающего нас скучного большинства неудачник, человек не от мира сего, чуть ли не безумец, - именно он, а не те из наших многочисленных сородичей, достигшие каких-то общепризнанных успехов - в карьере, материальной обеспеченности, так сильно отпечатался в наших душах. Никто из навсегда ушедших не упоминался в нашей семье так часто, как он, и по самым разным поводам.
  Так, по кусочкам, узнал я кое-что из его биографии. При кажущейся кому-то необычности его судьбы, он был одним из многих. Я знаю, что одновременно с ним жили, да и сейчас живет немало людей, чей путь такой же крестный, чьими помыслами и поступками движут те же силы, и те же силы убивают их.
  Родом из Курской губернии, в молодости дед работал на шахтах Юзовки и Макеевки, где лишился глаза и нескольких пальцев на левой руке. Здесь же, в Донбассе, женился на санитарке, ухаживавшей за ним в рудничной больнице, где он лежал после обвала; здесь же родились его дети, а после внуки и правнуки. И здесь же произошло главное событие его жизни, каковым можно считать встречу с баптистами, перевернувшую его мировосприятие и определившую во многом внешнюю канву его жизни.
  Что толкнуло малограмотного крестьянина, явно не искушенного в богословских вопросах, порвать с привычными православными верованиями предков и потянуться к новой для нашего народа, несколько книжной, рационализированной разновидности христианства - протестантизму, в его баптистской интерпретации? Наверное, велика была духовная жажда, потребность в высшей истине, не искаженной, не вульгаризированной государственным православием, приспособившимся к удобному существованию в порочном мире. Духовное брожение распространилось тогда во всем народе. Занимались нравственным усовершенствованием толстовцы, на разные лады толковали Библию многоликие сектанты, в изощренных философских построениях отводили душу пресыщенные интеллектуалы, а коммунисты обещали рай на земле, построенный на крови...
  Слово баптистов оказалось к месту и ко времени. Строгое следование букве Евангелия, искренность и сила убеждений новых миссионеров целиком захватили деда, бывшего, видно, и по натуре склонного к крайним выводам. Для деда началась новая жизнь, открылся живой источник духовной энергии и сфера ее приложения. Как и часто в таких случаях, закономерен был конфликт с господствующей православной церковью, который не заставил себя ждать.
  После словесной перепалки с местным священником деда арестовали и приговорили к нескольким годам каторги. Суровость приговора можно, наверное, отчасти объяснить тем, что шла первая мировая война. Но и немалую, конечно, роль сыграл темперамент деда - наверняка не обошлось без обличений с крепкими выражениями, на высоких тонах.
  Освободила деда революция.
  События тех бурных лет коснулись деда мало. Он не был ни белым, ни красным, ни зеленым. Его заботы были иного порядка.
  В 30-е годы деда судят уже те, кто освободил его в 17-м, и судят за то же, то есть за религиозные убеждения. Снова несколько лет лагерей; их он отбывал где-то в Средней Азии. В годы войны и в послевоенные годы он опять в Донбассе, опять неутомимый проповедник.
  И уже почти неотвратимый, ожидаемый, в 49-ом году новый арест, показательный суд-спектакль, но приговор настоящий: двадцать пять лет лагерей. Отец, присутствовавший на суде, рассказывал: когда объявили приговор, дед, улыбнувшись, заметил: спасибо, добавили жизни, не думал, что протяну столько, а теперь придется (ему тогда было далеко за 70).
  Вот в общем и все, что относится к внешним событиям дедовской жизни. Молитвы, проповеди, лагеря... Как-то бессознательно я упустил из виду так называемую личную его жизнь: семью, детей. А теперь подумал: а ведь этой-то жизни у него фактически и не было. То есть, была у него жена, были дети, чем-то он зарабатывал на хлеб, но настоящей его жизнью была другая. Уже после смерти деда отец, как бы осуждая его, говорил: ну что за человек был, ничего не делал для дома, для семьи, последнюю копейку отдавал на посторонние дела (для отца дела веры были посторонними). Я сказал 'как бы' не случайно: в осуждающих словах отца не было уверенности.
  Что касается мамы, то она всегда тихо надеялась хоть в одном из своих детей увидеть продолжателя дедовских традиций.
   Однако сложилось непросто.
  
  * * *
  Так и хочется сказать, что это был неудачнейший год моей жизни. Тогда мне казалось, что хуже положения быть не может.
  Осенью от меня ушла женщина, к которой я был привязан. А вскоре и работы лишился и, значит, источника существования, как принято выражаться. И тут еще, в начале морозов, сильно растянул сухожилие на ноге (несложная, но болезненная и долго заживающая травма) и заболел сразу воспалением легких и плевритом. А потом, после больницы, тоскливая, холодная и голодная зима. Не редкими были дни, когда я с утра не знал, найду ли сегодня кусок хлеба. Но на водку находили часто - так уж почему-то случается. Перебивался тем, что приносили иногда друзья-собутыльники. А в основном продавал вещи, книги - благо, было что пока продавать.
  Вот тогда, не в первый уже раз, но особенно крепко начал я задумываться о силах, влияющих на мою жизнь. Случалось так: утром лежу без сна в постели, зная, что в доме ни крошки хлеба, ни копейки денег, не представляя, что где можно достать, - но утверждается в душе вера, что не останусь я без поддержки, что не пошлет мне Бог испытания сверх сил (как позже прочитал я в Евангелии, а тогда только чувствовал). И еще один день проходил благополучно (а благополучным я считал всякий без особых страданий прожитый день): или сам что-то продавал, выменивал, или кто-то приходил, что-то приносил...
  Весной, с потеплением, полегчало: начались сельскохозяйственные работы. С такими же безработными горемыками мы нанимались вскапывать огороды, сажать редиску, огурцы, помидоры, делать, что прикажут, потом пошли прополки, сбор редиски, огурцов... Работы все тяжелые, мало оплачиваемые, но и такие не каждый день попадались - конкуренция велика была. А в середине лета и вовсе настал мертвый сезон.
  Но и тут вовремя выручка подоспела. От знакомых узнал, что какой-то предприниматель нанимает бригаду для сбора яблок, в Воронежскую область. Ехали несколько знакомых. И я не раздумывал долго.
  В старом воронежском селе, окруженном большими квадратами яблоневых садов, нас устроили нормально: мы жили в общежитии, пусть и без особых удобств, но постели нам выдали, устраивали время от времени баню; и кормили, хоть и однообразно, но вполне сносно, сытно. Работали много, от восхода почти до заката, но эта работа в саду, на свежем воздухе, при хорошем питании, не слишком изнуряла нас, во вред не шла.
  После долгого рабочего дня на жаре, обмывшись холодной водой из-под уличного крана, хорошо было расслабиться в койке, почитать перед сном. Но где здесь возьмешь хоть что-то из литературы? Читаешь без выбора, что попадется. А попались мне - неизвестно откуда и как к нам заброшенные журналы и книжки Свидетелей Иеговы, от которых при других обстоятельствах я обычно отмахивался.
  Кое-что об учении иеговистов я знал, что по-житейски они люди неплохие - догадывался, но особой симпатии к ним не испытывал. Не нравились их назойливые уличные проповеди, самодовольная уверенность в собственной избранности, заметные проявления чисто земного бюрократизма в деятельности, считающейся духовной. Ну и Библию они толковали чересчур уж своеобразно, во многом для меня неприемлемо. Ни в божественность Христа, ни в Троицу не верят, даже крест отвергают; все пытаются объяснить каким-то земным здравым смыслом, который столько нас подводил. Отталкивал чрезмерный прагматизм, рассудочность. Да и рассказы их об Армагеддоне и рае на земле только для иеговистов представлялись пустыми сказками.
  Но писатели иеговистские находили, чем привлечь читателя: занимательные очерки из истории, всякого рода любопытные сведения из разных концов света и областей знания; неплохо использовали они и современные научные открытия для подтверждения библейских представлений о происхождении мира и человека - в популярном, всем понятном изложении.
  Кое-что полезное я из этого чтения извлекал - в смысле расширения кругозора, но понимал и хитрости авторов, вполне простительные с точки зрения поставленных ими задач.
   Но важнее было другое. Мои мысли, теперь почти не отягощенные повседневными заботами и соблазнами, от которых нас предусмотрительно оградило руководство, оказались почти постоянно обращенными к вещам нематериального, духовного порядка. Руками механически работаю, а мысли все об одном крутятся: что же такое я и мир, я и Бог, как обрести согласие с Богом, а значит и с миром, и со всеми людьми, и с собой. Честно говоря, иногда ищешь отдаться суете, чтоб только не мучаться этими вопросами.
  Тут выплыло еще, что один из наших бригадиров, его звали Володя, оказался верующим. Был он прост, спокоен, доброжелателен, не грубил, не сквернословил, чем резко выделялся среди других наших начальников. По вечерам он включал магнитофон с записями христианских песен. Мелодии в основном заунывные, тексты ни разнообразием, ни художественным совершенством не блещущие, но искренностью и безыскусностью порой и трогательные. Они негромко слышались в коридоре, в соседних комнатах, у большинства жильцов вызывая легкие снисходительные усмешки. Больше по вкусу пришлись бы модные шлягеры или из блатного репертуара что-нибудь.
  В мимолетном разговоре с Володей я каким-то образом коснулся веры в Бога. Он так обрадовался моему интересу, с таким рвением взялся меня обращать, что мне даже как-то неловко стало. Я быстро увидел, что сам он уверовал недавно, его знания основ христианского вероучения, Библии были отрывочны и неглубоки (в этом смысле не он меня, а я его мог бы кое в чем просветить). Но так трогательно было видеть, с какой радостью находил он во мне внимательного, заинтересованного слушателя и собеседника. Он принадлежал к одной из харизматических церквей, во множестве возникавших в последние годы, к которым я относился настороженно, подозревая, что их основателями и руководителями не всегда движут чисто христианские, духовные мотивы. По рассказам Володи, в его церкви проповедовали и руководили в основном женщины. И этого явного нарушения апостольских указаний ('жены ваши в церквах да молчат', 'учить жене не позволяю') для меня было достаточно, чтобы знать, что над такой церковью Божьего благословения не будет. К тому же и какими-то коммерческими операциями они занимались. Однажды Володя обмолвился, что они планируют открыть какое-то 'христианское кафе'. На что кто-то весьма остроумно заметил, что этак можно дождаться и открытия 'христианских' публичных домов.
  Впрочем, сам Володя был в церкви пока из наименьших, верил наивно, по-детски. Он рассказывал, как вера изменила его духовный мир: перестал раздражаться по пустякам, никому не завидует, ни на кого не злится, равнодушен к богатству, довольствуется тем, что Бог дает. И физическое состояние улучшилось: прошли досаждавшие раньше головные боли, руки не дрожат. Вот только от привязанности к сигаретам никак не избавится, покуривает. Правда, старшие братья и сестры обнадежили: ничего, с Божьей помощью, по мере возрастания в вере, это отпадет само собой.
  Меня встречи с такими людьми никогда не оставляли равнодушным, что-то близкое чувствовалось в них. В теперешнем же своем положении я готов был усматривать в этой встрече перст судьбы, Божье указание. Бог в который раз напоминал мне о Себе.
  Я убеждался в Его особом ко мне отношении. Нет, не из гордыни исходило убеждение. Право каждого человека - находиться в особых, я бы даже сказал - интимных отношениях со своим Творцом. От человека зависит сделать первый шаг навстречу - признать Его власть над собой, отдать себя под Его руку. И быть спокойным, зная, что 'любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу' (Рим.8:28). Новый интерес возник в жизни. Я чувствовал постоянное присутствие Бога. О каждом наступающем дне я думал по утрам без тревог и сомнений, с любопытством: что еще приготовил Бог для меня? Никакие производственные затруднения, ни мелкие повседневные дрязги, ни погодные перемены, составлявшие весь круг забот окружающих, меня внутренне почти не затрагивали. Была спокойная уверенность в своей неуязвимости перед любыми невзгодами этого мира. Я как бы возвышался над этим преходящим миром, смотрел на него со стороны. И при том все в мире казалось наполненным глубоким смыслом, прикосновение к которому могло быть оправданием и моей жизни.
  Тогда-то я и начал понимать, что знать разумом, даже быть уверенным в существовании Бога еще не значит быть верующим в полном, всеобъемлющем смысле ('И бесы веруют, и трепещут' - Иаков.2:19). Основное - принять Бога сердцем, чувствовать Его в себе и вокруг, как чувствуем мы материальный мир, даже ближе, ощутимее, потому что временные предметы материального мира, возникающие и бесследно исчезающие, по существу самое нереальное, призрачное, с чем мы имеем дело. Вечно духовное, что всегда остается с нами; но это надо не только знать, но и чувствовать.
  Многие верующие рассказывают о своей встрече с Христом, с Богом. У каждого это происходит по-своему. Ясно одно: это не фантазия, не общеупотребительный образ, не словесный оборот. Это реальная встреча с реальным лицом, но в мире не материальном, а духовном. Это не уход от жизни, а прикосновение к живой вечности, к вечной жизни. Пережившим такую встречу не нужны другие доказательства бытия Бога.
  Потом еще будет барахтанье в трясине этого мира, но память о минутах просветления сохранится как достижимый образ жизни иной, суете неподвластной.
  
  * * *
  Почему так трудны споры между верующими и атеистами? Я хорошо понял их заведомую бесплодность, прочитав переѓписку священника С.А.Желудкова и атеиста-ученого К.А.Любарского (перепечатка в жур. 'Октябрь' за 1991г. с брюссельского изд. 1982г.) - 'классический спор' верующего и атеиста. Люди разных пород, принадлежащие к разным мирам, сами этого не осознают и тщетно пытаются найти что-то общее в понимании человека и его назначения. Их диалог интересен в той степени, в какой раскрывает их образ мыслей, позиции, мироощущения. Я безоговорочный противник многого во взглядах священника (особенно его концепции так называемого 'анонимного христианства', по которой 'хороший' человек уже христианин только потому, что он 'хороший'), но понять его могу. Мы члены одного лагеря, можно сказать - одной семьи, а расхождения наши, как бы ожесточенны, непримиримы они ни были (я с содроганием прочитал его слова об 'отвратительной форме так называемого баптизма' - какое непонимание!), проблемы 'внутрисемейные', атеисты здесь не судьи. Главное, у нас нашлась бы почва для разговора - Библия, Христос. С атеистом такой почвы нет. У него своя почва, другого, скудного состава. Главный аргумент К.А.Любарского против веры: 'Мир, который мы наблюдаем, ведет себя так, как если бы Бога не было'. Ну как рассказать слепому от рождения о свете, если для него мир, который он наблюдает, ведет себя так, как если бы света не было, а прозреть он не хочет, потому что для этого у него 'не назрела необходимость'. Для человека со 'зрячей' душой мир самим существованием свидетельствует о Боге, как о Солнце нам свидетельствует солнечный свет. И какими б яркими красками ни расписывал Любарский 'прекрасный', 'светлый' мир атеиста, для верующего это тесный мир вечного узника тюремной камеры, не знающего и не желающего знать о другом мире. Что еще остается вечному узнику, как не находить источники утешения внутри собственной тюрьмы.
   Из всех прочитанных мною трудов В.Ленина еще с юности самое сильное впечатление произвели на меня и запомнились слова: 'Никто не повинен в том, что он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (...), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам'. Есть чему поучиться у развенчанного нашего вождя, что бы он там ни имел в виду.
  
  * * *
  В моих старых бумагах сохранился не помню уже где найѓденный и аккуратно переписанный отрывочек из Ницше, в юности пленивший меня величественной образностью, яркостью, убедительностью:
  'В каком-нибудь отдаленном уголке вселенной, разлившейся, сверкая, в бесчисленные солнечные системы, была когда-то звезда, на которой умные животные придумали познание. Это была самая высокомерная и лживая минута 'мировой истории', но всего лишь одна минута. Природа сделала несколько вздохов, звезда застыла, и умные животные должны были вымереть. Кто-нибудь мог бы придумать такую притчу, и все-таки он недостаточно иллюстрировал бы ею, каким жалким, таким призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением является в природе человеческий интеллект. Были целые вечности, в которых его не было; когда снова кончится его время, от него не останется и следа. Ибо у этого интеллекта нет какой-либо длительной миссии, выходящей за пределы человеческой жизни'.
  Вот самый последовательный, откровенный гимн безоговорочного атеизма. Что истина, что мораль в таком случае? Недаром и работа, из которой взят отрывочек, называется 'Об истине и лжи в аморальном смысле'. Любые выводы допустимы, все дозволено.
  Единственной непреходящей реальностью остается вечность и бесконечность материальных превращений. Это я усвоил рано и твердо. И уже тогда логика толкала на такой путь рассуждений: если мы, как и все вокруг, существа материальные, представляем собой определенное сочетание атомов, то в бесконечности такие сочетания обязательно должны повторяться. Более того, должны, не могут не существовать в вечности любые другие мыслимые и немыслимые варианты. Именно потому, что Вечность она и есть Вечность. В ней есть Все в любой момент. Другими словами, все существующее бессмертно.
  Мы вправе предположить, и даже быть уверенными в таком устройстве вечного и бесконечного мира, в котором атомы, из которых состоит наша Вселенная, представляют собой самостоятельные отдельные Вселенные, подобные (или не подобные) нашей, а наша - лишь атом в некой иной Вселенной. Глупо и самонадеянно прикладывать к вечному и бесконечному миру наши убогие масштабы.
  Этой же логике следовал и Ницше:
  'Мир уже достигал всех допустимых состояний и притом не только один-единственный, но бесконечное число раз. То же самое относится и к данному моменту. Мир уже был и даже далеко не один раз в таком состоянии и возвратится еще к нему в будущем, когда все силы будут распределены точно так же, как и сегодня; то же самое можно сказать о любом предстоящем и о любом последующем моментах. Человек! Вся твоя жизнь, как песочные часы, будет находиться в вечном и постоянно повторяющемся круговороте'.
  В общем-то вслед за Ницше я изобретал велосипед, открывал очевидные истины. Но почему эти очевидные истины тогда столь мало повлияли на мое мироощущение? Они прошли как бы мимо моих чувств; я как бы подзабыл их, спрятал в подсознание, а всю жизнь искал другие ответы (как и большинство людей). Теперь понимаю, что меня, как не только материальное, но и духовное существо, не могло удовлетворить ограничение всех моих целей и смыслов рамками материального тела.
  Для человечества знание о повторяемости жизненных циклов никогда не было секретом. Помню еще, как в отрочестве я недоумевал над строчками Александра Блока: 'Умрешь - начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь...' Как об обыденном, унылом обстоятельстве жизни говорится, мимоходом.
  Древнеиндуистские учения о законах кармы имеют вполне материалистические основания. Но важный момент: утверждается взаимозависимость наших разных существований, причем зависимость духовного свойства.
  Поэтому понятен разговор между Иисусом и Его учениками, ставящий кое-кого в тупик:
  'Проходя увидел человека, слепого от рождения.
  Ученики Его спросили у Него: Равви! Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?
  Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии' (Иоан.9:1-3).
  Иисусом и учениками факт существования иной жизни (возможность согрешить до рождения) признается как несомненный, не требующий пояснений. Но и зависимость наших бесчисленных материальных жизней от наших духовных качеств также несомненна. Чему не оставляет места материализм и атеизм Ницше.
  И опять я начинаю выстраивать логические цепи.
  В живой природе действуют определенные законы. Дерево дает множество семян, из которых прорастают единицы; потомство животных и людей также не все выживает (а сколько незадействованных яйцеклеток и сперматозоидов!). Мы заботимся о каждом зерне, заранее зная, что не каждое даст плод. Какая, казалось бы, расточительность! Но такова данность, с нею не поспоришь. Должен произойти отбор. Но шанс имеет каждый.
  Миллиарды душ бродят по земле, проживая в общем-то бессмысленные (по Ницше) жизни. Но что кто-то должен спастись, созреть, дать плод в ином, духовном вечном мире - простой логикой диктуется. Иначе прервется бесконечность. Сомневаться в существовании духовного мира в вечности и бесконечности нет никаких логических оснований. Зато есть все основания быть в нем уверенным. Достаточно знать, что мир вечен и бесконечен. Логика требует признания Бога.
  Как бы ни углублялись мы в познании материального мира, мы не сможем выйти за его пределы, пока скованы материальной оболочкой, ограничены земными чувствами и представлениями. Так глубоководное животное никогда не узнает, что такое солнечный свет, пока не умрет. Выглянуть - можем, потому что в каждого из нас духовное начало вложено, ведь мы созданы по образу и подобию Божию. 'Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан' (1Кор.13:12).
  Приблизительное представление о потустороннем духовном мире ('как бы сквозь тусклое стекло', 'отчасти') мы можем получить, заглянув в наш собственный духовный мир. При всей привязанности его к материальному (природа человека двойственна), наш духовный мир имеет совсем другие основания. Он не является простым зеркальным отражением материального мира. Зеркало не отражает то, чего нет. А в материальном мире нет многого. В нем нет любви и ненависти, милосердия и жестокости, бескорыстия и алчности, добра и зла... В духовном мире не действуют законы материального мира. В нем нет места чувствам голода, жажды, холода, боли. Он не ограничен пространством и временем. Он вечен - ведь мы не знаем его начала и не узнаем конца, мы не можем представить себя несуществующими. Да и само представление о времени мы могли получить, лишь имея в себе что-то незыблемое, вечное. Захваченные потоком времени, мы видим его только потому, что можем от него отвлечься, стать над ним. В мире, существующем в нашем воображении без нас, мы все равно присутствуем - как наблюдатели со стороны. В своем воображении мы можем оказаться в любой точке в любое время. Мы можем воссоздать (и создать) в нем любые образы. В нашем духовном мире действуют только законы Добра и зла, Бога и дьявола. Причем, каким из законов следовать, мы выбираем сами.
  Все, происходящее в нашей душе, не менее реально, чем материальный мир. Даже более - потому что не подвержено тлению. Если мы что-то допускаем (создаем) в своем воображении, мы тем самым утверждаем существование этого 'чего-то' в вечном духовном мире. И самые великие, и самые страшные события мировой истории и нашей собственной земной жизни - лишь слабый отзвук происходящего в жизни духовной, начинаются и заканчиваются в наших душах. Потому-то так строго христианство не столько даже к поступкам (они принадлежат земному тленному миру), сколько к мыслям, принадлежащим вечности. События нашей духовной жизни в глазах Бога более значимы, чем наши действия в материальном мире. '... Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем' (Матф.5:28), 'Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца' (1Иоан.3:15).
  Мне врезалась в память давняя университетская лекция по психологии, в которой преподаватель назвал наше сознание совершеннейшим способом приспособления к окружающей среде - вроде клыков, когтей, шерсти... Звучало убедительно, но я потому и запомнил ту лекцию, что сразу почувствовал в словах преподавателя какую-то недостаточность. Зачем нужно приспособление путем усложнения организма, если самые приспособленные как раз простейшие? Для создания и функционирования любой сложной системы нужна посторонняя воля. Предоставленная сама себе такая система разрушается. Этот закон особенно нагляден в результатах нашей деятельности - кому не известна печальная участь покинутых людьми домов и целых городов. Но почему он не должен действовать и во всей природе? Так же и человек смертен, и грядущая гибель мира неизбежна по причине отпадения от Бога.
  Разумного человека не может удовлетворить примитивно-механическое объяснение духовной жизни человека работой мозга. Никто не поверит, что топор сам срубил дерево или убил человека. Только дикарь способен поверить, что изображенная на экране телевизора реальность 'отражается' самим телевизором. В любом случае нужна посторонняя разумная воля. Наш мозг посложнее телевизора или компьютера, но и он, как и все наше тело, и весь материальный мир, всего лишь механизм, создание нашего Творца, Который 'вдунул в лице его дыхание жизни', вложил в него 'начаток Духа', чтобы он мог соприкасаться с иными мирами, 'самонастраиваться' на прием идущих из вечности сигналов и принимать самостоятельные решения. В Библии об этом сказано очень точно: 'Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его' (Притч.16:9).
  А Ницше, претендующий на безбрежную широту мышления, все-таки ограничил бесконечный мир материей, непоследовательным оказался. Впрочем, мне кажется, свою непоследовательность он чувствовал сам и пытался преодолеть ее, превознося 'сверхчеловека' с его 'волей к власти'. Чем и привел себя к умопомрачению.
  Кто-то высказал мысль, многими воспринимаемую как глубокую: веришь в Бога - есть Бог, не веришь в Бога - нет Его. На самом деле эта увертливая мысль, свидетельствующая о трусливости и лукавстве человеческого ума, проста: для неверующего действительно Бога нет, потому что он сам себя поставил вне Бога. А вообще-то доказывать существование Бога так же нелепо, как доказывать существование самого себя. Бог есть, потому что есть я, знающий о Нем. О том, чего нет, и знания нет.
   Атеисты всегда упрямо и безуспешно пытаются чем-то заменить Бога в сознании человека. В качестве такой уродливой замены, для удобства построения схоластических конструкций, придумали еще такие понятия - Универсум, Абсолют, которые не имеют ни личностного, ни нравственного содержания, а потому для нормального, духовного человека бессмысленны.
  
  * * *
  Переключая каналы телевизора, случайно услышал бородатого писателя, глубокомысленно изрекавшего: 'Бог - это Личность, в Которой кроме Личности нет ничего'. И кто-то же внимает этому писателю с открытым ртом. Так мы уничижаем Бога.
  В православном богословии есть понимание личности как 'образа Божия' (человек создан 'по образу Божию'). Но 'образ Бога' вовсе не равен Самому Богу. Даже назвав Бога Совершенной Личностью, мы тем самым назовем Его 'совершенным образом Бога', то есть приравняем Бога к человеку. Так 'образ человека' на картине, или в скульптуре, или в книге при всем его 'совершенстве' никогда не будет равен живому человеку с духом, душой и телом.
  Личности - это мы. Личность не может создать равную себе личность. Это по силам только Сверхличности, для Которой наши личности - лишь производные, 'образы'.
  
  * * *
  В телевизионных новостях передали сенсацию: американские ученые воспроизвели звук, с каким образовалась Вселенная. Что-то такое шипящее: пш-ш-ш... Не пойму - шутка? Розыгрыш? Как можно вообще представить существование звука без проводящей среды и воспринимающего устройства - нашего уха? Ощущение звука - это наша реакция на воздействие окружающего мира. Без нас и звука никакого быть не может, как не может быть ни света, ни тьмы, ни высоты, ни глубины, ни прошлого, ни будущего... Когда возникала Вселенная, не было ни звука, ни понятия о звуке. Вот еще вопрос - о времени. Относительность, растяжимость времени для нас вроде бы доказана физиками. Но существует ли время вообще? Очевидно, время как звук, без нас его нет. Может ли существовать кусочек вечности? Вечность - это отсутствие времени, поэтому она не может длиться, она замыкается сама на себе. В вечности должно быть все вечно. И то, что нам представляется временным, на самом деле вечно. Вечен каждый момент бытия. Ницше говорил о бесконечной повторяемости существующего. А надо бы говорить о вечности каждого мига, который 'миг' только для нас. Человеку, живущему во времени, этого до конца не понять, не представить, понятнее идея вечной повторяемости.
  Зная о вечности каждого мига - как ответственно надо бы эти миги расходовать. Ведь получается, что мы как бы творцы вечности, в соавторстве с Богом.
  
  * * *
  В бесконечном мире всегда найдется достаточно материала для конструирования любых картин, схем, концепций мироустройства. Их узость, неполнота изначально обусловлены нашей земной природой. Но это не значит, что они неверны или не нужны. В вечности есть место всему. Каждая из таких концепций отвечает нашим потребностям на том или ином уровне существования, служит инструментом, средством для определения своего места в мире, выбирается или конструируется каждым соответственно характеру, уму, знаниям. Нужно помнить, что объективной картины бесконечного мира, тем более 'научной', 'целостной', ни одна концепция не может дать в принципе. Потому что она отражает не столько мир, сколько нас самих в этом мире. Отсюда и те тупики, куда упираемся мы, пытаясь вычислить 'происхождение', 'возраст' Вселенной. Никак не связаны параметры нашего существования с бытием Вселенной.
  Так же недоступен для целостного познания и сам человек. Мы всегда будем видеть друг друга и себя односторонне. Мы любим поговорить о талантливости, гениальности. Вот уж иллюзорные, беспредметные понятия, не существуют в отдельности какие-либо качества личности. Человек - целостная система, сама в себе бесконечная и развивающаяся, как мир. Все, что мы производим, - это продукт системы, а не одной какой-то ее составляющей. Не талантом, гением создаются великие (в нашем ограниченном понимании, конечно) творения, а человеком как бесконечно сложным целостным существом. Мы объявляем 'великим', 'гениальным' то, что нас больше волнует, больше затрагивает нашу жизнь. Сегодня это одно, завтра может быть другое, а люди остаются те же.
   К тому же в вечности и бесконечности не может быть 'табели о рангах'. Все существующее бесценно и равноценно.
  При таком миропонимании 'не судите', 'не противься злому', 'прощайте', 'любите врагов ваших' - самая понятная, разумная жизненная позиция. Мы никогда не поймем другого человека, его место и назначение в системе мироздания, как должно его понять, чтобы иметь право судить. Такое право только у Бога. Да и ни к чему порабощать нашу вечную душу временными земными дрязгами.
  
  * * *
  Неизвестно когда и как возникший, расхожий до банальности, ставший образцом безвкусицы образ последних мгновений жизни, когда в один миг перед мысленным взором человека предстает вся его жизнь, - не плод чьей-то беспочвенной фантазии, не художественный образ, а проницательная догадка, основанная на подсознательном ощущении человеком своего бессмертия. Чем больше накапливаются годы моей жизни, тем с большей отчетливостью я воспринимаю свою жизнь как нечто единое и единовременное. В духовном мире (как и в физическом) живут одновременно и я-младенец, и я-сегодняшний, и я-завтрашний. При переходе в вечность мы в полной мере обретаем свое вневременное единство.
  Более того, я всю историю человечества начинаю воспринимать как единовременный и вневременной акт.
  Когда-то нечто подобное чувствовал Гете:
  'Я живу в веках, с чувством несносного непостоянства всего земного'.
  Библейские пророчества о воскресении мертвых легко укладываются в такое мировосприятие.
  С учетом вечности каждого 'мига' разрешается (снимается) смущающее наш ум противоречие между Божественным предопределением ('А кого Он предопределил, тех и призвал; а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил' (Рим.8:30)) и личной ответственностью человека за свою судьбу, которое 'противоречие' только для нашего ума.
  
  * * *
   В ничто прошедшее не канет,
   Грядущее досрочное манит,
   И вечностью заполнен миг.
   (Гете)
  
  Гете не был христианином, но и не отвергал христианство. А его пантеистическое мировосприятие могло бы (и должно было) стать приближением к мировосприятию христианскому, в котором Бог наполняет 'все во всем' (Еф.1:23), а не удалением от него, как это происходило со многими.
  
  * * *
  'Я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем' (Рим.3:38-39).
  Здесь примечательно то, что 'тварью', то есть сотворенными, не извечно существовавшими называются такие вроде бы абстрактные понятия как прошлое, будущее, высота, глубина... Даже очень реальные для нас 'смерть' и 'жизнь' оказываются той же 'тварью'. И это истинно так, потому что только в нашем сознании, порабощенном конечным, сотворенным телом, могут присутствовать эти понятия. В вечности их нет. Да и конечность наша относительна. Тоже иллюзия нашего ума. В вечности не может быть и ничего конечного. Мы одновременно конечны и вечны. Это как посмотреть. Мы как волны на поверхности океана-вечности. Возникая и исчезая, мы всегда остаемся в вечности.
  Или еще так. Можно представить бесконечную линию (например, окружность), разбитую на метры, сантиметры, миллиметры. Каждое деление само для себя конечно. Но мы-то знаем, что и метры, и сантиметры, и миллиметры не существуют отдельно от линии и несут в себе все ее свойства. Почему бы и нам не быть такими 'делениями' на 'линии' вечности и бесконечности?
  Все христиане солидарны в своей вере в вечность и единство Бога-Отца, Сына и Святого Духа. Также согласны они в том, что Сын не сотворен, а рожден от Отца. Как можно совместить вечность существования с фактом рождения, в нашем земном понимании единовременным? Очевидно, только признав вечность и факта рождения. Следующим шагом логично признать вечным и факт творения. От этого никуда не деться. Все, исходящее от вечного Бога, должно быть вечно.
  О вечности каждого мига говорит и Библия: 'Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем . Бывает нечто, о чем говорят: 'смотри, вот это новое'; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после'(Экклезиаст.1:9-11).
  В евангельской сцене искушения Христа в пустыне 'дьявол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени'(Лука.4:5).
  
  * * *
  Полвека за спиной. Прожито беспорядочно, в сомнениях и тревогах, в душевных и физических немощах, со многими нечистыми помыслами и поступками. По нынешним временам и по своему самочувствию не скажешь, что годы такие уж чрезмерно большие. Еще физически чувствуешь себя полным жизни, старческие болезни обходят, какие-то планы возникают; но замечаешь вокруг новые поколения, будущее которых - понимаешь - уже не твое будущее, хоронишь ровесников - и осознаешь, что пора готовиться подводить некоторые итоги. И нет уже молодого ощущения бесконечности предстоящей земной жизни, разнообразия возможных вариантов судьбы, прежних вспышек энергии, веры в свои силы. И все чаще тянет оглянуться назад. Наверное, почти каждого, дожившего до зрелых лет, не минует такая потребность. Целая литература есть о возвращении в детство, о поездках на родину, прикосновении к истокам.
  Вот и я побывал на местах своего рождения и детства. Ехать далеко не пришлось, все в одном городе, но не появлялся я там свыше тридцати лет, и до последнего времени особо как будто не тянуло. В воспоминаниях детство представляется лучшей порой, а места те - прибрежная саманная окраина - видятся в сентиментальной дымке. Да и в самом деле, то была лучшая пора. Мир открывался мне впервые, все новое, все интересное; и я был другой. А материальная скудость, бедность тогдашней жизни только через многие годы стала осознаваться, а в детстве не замечалась. Конечно, то была лучшая пора.
  Но походил я по старым улочкам, по грязному побережью и увидел: запустение, неухоженные трущобы, груды отбросов, заросли сорняков, забитые двери и окна бывших магазинов... Разрушенным оказался материальный мир моего детства, в него уже не вернуться (только люди - хоть и другие, но в желаниях и поступках те же). И понятно стало: нелепо пытаться увидеть прошлое наяву, новые годы стирают его с лица земли. Но и грустить об ушедшем нечего - так устроен земной мир, что все разрушается.
  Надо перевалить через полвека земной жизни, чтобы не на словах, а умом и чувствами начать осознавать и ощущать быстротечность, иллюзорность нашего земного бытия. Ничего материального не остается. Самое ценное, самое важное, что у нас есть на земле, - это сегодняшний день. 'Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы' (Матф.6:34).
  Часто слышим о людях и встречаем таких (и все чаще), у которых цель жизни сохранить здоровье и прожить как можно дольше. Ради этого все идет в дело: спорт, различные режимы, диеты новейшие достижения медицины. С сожалением смотрю я на этих людей - вот образец напрасно проживаемых жизней. Не имеет значения количество прожитых лет, да и о качестве их нужно говорить с осторожностью. Важно, какими мы предстанем перед вечностью. А из всех наших земных дел значение имеют лишь те, которые способствуют приближению к Богу нас и окружающих.
  Мы как бы командированы в нашу земную оболочку, в этот мир, который и представляет собой всего лишь некую лабораторию, полигон для испытания, совершенствования, отбора наших душ.
  
  * * *
  Попался на глаза очерк известного писателя Д. Гранина о некоем Любищеве, ученом, организаторе и популяризаторе науки. Очень восторгается автор умением героя с наибольшей отдачей использовать время - больше написать, прочитать, посмотреть... Завидует ему автор, другим советует брать пример. И раньше нечто подобное не раз встречалось в печати, в разговорах. Но тут я задумался, годы подталкивают думать над такими вопросами. Получается, что ценность человеческой жизни определяется количеством сделанной работы - написанными книгами, научными открытиями, построенными заводами, ну и так далее. И можно сказать, что ужаснулся я: насколько распространено и глубоко всеобщее это заблуждение.
  Разные символы, аллегории придумывали, чтобы наглядно показать жизнь человека, сравнить ее с чем-то. Но удачнее всего уподобить жизнь человека и целых человеческих цивилизаций изнуряющему, бессмысленному бегу белки в колесе - пока не свалится мертвой. Смысл существования может придать только вера в Бога, христианство, которое требует от человека не накопления материальных результатов труда (обреченных на гибель и забвение в любом случае), а совершенствования души. Вот тогда остановится колесо, человек познает истину и сделается свободным.
  Я никогда не знал и не знаю такого дела, которое мог бы назвать делом своей жизни - ни искусство, ни наука, ни производство. Любую работу я принимал как наложенную Богом обязанность: 'В поте лица твоего будешь есть хлеб' (Быт.3:19). И доволен этим сейчас, после пятидесяти лет жизни, не чувствуя себя связанным ни профессией, ни карьерой.
  По-любому может жить человек, любые цели ставить перед собой или не ставить никаких, но неизбежно жизнь его заканчивается с сожалениями о несбывшемся, с ощущением, что что-то делалось не так, что-то не докончено, не получилось. А все потому, что конечная наша цель за пределами жизни.
  Я рад, что ни к чему не стремился, ни за чем не гнался в этом мире - и достиг всего, что нужно человеку.
  'В продолжение пути их, пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла его в дом свой; у ней была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово его. Марфа же заботилась о большом угощении, и подошедши сказала: Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом. А одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее' (Лука.10:38-42).
  
  * * *
  Можно вычитать, услышать, но все же не чьей-то, а всеобщей, витающей, живущей в воздухе кажется мысль, которую нелишне помнить всегда: вся жизнь - это подготовка к смерти. И только так. Лишь такое использование нашего короткого земного срока можно считать единственно разумным. А вот и подходящая цитата из христианских авторитетов:
  'Если оценить справедливо то краткое мгновение, на которое мы поставлены здесь на земле, сравнив его с неизмеримою и величественною вечностью, - то найдешь только одно правильное употребление земной жизни, - когда проводится в приготовлении к вечности' (еп. Игнатий Брянчанинов).
  
  * * *
  Вспоминается давний разговор со знакомым врачом-психиатром, умным, уверенным профессионалом. В моих руках он увидел книгу религиозно-философского, довольно отвлеченного содержания.
  -- И что тебе это чтение дает? - спросил он.
  -- Понять себя, свое место в жизни, -- ответил я, стараясь быть попроще. - Определиться со своими взглядами на мир...
  -- А дальше?
  Я помялся, неопределенно пожал плечами.
  -- А разве этого мало? Многие великие люди считали это главным для себя, Лев Толстой, например... -- сказал я с риском навлечь на себя подозрение в мании величия.
  -- Ну, Лев Толстой! Лев Толстой писал, проповедовал! Он делал дело...
  Тогда я как-то не нашелся, чем возразить, а ведь просто это было сделать. Учителями, проповедниками, деятелями не обязательно становиться. Здесь большой соблазн и опасность. Как бы не навредить, как тот же Толстой. Спасти только единственную - свою - душу уже величайшее достижение, оправдывающее наше появление на свет.
  
  * * *
  В тысячелетиях своего существования, при всех изменениях материального окружения, социальных отношений, уровня знаний человек в нравственной своей природе остается в общем-то неизменным. Любовь и ненависть, альтруизм и эгоизм, бескорыстие и жадность, скромность и тщеславие, честность и лживость, верность и предательство, храбрость и трусость, доброжелательность и зависть переплетаются, борются в наших душах и диктуют наши поступки. Свидетельствует об этом история человечества и, в частности, история литературы и художественного творчества в целом. Нам интересны, понятны и поучительны поступки и взаимоотношения жителей Древнего Египта, Иудеи, Греции и Рима. Наши достоинства и пороки одни и те же. Их нравственные ценности - что и у нас.
  Обществом единодушно считаются предпочтительнее добродетели, но почему-то лучше мы не становимся, а вот что хуже - подозрения есть. Влияние пороков на нашу жизнь не уменьшается, а добродетелей не увеличивается. 'Мир лежит во зле' (1Иоан.5:19). Причина этого - наша несовершенная, греховная природа.
  В человечестве всегда жила тяга к духовному совершенствованию, но, реализуясь на уровне развития отдельных добродетелей, она не могла дать сколько-нибудь существенных плодов как в отношении одного человека, так и всего человечества, не могла изменить мир, потому что не затрагивала природу человека.
  Коммунисты по своей формуле 'бытие определяет сознание' рассчитывали, изменив социальную систему, изменить духовную природу человека, сделать ее лучше. И просчитались, что и следовало ожидать.
  И все-таки духовная природа человека может меняться, но изменить ее может лишь ее Создатель - Бог. В Евангелии о необходимости такой перемены Христос прямо говорит в известной ночной беседе с Никодимом. 'Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божия' (Иоан.3:3). Но тут такая тонкость: христианин, рожденный свыше, чья духовная природа стала иной, уже не принадлежит этому миру, он принадлежит Царству Божию, которое 'не от мира сего'. Значит, и к делам, заботам этого мира относится соответственно.
  
  * * *
  Всю жизнь мы что-то делаем. Не можем жить в бездеятельности, это условие нашего и физического, и духовного существования. Наука, искусство, материальное производство - все дела нашего ума и рук направлены на достижение каких-то практических результатов, во всем мы хотим видеть какую-то реальную, ощутимую пользу для себя, если не сиюминутную, то в будущем. Труд бессмысленный, труд ради самого труда всегда воспринимался как одно из самых тяжких наказаний (миф о Сизифе). О нем и поговорка сложилась, насмешливая и пренебрежительная, - 'мартышкин труд'.
  А между тем каждому известно, что в конечной перспективе 'земля и все дела на ней сгорят' (2Петр.3:10). Так что же - сложить руки и ничего не делать? Нет, никаких оснований сомневаться в необходимости труда Библия не дает. Библия даже в долг вменяет в полной мере использовать все данные нам способности - притча о 'талантах'. Но как и ради чего их использовать? Конечно, не для приобретения земных благ, власти, славы. Такой труд как раз и будет 'мартышкиным'. Но во всяком труде нужно уметь видеть, находить то, что делает его угодным Богу. А Богу угодно то, что приближает нас к Нему.
  Помню, пришлось мне как-то работать рядом с верующим парнишкой, молоденьким, не очень как будто подкованным в Писании. Заканчивали отделочные работы в роскошном доме 'нового русского'. Все выполнили в соответствии с требованиями заказчика, но парнишка продолжал что-то подправлять, улучшать. 'Зачем стараешься? - спросили его. - Хозяин и так будет доволен'. А парнишка ответил: 'Это я делаю не для хозяина, а для Бога'. Я тогда всерьез эти слова не принял, мимо ушей пропустил. Пустое, мол, - ну зачем Богу помпезный дворец с жиру дуреющего богатея. А теперь увидел: в понимании своего долга перед Богом было у того малообразованного парнишки что-то такое, чему долгое время не придавал значения я, иссушающий мозги многими книгами и мудрствованиями.
  Выходит, что истинная цель всякого труда не в видимых материальных результатах, а идеальная, часто не осознаваемая. Чувствуют, догадываются о ней многие ('Цель творчества - самоотдача', - Б. Пастернак).
  Так-то оно так, но подозреваю я в этом выводе какое-то упрощение. Очевидно, что и материальные продукты труда, при их недолговечности, влияют на наши бессмертные души. Проблема в нравственном содержании не только процесса, но и результата труда.
  Теперь, если взглянуть поглубже, труд того верующего парнишки не таким уж нравственно однозначным представляется. С одной стороны честность, добросовестность, самоотдача - все Богом принимается и одобряется, но с другой - прекрасно отделанный дом богача не будет ли соблазном для многих, кому недоступна и просто надежная крыша над головой. Кто знает, сколько породит он зависти, озлобленности, какие мысли вызовет, на какие поступки подтолкнет, чему послужит. И душе богача владение этим домом вряд ли пойдет на пользу.
  Живуче общее заблуждение, которое и заблуждением обычно не признается, - делить труд на творческий и не творческий. Любой самый что ни на есть механический труд в исполнении разумного существа не может не быть творческим. Мы и землю копаем, и тяжести переносим, прикидывая, как бы делать это поудобнее, попродуктивнее. Человек, созданный по образу Божию, - творец по природе, по определению. Вся наша сознательная жизнь есть творчество. Богу не важно, каким делом мы занимаемся. Важно, как эти дела влияют на наши души. Я могу мыть посуду с чувством смирения и выполняемого долга, а могу сочинять симфонию или роман с мечтаниями о славе и богатстве. Ясно, какой труд будет угодным Богу, по-настоящему творческим. Творящим, а не разрушающим душу.
  
  * * *
  Не подвергается обычно сомнению, что естественно и даже похвально желание многих оставить свой след на земле, в памяти ли потомков, или в материальных творениях, - при условии, конечно, что след будет добрый. Но где мера 'доброты' наших 'следов'? И где граница между желанием оставить добрый след на земле и честолюбием, гордыней? Осуждается страсть к славе любой ценой, вроде геростратовой. Но ведь и на многие как будто бы благие свершения подвигнула людей та же страсть. Можем ли мы представить, в какой степени обязаны своими достижениями наука, искусство, литература, да и вся культура, цивилизация честолюбию, тщеславию, стремлению к славе? Среди так называемых творческих людей вряд ли найдется один без этого возбудителя.
  Но где же тут место христианскому смирению? Сказал же Христос: '...пусть левая твоя рука не знает, что делает правая' (Матф.6:3). А о тех, кого за добрые дела прославляют люди: '...они уже получают награду свою' (Матф. 6:2).
   Видно, нечего заботиться о том, что ты оставишь на этой земле. Делай спокойно свое дело. А уж Богу виднее, нужно ли, чтобы о твоих делах и о тебе знали люди (иногда - нужно, как пример, как поучение). А потаканием своим честолюбивым настроениям лишь вред нанесешь и своей душе, и душам окружающих.
  А теперь подумаем: соизмерима ли ценность многих шедевров культуры, чудес цивилизации с духовными потерями их творцов, оказавшихся в плену гордыни? Да и, по большому счету, действительно ли так ценны все эти шедевры, как о них думают люди?
  Очевидно, что христианское смирение имеет смысл не только как условие спасения души, но и на земном, практическом уровне призвано предохранять мир от 'достижений', помимо сиюминутной 'пользы' влекущих и непредсказуемые последствия.
  
  * * *
  Знаю, что и с этими записками не все в порядке. Только и делаю, что в себе копаюсь, мудрствую, сужу кого-то... Разумнее, наверное, последовательнее, достойнее спокойно, смиренно жить, исполняя свой круг земных обязанностей. Но что входит в этот круг, что мне поручил Господь? Знаю же, что не могу не заниматься тем, чем занимаюсь, то есть попросту думать о своей жизни и записывать то, что думаю. В те нередкие дни и даже многие годы, когда среди житейских смут я не находил ни времени, ни сил, ни воли взяться за авторучку, сесть за стол, мне не давало покоя постоянное чувство невыполняемого долга, потерянного времени, хотя и знаю, что потерянного времени не бывает. Думаю, что потребность как-то упорядочить, оформить возникающие мысли, перенося их на бумагу, донести эти мысли до других людей для многих естественна. Пренебречь этой потребностью, противиться ей - можно ли полагать за добродетель? Может, для меня в том и будет исполнение Божьей воли, чтобы таким образом привнести в мир свой опыт приближения к Богу?...
  
  * * *
  Известная фраза М. Булгакова 'рукописи не горят', пожалуй, не просто красивая метафора, как она воспринимается многими. В буквальном, узком смысле, физическим пламенем сгорит, конечно, всякая бумажка, как и все прочие предметы материального мира, о чем свидетельствует Библия (и научные предвидения, и простая логика). Но не могут исчезнуть принадлежащие вечному духовному миру плоды умственного и духовного труда, что нашли временное символическое отражение в значках на бумаге.
  О силе событий духовной жизни размышлял Л.Толстой. Он считал, что если какая-нибудь мысль, идея действительно нужна человечеству, то она явится в мире в любом случае. Материальному ее носителю, человеку, можно заткнуть рот, бросить его в темницу, но мысль освободится, проникнет сквозь любые стены. Через тебя ли явится эта мысль, через другого - перед лицом вечности не имеет никакого значения. Унизительная возня вокруг так называемых 'авторских прав' - следствие неуемной гордыни и алчности. Праведные мысли не могут быть предметом купли-продажи. Права на них принадлежат Богу. Разве 'для прибытка' проповедовали апостолы? Если же мысли продаются и покупаются - это верный признак их сатанинского происхождения.
  
  * * *
  По ходу жизни мне везло встречать людей, своими потенциальными возможностями, талантами, нравственными качествами вряд ли уступающих прославленным поэтам, писателям, ученым... Кто-то что-то сделал для 'самоутверждения', для признания в мире, но в большинстве так и остались они никем не признанными, невостребованными, замкнутыми только на себе, с судьбами в основном неустроенными, безалаберными, в общем мнении неудачники. А значит и просто глупцы, а то и психически неполноценные.
  У кого-то из великих я прочитал, что нечего сожалеть о талантах, погубленных обстоятельствами. Дескать, если талант настоящий, то он преодолеет всякие обстоятельства. А иначе и таланта не было.
  И я считаю, что сожалеть не стоит, но по другой причине. И земные достижения, и земная слава - все преходяще, все обречено. Неистребима вечная душа. И если кого-то обстоятельства возносят в этом мире, то это вовсе не признак его превосходства в глазах Бога. Более того, я полагаю, что жизненными обстоятельствами (или пусть преодолевая их) чаще возносятся не самые лучшие, - ведь и мир меняется не к лучшему. Человеку духовному некогда бороться за место под солнцем, ему бы о душе подумать.
  Не нужно быть победителем в этом мире. Быть победителем в мире - значит быть миром побежденным. Великий подвиг: потерпев поражение во всех его состязаниях, победить в борьбе с самим собой, сохранив спокойствие и твердость духа, веру, надежду, любовь.
  В общем уважаемый мною философ Григорий Сковорода когда-то хвастался: мир меня ловил, но не поймал. Ошибся уважаемый философ - мир очень ловко поймал его, создав вокруг его имени культ, даже окарикатурил его, поместив портрет бессребреника на крупной денежной купюре. О тех, кого он не поймал, мир молчит. Не станет мир превозносить человека, который его победил.
  
  * * *
  Чем умнее, талантливее есть (или считает себя) человек, тем больше дорожит он своей индивидуальностью. И значимость, ценность личности в наших глазах во многом зависит от степени неповторимости, особенности, новизны того, что она приносит в мир.
  Но Библия предостерегает нас от культивирования собственной исключительности. Сам дух христианства противится этому.
  'Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее' (Матф.10:39).
  Чем ближе человек к Богу, тем больше в нем от Христа и меньше личного, индивидуального. Великие христианские подвижники в своей святости очень похожи друг на друга (хоть и сохраняют индивидуальности).
  Однако мы знаем и то, что во всемирном процессе сочетаний, взаимодействий непохожих людей, народов, культур, цивилизаций созидается общее духовное богатство человечества, которое не есть простая сумма слагаемых, а представляет собой качественно иную сущность космического масштаба. Для развития, совершенствования этой иной сущности имеет смысл, просто необходимо существование ярких индивидуальностей. Но в Библии я и намека не находил на наличие такого явления, как мировая культура, цивилизация, или чего-то подобного, не говоря уже о необходимости его развития. Не имеем ли мы здесь дело с вымыслом, с одним из многих мыслительных соблазнов, тупиков, подстраивать и заводить в которые нас так горазд сатана?
  А вообще-то правильный духовный путь личности ведет не к потере индивидуальности, а к сближению с Богом в высшей точке ее расцвета. На этом пути теряется случайное, наносное, неважное, вредное, - то, что и делает личность в наших глазах неповторимой.
  Русский философ Н. Бердяев об этом говорил: '...человек себя приобретает и себя утверждает, если он подчиняет себя высшему сверхчеловеческому началу и находит сверхчеловеческую святыню как содержание своей жизни, и наоборот, человек себя теряет, если он себя освобождает от высшего сверхчеловеческого содержания и ничего в себе не находит, кроме своего замкнутого человеческого мирка'.
  А всемирная духовная сущность как реальное явление есть - в Церкви, которую 'врата ада не одолеют' (Матф.16:18).
  
  * * *
  Усложняется жизнь, умножается количество знаний и изобретений, источников эмоций и впечатлений. Усложняется и внутренний мир человека. Однако, усложняясь, внутренний мир разрушается.
  Последние века не одному мне представляются временем распада, разрушения нравственных, духовных, культурных ценностей, временем распада традиционных связей между людьми. Человечество чувствует это и инстинктивно ищет синтеза. Коммунистическая идея и практика - это, помимо всего, и судорожная, обреченная на неудачу попытка остановить распад, изменив внешние формы существования человечества. Остановить распад, достигнуть синтеза можно только через единение с Богом, очистившись от шелухи цивилизации. Многие умы через хаос мыслей подходили к этому пониманию. В молодости я как открытие принял такую мысль Германа Гессе:
  'Вместо того, чтобы сужать свой мир, упрощать свою душу, тебе придется мучительно расширять, все больше открывать ее миру, а там, глядишь, и принять в нее весь мир, чтобы когда-нибудь, может быть, достигнуть конца и покоя. Этим путем шел Будда, им шел каждый великий человек - кто сознательно, кто безотчетно, - кому на что удавалось осмелиться. Всякое рождение означает отделение от вселенной, означает ограничение, обособление от Бога, мучительное становление заново. Возвратиться к вселенной, отказаться от мучительной обособленности, стать богом - это значит так расширить свою душу, чтобы она снова могла объять вселенную'.
  Теперь вижу в этих словах лишь некий намек, приближение к пониманию человеческого пути, но нет в них чувства, веры в Бога, нравственного содержания; слово Бог употребляется в абстрактном, пантеистическом каком-то смысле. А потому нет и цели, вносящей смысл и ясность.
  
  * * *
  Один западный высоколобый искатель экзотических духовных откровений так отозвался о православном монашестве: интересный вариант буддизма. На посторонний поверхностный взгляд, эти два мировоззрения близки пониманием земной жизни как области зла и страданий, а спасение находят в преодолении страстей, в отказе от участия в жизни. а поскольку в буддизме 'путь спасения' обставлен детальнейшими заумными философствованиями, гипнотизирующими магическими ритуалами, безбожный ум склонен видеть в нем нечто более 'глубокое' по сравнению с 'простым' христианством.
  То, в чем безбожный, 'поврежденный' ум видит чуть ли не высоты откровения, для христианина детский лепет, слепые блуждания в виду открытой всем истины.
  Можно посочувствовать рациональному уму, не замечающему разницы между бесчувственной, безжизненной, бессмысленной нирваной и одухотворенной жизнью с Христом, полной смысла и красоты.
  Христианство не убивает страсти. Оно их усмиряет, обуздывает. Там, где нет страстей, нет и христианского подвига. Христианские подвижники часто говорят о необходимости достижения 'бесстрастия'. Но христианское 'бесстрастие' - это не буддистское равнодушие, это победа духовной природы человека над животной. 'Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями' (Гал.5:24). 'Духа не угашайте' (1Фес.5:19), 'духом пламенейте' (Рим.12:11), - призывает нас апостол Павел. Настоящий христианин - это не равнодушный человек, убивший в себе все человеческое, а человек живой, полнокровный, который знает цену всем страстям и соблазнам мира и имеет от Бога силу поставить их на надлежащее место. 'Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его' (Иаков.1:12). Так Христос, находясь в человеческом теле, имел и все чувства человеческие; потому и был искушаем сатаною в пустыне (Матф.4:1-10), но показал нам пример верности Богу.
   'Разочаровавшиеся' в христианстве интеллектуалы потянулись к буддизму (и прочим чуждым нам учениям) потому, что увидели в нем 'благородный' путь ухода от жизни - и только (другого там и нет). Не они 'разочаровались' в христианстве, а христианство разочаровалось в них. Оно вытолкнуло их, когда их нравственное разрушение достигло степени несовместимости с христианством, которое, в отличие от буддизма, не уводит от жизни, а воскрешает к жизни новой.
  Из всех трагедий человека это самая большая - когда больная душа теряет способность к исцелению и воскрешению, а ищет, где бы только укрыться, как делают это животные, почуявшие свой смертный час.
  Не будет большим преувеличением даже такой вывод: вся история философии последних веков, в том числе - и даже в первую очередь - религиозной, есть, в сущности, либо история более или менее успешного сопротивления такому 'выталкиванию' - в лучшем случае, либо поиск 'укромного уголка' - в худшем.
  И сам я, вынужденный изводить себя постоянными мудрствованиями, вместо того, чтобы просто жить по Божьим заповедям, - один из многих таких 'сопротивляющихся'. Иначе не было бы и этих записок.
  
  * * *
  С юношеских лет запомнилось своей афористической категоричностью оправдание Вольтером самоубийства: если все потеряно и нет надежды, жизнь - это позор, смерть - долг. Многие годы лежало в памяти - и все, без осмысления. А ведь это высказывание сплошная ложь. Разве можно говорить о какой бы то ни было жизни, что в ней нет надежды?
  Иногда невольно думается: что это за жизнь такая, если для ее простого поддержания и продления надо прилагать обременительные, а порой и мучительные усилия? Жизни надо радоваться, - говорят. Но в Библии красиво сказано (и повторено, и подтверждено всем ее содержанием): '...человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх' (Иов.5:7).
  Высокопарное короленковское 'человек рождается для счастья, как птица для полета' - соль атеистической 'мудрости'. Однако, при видимом противоречии с библейской истиной, эти слова содержат в себе правду, о которой не подозревал их автор и которая Библии не противоречит. Конечно, Бог не садист. Пронизанная страданиями жизнь на земле - еще не вся жизнь, и даже не совсем жизнь, а некое эмбриональное состояние, подготовка к жизни.
  К жизни надо относиться как к долгу. На бессознательном уровне так принимает ее не только человек, но и вся живая материя. Были времена, когда я грешил осуждением людей, ведущих как бы бесцельное, бессмысленное, растительное существование. Однако ни о каком живом существе, пока оно живет, нельзя говорить, что у него все потеряно. Откуда мы знаем, что приготовил Бог для самого ничтожного на наш взгляд человека? Чего стоят наши субъективные и произвольные критерии 'ничтожности'?
  Осознание добросовестно исполняемого долга может принести счастье уже на земле. Но это лишь отблеск того, что нас ждет. Да и само ожидание тоже может быть счастьем. Знаем, что пострадать за Христа - счастье для искренне верующего. Само страдание может нести радость, свидетельствуя о том, что Бог нас не забывает - 'Господь, кого любит, того наказывает' (Евр.12:6).
  
  * * *
  С многолетним опозданием читаю 'Бодался теленок с дубом' А.Солженицына. Непредставимы 70-80-е годы, как раз годы моего учения и взросления, без этого имени. Самый громкий тогда символ духовного сопротивления, стойкости, мужества. Отношением к нему, вроде лакмусовой бумажки, можно было определять степень гражданской и духовной свободы каждого. Уже знание того, что он есть, давало душе поддержку.
  Но другое время, другой уже я. Смотрю повзрослевшим, все более определяющимся взглядом, с позиций христианства.
  Нет причин сомневаться в искренности, твердости (и обоснованности) веры Солженицына в Божье водительство. Но как поверхностно, односторонне коснулась вера его души. Только и верит, что в свое мессианство. Не о вере даже говорить приходится, а о суеверии. (Как пример, демонстративный спор с тюремным начальством о нательном кресте при задержании. 'Мне в камере нужен!' Чистой воды идолопоклонство, фетишизм дикаря. Не Евангелие ведь попросил, что было бы куда уместнее). Разве к лицу христианину с такой истинно большевистской, ленинской яростью, презрением, с такими оскорблениями обрушиваться на своих гонителей, быть таким мстительным? А как же слова Христа о непротивлении злу, о любви к врагам?
  А может, не так уж слишком отступает Солженицын от христианства в своей ярости?
  Сам же Христос не очень церемонился в выборе слов, общаясь со Своими противниками, сравнивал их с окрашенными гробами, называл 'порождения ехиднины', 'лицемеры', 'безумные и слепые'...
  Да и христианские апостолы проповедовали кротость и смирение весьма напористо и эмоционально.
  Подумаешь дальше: а что такое вообще - христианское смирение? Вряд ли это обыденная житейская покорность всему, расслабляющая пассивность, бездеятельность. Такое безжизненное смирение подходит скорее буддистам. Христианское смирение - это безграничная покорность Богу, Его воле, но никак не покорность миру и его властителю дьяволу. 'Итак покоритесь Богу; противостаньте дьяволу, и убежит от вас' (Иаков.4:7). Наш Бог требует от нас активности. 'Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа' (Матф.28:19), - напутствовал Христос апостолов. Каждый христианин - по призванию боец против греха. 'Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха' (Евр.12:4), - напоминает своим последователям апостол Павел. Высокая ярость Божьих служителей - это не та человеческая ярость, что происходит от ненависти и злобы, о которой сказано: 'Всякое раздражение и ярость, и гнев и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас' (Ефес.4:31). Это ярость, рожденная любовью к Богу, ярость праведного гнева, присущая Самому Богу, - 'Совершил Господь гнев Свой, излил ярость гнева Своего...' (Плач.4:11).
  Досадно видеть, как сила справедливого, казалось бы, гнева уходит в пустоту, как люди обманывают себя, отдавая жизни достижению призрачных земных целей, борьбе с земным злом, забывая о главной цели человека.
  Борьба с земным злом могла бы иметь смысл как средство, закаливающее душу. Но приобретенные таким образом духовные силы с дьявольской последовательностью еще крепче привязывают нас к этому миру, 'лежащему во зле'.
  И темпераментом, и поведением, да и всем строем мышления Солженицын напоминает мне неистовых ветхозаветных пророков и христианских апостолов. Но такими были и пророки коммунизма. В среде языческой религии коммунизма появление пророков-обличителей вроде Солженицына вполне естественно. Только что в них от христианства, кроме нательного крестика, который им нужен больше, чем Слово Божье?
  Отчаянная борьба Солженицына, при всем ее благородстве, напоминает бой с тенью (как, впрочем, и всякая борьба с социальным злом). Сейчас, когда на смену поверженным противникам встают враги едва ли не коварнее (почву для которых готовил в числе прочих и Солженицын), он и сам должен бы это понять.
  А между тем, правильное понимание человеческой судьбы у Солженицына есть. В 'Архипелаге ГУЛАГ' он пишет (правда, как бы предположительно, в скобках), что 'смысл земного существования - не в благоденствии, как все мы привыкли считать, а - в развитии души. С такой точки зрения наши мучители наказаны всего страшней: они свинеют, они уходят из человечества вниз. С такой точки зрения наказание постигает тех, чье развитие - о б е щ а е т'.
  И дальше - 'говорю непреклонно: Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!'
  Но тогда зачем написан 'Архипелаг...' - с садомазохистским ковырянием ран, с проклятиями палачам? Разве христианское всепрощение, которое только и должно быть следствием такого понимания, вдохновило на его написание? Что эти подробности мучений могут дать человеческому сердцу? Гнев, ожесточение, ненависть к мучителям, желание отомстить?...
  Храня память о тысячах своих мучеников, на их примерах укрепляясь в вере, христиане не только не осуждают мучителей, но благословляют их, молятся за них: 'Отче! Прости им, ибо не знают, что делают'.
  Как часто все-таки встречаешься с несовпадением правильных мыслей с состоянием души. Здесь не лицемерие. За собой такое же замечаю. Здесь место для духовной борьбы. Вот только противоречия этого многие в себе не замечают или, замечая, оправдывают, даже считают такое состояние нормальным.
  
  
  * * *
  'Бог есть любовь'. Такова Его природа. Мы принимаем это определение, повторяем его и радуемся. И этого достаточно для верующего. Но существует и простое логическое объяснение, почему Бог есть любовь. Он Творец, Создатель, а лишь любовь может созидать.
  Для человека понять и объяснить природу любви так же невозможно, как понять и объяснить природу Бога. В своих бесплодных мудрствованиях мы не можем выйти за пределы отношений мужчины и женщины, в лучшем случае - родителей и детей. Пытаемся перенести сугубо земные, присущие всей животной плоти отношения в духовный мир, как-то приукрасив их, облагородив. Ищем во всем мужские и женские начала, придумываем некий идеал Вечной Женственности и т.п.
  А следовало бы понять, что отношения между полами, между родителями и детьми - всего лишь слабый знак, символ, образ, намек на нечто, недоступное нашему пониманию; как всякий символ - неполный, частичный. Вся наша жизнь складывается из таких малых и больших символов.
  Доступное нам понимание любви содержится в словах Христа: 'Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки' (Матф.7:12).
  То есть, по большому счету, подлинное чувство любви - это ощущение тождественности себя со вселенной. Я - есть вселенная, и вселенная - есть я. Как я могу не любить себя, то есть вселенную, которую и творю в соавторстве с Богом? Я и врагов люблю, потому что они часть моего мира, без них и меня бы не было.
  Есть не всегда осознаваемый глубокий смысл и логика в словах Христа: '...любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас и гонящих вас' (Матф.5:44). Здесь не просто смирение, здесь и здравый смысл: я и буду любить врагов, если пойму, что благодаря их проискам учусь терпению, смирению и другим христианским добродетелям.
  Недаром и так пишет апостол: 'С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка' (Иаков.1:2,4).
  И по-другому можно: любить, потому что не разделяешь людей на друзей и врагов, все для тебя равны перед лицом вечности, все заслуживают любви. Ведь преходящи, суетны обстоятельства, делающие врагов и гонителей, а человек всегда остается Божьим творением.
  А при внимательном взгляде можно увидеть и то, что любовь лежит в основе всякого проявления жизни. Даже если мы что-то ненавидим, это значит, что мы неосознанно любим свою ненависть. Иначе мы бы не допустили ее в себя.
  
  * * *
  Лев Толстой всегда казался чем-то близким мне. В жизни он искал того же, чего ищу я, чего ищут миллионы - Бога. Писательство - лишь путь, средство, он и сам об этом говорил. И что же нашел он при всем своем писательском гении?
  Он убеждал себя, что нашел Бога, истину, других пытался убедить, на весь мир проповедовал. Но рухнула его проповедь с его смертью. Несостоятельность ее он сам доказал, до смерти оставаясь неудовлетворенным. Тайный уход Толстого из Ясной Поляны - это акт отчаяния, сродни самоубийству. Ведь в сущности он не знал, куда идет и зачем. И закономерно пришел - к смерти.
  Лев Толстой для придания веса своим идеям мечтал за них пострадать. Распространенное заблуждение. Сколько крови пролито за вредоносные идеи - уж мы-то знаем. А Христос страдал не за 'идеи'. Он искупительная, спасительная Жертва за нас. Не страданиями и смертью Он убеждает, а воскресением, и не в ораторском Его искусстве дело.
  Жертва и воскресение Христа при всей материальной достоверности факта - величайших символ, прообраз страдальческого пути человечества, наглядно подтверждающий непрочность, иллюзорность нашей земной жизни и дающий великую надежду на воскресение к жизни иной, символ победы духа над плотью, жизни над смертью. В этом ее вечный смысл.
  А символом чего может быть жизнь и смерть Толстого? Только символом тщетности любых человеческих усилий найти рецепты всеобщего счастья на земле.
  Царство Божие не от мира сего. Поэтому всякие попытки использовать идеи христианства для устройства лучшей, счастливой жизни здесь, на земле, обречены на неуспех и в конечном счете - греховны. 'Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие' (Деян.14:22).
  Толстой много говорил о любви, о некоем 'законе любви'. Но настоящая любовь не нуждается в многословии. Состояние любви не достигается призывами и логическими обоснованиями. Когда Евангелие говорит 'Бог есть любовь', это еще не значит, что 'любовь есть Бог'. Любовь - это основное качество Царства Божия, куда ведет духовное (говорят еще - мистическое) слияние с Христом.
  Нравственное самосовершенствование не может быть целью и смыслом жизни ни само по себе, ни как условие совершенствования мира, потому что и наша земная жизнь, и весь мир не имеют смысла в самих себе ввиду их конечности. Нравственное самосовершенствование получает смысл лишь как условие и следствие нашего приближения к вечности, к Христу, Который Один 'есмь путь и истина и жизнь'(Иоан.14:6).
  Толстой - заблуждающийся, несчастный человек, без Христа, собственными усилиями вознамерившийся войти в Царство Божие. Но страшно еще и другое. Не о таких ли сказано: '...в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением' (1Тим.4:1-3)? И еще хуже. С позиций Евангелия Толстой несомненный антихрист. К нему и эти слова отнести можно: '...сам сатана принимает вид Ангела света, а потому невеликое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их' (2Кор.11:14-15).
  Причина же трагедии Толстого заурядна - непомерная гордыня, как бы он напоказ ни смирялся. Слишком высокого мнения был он о человеке, во всем полагался на человеческий разум, на человеческие силы.
  Он всем был богат: и талантом, и умом, и славой, и деньгами. Отказаться же от всего ради Христа ему оказалось не по силам. В мире он остался велик, в Царстве Божием - судить не нам.
  Справедливости ради замечу, что встречался мне человек, который рассказывал, как, читая Толстого, отталкиваясь от него, он пришел к Христу, не к толстовскому Христу-человеку, а к истинному евангельскому Христу-Богу, Спасителю.
  
  * * *
  Этот писатель (Юрий Бондарев) прославился неплохими повестями о войне, в которых описал свою молодость. Но потом потянулся за великими, стал писать скучные многословные романы с претензиями на 'философскую' глубину и многозначительность, а к старости так и окончательно вжился в роль судьи и учителя жизни. Ничего в этом нет зазорного, предосудительного - русскому человеку, в особенности писателю, это свойственно, и часто как раз этим он вызывает главный интерес. Так и о Юрии Бондареве говорю не в осуждение, а потому, что в его поздних откровениях нахожу на редкость четкое отражение устройства внутреннего мира современного человека.
  О своей жизни и работе в советской стране он говорит откровенно, с вызовом даже: 'Да, в той стране я был счастлив...', 'я был свободен'.
  Что ж, можно поверить. Человек, полностью сроднившийся с господствующей в обществе системой ценностей, не мыслящий других ценностей, может быть в рамках этой системы и счастливым, и свободным. Свободны коммунисты при коммунизме, свободны фашисты при фашизме; можно и так сказать, что свободны рабы, не мыслящие для себя иного состояния. Крах привычных ценностей для таких людей равнозначен краху всего мира.
  Не удивительны выходящие из-под пера такого человека слова: 'Я знаю: мир болен неизлечимо. И явные признаки его болезни мучительны для нашего поколения, которое видело этот мир еще здоровым, молодым в своей неиспорченности и красоте'.
  Ну, мир неизлечимо болен еще со времени грехопадения. А считать его 'здоровым, молодым, неиспорченным и красивым' в 30-40-е годы 20-го века, годы разгула большевистского и фашистского насилия, могут только люди породы Ю. Бондарева. Как правило, это люди цельные, с устойчивыми, легко вычисляемыми взглядами и реакциями, несокрушимо и агрессивно уверенные в собственной правоте. Для всего, выходящего за пределы их миропонимания, у них свой набор определений: 'недомыслие', 'полоумие', 'порнография совести', 'слабоумие' и еще поизощреннее, поругательнее.
  Конечно, самый великий писатель для него - М. Шолохов, так прямо и сказавший о себе и подобных: наши сердца принадлежат партии.
  Такие люди есть и должны быть в любом обществе, потому что они обеспечивают его стабильность. С уменьшением их количества и падением авторитета общество расшатывается, что и выпало нам наблюдать. На ближайшие годы, да и на обозримое будущее роль таких стабилизаторов общества переходит к предпринимателям, накопителям, устроителям собственного благополучия, людям, презираемым Ю. Бондаревым, но духовно родственным ему. Для них сегодняшний мир 'здоровый, молодой и красивый', как прошедший для Ю. Бондарева, потому что сами создают его и находят в нем простор для реализации своих интересов. Любой из них тоже может сказать о себе: 'Я свободен, счастлив' - и будет сам в это верить. Все они несут в себе симптомы 'неизлечимой болезни мира', замечая их друг у друга, но только не у себя.
  Христианство жестоко. Оно открывает людям глаза на эфемерность свободы и счастья в этом мире. Но христианство и милосердно. Оно открывает путь к истинной свободе и истинному счастью.
  Другой такой же советский писатель (Вл. Тендряков) как-то сумел, хватило ума, храбрости, честности выглянуть за предопределенные системой рамки - и растерялся, испугался. Такой вывод записал для себя, тайком, не для прижизненной печати:
  'При раскопках библиотеки Ашшурбанапала была найдена глиняная табличка со стихотворением. Автор его неизвестен, у историков он условно называется 'Вавилонский Экклезиаст'.
   Что же плачу я, о боги? Ничему не учатся люди...
  Увы, с тех пор и до сего дня'.
  Конечно, истина из бесспорных. Но все-таки почему 'увы'?
  Я думаю, что этим свойством человеческой природы подтверждается величайшая уникальность каждой человеческой личности, ее неповторимая ценность перед Богом. Что бы мы представляли из себя, живя опытом предыдущих поколений? Да это и невообразимо. Каждый человек должен сам, лично пройти своим путем и физических, и духовных испытаний. Лишь таким образом приобретенный опыт имеет ценность для души. Нам нужно набивать собственные шишки. Но так и должно быть, чтобы наше пребывание на земле было объяснимым и оправданным.
  
  * * *
  Как правильно по-христиански относиться к имущественному, социальному неравенству?
  И в Ветхом, и в Новом Заветах само собой разумеющимся, Богом установленным признается общественный порядок, при котором существуют одновременно и богатые, и бедные, и нищие, цари и подданные, хозяева и слуги. Даже рабовладение не осуждается в принципе. В Ветхом Завете материальное изобилие вообще служит одним из главных признаков Божьего благоволения. Для 'детства' человечества такие отношения с Богом понятны.
  Было бы странно, если бы Христос, отвергая весь земной мир ('Царство Мое не от мира сего' (Иоан.18:36)), придавал какое-то значение порядкам в этом мире, способам распределения его богатств. Значение имеет готовность человека принять Царство Божие, что напрямую зависит от привязанности к ценностям земного мира. Поэтому и отношение к богатствам простое.
  'Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие' (Матф.19:23-24).
  Один защитник богатых так выкручивался: вот видишь, Иисус не говорит, что богатому невозможно войти в Царство Небесное, Он говорит - трудно, а это значит, что все-таки возможно. Возможно, - согласился я, - если он выполнит условие Христа: '...продай имение твое и раздай нищим' (Матф.19:21). Говорят еще, что важно не богатство, а 'отношение' к богатству. И тут не спорю: если человек не хочет быть богатым, он и не будет им.
  Обратим внимание: в притче о богаче и нищем Лазаре (Лука.16:19-31) ни словом не упоминается об их праведности или неправедности. Говорится только, что богач 'одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно', а Лазарь 'лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача; и псы приходя лизали струпья его'. В ответ на мольбы богача об облегчении посмертных мук 'Авраам сказал: чадо, вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь'.
  Какие здесь нужны комментарии? В Библии нет ничего случайного. Очевидно, страдальческая жизнь на этой земле сама по себе позволяет надеяться на 'утешение' в ином мире. И наоборот.
  Убеждают меня в этом и такие слова Иисуса: 'Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь... Напротив горе вам, богатые, ибо вы уже получили свое утешение'(Лука.6:21,24).
  Знаю такое ханжеское возражение: дескать, богача погубило не богатство, а неверие. Конечно, если б богач 'слушал' 'Моисея и пророков', то не 'пиршествовал блистательно' рядом с больным и голодным Лазарем. И притчи бы тогда не было. Во все времена нас держит в рабстве не богатство, а сребролюбие и сластолюбие, голос плоти, заглушающий голос Христа: '...продай имение твое и раздай нищим' (Матф.19:21).
  В общем, мы должны спокойно принимать существующее состояние мира - с богатыми, бедными, нищими ('...нищих всегда имеете с собою' (Матф.26:11)), управляющими и исполняющими, зная, что человеческими усилиями, на земле, оно изменено быть не может. Лишь смуты, взаимная вражда, зависть, ненависть... В любом положении мы должны думать прежде всего о душе.
  Н.Бердяев пишет: 'Христианин должен по-христиански решать социальный вопрос'. А я говорю: христиане вовсе не должны касаться социальных вопросов, не их это компетенция. Разве хоть словом обмолвился Христос о 'социальных вопросах'?
  
  * * *
  Божественное предопределение часто отрицают на том основании, что в мире существует множество несправедливостей. Недоразумение происходит от того, что мы в своей гордыне низводим Бога до собственного уровня и не хотим допустить существования недоступной нам логики, логики Божественного промысла. Мы можем пытаться понять непонятное, но должны всегда помнить о своей ограниченности.
  Как-то в разговоре один верующий засомневался: при разрушении Иерусалима пострадало и погибло много людей, в том числе и христиан. В чем их-то вина? Но тут же сам себе и ответил: для христианина страдания и смерть - не трагедия, наоборот, это единственный путь, которым он может войти в Царство Небесное.
  Разве можем мы, твари, призывать к ответу Творца за Его действия? Удручающий пример маловерия и даже кощунства показал всему миру папа Бенедикт XVI, при посещении мемориала в Освенциме вопросивший: 'Господи, как Ты мог допустить такое?'
  В сознании христианина понятия справедливости-несправедливости должны отсутствовать, поскольку высшая справедливость в руке Бога и нашему пониманию недоступна. А всякие помыслы о достижении справедливости на земле - не от Бога; им неизменно сопутствуют зависть, озлобленность, насилие. Да и как я могу говорить о какой-то несправедливости ко мне, если знаю, что 'любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу' (Рим.8:28).
  'Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? Для чего бы нам лучше не терпеть лишения?' (1Кор.6:7).
  'Ибо то угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу' (1Петр.2:19-20).
  В мире нет и не происходит ничего такого, о чем допустимо сказать: это не имеет права на существование. Все существующее потому и существует, что имеет на это право.
  Пугающие, сбивающие с толку, несущие страдания, колеблющие слабых в вере (и укрепляющие сильных) явления земной жизни: убийства и самоубийства, смерть детей, войны, стихийные бедствия и эпидемии, извращенные страсти - случаются, помимо прочего, еще и потому, чтоб сохранялись понятия об идеале и стремление к совершенствованию.
  Есть непростой смысл в часто цитируемых словах из гетевского 'Фауста': 'Я часть той силы, что, вечно желая зла, творит добро'.
  Какими бы жестокими, несправедливыми ни казались нам страдания, конечная их цель - наше благо. Иначе зачем бы Бог допустил их в мир.
  Даже зрелище страданий невинных детей, терзая мою душу, не заставит меня усомниться в Божьей любви, потому что я знаю, 'что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас' (Рим.8:18).
  Я думаю, что страдания, как и вообще зло (власть дьявола), - такая же принадлежность временного земного мира, как жизнь и смерть, пространство и время, свет и тьма, звук и всякая другая 'тварь'. Имея в себе 'начаток' вечного Духа, мы можем возвыситься над 'тварью', осознать ее преходящий характер.
  'Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит' (Матф.18:7).
  Нетрудно увидеть, что речь идет не только о каких-то конкретных людях и их пороках. А подразумевается, что и само существование в этом мире пороков, всяких неустройств, бед, зла неизбежно. Христос сказал: 'Не противься злому' (Матф.5:39). Греховно противиться тому, что допущено в мир по великому Божьему плану. Но что же? Опустить руки? Нет. В нашей воле, чтобы соблазн пришел не через нас. И это будет большим достижением.
  Признавая необходимость зла в земном мире (а тем как бы оправдывая его), мы ставим себя перед соблазном уравнивания в правах зла с добром, дьявола с Богом. Еще в первые века после Р.Х. Церковь столкнулась с таким духовным дуализмом в обличьи манихейской ереси, Церковью решительно осужденной. Склонность к преувеличению роли зла коренится в нашей земной природе. Поэтому отзвуки манихейства слышны в наших оценках зла и сегодня. Слышны они и в упомянутом высказывании папы Бенедикта XVI, и в попытках оправдать сопротивление злу насилием. Ну а для безбожного ума, над которым властвует плоть, зло должно выглядеть ужасной, всепроникающей силой. Потому-то больше всего возмущаются существованием зла и самые беззащитные перед ним люди, далекие от Бога.
  Наше восприятие зла субъективно и изменчиво. Все знают, что 'время лечит'. О том, что в молодости было для нас злом и трагедией, в зрелые годы мы вспоминаем спокойно, даже благодушно, а иногда с иронией. Воспоминания о страданиях военных лет для многих фронтовиков служат оправданием всей их последующей благополучной жизни. А прошедшие трагедии мировой истории, оставшиеся на страницах учебников, никому уже не могут принести горя, а даже напротив - знания о них представляются нам благом, они дают нашей душе что-то нужное ей. Пережитое зло превращается в свою протвоположность.
  И наконец скажу так: в масштабах вечности зла нет совсем. Зло иллюзорно, как все, существующее во времени.
  
  * * *
  Обидно, огорчительно узнавать, как много русских религиозных философов, умных, благородных людей, не убереглось от соблазнов так называемого общественного служения, от участия в политике. Словно в каком-то наваждении живет русская интеллигенция. Приходится согласиться, что не только радикалы-атеисты, но и христианские писатели внесли свой вклад в раздувание русской смуты.
  Вот князь Е.Н. Трубецкой в работе 'О христианском отношении к современным событиям' (1917г.) говорит:
  'Христианство требует от нас единомыслия относительно основной цели жизни, а вовсе не относительно средств и способов ее осуществления. Бог есть любовь, и потому любовь должна осуществляться во всех человеческих делах. Вот цель, в стремлении к которой мы должны быть единомысленны; но в вопросе о средствах, о способах осуществления этой цели не существует каких-либо общеобязательных рецептов. Тут открывается величайших простор индивидуальным мнениям'. (Интересно, что тогда делать с христианскими заповедями, этими 'общеобязательными рецептами'?)
  Дальше и к тому подводит, что в особо сложные моменты истории 'должна действовать всеобщая политическая повинность, нравственно столь же обязательная, как и повинность воинская'.
   К месту вспоминается и св. Сергий Радонежский, благословивший на ратный подвиг Дмитрия Донского и пославший ему в помощь двух иноков-витязей.
  И вдруг начинаешь понимать, что все эти рассуждения вполне в духе большевистского типа мышления. Если ради своего благополучия, благополучия своей страны, народа (партии, церкви) можно - и даже нравственно - убивать иноземных врагов, то почему бы не убивать и врагов внутренних? Во имя любви к ближнему убивали друг друга христиане-белогвардейцы и атеисты-большевики. Кто из них прав? Никто. Потому что одни исказили Христа, а другие и вовсе Его отвергли. И те, и другие 'осуществляли' в своих делах не любовь, а преследовали собственные земные интересы, добивались земного благополучия или защищали его. Истинная любовь требует от нас 'не противиться злому', 'любить врагов', 'благословлять гонящих нас'.
  Даже участие в политике, так сказать, бескровной наносит христианской душе несомненный урон, разжигая страсти, увлекая в сеть интриг и лицемерия, без чего никакой политики не бывает и что не возместится никакими земными выгодами.
  Вот и такой большой философ, как В. Соловьев, еще раньше писал: 'Как нравственность христианская имеет в виду осуществление Царства Божия внутри отдельного человека, так христианская политика должна подготовлять пришествие Царства Божия для всего человечества как целого, состоящего из больших частей - народов, племен и государств'.
  Как может политика быть христианской, если назначение ее - 'служить маммоне'? Как может она 'подготовлять пришествие Царства Божия'? Да и что это такое явно не евангельское понятие 'Царство Божие для всего человечества как целого', если известно, что 'Царство Божие внутрь вас есть' и что 'мало избранных'? А готовить Второе Пришествие Христа нас никто не уполномочивал, тем более, что это значило бы целенаправленно увеличивать в мире зло - вплоть до воцарения антихриста.
  Или еще один знаменитый властитель дум (без иронии) Н. Бердяев: 'Самое пагубное, когда христиане становятся в позу реакции против движения рабочих масс и против завоеваний техники вместо того, чтобы одухотворять и облагораживать происходящие в мире процессы, подчинять их высшей цели'.
  Что было бы, если бы мы, вместо того, чтобы отрицать ложь, предательство, воровство, разбой, беспорядки и другие подобные 'происходящие в мире процессы' стали бы 'одухотворять' их и 'подчинять высшей цели'? Впрочем, человечеству не привыкать оправдывать ложь и убийства, что не меняет их сути. А именно в этом ряду и 'движения рабочих масс', и 'завоевания техники'. 'Поза реакции' против них и есть единственная возможность приуменьшить их разрушительное воздействие на человеческие души.
  Христианин не может и не должен пытаться повлиять на устройство дел в этом мире, потому что миром этим распоряжается сатана. Пытаясь изменить какие-то земные порядки, христианин неизбежно вступает в 'деловые' отношения с сатаной, со всеми вытекающими последствиями (с кем поведешься, от того и наберешься).
  Русский философ С. Франк в книге 'Смысл жизни' на многих страницах подробно и убедительно доказывает иллюзорность земных ценностей, необходимость служить 'абсолютному благу', Богу. Но вот он подходит к неизбежному вопросу 'о духовном и мирском делании', об участии верующего в делах мира. И начинаются досадные, непоследовательные, трусливые спекуляции. Причисляя себя к православной традиции, С. Франк, как бы сквозь зубы, допускает монашество; но тут же своими рассуждениями заставляет усомниться в самой его возможности. Ход его мысли таков. Признавая необходимость 'отречения от мира', С. Франк делит его на 'истинное' и 'ложное'.
  'Истинное заключается в действительном подавлении в себе мирских страстей, в свободе от них, в ясном и действенно подтверждаемом усмотрении призрачности всех благ. Ложное отречение состоит в фактическом пользовании жизненными благами, в рабстве перед миром и желании вместе с тем не соучаствовать действенно в жизни мира и наружно не соприкасаться с его греховностью. При таком мнимом отречении человек, стараясь воздерживаться от внешнего соучастия в грехах мира, но пользуясь его благами, грешит на самом деле больше, чем тот, кто, соучаствуя в мире и обременяя себя его греховностью, стремится в самом этом соучастии к конечному преодолению греховности'.
  Прочитав эти слова, я сразу растерялся. Что же получается? Сам Христос грешил больше, чем любой из окружавших Его. Ведь не участвуя Сам и призывая других не участвовать в грехах мира, не служить 'маммоне' ('никто не может служить двум господам' (Матф.6:24)), Христос ел хлеб, который вряд ли вырастил и испек Сам, одевался в одежду, которую вряд ли изготовил Сам, - то есть получил эти блага от мира.
  По С. Франку выходит, что 'истинным' отречением от мира следует признать первобытную жизнь на подножном корму где-нибудь в пещере - в лучшем случае, в худшем - смерть от голода и холода. Ведь даже железными орудиями мы не вправе пользоваться, потому что это было бы использование 'благ мира', а значит отречение наше оказалось бы 'ложным'. А поскольку 'истинное' отречение невозможно, христианин, чтобы не впасть в отречение 'ложное', обязан участвовать в греховных делах мира в полном объеме. Другими словами, С. Франк предлагает бороться с преступностью (греховностью) соучастием в преступлениях (грехах). Так живет земной мир, постоянно воспроизводя преступность, которая поэтому является его неотъемлемой частью. О каком 'конечном преодолении греховности' можно говорить в таком случае?
  Нет, не этому учит нас христианство.
  Тем, что мы дышим воздухом, пьем воду и едим хлеб, мы обязаны Богу, а не миру. Сатанинский мир лишает нас Богом данного права свободного доступа к Его дарам и взамен разрешения ими пользоваться требует от нас соучастия в его делах, попросту шантажирует. Мы помним, что по Божьему попущению в ведении сатаны находятся 'все царства мира и слава их'. Но право на необходимый для жизни минимум верующий человек имеет от Бога. 'Итак не заботьтесь и не говорите: 'что нам есть?' или: 'что пить?' или: 'во что одеться?' Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом' (Матф.6:31-32). И если мы получаем этот минимум как бы из рук сатаны, то мы получаем принадлежащее нам по праву. Нам возвращается украденное у нас. И если кто-то (например, С. Франк) нас пытается убедить, что за возвращение украденного мы обязаны участвовать в воровских делах, мы понимаем, с чьего внушения это делается, кому это на руку.
   С.Франк пишет, что 'религиозный аполитизм есть лицемерие и ханжество'. Тем самым он обвиняет в лицемерии и ханжестве Самого Христа. Ведь не был Христос политиком, не занимался проблемами государственного устройства! Никакого отношения не должны иметь эти исключительно земные проблемы к жизни верующего. Причина и цель всех политических и общественных движений, революций, войн, даже мелких реформ - в стремлении покомфортнее устроить жизнь на земле. Степень участия верующего в этих делах зависит от силы его веры, от степени приближенности к Богу. Но как можно маловерие вменять христианину в обязанность!
  Главная обязанность христианина - возрастать в вере и по мере возрастания удаляться от греховных дел.
  Защита неправого дела толкает и на недобросовестные приемы.
  'Насилие над людьми, принудительная борьба даже с преступником есть грех и выражение нашей слабости; но истинно свободен от этого греха не тот, кто равнодушно смотрит на преступление и холодно пассивен в отношении причиняемого им зла, а лишь тот, кто в состоянии силою Божьего света просветить злую волю и остановить преступника; всякий иной меньше грешит, применяя насилие к преступнику, чем равнодушно умывая руки перед лицом преступления'.
  Не может быть христианина, который 'равнодушно смотрит на преступление'. Человек, любящий Бога, не может быть равнодушным ко злу, то есть к греху. Тогда о ком здесь речь? И человек равнодушный, и человек, сознательно применяющий насилие к преступнику, - оба не христиане, оба лишены благодати Божьей. В рамках мирских, земных отношений кажется предпочтительнее тот, кто борется со злом насилием (благодаря чему преступность и сохраняется, потому что поддерживается количество зла в мире). Но перед лицом вечности, перед лицом Бога любви преступники оба.
  Сопротивление злу злом же, насилием - и есть самая настоящая победа зла, наше подчинение ему.
  Христианину же, чтобы не применить насилие к преступнику, требуется гораздо большее мужество, чем применить его, поддавшись всем низменным, животным по природе страстям. Что мы защищаем, применяя насилие к преступнику? Имущество, спокойствие, здоровье, жизнь... Но ведь все это земные ценности (даже сама наша земная жизнь), которые не стоят того, чтобы ради них грешить и тем самым отрекаться от Христа, вновь и вновь распинать Его в себе. Всякий сознательный грех есть отречение от Христа, во имя чего бы он ни совершался.
  Интересно, что, отстаивая свои взгляды, С.Франк вынужден дополнять христианство, вернее - возвращать его к Ветхому Завету: вводит понятие меры греха. И не замечает, что тем самым лишает христианство его смысла. Ведь потому-то и нужна была Голгофская Жертва, что все мы равно грешны перед Богом, равно нуждаемся в искуплении. 'Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем' (Иаков.2:10). Перед Богом равно грешны и мелкий прелюбодей, и кровавый серийный убийца. Спасает нас только благодать, милость Господняя, а уж никак не мера наших грехов. Только раскаянием в грехах (любых) и принятием Христа, Который взял на Себя наши грехи, мы спасаемся, а не собственными заслугами.
  Участие христианина (вслед за Христом) в делах этого мира, который 'лежит во зле', - быть 'солью земли', 'светом мира', нравственным ориентиром, тревожащим совесть. 'Вы - соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?... Вы - свет мира... Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного' (Матф.5:13-16). И это очень немало, это даже решающе для существования мира, как решающа роль Солнца в нашей физической жизни.
  (Когда-то я не понимал, как может соль потерять свою силу, перестать быть соленой. Но в Библии не может быть беспредметности. И вдруг меня осенило, я вспомнил школьную химию. Соль перестанет быть соленой, если ее обработать концентрированной серной кислотой, хотя солью как химическим соединением останется, но уже кислой. Так и христианин теряет благодать Божью, соучаствуя в греховных делах. Как серная кислота для соли - так грех для христианской души.)
  Да, любовь должна быть деятельной, но должна она быть конкретной, направленной на живых окружающих нас людей. Помогите этому больному, накормите этого голодного, приютите этого бездомного - делать так постоянно куда труднее и неблагодарнее, чем возбуждать людей политическими лозунгами, которые могут быть правильными, но в реальном воплощении давать результаты непредсказуемые и часто удручающие и даже ужасающие. Но это и есть христианская любовь. Так поступал Христос. Прежде, чем спасать человечество, спаси сначала себя. А спасешься сам, спасешь вокруг тысячи других, - как справедливо говорил св. Серафим Саровский. (Да и кажется мне, и жизнь это подтверждает, что у простых старцев, монахов, отшельников большему научишься, чем у премудрых философов-богословов.)
  
  * * *
  Надо заметить, что второй по важности вопрос, как правильно жить (первый - во имя чего жить), в русской общественной мысли всегда был на первом месте - и у атеистов, демократов, революционеров, и у идеалистов, консерваторов, богословов. А ведь Христос сказал: 'Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам' (Матф.6:33). А мы направляем все усилия на достижение 'этого всего', что должно 'приложиться'. Вместо Царства Божия, которое 'внутрь вас есть', мы замахивается на построение Царства Божия сразу для всех и на земле. Привлекательный идеал. Но как всякий идеал, человеческими целенаправленными действиями он недостижим. Более того, обязательно будет извращен - из-за нашего несовершенства. Библия обещает нам 'новое небо и новую землю' и тысячелетнее царство Христа на земле. Но тысячелетнему царству должно предшествовать восстановление Израиля, массовое развращение людей и владычество антихриста. А разве может христианин быть участником кровавых событий, в ходе которых эти пророчества уже осуществляются на наших глазах?
  Вступив в сотрудничество с миром ('преклонившись под чужое ярмо с неверными' (2Кор.6:14)), христиане оказались перед необходимостью оправдывать свое соучастие в преступлениях мира. Делают это просто: договорились в определенных обстоятельствах (по приговору суда, на войне) преступления не считать преступлениями. Помогают им в этом и философы. Н. Бердяев, допуская участие христиан в войнах, революциях, массовых насилиях, говорил о необходимости подчиняться законам некой 'особой' нравственности, действующей в истории и неприменимой к личной жизни. Стоит ли спорить? Нравственные требования Христа однозначны. Убийство всегда остается убийством.
  Мы только и можем 'не противиться злому', 'не судить', чтобы с одной стороны - не оказаться врагами Богу, с другой - не погубить свои души соучастием в преступлениях. 'Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит' (Матф.18:7).
  В тысячелетнем царстве Христа будут жить только достойные Его. А быть достойными нам по силам. Этому учит Благая весть. Бытие же Царства Божия, как и развитие жизни на земле, и общий ход человеческой истории - прерогатива Бога, вмешиваться в нее величайший грех, сродни люциферову. И учит же нас Бог, и наказывает - вспомним строительств Вавилонской башни, а уже в наше время и с нашим участием - коммунизма. Пора, наверное, опомниться.
  (Кстати, знаменитое русское 'авось' - самый христианский подход к жизни. И без нашего вмешательства все в мире как-то образуется, уладится. На все воля Божья. Русский человек может думать, что он не верит в Бога, но, полагаясь на 'авось', он на самом деле Богу бесконечно доверяет. А это большего стоит, чем расчетливая вера.)
  
  * * *
  Мы принимаем как исторический факт гонения первых христиан и особенно не задумываемся об их причинах, поверхностно видя их прежде всего в том, что христиане отвергали языческое многобожие, отказывались отдавать божеские почести императорам. Светоний, спокойно замечая, как бы между прочим, о нероновых кровавых казнях, называет христиан 'приверженцами нового и зловредного суеверия'. Но почему 'зловредного'? На единобожие тех же иудеев римляне смотрели куда терпимее.
  Причины бояться, ненавидеть и преследовать христиан у языческого мира были весомее, чем расхождения по вопросу, чей бог лучше. Христиане посягнули на основы мировосприятия языческого человека. Они отвергли культ видимого мира, природы, земных радостей, страстей - все то, чем только и жил язычник.
  Языческому миру христианство должно казаться безумием. Выслушав апостола Павла, римский правитель Фест 'громким голосом сказал: безумствуешь ты, Павел! большая ученость доводит тебя до сумасшествия. Нет, достопочтенный Фест, сказал он, я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла'(Деян.26:24-25). Впрочем, и сам апостол Павел соглашался: 'Мы безумны Христа ради'(1Кор.4:10). Но он же и заметил, что 'мудрость мира сего есть безумие пред Богом'(1Кор.3:19).
   Противостояние было неизбежным, об этом предупреждал и Христос. 'Не мир пришел Я принести, но меч'(Матф.10:34). Оно должно было быть непримиримым. 'Что общего у света со тьмою?'(2Кор.6:14). И гонимыми неизбежно должны были оказываться 'кроткие и смиренные сердцем'.
  Но потом произошло неожиданное. Произошло не только примирение, но и гонимые с гонителями стали временами меняться местами. 'Кроткие сердцем' научились снаряжать крестовые походы, зажигать костры инквизиции, устраивать Варфоломеевские ночи, проповедовать 'кротость' с помощью огня и меча.
  Под видом обращения язычников христианство поступило к язычеству в услужение. Можно даже назвать точную дату официального заключения 'договора о сотрудничестве' между христианством и язычеством - 321-й год от Р.Х., когда император Константин узаконил празднование воскресенья, то есть придал христианству статус государственной религии Римской империи.
  Говоря современным языком, мир 'приватизировал' христианство и приспособил его к своим вкусам и потребностям. Но тем самым он согласился со своей обреченностью.
  
  * * *
  Когда-то Александра III просили помиловать убийц его отца. Он ответил примерно так: как христианин я их простил, но как государь я должен исполнять закон. И террористы были казнены. Многих ответ царя удовлетворил, показался вполне убедительным.
  Но не сказал ли Христос: 'Никто не может служить двух господам... Не можете служить Богу и маммоне' (Матф.6:24). Не будем обманываться: приобретение земной власти требует от человека поклонения дьяволу.
  'И возвед Его (Христа) на высокую гору, дьявол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему дьявол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое' (Лука.4:5-7). Знаю, найдутся возражатели, в самом Писании отыщут 'противоречие': 'Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению' (Рим.13:1-2). Христианину понятно, что речь идет об общественной иерархии, которая, конечно же, установлена Богом.
  Сказали апостолы и о допустимой мере непротивления властям - когда еврейский синедрион потребовал от них 'не говорить и не учить об имени Иисуса. Но Петр и Иоанн сказали им в ответ: судите, справедливо ли пред Богом - слушать вас более, нежели Бога?' (Деян.4:19).
  Простую констатацию факта, положения дел в мире: 'Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если ты делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое'(Рим.13:4) - лицемерные толкователи объясняют так, как если бы 'употреблять меч обязывает сам апостол'. Словно и не сказал Христос: 'Не противься злому'(Марф.5:39). Этак, пожалуй, в словах того же апостола: 'Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы'(2Тим.3:12) - можно увидеть призыв к гонениям на христиан. (Меня не смущает, что 'начальник' назван 'Божьим слугой', - я знаю, что и дьявол был создан как Божий слуга. И все козни его допускаются Богом для нашего же добра.)
  Для лукавых современников Христа, пытавшихся 'уловить Его' вопросом: 'Позволительно ли давать подать кесарю?', - ответ Христа: 'Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу' (Матф.22:17-22, Марк.12:14-17, Лука.20:22-26) - был исчерпывающим. 'И не могли уловить Его в слове пред народом и, удивившись ответу Его, замолчали'(Лука.20:26). Но их потомкам, в лукавстве и лицемерии превзошедшим своих учителей, эти простые слова Христа, четко ограничивающие наш долг перед государством выполнением требований, не вредящих душе и связанных исключительно с материальными отношениями, не дают покоя. (Заметим, кстати, еще раз, что отдавая 'кесарю кесарево', мы отдаем изначально нам не принадлежащее, потому что все земные ценности, 'все царства мира и слава их', отданы в распоряжение дьяволу.) И так и этак крутят они их, чтобы найти там то, чего нет - оправдание 'служению двум господам'. В неудержимом стремлении получше приспособить христианство к миру некоторые (например, называющий себя христианином философ И.Ильин) не останавливаются и перед тем, что высматривают в этих словах благословение войнам, потому что Христос, дескать, разрешил давать подать на содержание римских легионов. Это и есть 'приватизация' христианства в действии.
  Мы справедливо возмущаемся посягательствами государства на наш духовный мир, на Царство Бога. А себе позволяем беззастенчиво вмешиваться в дела государственного устройства и управления, не замечая, что тем самым добровольно отдаем себя в рабство миру.
  Дело христианина - быть 'светом мира', а уж миру самому решать, как на этот 'свет' откликаться. (Христос предсказал такую реакцию: 'Если Меня гнали, будут гнать и вас'(Иоан.15:20).)
  Поэтому греховны то и дело раздающиеся требования некоторых христиан вносить изменения в государственное законодательство. Насильственная христианизация мира - это что-то противоестественное, она невозможна, как невозможна насильственная любовь. Разве принуждал Христос кого-то следовать за Ним?
  Неловко слышать в спорах о смертной казни, об абортах ссылки на Евангелие, особенно от священнослужителей. Уж лучше бы вспоминали Маркса, Ленина, или просветителей, или социалистов-утопистов - это они претендовали на совершенствование земного мира. В крайнем случае, если уж так хочется земной мир устраивать по религиозным предписаниям, обращались бы к Ветхому Завету с его законом Моисея, регулирующим жизнь иудеев, или к законам шариата. Но тогда делайте обрезание и не называйте себя христианами. Оставьте в покое Христа, в Котором весь закон 'исполнен'. Христианин не убивает, не лжет, не ворует не потому, что подчиняется писаным земным законам, а потому, что он выше земных законов. Его закон - Христос, он 'написан' в сердце. Поэтому все споры о земных человеческих законах для христианина беспредметны.
  Не может царь быть христианином, так же, как и христианин не может быть царем. (Понятно, речь не только о царях, но и о любых властителях, политиках, олигархах. Честнее было бы им говорить, что они уважают христианские ценности, по возможности стараются применять их в жизни, но христианами быть не могут, потому что земные ценности им дороже. Но этого мы вряд ли дождемся - без лукавства и лицемерия такие люди немыслимы.)
  Поэтому так нелепо и беспомощно выглядит пожелание Л.Толстого царскому правительству, записанное в дневнике 1906г., 'прекратить все репрессии, согласиться на все требования..., чтобы не участвовать в зле, не быть в необходимости сдерживать, карать'. С равным успехом можно волков приучать к вегетарианской пище.
  Если ты стремишься к земной власти и при этом называешь себя христианином, да еще оправдываешь свое стремление какими-то добрыми целями, то ты 'волк в овечьей одежде', который хуже неприкрытого волка.
  Средние века проходили в пылу религиозных войн: христиане освобождали от мусульман Гроб Господень, потом католики и протестанты резали друг друга почти по всей Европе. Марксисты учили нас за религиозными лозунгами видеть сугубо земные, материальные интересы - и по большому счету были правы. Пусть сами враждующие и не осознавали земной подоплеки своего противостояния. Вражда и кровопролитие чужды самой сути христианства.
  Вспомним эпизод из Евангелия. В одном из селений Иисуса не приняли, 'потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики его Иаков и Иоанн сказали: Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа' (Лука.9:53-55).
  А знаем ли, какого духа мы, называющие себя христианами?
  И когда сейчас я вижу, как разрастается до опасных пределов конфликт между так называемыми христианским и мусульманским мирами (местами и переступая пределы), я понимаю, что плохо придется на Суде Божьем тем, кто для утоления своего неуемного властолюбия и алчности богохульственно спекулируют именами Христа и Мухаммеда.
  Заблуждаются те, кто историю религиозных раздоров, преследований, войн, историю земной Церкви изображают как 'историю христианства'. На самом деле это история мира, нагло присвоившего себе наименование 'христианский'. Христианство 'истории' иметь не может, потому что Христос не меняется. Во все века христиане, как и Христос, одинаковы, они 'не от мира сего', они принадлежат вечности.
  Можно не удивляться цинизму сатанинского мира, называющего себя 'христианским'. Но у подлинного христианина словосочетание 'христианский мир' должно возмущать совесть примерно так же, как 'христианский бордель'.
  
  * * *
  Каково место патриотизма в христианской системе ценностей? И вообще, место ли этому чувству в христианской душе? Сказано же, что во Христе 'нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос' (Кол.3:11).
  Между тем, преданность своему роду, племени, народу - одно из начальных, коренных чувств, обеспечивающих выживание человечества. Не выделяя патриотизм как отдельную добродетель, Ветхий Завет подразумевает его как необходимость, отождествляя с верностью Богу. Нет хуже предательства, чем поклонение 'чужим богам'. Национальная принадлежность отождествлялась с религиозной.
  Естественно, что в христианстве, принимающем в себя любые народы, национальный вопрос снимается. По идее в христианском обществе не может быть межнациональных противоречий. Но в своем христианстве мы - по несовершенству - не дотягиваем до такого уровня. И возникают разные христианские конфессии, церкви с национальными приоритетами, совсем как в ветхозаветные времена (тут и русское православие, и украинское униатство, и польское католичество). Это земные церкви, несовершенные. Не их имел в виду Христос, говоря, что Он создаст Церковь, 'и врата ада не одолеют ее'. Но и отвергать такие церкви нельзя. То, что во Христе 'нет ни Еллина, ни Иудея', - верно, будем знать это и помнить. Но что ж делать, если разным народам Христос видится по-разному. Он-то остается все равно Один. Наши перегородки до неба не достигают, - верно заметил один священнослужитель. (Но не следует ли из этого как бы успокаивающего замечания очень неутешительный вывод, что со своими перегородками и мы сами до неба не достаем?)
  На нашем земном уровне мы должны хранить верность своему народу, его обычаям, языку, культуре - ради сохранения полноты и целостности своей человеческой личности. Но и не забывать о земном происхождении этих ценностей, важности их именно в земной жизни, их временности.
  Привязанность к своей семье, народу, родине - чувства сугубо земные. У верующего человека одна семья, одна родина - Церковь Христова, Небесный Иерусалим. Но для нормальной жизни в земном теле мы должны иметь естественные чувства. Без чувств голода, холода, жажды, самосохранения, продолжения рода мы не можем нормально жить и выполнять свои обязанности по отношению к Богу. То же относится и к чувству патриотизма. Отсутствие патриотизма, как и любого из других чувств, или преувеличенное обострение любого из них разрушает человека или физически, или духовно, или то и другое вместе.
  Другое дело, сознательное подавление чувств, что при определенных условиях христианством предусматривается, даже требуется. Христос может потребовать от меня подавления и чувства патриотизма, и чувства самосохранения, если эти чувства будут призывать меня к нарушению Божьих заповедей. Даже чувства любви к близким, к себе. 'Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником' (Лука.14:26). Но чтобы чувства подавлять, их нужно иметь. Если их нет, то это уже и не человек, а что-то близкое к самому сатане.
  Заблуждение национализма, когда интересы нации подминают под себя все остальные, - это не просто ошибка ума, это победа животной природы человека над духовной. Это подобно тому, как если бы все наши интересы сосредоточились, к примеру, на удовлетворении чувства голода, или полового чувства, или чувства самосохранения. В какие-то моменты жизни одно из чувств может брать верх, но быть главным содержанием жизни ни одно из чувств не может.
  Чтобы принять благообразный вид, национализм называет себя 'идеологией' (а иногда даже 'мировоззрением'). Однако можно ли назвать 'идеологией' культ какого-либо из наших инстинктов? Не объявляем же мы 'идеологиями' (возможно - пока?) набирающие силу культы секса, еды, 'здорового образа жизни'... Больше прав называться идеологией у фашизма, замешанного на культе инстинктов, украшенном пышной демагогией. К нему национализм обычно и приходит в стремлении стать идеологий.
  Национализм не существует без вражды к другим народам. Сосредоточивая и расходуя духовные силы народа в тупом противостоянии 'иноземным влияниям', националисты отвлекают его от духовного созидания, от творчества, чем фактически ставят под сомнение его будущее.
  История свидетельствует: национализм всегда агрессивен, в перспективе ведет к насилиям, войнам, убийствам. В конце концов националисты оказываются предателями своих же народов. Православный гетман Мазепа ради призрачной 'самостийной' Украины предал православного же царя и готов был брататься хоть с протестантами-шведами, хоть с католиками-поляками, хоть с мусульманами-турками. В обозе гитлеровцев пришли 'освобождать' Украину бандеровцы, современные националисты спешат отдаться заокеанскому 'дяде', вернее, 'тестю'.
  
  * * *
  Досадно мне, русскому, видеть, как в православии, претендующем (справедливо) на роль духовной основы моего народа, искажается дух христианства. Вот читаю о некоем иеромонахе, называемом 'замечательным праведником'. Как участвовал он в войне 1914 года, был ранен на фронте, награжден Георгиевским крестом, а после революции оказал сопротивление большевикам при конфискации церковных ценностей и за то был ими расстрелян с искренней убежденностью, что страдает за Христа. Да не за Христа он пострадал, а за вполне материальные, земные ценности! Где здесь христианское смирение, 'не противься злому', 'любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас'?
  Православие у нас - это составная часть культуры, общественной жизни, функционирующая именно в роли культурного и общественного, а то и политического явления. Но никак уж не жизнь со Христом, как то вытекает из Евангелия. Не сомневаюсь, что есть среди православных немало истинных христиан, но их принадлежность к православию как к определенной конфессии лишь формальная, обусловленная внешними обстоятельствами.
  Подозрительна вера, легко переходящая в неверие, вера, последователи которой не только не остановили братоубийство гражданской войны, но и сами поддерживали пожар.
  С другой стороны, я думаю: такие поступки, жертвы нельзя считать совсем напрасными. Все-таки во имя торжества христианства совершались они в простоте душевной. А мужество, стойкость подобных людей заслуживают уважения. (Как пример и поучение стойкости в вере останутся для нас и старообрядцы, как бы мы ни относились к ним в остальном.) Не осудится, я думаю, и старушка, что в 'святой простоте' подкладывала хворост в костер Яна Гуса. Но не останутся без возмездия те 'лжеучителя', что соблазнили 'малых сих'.
  'А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской' (Матф.18:6).
  
  * * *
  Легко и практически безболезненно рухнула построенная на коммунистической идеологии власть, многим казавшаяся несокрушимой. Слегка поудивлялись, поиронизировали. Ну что ж, идеология доказала свою практическую несостоятельность. Коммунистические вожди сделались вождями демократов и акулами капитализма, гонители верующих и разрушители церквей ставят Богу свечки, проповедники коллективной собственности и планового хозяйства переключились на проповедь рынка и частной собственности... Метаморфозы вызвали кое у кого скептические ухмылочки, а так, в общем, все восприняли их довольно спокойно.
  По своей национальной привычке мы ищем виноватых, кого-то низвергаем, кого-то превозносим; в ложной уверенности, что извлекли уроки, ведем себя по-прежнему опрометчиво, беспорядочно, по поговорке - как Бог на душу положит, закладывая основы для будущих обвинений уже в собственный адрес. Не хотим понять, что в истории нет правых и виноватых, победителей и побежденных, все ее события и лица равно имеют свой необходимый смысл. Нам бы по возможности проникнуть в этот смысл, а не проклинать и благословлять.
  Почему-то принято думать, что в 80-90-е годы Советский Союз потерпел поражение в противостоянии с Западом и США. Нет, Запад здесь ни при чем; он лишь фон (активный, конечно), на котором разворачивается великая драма русского народа. Завершился очередной ее акт, мы отряхнулись от безбожных химер коммунизма, увидели себя голыми - и растерялись, но не ужаснулись. И то, что не ужаснулись, - самое опасное (и естественное для нас).
  Бедная наша страна! (И великая, и Богом избранная - тоже.) Предназначено ей быть вечным примером, предостережением миру. Господь не дает нам легкой жизни - в этом знак Его к нам благоволения ('Господь, кого любит, того наказывает' (Евр.12:6)). Кляня страдания, мы упрямо продолжаем навлекать на свою голову новые и новые, в глубине души соглашаясь с их неизбежностью.
  Одним из символов национальной судьбы еще с 17-го века мне видится жизнь ('житие') непокорного протопопа Аввакума. Изнемогшая на сибирском льду, не имея сил двигаться, протопопица пала было духом. 'Я пришел, - на меня, бедная, пеняет, говоря: долго ли муки сея, протопоп, будет? И я говорю: Марковна, до самыя смерти! Она же, вздохня, отвещала: добро, Петрович, ино еще побредем'.
  Поддавшись соблазну коммунизма, мы показали всему миру, к чему ведет безбожная жизнь. Без Бога жизнь невозможна, это уже не просто слова, а практикой проверено, доказано на примере нашего народа. Один человек без Бога прожить может. Но и без рук, без ног живут отдельные люди, а то и без головы. Человечество же, народ - никак. Упадок, деградация, вырождение. Историей строительства Вавилонской башни Бог предупреждал уже нас об этом. Но очень уж мы упрямы в своей гордыне.
  А теперь мы должны показать миру ужас жизни без нравственности - в ее крайностях, для наглядности, убедительности. Прочий мир давно уже уверенно шагает по пути отмирания нравственности, который называет прогрессом. Из-за постепенности этот путь не кажется им страшным. Да субъективно он и не может быть страшным. Человек, у которого постепенно атрофируется нравственность, сам этого не замечает. Нам предстоит испугать мир. Но и показать пути спасения. Чувствуют и понимают это и многие на Западе. Кто-то побаивается нас, кто-то ждет откровений (думаю, небезосновательно).
  
  * * *
  Без сомнений осознавая конечную суетность так называемых общественно-политических, социально-экономических и каких там еще того же типа забот, в последние годы я немало потрудился, чтобы выработать в себе душевное состояние отстраненности, максимально возможной непричастности к событиям этого мира. В поведении это в общем-то несложно: не участвовать в партиях, движениях, митингах и пр., не затевать и не поддерживать соответствующих разговоров, споров. Но как трудно обуздать ум и эмоции при виде творящихся рядом нелепостей, несправедливостей, нетерпимости и ожесточения, неумения и нежелания понять ближнего, лицемерия, лжи, откровенных предательств и в межличностных отношениях, и в межгосударственных...
  Как христианин по возможности не соучаствуя в грехах мира, быть равнодушным к миру я не могу - тоже как христианин. Разве был равнодушным к миру Христос?
   Где-то промелькнуло сообщение, что какие-то ученые открыли в человеке ген предательства, который прогрессирует с угрожающей силой. Можно поверить. Видим, как народы и страны, сохранившиеся таковыми в истории благодаря многовековому заступничеству России (Грузия, Украина), побежали в лагерь ее (а по сути - и их) извечных соперников, стоило России чуть пошатнуться, попасть в полосу смутного времени. Историческая память, общее прошлое, элементарное чувство благодарности, родственные связи - все отступило, забылось (а то и оплевалось) перед приманками западной сытости и комфорта. Как сказал один 'оранжевый' политик о критериях выбора ценностей и союзников (хозяев?): 'Чем дальше на запад, тем люди живут богаче. Точка'. Такую политику они называют 'нравственной'. Действительно, точка.
  
  * * *
  Постепенно как-то, не мгновенным переломом, происходит мое внутреннее перерождение, и мировосприятие мое уже изменилось точно наоборот. Еще лет 20-30 назад я и приветствовал всякую правозащитную борьбу, и сам к ней рвался (не очень, честно говоря, сильно, что теперь объясняю подсознательной неуверенностью в своем к ней призвании), по мере сил и какое-то скромное участие принимал - даже внимание КГБ к себе привлек. Но вот теперь, когда все ближе узнаю Христа, такой ненужной суетой кажутся попытки вмешаться в общественные события, что-то исправить в мире, повлиять на ход событий. Посмотришь на свои поступки, записи тех лет - словно другой человек жил. Да так оно и было.
  Желая унизить верующего, его неучастие в делах этого мира некоторые выдают за малодушие, слабость, неприспособленность к жизни. На людей, превыше всего ставящих ценности земного мира, готовых ради них растоптать ближнего, мягкий, уступчивый христианин, в этом мире ни за что не цепляющийся, может произвести такое впечатление. Но по-настоящему малодушны и трусливы как раз те, кто с головой отдаются водовороту житейских страстей, боясь взглянуть честно в лицо Богу и в собственную душу.
  Наоборот, понятна, заслуживает уважения и мужества подчас требует немалого позиция невмешательства со стороны христианина. А неумение жить в мире, 'лежащем во зле', неприспособленность к нему - не прямое ли указание свыше на наше предназначение к жизни иной? А вот нежелание человека неверующего, принадлежащего к этому миру, участвовать в его делах ничем не объяснимо и не оправдано. Человек кому-то служит: либо Богу, либо дьяволу. Третьего не дано, третье - добровольная сдача в плен дьяволу. О таких, избирающих третий путь, в Библии сказано: 'Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих' (Откр.3:16).
  
  * * *
  Конечно, живя с постоянным сознанием бренности, мимолетности всего земного, легче переносить те многочисленные неизбежные невзгоды, что входят в нашу жизнь. Но и об огромной, несравненной ценности жизни, каждого ее мгновения, есть опасность подзабыть. Мы не случайно посланы в этот мир. И только в его рамках, через действия, поступки, свойственные этому миру, обусловленные его законами, мы можем воздействовать на наш духовный мир. Поэтому мы не можем безоговорочно уклоняться от участия в жизни этого мира. Тогда и жизнь была бы невозможна, ведь невозможно не есть, не пить, не пользоваться какими-то предметами быта, не соприкасаться с другими людьми. О невозможности 'выйти из мира' говорит апостол Павел, когда предостерегает от общения с теми, 'кто, называясь братом, остается блудником': 'Впрочем, не вообще с блудниками мира сего, или лихоимцами, или хищниками, или идолослужителями, ибо иначе надлежало бы вам выйти из мира сего' (1Кор.5:10). Но должна быть мера, кому какая доступна. Должна быть опора, точка отсчета. Помню, как один проповедник учил: если вы собрались почитать книгу, сходить в кино, театр, на дискотеку, подумайте: а составил бы вам компанию Христос? И так во всем. И это правильно. Монашество - тоже форма участия в жизни, я его не отвергаю. Отречься от мира - еще не значит 'выйти из мира'.
  
  * * *
  Мы знаем, что человек - существо социальное, то есть нормально существовать и развиваться может только в среде себе подобных. А это значит, что он не может обходиться без определенных правил, законов, регламентирующих его жизнь в сообществе. Готовность (и потребность) человека жить в более или менее строгих рамках, в системе более или менее строгой иерархии заложена в нас от природы, Богом. Мы созданы, чтобы исполнять волю Божью. Наши прародители посвоевольничали, нарушили Божью волю - и оттуда начался наш земной путь испытаний. Но продолжаем своевольничать и мы.
  В мире, поврежденном грехом, нравственность невозможна без ограничений. Существование добра невозможно без отделения его от зла. В повседневной жизни нравственное чувство подсказывает нам ограничения в языке, одежде, поведении. Логически трудно объяснить безнравственность употребления отдельных слов, некоторых жестов, обнажение каких-то частей тела. Но нравственное чувство не может нас обманывать. (Знаменательно, что вместе с нематериальным нравственным чувством в подтверждение нравственных оснований нашей жизни нам дана и вполне материальная анатомическая особенность организма, обусловленная не биологической, а нравственной целесообразностью. Из всех живых существ женского пола только девочки рождаются с девственной плевой. И уже одна эта исключительность доказывает ее биологическую необязательность, избыточность. Ее биологическая функция остается загадкой для ученых. Но как напоминание о важности целомудренного образа жизни такая деталь женского организма легко объяснима.) В недальновидной борьбе за 'свободу' мы можем нравственное чувство заглушать и в конце концов убить. И тогда допустимым становится все: ложь, предательства, убийства.... Когда противоестественные явления (половая распущенность, гомосексуализм) признаются нормальными - это значит, что общество вплотную приступило к самоуничтожению.
  Библия позволяет сделать вывод, что человеческой природе более всего соответствуют государственные устройства монархического, авторитарного, тоталитарного типа. Они были и будут. Если брать за образец, прообраз государства Церковь (а так и надо делать) - что может быть авторитарнее и тоталитарнее? (Хороша была бы наша Церковь, если б ее Главу - Христа - мы избирали всеобщим голосованием! Это антихриста мир примет 'демократически', подавляющим большинством.) Конкретные формы могут быть, конечно, пугающими - по нашему человеческому несовершенству, склонности к извращениям. Нужно всегда помнить о виртуозной способности сатаны к имитации - творцом быть он не может. Сам же принцип - от Бога.
  Что касается так называемых демократических идеалов, разных там свобод, - то их происхождение напрямую от бунта Люцифера и первородного греха.
  Говорят, демократия - искусство компромиссов. И видят в этом ее великое преимущество. Для удобства земной жизни умение находить компромиссы вроде бы полезно. Но почему мы забываем, что компромиссы - это оружие дьявола? Не дьявол ли предложил Иисусу 'компромисс', показав Ему 'все царства мира и славу их: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне' (Матф.4:9)? Что ответил Иисус, мы знаем.
  От компромиссов с миром предостерегает и апостол: 'Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою?' (2Кор.6:14).
  Умение находить компромиссы - это умение поступаться принципами. Облегчая земную жизнь, компромиссы, подобно кислоте, разъедают наши души, лишают их цельности и твердости, готовят к окончательной капитуляции перед натиском сатаны.
  Склонность к тоталитарно-иерархическому образу мышления и жизни неистребима, она не покидает человека и в его бунте, коварным образом превращая принципы 'свободы и демократии' в культ со всеми его худшими атрибутами и последствиями: созданием идолов, самовозвеличиванием, неприятием инакомыслия, насильственным распространением своего влияния... Чего трудно не увидеть в сегодняшнем мире. При этом, если тоталитаризм от Бога охраняет нравственность, то тоталитаризм от 'свободы' ее разрушает.
  К тому же мы знаем, что как раз в деспотических обществах свобода и сила духа достигали таких высот, о каких и помыслить не могут в буржуазных обществах 'свободы и демократии'.
  Вот и задумаемся, где теперь искать 'империи зла'.
  И по себе вижу, что при 'советском тоталитаризме' было легче сохранять духовную свободу, чем сейчас, со всех сторон подвергаясь атакам идолов материального благополучия, массовой культуры, политических пристрастий.
  А в общем-то со времен Ветхого Завета человечество не придумало (и не могло придумать) ничего нового в деле государственного устройства. Преуспеваем мы во лжи, в самообмане. Самые 'свободные', 'демократические' государства сохраняют в себе и деспотизм, и рабство. Разве не деспоты финансовые магнаты, олигархи, манипулирующие общественным сознанием политики? Разве не рабы все мы, связанные системой контрактов, кредитов, государственных установлений?..
  Мы почему-то не хотим замечать, что само понятие 'демократия' (власть народа) лишено содержания и всегда нуждается в дополнительных пояснениях, уточнениях. Власть народа в прямом, чистом виде может означать только безвластие, беззаконие. Не может весь народ властвовать сам над собой. На самом деле 'демократия' - это власть кучки политиков, имеющих доступ к материальным богатствам и соревнующихся между собой в одурачивании народа, в демагогии. Потому-то так нужна им 'свобода слова'.
  В сущности, современные лживые 'демократии' авторитарнее и тоталитарнее любых откровенных деспотий.
  
  * * *
  Запреты, ограничения, предписания, по которым мы вынужденно и добровольно живем, исходят как извне - со стороны мира, государства, 'кесаря', так и изнутри - как голос совести и Бога. У людей, и целых народов, теряющих Бога в душе, пустота заполняется обожествлением вождя, императора, конституции, уголовного кодекса, правил уличного движения... Нечто иное происходит у людей и народов, чьи души более открыты Богу, чем миру.
  Терпение, смирение, покорность перед внешним принуждением - безусловные христианские добродетели, пустившие глубокие корни в русской православной душе и так раздражавшие безбожных революционеров-демократов, имеют смысл не сами по себе. Иначе они бы действительно свидетельствовали о нашей рабской натуре. Но в сочетании со знаменитой широтой, свободой, беспокойством нашего духа, устремленного к самим основам бытия, к Богу (что внешне выплескивается в 'бессмысленных и беспощадных' бунтах, в церковных расколах, в пренебрежении человеческими законами и условностями, а наиболее впечатляющее - в поисках далеких земель, 'на которых обитает правда', приведших к освоению огромных диких пространств), наша 'покорность' предстает не как слабость и не как сила, а как внутренняя отстраненность от 'царства кесаря', не заслуживающего растраты на него наших духовных сил. Мы 'терпим' внешние принуждения, лишения, насилия потому, что внутренне свободны от них. Внешним условиям жизни мы не придаем того значения, которое придают им люди и народы, порабощенные материальным миром. Поэтому так естественны для нас государственные устройства традиционного патриархального типа с откровенными авторитарно-тоталитарными элементами. И так отвратны лицемерные 'демократии', развращающие и порабощающие души.
  
  * * *
  Христос сказал: 'И познаете истину, и истина сделает вас свободными' (Иоан.8:32).
  Сколько существуют люди, столько и проблемы у них со свободой. Сколько умов изнуряли себя, сколько бумаги изведено, сколько крови пролито, сколько зла пришло в мир во имя одного - свободы.
  В сотворенном мире не может быть абсолютной свободы. Тварь несвободна уже потому, что она тварь, вызвана к бытию не своей волей. Ее свобода - производная от абсолютной свободы Творца. Максимально доступная свобода для твари - уподобление Творцу.
  Нужно различать свободу духовную и социальную. Последняя для христианина не является объектом внимания и тем более вмешательства. Есть господа и рабы, есть богатые и нищие, есть начальники и подчиненные, так было и будет. Говорить можно об их личных взаимоотношениях. ('Рабы, повинуйтесь господам...', 'И вы, господа, поступайте с ними так же, умеряя строгость...' - Еф.6:1-9, 'Продавайте имения ваши и давайте милостыню...' - Лука.12:33, 'Итак прежде всего прошу совершать молитвы, прощения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и всех начальствующих...' - 1Тим.2:1-2, и пр., и пр., все Евангелие об этом.)
  Христос говорит о духовной свободе, которая одна только и делает человека истинно свободным. Родившись от Бога и освободившись от власти греха, человек из подневольного 'раба Божия' вырастает в привилегированного 'сына Божьего' ('Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; все вы, во Христа крестившись, во Христа облеклись' - Гал.3:26-27, 'Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий чрез Иисуса Христа' - Гал.4:7) и в этом качестве получает освобождение от власти не просто греха в узком смысле, но и освобождение от власти всего материального - в перспективе буквальное.
  'Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего' (Рим.8:22-23).
  Верующие люди самые свободные, потому что они неподвластны страстям этого мира. Они в любом физическом положении остаются свободными. Потому-то так безразличны они к вопросам социального устройства и переустройства.
  Русский религиозный философ С.Франк писал: 'Все человеческие права вытекают в конечном счете - прямо или косвенно - из одного-единственного 'прирожденного' ему права: из права требовать, чтобы ему была дана возможность исполнять его обязанность'.
  Не могу представить себе христианина, 'требующего' дать ему 'возможность' вручить свою жизнь Христу, в чем и заключается главная человеческая 'обязанность' (даже и по С. Франку).
  Социальной свободы может быть слишком много.
  Демократия в ее самых развитых западных образцах как будто бы обеспечивает суверенность прав личности, свободу их реализации. Но при этом неизбежно разрастается, выпячивается, все подминает под себя реализация таких прав, которые обеспечивают удовлетворение бесконечно растущих материальных потребностей и прихотей. От этого никуда не деться, из самой греховной природы нашего земного тела это проистекает. Хиреет, вянет та часть нашей природы, что должна принадлежать Богу. Все закономерно: инспирированная сатаной борьба за свободу от власти Бога не может не привести в рабство к сатане, к 'маммоне'.
  Меня поражает лицемерие (или недомыслие?) политиков-демократов, журналистов - борцов за 'свободу слова', да и многих как будто серьезных социологов, психологов, демонстрирующих озабоченность ростом в обществе бездушия, аморализма, насилия и при этом вдохновенно исповедующих и насаждающих 'идеалы свободы и демократии'. А чего вы ждете, ломая преграды для разжигания и удовлетворения любых желаний, страстей, инстинктов?..
  Такой как будто парадокс получается: духовной свободы там больше, где меньше социальной. Издавна запомнились мне чьи-то точные строчки:
  Решетка ржавая, спасибо,
  Спасибо, старая тюрьма.
  Такую волю дать могли мне
  Один лишь посох да сума.
  'Свободен, свободен, наконец-то свободен' - эта надпись на могиле негра-баптиста Мартина Лютера Кинга в Америке не просто красивая фраза. В ней смысл глубже, чем тот, что вкладывали борцы за гражданские права негров.
  
  * * *
  'Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.
  Не поклоняйся им и не служи им' (Исход.20:4-5).
  'Итак, возлюбленные мои, убегайте идолослужения' (1Кор.10:14).
  'Дети! Храните себя от идолов. Аминь' (1Иоан.5:21).
  Не случайно много раз возникает в Библии это настойчивое предостережение.
  Изощренные в искусстве самообмана, мы убедили себя замечать идолопоклонство лишь в демонстративно откровенных, грубо примитивных его проявлениях: в языческих культах, в поклонении отдельным так называемым великим людям, произведениям искусства (и то далеко не всегда).
  И не хотим видеть, что идолопоклонство есть кровь и плоть этого мира. В основе идолопоклонства - признание главенства материи над духом, предпочтение временных ценностей вечным. Атеизм, материализм - высшая, всеобъемлющая форма идолопоклонства. Всегда, когда мы желаем чего-то сверх необходимого, мы впадаем в идолопоклонство.
  Все, живущие на земле, находятся в состоянии поиска Бога - обычно неосознанно. И часто думают, что нашли Его - в идолах богатства, тщеславия, работы, науки, искусства, спорта, чувственных удовольствий, семейного благополучия...
   Могучее подсознательное влечение к Богу мы пытаемся заглушить, подменить ('сублимировать') бесконечным развитием и удовлетворением плотских страстей. Сами по себе наши инстинкты, чувства голода, холода, жажды, самосохранения, продолжения рода не греховны. Греховно их извращение, превращение именно в ненасытные страсти. Заметим, что животные, которые не имеют посмертной жизни, не имеют и влечения к Богу, не имеют и извращений этого влечения: тщеславия, зависти, жадности...
  Душа, безотчетно жаждущая Царства Небесного, освобождения от оков мира, сослепу способна поддаться на приманку суррогатов, иллюзий такого освобождения. Самую доступную и сильную иллюзию освобождения дает водка. Потому-то и оказалась она родовым проклятием русской религиозной души.
  Говоря об идолопоклонстве, не обойти вопроса о так называемой бедности христианина. Не вызывает сомнения относительность самого понятия 'бедность'. Вряд ли считает себя бедным голый африканский пигмей, для которого убитый слон - предел желаемого. Но безусловно беден американский миллионер, жизнь кладущий на то, чтобы стать миллиардером.
  Апостол Павел пишет: 'великое приобретение - быть благочестивым и довольным. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:6-8). (Даже крышу над головой иметь необязательно. Ну конечно: 'лисицы имеют норы, и птицы небесные - гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову' (Матф.8:20). Чем мы лучше Иисуса?)
  Христианин не может себя чувствовать, а значит и быть бедным. В любых житейских обстоятельствах он доволен и благодарен Богу. (Другое дело - наше духовное состояние. 'Блаженны нищие духом' - то есть осознающие свое духовное несовершенство.)
  Считать себя бедным материально, тяготиться своей относительной бедностью, хуже того - завидовать богатым, тянуться на ними - значит соглашаться с зависимостью своего духа от плоти.
  Жизненный опыт доказывает, что христианину так называемая бедность необходима, чтобы совершенствовать или хотя бы сохранять достойное его имени духовное состояние. Это замечали многие. Л. Толстой писал об общинах духоборов, близких ему нравственными устремлениями: '...по мере повышения материального благосостояния начинается понижаться или по крайней мере останавливаться в общине рост религиозно-нравственного сознания... То же было и с духоборами, поселенными на Кавказе: богатея, они стали ослабевать в исполнении нравственных требований своего закона: они перестали быть воздержанны в своей жизни, стали курить, пить, стали судиться в судах, главное же, подчинились противным их вероучению требованиям правительства, стали вступать в военную службу'.
  Сначала мне казалось странным, что и ученые философы-богословы, безупречно владеющие приемами логического мышления, и многие высокопоставленные священнослужители вдруг утрачивают всю свою мудрость, лишь речь заходит о христианском отношении к богатству. Например, слова Христа 'продай имение твое и раздай нищим' они в один голос объявляют обращенными только к конкретному персонажу Библии, 'богатому юноше'. Нас якобы это требование не касается. Откуда вдруг такая удивительная умственная беспомощность? Ведь по этой логике и вся проповедь Христа обращена не к нам, а к конкретным окружавшим Его современникам. Как и послания апостола Павла, так прямо и адресованные: римлянам, коринфянам, ефесянам, Тимофею, Титу... Причем здесь мы? Но любому непредвзятому уму понятно, что каждое слово Христа обращено к нам. И 'род лукавый и прелюбодейный', и 'порождения ехиднины', и 'лицемеры', 'безумные и слепые' - это не только еврейские книжники и фарисеи древности, но и мы, живущие сегодня. Это и к нам обращены слова Христа, сказанные и конкретному расслабленному: 'встань и ходи', и конкретной больной женщине: 'дерзай, дщерь! Вера твоя спасла тебя'. И не ко всем ли нам высокий призыв Христа: 'Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный' (Матф.5:48)?
  А с внезапным частичным умственным затмением философов и богословов все просто: привязанность к миру ставит пределы и земной мудрости и честности.
  Пожалуй, ничто не вызывает такого яростного раздражения, как христианская так называемая бедность, не столько даже у откровенно безбожного мира (для него как раз бедность христианина как видимый признак 'неотмирности' естественна), сколько у приспосабливающегося, лицемерного 'приватизированного' христианства. Эмигрантский богослов прот. Г.Флоровский ни для чего (даже для нигилизма) не находит таких злых, оскорбительных слов, как для русского интеллигента, который 'сторонится реальности, бежит от мира..., живет в мире призраков, мечтаний, благочестивой веры' (слова С. Франка): 'Это есть худший и самый мрачный 'аскетизм', - любовь и воля к бедности... Это - бедность очень самодовольная, горделивая, притязательная и даже злобная...'. Добрых слов для 'аскетизма' (должен же быть и не 'худший') у протоиерея нет.
  Преувеличенное внимание, сосредоточение усилий на какой-то одной стороне христианской жизни создает опасность впадения в соблазн, в 'прелесть', в то же идолопоклонство. В христианском служении таких соблазнов много, больше, чем покажется на первый взгляд. Тут уж место христианской мудрости, рассудительности. В неумном рвении можно буквально все превратить в соблазн: и пищу, и одежду, и обряды, праздники, и отношения с окружающими. Известно, что и смирение бывает 'паче гордыни'.
  Но речь идет не о бедности как цели, а о нестяжательстве, о довольствовании малым, необходимым. Причем у разных людей, в разные времена, в разных условиях может быть разное понимание необходимого - в зависимости от зрелости христианского сознания.
  Мы и смиряем себя не ради смирения, а ради жизни с Христом, которая без смирения невозможна.
  Христианский аскетизм не есть что-то, навязываемое извне, не издевательство над собой, он есть жизненная потребность христианского духа, приобретаемая в результате 'рождения свыше'. В разной мере эта потребность присуща всем христианам.
  Сказано: 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12). Без борьбы с греховной природой, без самоограничения, без жертвы Богу угодить невозможно.
  Бедность христианина оправдана не только потребностью в самосовершенствовании, в обуздании страстей, но и простой логикой добрых дел: чем меньше благ я имею, потребляю сам, тем больше их достается другим.
  
  * * *
  Женщина-легенда, непревзойденная певица - кричат о ней в газетах, с телевизоров. С полной серьезностью называют символом, выразителем нашей эпохи. И надо согласиться: в этом есть правда. Что угнетает и пугает, рождает нехорошие мысли. О причинах частой смены мужей она говорит, не смущаясь, так: каждый из них был для нее как отработанная ступень ракеты, то есть она брала от них нужное ей и отбрасывала. Самая важная забота для нее - поддержать биологическую молодость, что и пытается делать с помощью хитроумнейших хирургических операций. В свои 50 лет кривляется на сцене, как девчонка. Но цены на билеты на ее концерты превышают годовую пенсию рядового пенсионера.
  К юбилею президент страны наградил ее высшим орденом и выразил радость и гордость от того, что живет в 'ее эпоху'. Куда мы идем?
  
  * * *
  'И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.
  И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле...' (Быт.1:27-28).
  Вот программа жизни человеческой, из которой можно было бы делать далеко идущие выводы, подтверждающие правильность бытия современного человечества. Чем успешно пользуются многие вполне искренне верующие христиане, забывая (а может, иногда сознательно упуская из виду), что программа эта была дана ветхозаветному человечеству, которое пребывало тогда еще в детском состоянии. Мы же повзрослели, к нам приходил Христос с Новым Заветом, сказавший: 'Не подумайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить' (Матф.5:17).
  Апостол Павел о роли Ветхого Завета (закона) говорит:
  'Итак, закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою; по пришествии же веры, мы уже не под руководством детоводителя. Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса' (Гал.3:24-26).
  'Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира; но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление' (Гал.4:3-5).
  Христос пришел к повзрослевшему человечеству, созревшему для принятия Его Слова. Мы с успехом выполнили (и даже перевыполнили, пожалуй) ту первоначальную программу. Не пора ли делать следующий шаг? Христос сказал: пора. И в Евангелии показал, как это сделать. А что люди? От столь ясно выраженной Божьей воли деваться некуда. Но почти тотчас началось и по сей день длится приспособление сурового учения Христа к человеческим слабостям. Человечеству хочется продлить свое детство. Надо сказать, что это желание находит понимание и прощение в глазах Бога, ведь Он нас любит. Нам позволено иметь семью, необходимую собственность, не слишком ограничивать себя в пище и питье. Но лишь позволено - как снисхождение к слабости. Но есть же и предел поблажкам. А человечество ищет все новых лазеек для потакания своим прихотям, своей распущенности.
  
  * * *
  Почему мы так любим общаться с нерукотворной, естественной природой? Почему она приносит успокоение, облегчение, очищение нашей душе? Вряд ли найдешь поэта, не воспевавшего красот природы. А иные только тем и занимались.
  Впрочем, встречаются рассуждения и о 'величественном' равнодушии, безучастности, о бессердечности природы, не 'согретой теплом человеческих рук'.
  Как бы там ни было, а отношение к природе есть у каждого.
  А все дело в том, что, создавая мир, Бог вложил в него нравственное содержание.
  'И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма' (Быт.1:31).
  Да, 'мир лежит во зле', но сам по себе он не греховен. Боговоплощение было бы невозможно, если бы сотворенный мир с самого начала не был предопределен к безгрешности. Грех, зло вошли и входят в мир через нас.
  С подачи академика В.И. Вернадского одно время модно было с благоговением говорить о некой 'ноосфере' - сфере разума, новой природе, создаваемой 'могуществом' человеческого разума. Знаем мы и гимны тракторам, электростанциям, дымящимся трубам и грохочущим заводам. Но что-то незаметно, чтоб атомные электростанции и мегаполисы очищали наши души. Зато все ощутимее природа, 'облагороженная' 'теплом человеческих рук', отталкивает и разрушает того же человека.
  Свою духовную связь с природой человек чувствовал всегда. На первобытном языческом уровне это выражалось в грубом одушевлении предметов и явлений окружающего мира. Но за всеми бесчисленными идолами и духами просматривался, предчувствовался образ единого Творца.
  С трудом приходит к современному человеку понимание своего единства с природой. Но сопровождается это отмиранием чувства единства, в сущности - религиозного чувства. Без веры в Бога, а значит без осознания своего истинного назначения в мире, понимание единства никак не влияет на человеческую деятельность. Мы упрямо создаем мир, враждебный нам самим. Уже непреложный факт: чем больше вмешивается человек в природу, тем хуже становится и природа, и человек. Безбожный, безнравственный человек не может вносить в продукты своего творчества такое же нравственное содержание, какое вложил в Свое творение Бог. Ни о каком из своих дел мы не можем сказать с полной ответственностью: 'хорошо весьма'.
  
  * * *
  Мы с иронией (и с осуждением) вспоминаем сейчас о том, как во все времена религиозными, верующими людьми осуждались, богопротивными почитались разные технические новшества: и книгопечатание, и паровые двигатели, и попытки воздухоплавания, и многое другое. (Помню простые, бесхитростные слова старого малограмотного баптиста: 'Верующие на приемниках не играют'. Ну, сейчас 'играют' и на компьютерах.) Потом привыкали, принимали. А сегодня уже никакие изобретения, усовершенствования, открытия не приходит в голову осуждать. Такова печальная история земной церкви - история приспособления, компромисса с миром, то есть с дьяволом. Другими словами - история предательства.
  А предупреждал же апостол Павел: 'И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная' (Рим.12:2).
  Человечеству, в том числе и христианам, усиленно (и успешно) навязывается сатанинская идейка о нравственной 'нейтральности' научных открытий и технических усовершенствований. Не открытие ядерной энергии повлекло за собой Хиросиму, а 'плохие' люди использовали эту энергию во зло; не телевизор виноват в массовом оглуплении и развращении людей, а, опять же, 'плохие' люди с его помощью нас оболванивают и развращают. Но вот вопрос: а где же 'хорошие' люди? Почему они всегда оказываются в меньшинстве и идут на поводу у 'плохих'? Ответ прост: в мире, 'лежащем во зле', 'князем' которого является дьявол, любые открытия и изобретения не могут не служить злу. Возможна ли была Хиросима без открытий ученых-физиков? Возможна ли наша растущая зависимость от телевизоров и компьютеров без производства самих телевизоров и компьютеров? Глупые, казалось бы, вопросы, но задавать их себе не вредно.
  Мы слышим громкие и убедительные слова о грядущей экологической катастрофе, о разрушительном влиянии на психику и нравственность СМИ (особенно ТВ и компьютеров), о порабощении человека техникой - и придумываем наивные, беспомощные рецепты противостояния, основанные на вере в возможность взять все эти процессы под контроль.
  Теоретически человечество могло бы жить лучше и дольше, если бы имело волю к самоограничению. Но этого не будет никогда, потому что мир, который 'лежит во зле', в целом к самоограничению не способен.
  Странно как-то, непоследовательно вроде мы живем. Самыми заинтересованными в самоограничении как условии продления человеческого рода должны быть атеисты, не признающие посмертной жизни. Верующему человеку скорейший конец человеческой истории должен быть даже желателен. Но на деле все происходит прямо наоборот. Атеистический мир живет по принципу 'после меня хоть потоп', лицемерно призывая заботиться о будущих поколениях и при этом лишая их даже возможности появления на свет. Верующие же делают все необходимое для продления жизни на земле, честно признавая ее обреченность.
  Мир глубоко (бесконечно) символичен. Вся Библия, достоверная в каждом слове, в то же время является грандиозной притчей, метафорой истории человечества. Апостол Павел о событиях библейской истории говорит: 'Все это происходило с ними как образы, а описано в наставление нам, достигшим последних веков' (1Кор. 10:11). Поэтому уместно представить судьбу человечества через судьбу отдельного человека. Физический конец неизбежен для всех. И мы знаем факторы, ускоряющие приближение конца: болезни, излишества, вредные привычки, отсутствие физических нагрузок, чрезмерный комфорт, духовные, психические неурядицы, стрессы.... Знаем, что, не противодействуя этим факторам, мы совершаем медленное самоубийство (чем и занимается большинство людей - в разной степени). Но приветствовать такое самоубийство, культивировать его - надо иметь извращенный, больной разум. Мы соглашаемся с этим применительно к отдельному человеку. Но всем человеческим родом, как одержимые, только тем и занимаемся, что с энтузиазмом приближаем свой конец, часто принимая эту деятельность за смысл существования человечества.
  Человечество развивается по такому сценарию: достижения цивилизации мы используем для решения проблем, этими достижениями порождаемых, чтобы делать достижения еще большими. Это даже не замкнутый круг, это стремительное падение в пропасть.
  Большинство людей легко соглашается с предупреждениями о губительности прогресса. Что не влияет на их образ мышления и жизни, как не влияет и знание о вреде табака, алкоголя, наркотиков и пр. (ну, почти не влияет). Все сбывается по Библии: '... слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите' (Исайя.6:10).
  Отдалять неизбежный конец - дело благое как для отдельного человека, так и для всего человечества. Но не ради одного простого физического выживания (с христианской точки зрения не от количества прожитых на земле лет зависит наша судьба в вечности, а от состояния нашей души в момент перехода), а ради дополнительных шансов на совершенствование и спасение души, ради умножения количества спасенных. Бог дает нам эти шансы.
  Важно, что в природе человеческой такой здоровый инстинкт консерватизма, сопротивления, недоверия новшествам, связанный с инстинктом самосохранения, присутствует. Но в горделивом самоослеплении извращенный разум подавляет его, объявляя следствием невежества, неразвитости, примитивности. Ну что ж, прав был апостол Павел: 'Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых...' (1Кор. 1:27).
  Человечество пошло не по тому пути как раз со времени пришествия Христа. Время и место Его пришествия были не случайными по многим причинам. Из них важнейшая: Он пришел к народам, которые в своем умственном и духовном развитии, в образе жизни достигли всего, что человеку необходимо на земле, чтобы принять Благую весть ('пришла полнота времени'). Все главное, нужное было создано, постигнуто, открыто. Дохристианская античная культура коснулась всех значимых аспектов человеческого бытия. Ничего принципиально нового мы не создаем, лишь перепевы известных мотивов. Весь дальнейший так называемый прогресс: достижения науки, культуры, техники, войны и революции - все ненужное, трагические блуждания одураченного, слепого человечества, все ради удовлетворения наших слабостей.
  Можно предположить, что долготерпение Божье объясняется и тем, что еще не для всех народов наступила 'полнота времени', не все пришли к умственному и духовному состоянию, необходимому для принятия Христа. Это касается и отсталых племен, и технически оснащенных исламских, буддистских народов, вязнущих в заблуждениях.
  А свет - вот он, в руках. И находились же люди, и находятся, прозревающие хотя бы частично. Но не прислушиваемся к ним. Истина христианства - в совершенствовании души, а не в делах; дела - способ, условие совершенствования, но не цель. Совершенен разбойник, искренне покаявшийся на кресте; но горе одержимым страстями устроителям земного благополучия.
  'Блаженны нищие духом...'. То есть не умствующие, свободные от тщеславных стремлений ко многим знаниям, наукам и искусствам, живущие в простоте, кротости и смирении.
  Кстати, говоря 'не по тому пути', я отдаю себе отчет в ограниченности смысла этого выражения. В конечном счете 'не тот путь' предопределен - хотя бы для того, чтобы мы видели, каким он может быть, и имели возможность совершенствования.
  Я склонен думать, что и грехопадение - это не однозначно вульгарное нарушение Божьей воли, а предусмотренный Богом этап в процессе создания и становления человека.
  Человек бунтует против Бога, не понимая, что и его бунт предусмотрен в Божьем замысле. Но о последствиях своего бунта он предупрежден, и поэтому непонимание не снимает с него ответственности за своеволие.
  Человеческой душе за время ее пребывания на земле предназначена Богом удивительная эволюция: из простодушного детского незнания греха мы должны через познание греха, погружение в грех возвратиться в такое же состояние 'незнания', свободы от греха, 'смерти' для греха, но уже на гораздо более высоком духовном уровне.
  
   * * *
   У Н.Бердяева я вычитал неожиданную для христианина мысль: 'В христианстве недостаточно был раскрыт долг человека по отношению к животному миру, в этом буддизм был выше'.
  Буддистское подчеркнутое преклонение перед всякой живой тварью, проповедь непричинения боли и зла живым существам (даже насекомым, микробам) нарушает Богом установленные связи, отношения между Его тварями. Мы понимаем, что эти отношения возникли в результате грехопадения. Мы верим в грядущее преображение мира, когда 'лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи' (Исайя.11:7-8). Но каким самомнением, какой воистину дьявольской гордыней нужно обладать, чтобы самовольно нарушать эти отношения, искушать Господа!
  В житиях христианских святых встречаются рассказы об их дружбе с дикими животными. Но это была именно дружба - как следствие глубокого духовного единения со всем живым, со всем Сущим, а не идущее от рассудка буддистское 'непротивление' и 'непричинение зла'.
  Смысл христианского отношении к животным прост. Христианин любит всякую Божью тварь. Но он также понимает место и назначение всякой твари в Божьем мире. Животные, как и весь конечный земной мир, созданы ради человека и для человека. Евангельский пастух любит своих овец и заботится о них, но не для того, чтобы досмотреть их до старости и с почетом похоронить. Пастух любит и своих собак, но если эти собаки не будут выполнять возложенные на них функции, вряд ли он будет их содержать и лелеять только из любви к животным. Превращение животного в игрушку и есть самое большое зло по отношению к нему.
  Умиляясь сентиментальной любви к животным, трогательной заботе о них, мы не хотим замечать, что любовь к животным часто соседствует с равнодушием к людям. Мы начинаем любить животных, когда перестаем любить людей. Я давно научился остерегаться сентиментальных плакальщиков, причитающих над бездомной собачкой и холодно отворачивающихся от обездоленных стариков и инвалидов. Христианству чужда сентиментальность, в которой всегда скрывается лицемерие.
  Наша тревога по поводу деградации естественной природы, растительного и животного мира вполне законна. Похвальна забота об их сохранении. Но правда в том, что, одной рукой поддерживая гибнущую природу, другой мы ее безжалостно уничтожаем. Причем уничтожаем активнее и успешнее, чем оберегаем.
  По данным социологических опросов (ВВС) более 80% населения Земли согласны изменить свой образ жизни ради улучшения экологии. Так за чем остановка? Где вы, согласные? Отказывайтесь от электричества, от промышленного производства, от автомобилей, от самолетов... Но почему-то никто не торопится это делать. Так что же и кого мы на самом деле любим?
  Природную естественность, невинность животных мы предрасположены отождествлять с безгрешностью. Однако отсутствие греха означало бы и отсутствие страданий. Между тем 'вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'(Рим.8:22). Животный мир безгрешен в том смысле, что он неповинен в грехе, который вошел в него по вине человека. Ответственность за греховность, страдания животного мира лежит на человеке. 'Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, - потому что тварь покорилась суете не добровольно' (Рим.8:19-20). Так и выходит, что спасение животного мира, настоящая, действенная любовь к нему не в сентиментальных хлопотах вокруг 'несчастных зверушек', а в нашем нравственном преображении.
  
  * * *
  Человечество загоняет себя в тупики, из которых ищет выходы в дальнейшем углублении этих тупиков. За примерами бегать не надо. Вот история борьбы с венерическими болезнями. Казалось бы, чего проще оградить себя от них - веди правильный христианский образ жизни. Но нет, изобретаем хитроумные способы защиты, лечения. И получаем - СПИД. И теперь нас пытаются убедить, что НИКТО не застрахован от этих болезней. То есть, НИКТО не может в своей жизни придерживаться элементарных христианских нравственных норм, все скоты, бесполезна проповедь и Жертва Христа. Ложь настолько очевидна, что верить ей, тем более проповедовать могут лишь сознательные служители сатаны.
  Лукавые ссылки на невинных детей, на якобы случайные заражения - из того же сатанинского арсенала. Ничего случайного нет. Бог поругаем не бывает. Как и наши родители и дети, мы отвечаем за родителей, себя и детей.
  'Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои' (Исход.20:5-6).
  Совершая нравственный или безнравственный поступок, мы должны отдавать себе отчет, звеном какой цепи он станет. Соблюдение Божьих заповедей - это не просто условие личного нравственного совершенствования. Это условие выживания и отдельных народов, и всего человечества. Любые отступления от них, извращения влекут лавину непредсказуемых, но безусловно губительных последствий.
  По человеческому разумению я не нахожу ничего плохого в том, что женщина проповедует и руководит в церкви (я слышал неглупые женские проповеди и видел толковых женщин-администраторов), что женщина приходит в церковь с непокрытой головой и в мужской одежде. Но я точно знаю, что Библия это запрещает, и уверен, что нарушение Божьих заповедей к добру не приведет.
  Разрушение семьи, падение деторождаемости - вот наглядные, бытовые последствия нарушения установленной Богом роли женщины в обществе. Грехопадение первого человека началось с женщины. Так и теперь продолжается - женщина пожелала встать вровень с мужчиной (хотя Богом предназначено ей быть 'помощником'), а мужчина пошел ей навстречу, как и Адам Еве. Последствия разве слепой не видит: самым 'передовым', 'цивилизованным' народам грозит не только нравственное, но и физическое вырождение. На смену им идут, подпирают их народы, не настолько удалившиеся от Богом установленных норм жизни. Не исправляют положения ни призывы, ни правительственные 'меры'.
  В своей противоестественной борьбе за 'равноправие' женщины низвели мужчин (с их же от Адама идущего доверчивого согласия) до того, что в самой 'демократической' стране мужчины лишились естественного права быть активной стороной в половых отношениях под угрозой уголовного преследования за 'сексуальные домогательства'. (Интересно, как может осуществляться процесс воспроизводства живой природы без 'сексуальных домогательств'?) Так что уже и сами женщины бывают не рады своему 'равноправию'.
  Женщины распространяют мнение о слабости мужчин, и мужчины им верят. На самом деле это тот случай, когда болезнь перекладывается с больной головы на здоровую. Мужчины не слабы, они доверчивы. Слабы как раз женщины, неспособные устоять перед соблазнами и хитростью втягивающие в соблазны мужчин. Некоторые философы (Н. Федоров) так и считают, что вся цивилизация создается мужчинами ради удовлетворения похоти женщин. Так повелось со времен Адама и Евы, и никуда человеку от этого не деться, пока он не 'родится свыше', то есть не изменит свою греховную природу. Как ни верти, а причина всех бед в отпадении от Бога.
  Великая миссия возложена Богом на женщину: быть хранительницей домашнего очага, продолжательницей рода, воспитательницей детей, нести в мир любовь и милосердие. И если женщина считает, что эта миссия ее унижает, и ищет 'самовыражения', 'самоутверждения' в другом (науке, искусстве, политике, бизнесе и пр.), это свидетельствует о ее нравственной несостоятельности и как женщины, и как человека.
  
   * * *
  Мы знаем, что 'мир лежит во зле', власть в нем 'предана' дьяволу. Но Христос сказал и такое: '...дана Мне всякая власть на небе и на земле (Матф.28:18). В этом нет противоречия. Дьявол бесчинствует в нашем мире, так сказать, 'под присмотром' Христа. Поэтому сатанинские хитрости, направленные на порабощение, разрушение наших душ и часто достигающие цели, а в целом даже как бы побеждающие влияние Христа, почти всегда (а может быть и без 'почти') идут на благо не только 'любящим Бога, призванным по Его изволению', но и всем людям, напоминая о необходимости покаяния.
  Но и сами по себе такие, например, явно сатанинские изобретения, как книгопечатание, современные средства массовой информации, как нельзя лучше выполняя свою задачу по нашему развращению и порабощению, одновременно способствуют христианскому делу проповеди Евангелия 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам'(Матф.24:14). Такой неоднозначный смысл можно обнаружить во всех наших 'достижениях'. Важно уметь во всем выделить нужное нам.
  Так и все наши искусственные потребности, порабощая нас, должны иметь и, конечно, имеют не один только отрицательный смысл.
  И все же я считаю, что если всемогущий Бог может обращать действия сатаны нам на пользу, то несовершенному человеку делать это лучше не пытаться. 'Дружба с миром есть вражда против Бога'(Иаков.4:4), 'И не сообразуйтесь с веком сим'(Рим.12:2) - учит нас Евангелие. Христиане надеются без вреда для души пользоваться научными открытиями и техническими усовершенствованиями - и вдруг оказываются в полной зависимости от них, так что уже иначе и жить не могут. Печален не плен - все мы пленники материального мира; печально согласие с пленом, оправдывание и приукрашивание, часто даже наслаждение пленом и воспевание его. Подчинение тюремному распорядку (до известного предела) не унижает узника. Но родным домом тюрьма становится только для закоренелого преступника. Нужно иметь очень большую веру и рассудительность, чтобы незаметно для себя не влипнуть в сатанинскую паутину, не включиться в чужую игру.
  Что ж делать, на каждом шагу нашей жизни сатана хитростью (перед которой бессильны хитрость и ум человеческие) принуждает нас соучаствовать в его делах. Но даже вынужденно пользуясь 'благами цивилизации', даже участвуя в их производстве ради поддержания физического существования, мы имеем возможность отдавать себе отчет, в ЧЕМ участвуем, и ограничивать это участие.
  Да и понятно уже, что отрицательные последствия любой нашей деятельности перевешивают положительные и, накапливаясь, ведут человечество к гибели. Такова судьба и каждого отдельного человека: сама наша жизнь разрушает наше тело и приближает его к смерти. Это основной закон всякой земной несовершенной жизни, поврежденной грехом.
  
  * * *
  Раздумывая о нашем образе жизни, я не искал аргументы ПРОТИВ, я искал аргументы ЗА. Мне хотелось оправдать человечество и тем самым самого себя. Последний мой аргумент был такой. Ну хорошо, мы устраиваем себе искусственную жизнь, порабощаем себя нами же созданными все более совершенными технологиями, средствами душевного и физического комфорта, извращаем и разрушаем нравственные основы жизни. Все так. Но что в этом плохого? Почему бы не принимать этот процесс как данность? Как принимаем мы восход и заход Солнца, смену времен года, эволюцию планет и звездных систем. Ну, будем мы другими. И что? Все в мире движется, развивается, меняется. Пытаясь так оправдать человека в его безудержном удовлетворении страстей, я подсознательно исключал из его жизни Бога. Но, оказывается, игнорировать Бога невозможно. Человек физически не может существовать без веры в Бога. Из его существования уходит смысл. А без смысла не может быть никакого существования.
  
  * * *
  'Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы' (2Тим.3:12).
  'Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо' (Лука.6:26).
  'Дружба с миром есть вражда против Бога...' (Иаков.4:4).
  'Меня мир ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы...' (Иоан.7:7).
  В самоослеплении мы радуемся свободе вероисповеданий в безбожном мире, забывая, что христиане по определению, по сути своей должны быть презираемы и гонимы в этом мире, принадлежащем сатане. Если сатанинский мир что-то нам позволяет - значит это ему выгодно. Давая свободу вероисповеданий, безбожный мир дает верующему человеку и свободу беспрепятственно участвовать во всех своих делах, пользоваться всеми своими 'благами'. Огромный соблазн, ловушка, многими не замечаемая, а потому особенно опасная. Последовательно противостоять способы избранные, единицы (например, монахи, отшельники, но это крайность, доступная немногим).
  Что-то не то происходит во многих церквах, называющих себя христианскими. Из религиозных общин они превращаются в социальные, культурные институты, в своеобразные клубы по интересам, часто с откровенно политической окраской, с ориентацией на те или иные политические силы.
  Периодически сотрясающие католическую церковь скандалы вокруг священников, уличенных в сексуальных извращениях, кроме негодования, должны бы вызывать и недоумение. Если ты не можешь и не хочешь жить иначе, что тебя привело в церковь? В миру грешить проще, там тебя никто за это не осудит. Ан нет, держатся за сутану до последнего. И никто не удивляется - в мире, 'лежащем во зле', статус служителя 'приватизированного' христианства почетен, выгоден, удобен.
  По слабости человеческой не хочется, тяжело, больно признавать, но лучшие времена для христиан - времена гонений. Сейчас не лучшие, опасные времена.
  
  * * *
   Ввели в употребление и затрепали, превратили в политический термин понятие 'свобода совести'. Подменяют им понятие 'свобода вероисповеданий'. Разве можно государственным указом сделать мою совесть свободной или несвободной?
  Мне могут запретить поступать по совести. Меня могут попытаться заставить поступать вопреки моей совести. Но тут возникает вопрос не о свободе совести (выбор за мною всегда), а о состоянии моего духа, твердости моих нравственных убеждений. Мне кажется, что понятие 'свобода совести' придумали люди бессовестные, думающие, что быть нравственным, порядочным человеком можно лишь с чьего-то разрешения.
  Еще когда западные 'голоса' кричали об отсутствии в Советском Союзе 'свободы совести', я не мог поверить, что мой дед, за веру в Христа ушедший на 25 лет в воркутинские лагеря, не имел свободы совести, не был нравственно свободным человеком. Впрочем, как и мой отец, который, будучи фронтовым офицером и коммунистом, без колебаний отверг требование гэбистов отречься от своего отца-сектанта.
  Кто мне может запретить жить по совести? Если же я не живу по совести из страха или корысти, то невелика цена моей совести, не нужна ей никакая 'свобода'.
   Я подозреваю, что люди, заботящиеся о 'свободе совести', на самом деле подразумевают удобную, прагматичную 'свободу ОТ совести'.
  Совесть верующего человека принадлежит Богу и не зависит от преходящих житейских обстоятельств. Ограничения на свою свободу поступков могу наложить я сам - чтобы не подавать соблазна окружающим и не повредить своей душе, не оказаться противником Бога.
  'Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает.
  ....................
  Совесть же разумею не свою, а другого; ибо для чего моей свободе быть судимой чужой совестью?
  ....................
  Не подавайте соблазна ни Иудеям, ни Еллинам, ни Церкви Божией' (1Кор.10:23,29,32).
  Если я окажусь среди людей, чья вера не позволяет есть свинину, то и я не буду ее есть, хотя и знаю, что 'пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем' (1Кор.8:8).
  Апостол Павел лично совершил обрезание своего ученика Тимофея 'ради Иудеев, находившихся в тех местах' (Деян.16:3).
  И это не лицемерие, а подлинная свобода совести.
  
  * * *
  Нет никакого сомнения в том, что рост материального благополучия, комфортности нашей земной жизни, возможностей для получения новых знаний и впечатлений затрудняет путь духовного совершенствования. Можно и больше сказать: ведет к духовной деградации. Удовлетворение потребностей не знает предела, за удовлетворением одних рождаются другие, новые, все более изощренные. Когда-то хватало лаптей - сейчас подавай модные ботинки. И так во всем. Еще задолго до Христа знающий толк и в земных благах, и в земной славе Александр Македонский говорил: чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет. Страсть к чтению, музыке, театру, путешествиям люди, обманывая себя, назвали потребностями духовными. Впрочем, о 'духовности' этих потребностей говорить можно, но лишь имея в виду, что они являются атрибутами 'духовности' сатаны. Для человека есть единственная истинно духовная потребность - потребность в общении с Богом, в нравственном совершенствовании, в соблюдении заповедей Божьих. Все остальное - сатанинские имитации. Нам достаточно впечатлений и одного дня для духовной работы на долгие годы. 'Обогащая' свой духовный мир знаниями, впечатлениями, мы суживаем простор для такой работы, заполняя то место в душе, где должен жить Бог.
  Посмеет ли кто-то утверждать, что нынешний высокообразованный обыватель, разбирающийся в науках и искусствах, с помощью телевизора мгновенно переносящийся в любую точку земного шара, а то и буквально объездивший и облетевший полмира, живущий в комфортабельном, со всеми мыслимыми удобствами жилище, нравственно совершеннее неграмотного крестьянина прошлых веков, кроме своей деревни и курной избы ничего не знавшего, но жившего по Божьим заповедям.
  Если бы достижения культуры, цивилизации хоть на йоту улучшали человека, современные люди были бы совершеннее самых совершенных современников Христа, не знакомых с этими достижениями.
  
  * * *
   Не позволяй душе лениться!
   Чтоб в ступе воду не толочь,
   Душа обязана трудиться
   И день и ночь, и день и ночь! -
  хорошо сказал поэт Н. Заболоцкий.
  Напоминая о необходимом условии выживания человечества (что никогда не лишне), как призыв эти слова обращены в пустоту.
  Для духовного труда, как и физического, нужен стимул. У верующего человека он есть - Бог, Царство Небесное. Поэтому ему призывы к духовному труду не нужны, как не нужны призывы сеять хлеб, шить одежду, строить жилища. А у неверующего? Все его стимулы, потребности здесь, на земле. Поэтому они не могут не сводиться к стремлению жить легче, удобнее, приятнее. Мы только и делаем, что ищем, как бы облегчить, украсить свою земную жизнь.
  Кажется, нас мало беспокоит, что при растущей образованности, все большей доступности любой информации, наша внутренняя жизнь, жизнь души упрощается, облегчается, становится какой-то внешней, поверхностной. Мы отучиваемся глубоко задумываться, не умеем и боимся оставаться наедине с собой. Мы тонем в море информации, впечатлений, теряем сами себя.
  Мы бессознательно выбираем такие пути движения культуры, которые были бы наиболее легкими и приятными для души. Над созданием и распространением древнего эпоса, мифов, легенд трудились души многих поколений. Также и письменная, книжная культура создала великие образцы работы духа, потому что и создание, и восприятие ее требуют активного участия ума, воображения, всех сил души. И вдруг чей-то коварный подарок - кино, телевидение. Море зрительных впечатлений без всякой необходимости прилагать усилия души. Что еще надо ленивому человечеству?
  Хлеба и зрелищ! - требовал плебс (и не только плебс) Древнего Рима, не подозревая, что приближает собственный конец. Мы требуем того же, знаем, чем кончил Древний Рим, и судьбу принимаем с их же безмятежностью. По-видимому, это правильно, если ничего изменить нельзя. Но зачем торопиться?
  
  * * *
  Еще древний мудрец Аристотель две с лишним тысячи лет назад начал свои философствования с бесспорной посылки: все люди от природы стремятся к знанию. Ну что ж, все верно, природа наша действительно такова. Но Аристотель не знал истинного Бога. Нам же, знающим Христа, не мешало бы помнить, что такова наша греховная природа, которую человек приобрел после и в результате грехопадения.
  'И заповедал Господь человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь' (Быт.2:16-17). 'Смертью умрешь' - это значит, что способность к познанию человек мог получить, только будучи изгнан из рая, отлучен от Бога (от истины), став конечным и смертным. В вечности знания нет, оно 'упраздняется'. 'Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор.13:8).
  Как и всякая земная страсть, стремление к знанию ненасытно, бесконечно, оно подобно сизифову труду, вычерпыванию океана, бегству белки в колесе. Как и всякая страсть, оно подменяет влечение к Богу, является одной из его сатанинских имитаций.
  Есть принципиальная разница между знанием и истиной. Знание неполно, текуче, изменчиво, истина - постоянна и вечна. Думаешь еще: каково соотношение между знанием и верой? 'Верую, потому что абсурдно'. Вера не признает абсурда. В мире, созданном Богом, не может быть абсурда, хаоса, случайности. Все эти понятия - порождение нашего ограниченного ума. В бесконечном и вечном сплетении причин и следствий обусловлено движение каждого атома, и ни один волос с нашей головы не падает случайно. 'У вас же и волосы на голове все сочтены'(Матф.10:30). Любое событие - всего лишь крохотное звено в цепи причин и следствий, уходящей в бесконечность, к Богу. Умножением знаний мы как будто бы можем прояснить некоторые области абсурдного, случайного (другим словом - непонятного). Но это не приближает нас к постижению истины. Истина - в Боге. Иисус сказал: 'Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными' (Иоан.8:31-32). И еще Он сказал: 'Я есмь путь и истина и жизнь' (Иоан.14:6). Истина освобождает человека от греховной природы и связанных с ней страстей: к знанию, к богатству, к власти, к славе..., поддаваясь которым человек становится идолослужителем.
  В процессе познания истины участвует весь человек (в том числе и наши знания). Но пребывание в истине - это не процесс, а вневременное состояние, в котором 'и пророчества прекратятся и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор. 13:8). Так, чтобы дышать воздухом, мне не нужно о нем знать. Я думаю о нем, когда мне его не хватает. На земле такое состояние достижимо нами 'отчасти'. Но наша частичная свобода в истине и есть та истинная свобода, что только и возможна на земле.
  Впрочем, Библия не отвергает всякое знание. Уж такова наша земная двойственная природа, что без знаний не обойтись, как не обойтись без материальной пищи. Но есть знания 'добрые', 'рассудительные' - и знания 'пустые', 'лжеименные'. Библия учит осторожности в обращении со знанием.
  'Знание надмевает, а любовь назидает. Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать; но кто любит Бога, тому дано знание от Него' (1Кор.8:1-3).
  Человек может иметь свои представления о допустимых для него границах познания - в зависимости от близости его к Богу, то есть к истине.
  В православном церковном словоупотреблении встречается выражение 'похоть знания'.
  Павел Флоренский, священник и, к тому же, ученый, физик и математик, считал, что 'обуздывать жадность в познании есть такая же добродетель, как полагать предел похотям плоти'.
  К этому можно добавить, что если физическое обжорство приводит к разрушению тела, то интеллектуальное обжорство может привести - и приводит - к разрушению духа.
  К Богу приводят не знания, а Сам Бог по Своей воле открывается человеку - конечно, с согласия самого человека. Чуть ли не с детства склонный к рефлексии, к раздумьям о смысле жизни, я настраивался поступать на философский факультет университета, но силою обстоятельств оказался на филологическом факультете. Теперь вижу, что Сам Бог отвел от меня опасность бесплодного погружения в бездны человеческой премудрости, а направил туда, где я просто учился словесному выражению мыслей и чувств, которые Он был намерен Сам вложить в меня.
  
  * * *
  Читая ученые сочинения о Богочеловечестве, о Софии-Премудрости (в Библии, кстати, я таких понятий не нашел), о соборности, о сущности Троицы, Евхаристии и т.д., задаешься вопросом: зачем и для кого это пишется? Можно ответить так: чтобы помочь себе и людям в Богопознании. Сам хочу того же. Но как могут все эти сочинения помочь, к примеру, малообразованной деревенской старушке, понятны ли они ей, нужны, интересны? Путь к Богу должен быть открыт, доступен и понятен всем. Только такой путь может быть правильным.
  Почему мы прибегаем к рациональным объяснениям иррационального? Ведь не нуждались в таких объяснениях наши предки. И сейчас большинство верующих в них не нуждаются. Для них достаточно свидетельства. А бесконечные мудрствования нужны тому, кто 'горд, ничего не знает, но заражен страстью к состязаниям и словопрениям, от которых происходят зависть, распри, злоречия, лукавые подозрения, пустые споры между людьми, чуждыми истины, которые думают, будто благочестие служит для прибытка. Удаляйся от таких' (1Тим.6:4-5). Не мешало бы набраться мужества и признать, что так или иначе эти слова касаются всех нас, поспешающих за современной 'мудростью'.
  Я долго не понимал и не принимал предостережений священников от неумеренного изучения Библии. В руках противников Церкви простое и удобное, на первый взгляд неотразимое оружие: дескать, скрывают подлинное учение от простых людей, чтоб легче было их обманывать, держать в повиновении. А иначе зачем?
  Когда-то в юности, будучи далеким от Бога, я читал Библию, как и многие другие книги, из 'природной' потребности в приобретении знаний, из любознательности, - конечно, отдавая себе отчет в ее важности. Чтение давалось мне с трудом, как и всем неверующим. Я был подобен человеку, приступающему к изучению, скажем, физики, и при этом не верящему не только в истинность ее законов, но и в существование людей, их открывших. На каждом шагу я натыкался на нелепости, противоречия, наивные сказки и предрассудки, 'благоглупости'. И все же я 'ознакомился' с Ветхим и Новым Заветами, с историей и учением Христа основательнее, чем многие верующие. До сих пор со стыдом вспоминаю, как своими 'каверзными' вопросами я 'ставил в затруднительное положение' пожилого пресвитера-пятидесятника, за веру немало лет отсидевшего в тюрьмах.
  Но все мои знания Библии ни на шаг не приблизили меня к Богу. Еще многие годы мир веры, при внешнем с ним знакомстве, был чужим для меня. Должны были произойти разные события, встречи, размышления, чтоб я оказался в том состоянии, в каком нахожусь сейчас. А что знания? Их могло быть и меньше. Может быть, даже лучше, если б их было меньше.
  А вот сейчас я открываю Библию, читаю - и возникает ощущение, что смысл всего, там написанного, я знал всегда, от рождения. Образно выражаясь, я как бы узнаю химический состав воды, которую пью ежедневно. Но чтобы не умереть от жажды, разве обязательно знать состав воды, которая тебя спасает? И разве спасет человека знание состава воды при ее отсутствии?
  Вступив в близкие, родственные отношения с Богом, я уже не могу не любить Его и Его творение, меня этому специально учить не нужно; соответственно, не нужно указывать на то, чему следует учиться: смирению, послушанию, миролюбию, бескорыстию, самоограничению... - что само собою вытекает из любви к Богу и людям. Так в хорошей семье не нужно учить ребенка любить родителей, братьев и сестер (чему в общем-то и научить невозможно), а чему учить, всем понятно и без посторонних наставлений.
  В какой-то миг самообольщения у меня даже мелькнула дерзкая мысль, что, впустив в сердце Христа, предоставив свободу действия Святому Духу, я мог бы и не читать Библию ('Когда же придет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину' (Иоан.16:13)). Но я хочу читать Библию и знаю, что не могу не хотеть этого. Однако ищу и нахожу в Библии не новые истины, а оформление, совершенствование, развитие того, что во мне уже есть. 'Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности' (2Тим.3:16).
  Мне не помешает знание состава воды, которую я пью, наоборот, поможет не выпить по ошибке воды нечистой, зараженной, отравленной. (А пьют же такую ядовитую воду многие, называющие себя христианами и идущие к экстрасенсам, гадалкам, колдунам, астрологам.)
  В то же время буквоедское изучение Библии без путеводного огня Святого Духа, поиски учения, а не Бога, учения без веры порождает бесчисленные уродливые ереси, заводит 'неутвержденные души' в такие глухие дебри, откуда уже и выйти бывает невозможно, где не остается места для Святого Духа (самый показательный пример - учение иеговистов, вышедшее из кружка 'исследователей' Библии).
  Если человек хочет понять Библию, он должен не 'изучать' ее, а идти в Церковь. Потом появится потребность в чтении Библии, а если надо, то и в изучении; но это будет совсем другое изучение.
  Даже и верующего, но недостаточно утвержденного в вере человека, излишние мудрствования могут поколебать, сбить с пути. Поучительна известная притча о сороконожке, которую спросили, какой из ног она делает первый шаг. Сороконожка задумалась - и разучилась ходить.
  Выходит, что не так уж и не права традиционная Церковь в своих предостережениях.
  
  * * *
  Почему я считаю Библию Словом Божьим, а христианство единственно правильным ответом на все вопросы о смысле жизни?
  Люди сочинили немало книг, нужных во все времена. Эти книги помогают нам ориентироваться в окружающем мире, осмысливать его, они нас учат, воспитывают, формируют и меняют взгляды. Но все они лишь часть земного мира, спутники нашей земной жизни. Для вечности они непригодны. Ни одна из них не в состоянии изменить нашу природу, из земной, плотской преобразить ее в небесную, духовную, освободить нас от рабства тлению, возвысить над миром. Такую поистине чудесную силу может иметь лишь Слово Божье.
  Священные книги мировых религий - буддизма, ислама, - определяя судьбы народов, накладывая неизгладимую печать на их духовный облик, оставляют их зависимыми от земного мира. Буддизм как будто противостоит миру страданий, но в своем противостоянии от него и зависит, не предлагая взамен ничего, кроме небытия. Ислам, обещая награду в раю за 'правильное' поведение на земле, недалеко ушел от закона Моисея, слегка его видоизменив, приспособив к новым историческим условиям. И только Слово Божье, Христос, через 'рождение свыше' освобождает нас от всех земных законов, подключает к новой вечной жизни. 'Я пришел для того, чтоб имели жизнь и имели с избытком'(Иоан.10:10).
  
  * * *
  При чтении многословных, глубокомысленных, 'научных' анализов и 'опровержений' Библии бросается в глаза одна удручающая закономерность: их авторы неспособны приподняться над своей земной природой, посмотреть на себя со стороны и поэтому замыкаются на изучении несущественных (для верующего) мелочей. Ну, докажете вы мне, что в Библии отразились верования разных народов, окружавших Израиль; что упоминаемые в ней события не происходили в то время, в том месте и описанным образом; что некоторые ее тексты принадлежат не тем авторам, о которых мы знаем.... И что? Есть Правда, которая выше куцей правды наших земных чувств и представлений. Как говорил один верующий: если бы в Библии было написано, что не кит проглотил Иону, а Иона кита, я бы поверил и тому.
  Мне не важен механизм, с помощью которого ко мне пришло Божье Слово, он мог быть любым. Главное - Божье Слово ко мне пришло. Мне не важна земная 'историчность' событий и персонажей Библии. Мне достаточно, что все это существует в духовном мире, а значит - существует вообще.
  Однажды молодые, очень современные протестанты подсунули мне листовку, распространяемую каким-то православным монастырем: посмотри, чему эти люди верят! Какая темнота! В листовке с полной серьезностью рассказывалось о некоем живущем в наши дни арабе-христианине, за веру в Христа буквально разрезанном на кусочки, а потом чудесным образом воскресшем. Читать такое было неловко; и раньше я сомневался в 'исторической достоверности' некоторых эпизодов из житий святых. Но теперь подумал: причем здесь 'историческая достоверность'? Ей поклоняются, ей подчиняются, от нее зависят люди, всецело порабощенные временной реальностью материального мира, на словах иногда и признающие существование иной, вечной духовной реальности, но не знающие ее, не живущие в ней. А в этой иной реальности возможно все.
  
  * * *
  'Начало мудрости - страх Господень' (Пс.110:10).
  Тоже один из камней преткновения для 'поврежденного' ума. Не хочет этот ум, порабощенный животной природой, допустить, что может быть иной страх, чем инстинктивный страх перед болью, наказанием, лишениями, смертью; что может быть страх, производный от любви. Верующий человек любит Бога, и поэтому боится Его огорчить, нарушить Его волю. Прообраз этого страха мы видим в любви к своим родителям, которых тоже боимся огорчать.
  
  * * *
  Читаешь, читаешь - и удивляешься, озадачиваешься изворотливостью, лукавством человеческого ума. Баптистский пастор (и одновременно доктор философии, магистр теологии), американец Харви Кокс все немалые запасы своего ума и образованности, мастерства логических построений привлекает для того, чтобы доказать, что современный секулярный (безбожный) человек, 'прагматик и профан', как он его называет, по своему мироощущению, духовному состоянию ближе к Библии, чем его верующие предшественники. Пренебрежительно сравнивая Бога с 'универсальной отмычкой', Х. Кокс утверждает, что, обходясь без такой 'отмычки', но свято веря в правильность своего образа жизни, 'прагматик и профан' в полной мере отвечают замыслу Бога о человеке. А Евангелие и вовсе представляет как 'призыв к творческой и зрелой секулярной жизни', 'призыв быть человеком нашей технической эры со всем, что отсюда следует, и стремиться сделать этот мир по-настоящему человеческим обиталищем для всех, кто в нем живет' ('Мирской град' - 'Знамя', 1992, ?9). Книга имела в Америке грандиозный успех. Еще бы! Это надо уметь - с христианских позиций оправдать безбожие, приверженность ценностям земного материального мира, полную подчиненность им изобразить как высшую добродетель. Изощренный ум находит для этого весьма убедительные доводы - для людей, не верующих в Бога и обожествляющих человека и его разум. Причем характерно, что доводы эти Х. Кокс ищет не столько в Библии (нет их там), сколько комментируя таких же, как он, 'совопросников века сего'.
  Чему учит этот пастор своих прихожан? Догадываюсь, что не часто он вспоминает слова Христа 'Царство Мое не от мира сего'... Впрочем, если и вспоминает, то, конечно же, без труда выворачивает их как хочет, - известно, с чьей помощью.
  Задумаешься еще и вообще о роли протестантизма в мире. Не зря же марксисты видят в протестантизме идеологию буржуазии.
  Христос не учит нас изменять мир. Что толку менять, совершенствовать то, что обречено на уничтожение. Христос учит нас 'не дружить' с миром, 'не любить' мира, который 'лежит во зле' независимо от нашего участия в его делах, тем более, что и 'дела его злы'. 'Дружба с миром есть вражда против Бога' (Иаков.4:4).
  Христос пришел не для того, чтобы помочь нам устроить благополучие временной земной жизни. Он пришел, чтобы приготовить нас к жизни в вечности.
  Христос ждет от человека не 'улучшения' его падшей природы, а ее полного изменения, 'рождения свыше'. Так и христиане призваны не 'улучшать', 'совершенствовать' мир, 'лежащий во зле' (что означало бы 'совершенствование' зла - в мире это делается очень успешно), а быть 'светом мира', 'солью земли'. Христианство учит нас изменять себя. 'И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия...' (Рим.12:2).
  
  * * *
  'Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одном станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне' (Матф.6:24).
  В книге протестантского писателя Клайва С.Льюиса я вычитал хитромудрую мысль о том, что для неверующего человека многие земные идеалы (чести, верности, справедливости, 'романтической' любви к женщине и т.п.) могут служить 'детоводителями' к христианству. Конечно, автор вынужден признать, что сами по себе эти идеалы к Царству Небесному не ведут, но быть ступенькой на пути к Богу могут, душе по крайней мере не вредят. Да и о всех наших земных делах К. Льюис благодушно замечает: 'Если наша работа может быть безвредной и даже полезной, мы вправе делать ее во славу Божью'. (Неоднозначности критериев 'полезности' и 'вредности' автор не замечает.)
  Несколько лет назад мне не приходило в голову оспаривать эту точку зрения. Я даже готов был восхищаться умением автора так 'тонко', 'по-христиански' доказать 'богоугодность' практически любых человеческих дел. И это при том, что я был искренне верующим человеком. Теперь-то я понимаю, что привязанность к миру была у меня сильнее веры в Бога. Как миллионы других, как тот же К.Льюис, я подсознательно хотел 'служить двум господам'. И сейчас, проклиная свою слабость, продолжаю делать то же. Как и миллионы других. Но хоть не будем возводить свою слабость в ранг служения Богу.
  
  * * *
  А вот образец набравшейся от Запада нашей доморощенной женской 'мудрости' - Светлана Семенова. 'Всю ночь читал я Твой завет...'. 'Новый мир', 1989, ?11.
  '... у Христа рядом с обещаниями всеобщего спасения возникает угроза вечных мук для нераскаявшихся грешников в 'печи огненной', где 'плач и скрежет зубов'. Такое очевидное противоречие останавливает и разрывает человеческое сердце, как всякая безысходная земная трагедия. Эта реакция ставит, впрочем, под сомнение само противоречие, обличая его земную, мстительную природу, особенно когда оно воспринимается в методичной раскладке Откровения Иоанна Богослова: праведники, 'овны', обретают бесконечную радость жизни вечной, обоженной, а большинство, навсегда проклятые, сбрасываются как скверные 'козлы' в 'озеро огненное, горящее серою'. Однако так буквально понимаемое разрешение конечных судеб не есть ли казнь для всех: и не только для грешников, но и для праведников - настолько ли уж сладко им, самым чистым и совестливым, быть свидетелями мук своих ближних, да и просто других людей? И возможен ли садизм в Царствии Небесном, может ли оно держаться таким страшным напряжением полюсов?
  Да будет позволено предположить, что слова самого Христа дают основание полагать другое: грозя истреблением 'соломе', 'плевелам' человеческим, они имеют в виду не людей, которым Христос открывает возможность стать причастниками нового божественного порядка бытия ('...и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым' (Лука.6:35)). Погибели, полному уничтожению подлежат природные, греховные качества людей. Подобная операция просеивания или выжигания разной интенсивности не может не предстоять всем. 'Ибо всякий огнем осолится...' (Марк.9:49). 'Ибо знайте, что никакой блудник, или нечистый, или любостяжатель, который есть идолослужитель, не имеет наследия в Царстве Христа и Бога' (Ефес.5:5). Действительно, носители этих качеств совершенно там немыслимы. Конкретный человек и не может быть воплощением одной отрицательной черты. Ведь даже к подвижникам такие соблазны подкрадывались и одерживали временную победу. В качествах можно раскаяться, от них можно освободиться, для этого не надо всего человека губить. 'Он же сказал в ответ: всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится' (Матф.15:13). Как это понимать? Ведь тут же сказано, что и добрые и злые - Его твари и над ними равно всходит природное солнце, как и взойдет солнце преображения и спасения. Следовательно, искоренению подлежат те черты, что не от Бога, не от Его собственной сущности, не от Высшего Идеала, в который должны облачиться Его твари'.
  Весьма привлекательная, утешительная точка зрения. Образец изворотливости ограниченного земного ума. Дальше идут рассуждения по теме 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12). Но к чему любые усилия, борьба со страстями и пороками, если всемилостивый Господь всех нас от них освободит, очистит и примет в Свое Царство. Позиция похлеще, чем нигилистическое: Бога нет - все позволено. Здесь так: Бог есть, но все равно все позволено, потому что Он все исправит и простит. Домудрствовались.
  Так думать могут люди, не понимающие, что значит 'родиться свыше', по существу - неверующие. Или верующие, как 'веруют и бесы', которые 'трепещут'.
  Качества не существуют отдельно от личности, они характеризуют личность. 'Блудник, нечистый, или любостяжатель' - это не качества, это личности, в которых от 'Высшего Идеала' не может быть ничего, потому что тот, в ком есть хоть искра от 'Высшего Идеала', вера в Бога хотя бы 'с горчичное зерно', человек, 'рожденный свыше', - не будет ни 'блудником', ни 'нечистым', ни 'любостяжателем'.
  А что до соблазнов, которые 'подкрадывались' к подвижникам и 'одерживали временную победу' - так ведь они не делали подвижников 'блудниками, нечистыми, любостяжателями'. Наоборот, вызывая муки раскаяния, не давали самообольщаться, укрепляли в вере и благочестии.
  Настоящий 'блудник, нечистый, любостяжатель' - это не тот, кто, поддавшись временной слабости, изменил жене, напился пьяным, украл, а потом искренне раскаялся; а тот, кто такое поведение считает нормой жизни (сам при этом может вести жизнь на вид вполне добропорядочную). Мир, в том числе и 'христианский', переполнен такими 'блудниками' и 'любостяжателями'.
  'Выжигание' греховных качеств человека, личность которого и состоит из таких качеств - что как не ад, 'геенна огненная' для 'всего человека'? Что от такого человека останется для Царства Небесного?
  У нас есть основания как угодно иносказательно понимать и 'огонь вечный', и 'геенну огненную', и 'озеро огненное'... Но Бог поругаем не бывает; не допускает разных толкований рассыпанное по всему Писанию обещание каждому воздать по 'делам' и 'помышлениям'. Свою судьбу мы выбираем сами, и нечего Бога винить.
  Да и вообще, истинно верующий меньше всего думает о посмертных муках. Он озабочен, как бы угодить Богу.
  
  * * *
  Ограниченному земными представлениями, сомневающемуся, 'поврежденному' уму трудно (а обычно и невозможно) примириться с существованием ада как места вечных мучений. Традиционные церкви, верующие 'по-детски' (какой и должна быть подлинная вера), принимают ад без сомнений и логических объяснений, оправданий. Но земной ум, даже и верующий в Бога, но не доверяющий Ему, требует таких оправданий. Как-то не совмещаются в нашем сознании (и в нашей совести) полнота Божьей любви и милосердия с вечными муками нераскаявшихся грешников.
  Философы и богословы веками ломают головы над разрешением этого противоречия. Для меня, знающего о вечности всего существующего, каждого мгновения бытия, такого противоречия нет.
  Как говорится об аде в Евангелии? Грешники 'извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов'(Матф.8:12), 'ввержены в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает'(Марк.9:45-46); их 'участь в озере, горящем огнем и серою; это - смерть вторая'(Откр.21:8).
  Эти описания ада что-то мне сильно напоминают. Не о мире ли, в котором мы живем, временном и одновременно вечном, в котором царствуют смерть и ад, побеждаемые Христом ('Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?'(1Кор.15:55)), ведется речь? Что по отношению к Царству Божьему наш мир 'тьма внешняя', где 'плач и скрежет зубов' - точнее не скажешь. Но и 'озеро огненное', и 'геенна огненная', 'где червь их не умирает, и огонь не угасает' - это образные определения, тоже очень реально изображающие состояние нашего мира.
  Еще прозрачнее говорит об этом апостол Петр, напоминая, что Давид 'прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления' (Деян.2:31). В Псалтири: 'Ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление'(Пс.15:10). На основании этих слов можно предположить, что в аде возможно и тление! А как иначе, если там 'червь их не умирает'? Навечно заброшены в земной временный мир, в ад, во 'тьму внешнюю' души, порабощенные этим миром, не имеющие связей, точек соприкосновения с Христом, с Царством Небесным (поэтому нельзя говорить о 'несправедливости' пребывания в аду тех, кто не знал Христа не по собственной вине). Это не обязательно мир в знакомом нам состоянии, возможно и 'озеро огненное' в буквальном смысле. И также: 'не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его'(1Кор.2:9).
  Но бесконечность, величие Божьей любви и милосердия в том, что НАВЕЧНО сохраняется надежда на спасение ДЛЯ ВСЕХ, потому что вечна и Жертва Христа. Господь желает, чтобы 'все пришли к покаянию'(2Петр.3:9). Так неужели желание Бога может не исполниться?
  Я ловлю себя на том, что в таком понимании ада приближаюсь к индуистским, буддистским представлениям о 'перевоплощении' душ. Ну что ж, это даже хорошо. В своем христианском миропонимании я не могу принять колесо 'перевоплощений' и безжизненную нирвану как единственную реальность. Для меня единственная реальность - это живой Христос и жизнь вечная в Царстве Божьем. Но мои соприкосновения с буддизмом не тревожат меня, в них я нахожу признаки единства духовного опыта человечества.
  Допускаю, что все вышесказанное не более, чем упражнения моего земного спекулятивного ума, которые могут быть интересны для такого же ума, а для подлинной веры не имеют значения. Думаю, что Библии, как и учению об аде традиционных церквей, они не противоречат.
  Не так уж и важно, как мы представляем ад и рай, ангелов и демонов, Бога и дьявола. Для кого-то Бог - это дедушка с бородой, а дьявол и его служители поджаривают грешников на сковородках. Мифологическое восприятие жизни не делает это восприятие неправильным по сути. Наши представления всегда будут обусловлены и ограничены нашей земной природой и субъективными, то есть мифологизированными. Теория относительности - миф не в меньшей степени, чем похождения Зевса или Венеры. Важно, насколько наши представления соответствуют сущности и отношениям действующих в мире сил, и - еще важнее - как они отражаются на состоянии нашей души, наших чувствах, помышлениях и делах, нашем отношении к миру.
  Так и представление о вечности всего существующего не имеет никакого практического значения для моей повседневной жизни. Разве что лишний раз подчеркивает мою ответственность перед Богом и удовлетворяет какие-то потребности рефлектирующего ума. Мою веру в Христа это представление не затрагивает.
  
  * * *
  Жутковато видеть, как изобретательно используют люди христианство, приспосабливая его к своим потребностям, вкусам, интересам, амбициям. Не себя переделывают под него, а его под себя. Искренне называя себя христианами.
  Вот наткнулся на подборку статей Чеслава Милоша о католицизме. Всемирно известный писатель, лауреат Нобелевской премии. Христианство (в форме католицизма) - для него подходящее поле для философских упражнений, демонстрации высокого, оригинального интеллекта. В чем-то и политическое оружие. Все рассуждения из головы, в сердце Христа он, кажется, так и не впустил. Самое печальное, что сам он об этом не догадывается и необходимости в этом, как видно, не испытывает. Среди интеллектуалов таких много. Озабочены не тем, во имя чего и как правильно жить (это для них слишком просто, вульгарно), а тем, как 'самовыразиться', 'самоутвердиться', удивить мир талантами и умом, без всякой ответственности перед тем же миром, а главное - Богом. А знаем же, что 'Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых' (1Кор.1:27). И много об этом в Евангелии.
  (Надо сказать, что потребность 'самоутвердиться', 'самореализоваться', как и все наши потребности, в своем происхождении естественна и необходима. Все живое (да и неживое) создано, чтобы выполнить свое предназначение. Проблема в понимании предназначения. Для себя ли мы 'самореализуемся' или для Бога.)
  
  * * *
  Бесконечно заблуждаются, путаются люди в своих взаимоотношениях с Богом. Сколько бессмысленных, неправедных, а то и вовсе преступных деяний совершали, убежденные в своей 'богоизбранности', в том, что выполняют волю Божью. Так и нашпигована история этими одержимыми мессианством.
  Последним словом Жанны Д'Арк на костре было: 'Иисус!' И она сама, и многие тогда и по сей день считали и считают ее водимой Духом Святым (хотя сожгли ее как раз за обратное). Но подумаешь: могут ли быть благословенны Богом убийства для достижения каких-то земных, преходящих целей, пусть по чьим-то понятиям и возвышенных, справедливых? Перед лицом Вечности, то есть Бога, какое значение имело, кто победил бы в той войне, кто сидел бы на французском троне?
  Для христианина все события и окружающей жизни, и мировой истории имеют смысл лишь постольку, поскольку они отражаются на состоянии его души. Конечно, для судеб бессмертных душ живщих тогда людей имели значение события и итоги той войны, потому что живем мы в конкретных, сиюминутных обстоятельствах, сегодня должны делать свой выбор. Но как не всегда благоприятный с земной точки зрения исход ведет к духовным приобретениям в вечности. Чаще наоборот. Чаще побеждающий в этом мире терпит ущерб в вечности. Разве по-христиански отвечать злом на зло, ожесточаться? Разве не к смирению призывает нас Господь? И не гордыней ли взращены все эти герои-мессии?...
  Я думаю, что подлинные христиане, дети Божьи, в этом мире ни славы, ни почета, ни богатства не имеют. Мы о них и знаем редко.
  
  
  * * *
  Воздействие искусства на наш духовный мир так велико, что 'совопросники века сего' постоянно порываются сравнивать искусство с религией, а часто выводить одно из другого или даже ставить между ними знак равенства. О происхождении, сущности искусства писали и пишут давно, много и по-разному. Пусть себе пишут. Я же вижу великую (и опасную) силу искусства в том, что, используя реальность окружающего нас материального мира, искусство создает новую реальность, которая реальнее исходной. Мы знаем об условности, выдуманности художественных образов, и все же реальность выдуманных переживаний героев мелодрам и даже похождений фантастических инопланетных чудищ волнует нас сильнее, чем проблемы живущей по соседству больной старушки и уж тем более голодающих африканцев. Кого волнуют сейчас душевные терзания какого-нибудь конкретного, физически существовавшего русского студента XIX века? Да и что мы знаем (и хотим ли знать?) о них? Но выдуманный Раскольников и сейчас живет в нашем духовном мире, он для нас реальнее любого реально жившего тогда студента. А все потому, что вечная духовная реальность реальнее существующего во времени материального мира. И дело не в особой 'гениальности' Достоевского - в вечности существуют все создания человеческого духа. Просто по каким-то причинам (их много) об одних мы знаем, а о других - нет.
  Жизнь человека есть творчество. Хотим мы того или не хотим, что бы мы в этой жизни ни делали, в итоге все сводится к изменениям в нашем духовном мире, к 'воспитанию' души.
  В искусстве наши творческие способности концентрируются и выражаются с особой, я бы сказал - гипертрофированной силой. И поэтому так легко искусство превращается в один из самых могущественных идолов безбожного мира, поступает в услужение силам тьмы.
  Из трех авраамических религий (то есть опирающихся на священные книги Ветхого Завета) - иудаизма, христианства, ислама - почему-то именно христианство, возвысившееся над законом Моисея (в отличие от иудаизма и ислама, этим законом порабощенных) допустило самую большую уступчивость перед бесовским разгулом в искусстве (и не только в искусстве). На самом деле, конечно, не христианство уступило сатане, а безбожный мир, назвавший себя 'христианским'.
  Лицемерные 'христиане' прикинулись глуповатыми и уверили себя, что ясная Божья заповедь: 'Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им'(Исход.20:4-5) имеет в виду лишь языческих идолов. Не курим благовония перед книгами и картинами, не кормим статуи кровью и мясом жертвенных животных - и все в порядке. А что на 'алтарь искусства' приносим собственные (а иногда и чужие) жизни - это не идолослужение, это даже 'возвышенно', 'благородно', это даже признак 'духовности' (тут они правы - сатанинской 'духовности' у них хоть отбавляй). В самом нашем обращении к перу, кисти, мрамору имеется начало идолослужения, если мы побуждаемся к этому не потребностью Богопознания, а нашими человеческими страстями. Не случайно среди служителей искусства нет глубоко и честно верующих христиан. И так же не случайно, что высшего совершенства искусство достигает в его языческих образцах.
  Величайший грех искусства - в поэтизации, эстетизации порока. В этом и признак одержимости его бесовством. Искусство изображает человека и мир в современном их состоянии, то есть в таком состоянии, в какое они превратились после грехопадения. Воспевать, благословлять это состояние, возбуждать любовь к нему, да и просто фиксировать как единственно возможное - значит отвергать высокое божественное предназначение человека, выходящее за пределы его современного состояния.
  Во всех произведениях искусства (и самых неумелых, бездарных, лживых) есть своя правда жизни (хотя бы правда неумелости, бездарности и лжи). Но органический порок всех произведений искусства (и самых великих) в том, что их маленькая правда существует отдельно от Правды Божьей, от Истины. И потому склонна себя преувеличивать, заслонять собою, а чаще подменять Правду Божью. Искусство интересуют окрестности истины, блуждания вокруг нее. Сама истина искусству не нужна, потому что она неизменна и не может быть предметом искусства.
  На словах мы осуждаем и прелюбодеяние, и стяжательство, и насилие, ложь; но как двусмысленно, лукаво наше осуждение, как красивы, привлекательны порою в искусстве и прелюбодеи, и стяжатели, и мошенники, и убийцы... Мы сочувствуем им, а то и любуемся, а иногда и оправдываем их. Совсем немного найдем истинно нравственных произведений, где добродетель привлекательна. Зато не счесть оправданий порока, рядящегося в одежду добродетели. Вся наша классическая литература такова, включая и Пушкина, и Достоевского с Толстым.
  Я давно чувствовал какую-то неправоту тех (и себя тоже), кто, благодаря стечению обстоятельств, собственным склонностям получив определенные знания в области культуры, приобретя привычку быть потребителями (а иногда и производителями) культурных ценностей, на этом основании считает себя вправе относиться свысока к тем, кто таких знаний и привычек не имеет. Себя считают духовно развитее, выше. А следовало бы видеть просто разные социальные роли, разные уровни образованности, разные образы жизни.
  'Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание' (Гал.6:22-23).
  Такая ли духовность измеряется количеством прочитанных книжек, посещением театров, концертов, музеев?...
  Вспоминаю нашумевший в свое время художественный фильм 'Маленькая Вера' - о бездуховности провинциальной жизни 70-х годов 20-го века. Режиссер его, моих примерно лет и родом из моего города, свой фильм построил на реалиях жизни нашего города тех времен, а в одном из интервью так безоговорочно и определил ту жизнь как образец, символ бездуховности. Он и бежал из нашего города якобы от бездуховности (на самом деле, конечно, в поисках признания и успеха, если и имеющих отношение к духовности, то к 'духовности' сатанинской). Иной жизни он не захотел увидеть. Но я-то знаю, что как раз в нашем городе в те времена (и в другие тоже) духовная жизнь не замирала ни на минуту, знаю из опыта общения с баптистами и пятидесятниками. Другое дело, что признания в мире она не сулила, коммунистами скрывалась и подавлялась. Но действительно ищущие всегда находили, что искали.
  Только верующий человек может жить подлинно духовной жизнью. Когда я слышу, как о духовной жизни самоуверенно рассуждают люди неверующие, мне это напоминает рассуждения о вкусе меда человека, не пробовавшего его, а знающего разве что вкус сахара. Как бесприютный сирота не может по-настоящему знать, что значит жить в родном доме с любящими родителями, так неверующему недоступно понять, что такое подлинно духовная жизнь.
  Жизнь верующего человека протекает в постоянном диалоге, общении с Богом. И если в земной жизни встречи с духовно богатыми, умными, интересными людьми и нас как-то изменяет, обогащают, то что говорить о жизни с Богом, которая открывает в человеке такие захватывающие глубины, о каких иначе он бы и не заподозрил.
  Духовная жизнь должна давать плоды. Имея это в виду, образцами и симптомами бездуховности (или 'духовности' сатанинской) заслуживают считаться многие произведения художественного творчества (в последнее время растущие лавинообразно), таких плодов не дающие. То есть не способствующие росту в мире 'любви, радости, мира, долготерпения, благости, милосердия, веры, кротости, воздержания'. Вместо плодов духа с упоением культивируется то, что апостол Павел назвал 'делами плоти': '...они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное' (Гал.5:19-21).
  При этом мы не устаем изощряться в эстетической заманчивости упаковки.
  Мы всячески совершенствуем, украшаем и свое тело, и среду своего обитания. Однако чем комфортнее, изысканнее, 'красивее', 'гламурнее' становится внешний, предметный мир нашей жизни, чем больше сил и внимания расходуем мы на его обустройство, тем примитивнее, мельче наша духовная жизнь. В мире растет количество той 'красоты', которая не спасет его, а погубит.
  Литературные критики, пишущие о творчестве писателей-'славянофилов', не упускают случая отметить его более низкий художественный уровень, чем у писателей-'западников'. Ничего удивительного. Живущим духовными запросами 'славянофилам' не до ремесленных ухищрений 'западников', ослепленных 'красотами' видимого мира.
  А между тем, человек имеет счастливую возможность видеть подлинную красоту, которая 'спасет мир':
   Одна есть в мире красота -
   Любви, печали, отреченья
   И добровольного мученья
   За нас распятого Христа.
   (К. Бальмонт)
  Есть верный критерий для понимания роли в нашей жизни явлений культуры, искусства, литературы - Слово Божье, которое 'судит помышления и намерения сердечные' (Евр.4:12). Присутствует ли в этих явлениях то, что приближает нас к Богу -- вот главный вопрос.
  Мы, конечно, никуда не денемся от развращающего 'искусства для искусства', оно будет - по слову Христа: 'надобно придти соблазнам'. (К тому же, кто-то может прийти к Богу и, так сказать, от обратного.) В нашей власти выбирать, через нас ли эти соблазны придут, при нашем ли участии.
  Мы часто видим и привыкли уже к трагичности судьбы художника. Это верно - без трагедии нет художника. А причины трагедии обычно ищем в конфликте 'возвышенных' идеалов художника и косностью общества, 'толпы'. Есть и это. Но корень трагедии человеческого творчества в другом.
  У философов я встретил хороший термин - 'похищенное творчество', то есть творчество эгоистическое, направленное только на удовлетворение наших человеческих потребностей безотносительно к роли человека во Вселенной. Другими словами, данную нам Богом способность творить, которая и делает нас богоподобными, созданными по образу и подобию Божию, мы используем не по назначению. Искренний художник чувствует это. Отсюда и трагичность его судьбы.
  
  * * *
  Философы немало помудрили над происхождением чувства вины у человека. Христиане говорят о врожденности этого чувства и объясняют его просто и понятно - нашей изначальной греховностью. Но можно порассуждать и детальнее.
  Действительно, мы виноваты с момента появления на свет, виноваты, даже если не брать во внимание чисто религиозное обоснование этой вины, виноваты перед самими собой, перед человечеством, перед природой. Само наше появление на свет предполагает обретение нами каких-то обязанностей. Иначе не было бы смысла в нашем рождении. Мы должники. Еще не совершив как будто никаких по-настоящему значимых поступков, мы мучаемся беспричинной тоской, тягой к чему-то неосознаваемому. И так рождается мощный стимул к самосовершенствованию, а в основе всего - чувство вины, глубочайшая суть которого - в нереализованных божественных возможностях человека. Мы виноваты в том, что не выполняем или плохо выполняем свое предназначение.
  Не имеют врожденного чувства вины животные, потому что их жизнь на земле полностью соответствует их предназначению.
  Убивают в себе чувство вины атеисты, исключившие себя из Божественного Порядка Бытия.
  
  * * *
  И из Писания следует, и на самом деле так есть, что истинное христианство стоит вне общепризнаваемой мировой культуры. Вернее сказать, христианство имеет свою культуру, скромную, без претензий на высокие эстетические качества. Проблемы эстетики в христианстве вообще несущественны (если они есть) и неотрывны от этики. В той культуре, что мир называет христианской и ценит, он отдает предпочтение эстетическим качествам, а не духовному содержанию, о чем обычно и речи не заводится. Не случайно древнерусские иконы и храмы, церковная живопись и архитектура западноевропейского Средневековья и Возрождения заслуженно считаются вершинами мировой (мирской) культуры наравне с искусством Древней Греции и Рима, Индии и Китая. То есть в христианской культуре мы ценим как раз то, что в ней есть нехристианским, языческим.
  Для православного христианина икона - не живописная картина, не объект эстетического переживания, а материальный символ иной жизни, духовной.
  Плоды христианской культуры духовны и ведут нас в жизнь вечную, а прекрасные творения рук человеческих привязывают нас к этому миру, обреченному на уничтожение со всеми достижениями культуры, даже самыми совершенными.
  Имеется богатая христианская литература, но и с ней путаница немалая. Мир может назвать христианским писателя, который по-настоящему и христианином никогда не был (Л. Толстой, например), либо был плохим христианином (Ф. Достоевский), ценность писаний которого для мира не в христианстве автора, а в необычном взгляде на мир, в душевных сомнениях, терзаниях, умело и живописно выраженных. А сегодня до того доходит, что под христианскую литературу подводится вполне мирская литература о верующих, священниках, монастырях. Как если бы книги об индейцах проходили по разряду индейской литературы.
  С другой стороны - мир настойчиво старается объявить Библию величайшим памятником мировой человеческой культуры, с чем христианин согласиться никак не может, поскольку для него Библия - Слово Божье, а не продукт какой-то культуры.
  Долгое время (и сейчас от этого не совсем избавился) у меня вызывали досаду художественная беспомощность, примитивность, порой безграмотность христианских песнопений, нравоучительных рассказов, стихов. Искушенному в мирском изощренном искусстве уму больших усилий стоит понять и принять иные мерки, в расчет берущие в первую очередь не ремесленные навыки, а чистоту, искренность и глубину духовных порывов. Богу не важно, какими словами, насколько грамотно, красноречиво обращается к Нему человек; важно, насколько человек близок к Богу сердцем.
  Впрочем, грамотность, образованность, неверующему создающая дополнительные препятствия на пути к Богу, верующему отнюдь не повредит (в меру).
  
  * * *
  По привычке продолжаю читать много литературы и художественной, и общественно-политической, и научно-популярной, и всякой другой. Но получаю только сожаление о собственном не лучшим образом растраченном времени и о напрасном труде авторов всех этих книг. Горы не только бесполезной, но чаще всего вредной макулатуры. Но обходиться без этого не могу. Мы создали искусственную жизнь, состоящую из искусственных потребностей, и считаем ее нормальной, естественной. Мы отравлены литературой, телевидением, музыкой, всей нашей так называемой культурой. Натуральная наркомания, рабство.
  Почему мы уверены, что люди нуждаются в высоком культурном уровне? Почему мы думаем, что человеку лучше разбираться в музыке, живописи, литературе, чем не разбираться в них?
  Какой-то великий музыкант сказал собеседнику, не понимающему и не любящему классическую музыку: ну что ж, это всего лишь печальный факт вашей биографии. Но почему печальный? Почему этот музыкант не считает печальным фактом своей биографии то, что он не был, к примеру, алкоголиком, наркоманом, а значит не испытал те блаженные чувства, что испытывает опохмеляющийся алкоголик или уколовшийся наркоман? Чем его чувства лучше чувств алкоголика или наркомана?
  А я бы идолослужение музыканта назвал фактом биографии куда более печальным, чем алкоголизм или наркоманию. Потому что алкоголику или наркоману легче осознать ужас своего падения и спастись, чем уверенному в своем превосходстве музыканту.
  Я знал и образованных 'ценителей прекрасного', и невежественных алкоголиков. Порочных наклонностей хватает и там, и там. Но пороки недалекого алкаша просты, бесхитростны и откровенны. Они и самими их носителями воспринимаются как заслуживающие осуждения. Зато пресыщенные интеллектуалы ухитряются не только оправдывать пороки, но и делать из них культ.
  Благородный вкус интеллигентов XIX века оскорбляла, возмущала жизнь простого народа: нищета, грязь, неграмотность, забитость, пьянство, жестокость... Высказаться о 'свинцовых мерзостях' русской жизни, посочувствовать мужику считал долгом почти каждый. А самые совестливые и деятельные 'шли в народ', открывали школы, больницы, несли 'разумное, доброе, вечное', 'спешили делать добро'... Сам же народ своих печальников и благодетелей встречал настороженно, а иногда и враждебно (и был прав, как выяснилось впоследствии). Ему роднее были кровопийцы-угнетатели, самодуры и насильники. В отношениях с ними сомнений, по крайней мере, не возникало.
  Но эти нищие, грязные, неграмотные крестьяне хранили вечные нравственные ценности, без посторонней помощи, между пьянками и мордобоем, создали великую духовную культуру, на которой мы, чистые и образованные, можем лишь паразитировать, питаться ею, бессильные произвести что-либо подобное.
  'Вышедшая из народа' (а точнее - ушедшая от народа) образованная его часть заразилась гордыней - матерью всех грехов - и возомнила себя его лучшей частью, элитой, сливками, а в действительности оказалась пеной, шлаком, причем шлаком ядовитым, отравляющим и разрушающим весь народ.
  
  * * *
  Мир сейчас теряется, недоумевает, ужасается перед разгулом терроризма, не остается страны, места, где люди чувствовали бы себя от него защищенными. Самая настоящая война без фронтов ведется. В чем причины, чего добиваются убийцы, часто и себя не жалеющие? Их цели, требования, претензии самые разные, от религиозно-мистических, патриотических до откровенно корыстных. Действия же одни: насилие, убийства, пролитие крови. С террористами борются, но не очень эффективно, придумывают, вырабатывают новые стратегии, тактики, а методы те же - на подавление, на уничтожение, на убийства. Мы не способны решать свои проблемы без насилия. В той системе ценностей, в какой существует этот мир, в рамках общепринятых отношений между людьми по-другому и быть не может. Насильственная смерть неизбежно должна присутствовать в этом мире, куда она вошла еще с убийством Авеля Каином. Она ищет себе нравственные оправдания и находит их, достаточно убедительные для палачей, а иногда и для жертв. Человек никогда не будет жить в мире без насилия, без убийств - они часть его культуры, они подтверждают, что 'мир лежит во зле'.
  Но для христианина нравственного оправдания убийств быть не может. Потому что христианство находится вне культуры этого мира.
  
  * * *
  Многие так полагают, что вера в Бога, в посмертное воздаяние поддерживает в человеке нравственность потому, что Бог запрещает лгать, воровать, убивать, прелюбодействовать... Если бы не было Бога - то позволено все. Бог представляется этакой высшей судебной и одновременно исполнительной инстанцией, милующей человека за праведность и наказывающей за грехи.
  Но ведь не требуется доказывать, что человек, не убивающий и не ворующий только из страха наказания (от людей ли, от Бога, неважно), глубоко безнравственный человек. Нельзя по-настоящему нравственным назвать и человека, который просто воспитан, выдрессирован в необходимости соблюдать определенные правила человеческого общежития (не убивать, не воровать и т.д.). Знаем, как легко утрачиваются результаты дрессировки при изменении обстоятельств. Войны, общественные потрясения научили нас не удивляться нравственным метаморфозам.
  Распространен тип добропорядочных граждан, почитающих самих себя высоконравственными и другими уважаемых за то, что имели возможность безнаказанно украсть - и не украли, убить - и не убили, обмануть - и не обманули. Но уже тот факт, что эти возможности они допускают в своем воображении, должен заставлять нас таких людей опасаться.
  Человек, который кричит при всяком удобном случае, что всех прощает, на самом деле в сердце своем никого не прощает. Он помнит об обидах, он злопамятен. А простить - значит забыть, значит вообще не замечать обид. Прощает всех, обратившихся к Нему, Бог: 'И грехов их и беззаконий их не воспомяну более' (Евр.10:17).
  Почему традиционное христианство осуждало лицедейство? (Сейчас устами некоторых 'прогрессивных' священнослужителей даже благословляет.) Честный человек, если и захочет, не сможет обмануть кого-то, надеть чужую личину. Выдадут глаза, голос, жесты. Зато как умелы в искусстве обмана мошенники. Отец лицедейства и сам великий лицедей, обманщик, имитатор - сатана, пожелавший примерять на себя образ Бога, стать с ним вровень. Он, как мы знаем, и 'вид Ангела света' принимать может. Когда о человеке с талантом лицедейства (то есть обмана) говорят, что он имеет 'искру Божью', мы должны понимать, что на самом деле речь идет об имитации, об 'искре' сатанинской.
  Истинно нравственный человек по самой природе не способен ни на обман, ни на воровство, ни на убийство, ни на какой другой грех, ему и на ум такое не взбредет. Но таковым человек может стать, лишь родившись свыше, став сыном Божьим. Потому что от земных родителей человек рождается с природой греховной.
  Атеисты любят упрекнуть христиан в эгоизме, в 'шкурном' интересе. Им не понять, что христиане - люди иной природы, чем они. Разве упрекаем мы человека в 'шкурном' интересе за то, что он родился человеком, а не ослом, к примеру?
  Вот здесь и ответ на вопрос, почему истинно нравственным может быть лишь верующий человек.
  Честный, порядочный во всем, но неверующий человек - чужой для Царства Божьего. Без веры в Христа, без рождения свыше, невозможно стать сыном Божьим. А разница между своими и чужими детьми известна. Детей любят не за то, что они хорошие или плохие. Любим мы и чужих детей (Господь 'повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных' (Матф.5:45)), но свои - они и есть свои ('А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться' (Рим.8:17)).
  С точки зрения христианина не может быть ничего безнравственнее атеизма. Ведь сам по себе атеизм не что иное, как философское выражение запредельной человеческой гордыни, не только восстающей против Бога, но ставящей на Его место себя. Так в земной жизни верхом безнравственности представляется нам отказ детей от родителей.
  Я думаю, что в глазах Бога 'плохой' христианин лучше, чем 'хороший' атеист. Ведь и мы своего 'плохого' сына не поменяем на чужого 'хорошего'.
  Впрочем, если человек действительно честный и порядочный, он придет ко Христу. А если не придет, значит, не такой уж он честный и порядочный, значит, есть в нем невидимая миру глубокая червоточина (чаще всего непомерная гордыня, которая и вид скромности может принять).
  
  * * *
  Написано: '...праведный верою жив будет' (Рим.1:17, Гал.3:11).
  И вместе с тем: '...вера без дел мертва' (Иаков.2:20).
  И безбожный мир, и многие верующие понимают христианские дела только (или в основном) как действия, направленные вовне, на окружающий мир: благотворительность, забота о больных, нуждающихся и т.п.. Конечно, без любви к ближнему и связанных с этим добрых дел не может быть христианина. Однако не следует бездумно обольщаться любыми по кажущейся очевидности добрыми делами. Это хорошо понимали христианские подвижники. О. Иоанн Кронштадский как-то заметил, что 'без особенной благодати и помощи Божией человек не может делать сам по себе чистого добра, а все почти добрые дела его пропитаны самолюбием, расчетом, корыстью, лицеприятием, тщеславием, желанием славицы людской или страхом, раболепством пред сильными мира сего'.
  Бывает и такое. Человек преодолевает свои пороки, страсти, помогает ближним, в глазах окружающих благочестив дальше некуда. И на самом деле к нему как будто не в чем придраться. И никто не знает, что свое благочестие он считает личной заслугой, плодом собственных усилий. И сам он не подозревает, что, взрастив в душе гордыню, он тем самым отдал душу дьяволу, который и вид благочестия помог ему обрести, преследуя свои, дьявольские цели.
  Христос сказал: '...без Меня не можете делать ничего' (Иоанн.15:5).
  Если ты дал милостыню нищему и почувствовал и подумал при этом, какой ты хороший, то лучше бы ты этой милостыни не давал. Еще вопрос, на пользу ли пошла твоя милостыня нищему, но уж своей душе ты точно навредил, подпитав в себе гордыню.
  Монахи-отшельники, затворники не совершают никаких в общепринятом понимании добрых дел (за что и заслужили репутацию 'бездельников', 'дармоедов' в глазах и безбожного мира, и практичных протестантов). Но Церковь недаром высоко чтит их подвиги. Посвящая свои жизни молитвенному общению с Богом и ДЕЛАМ по обузданию плотских страстей, максимально не участвуя в практической жизни мира (неизбежно поддерживающей или увеличивающей уровень зла), христианские подвижники сохраняют спасительную для того же мира духовную высоту, пусть часто и неведомо для мира. Да и само по себе НЕДЕЛАНИЕ - тоже ДЕЛО.
  Так мы устроены, что для нас вернейший способ познания мира, приобщения к миру, воздействия на него - это познание самого себя, самоуглубление, работа над собой. Давно замечено, что как раз отшельничество, видимое отречение от мира становится условием обретения человеком и своей собственной истинной сущности, и значимости для того же мира. Распыляя себя во внешней активности, мы себя опустошаем, теряем и в конце концов оказываемся ненужными ни себе, ни миру.
  
  * * *
  Злую шутку сыграл с христианами сатана, подбросив им тему для спора: что важнее - дела или вера. Спор бессмысленный. Как правильно заметил один верующий, это похоже на спор о том, какое лезвие у ножниц важнее. Но многих увел он на ложную дорогу.
  Знал я хорошего человека, моего ровесника, так же, как и я, внука убежденного протестанта, страдальца за веру, соратника моего деда. Лет почти до сорока он вел образ жизни мирской, безбожный. Женился на женщине, абсолютно далекой от Бога, всецело преданной этому миру, смысл жизни видящей в материальном преуспевании. Растил детей, таких же мирских, как мать. Но наступил момент, когда Бог коснулся его сердца. И тут он столкнулся с яростным противостоянием семьи - как и предупреждал Христос, 'враги человеку - домашние его' (Матф.10:36). Их не устраивала его новая жизнь, не приносящая никаких материальных выгод. Но в это время для верующих открылся легкий путь на Запад, в Америку. И практичная супруга моего знакомого быстро сообразила, что вера ее мужа может им помочь переехать и обустроиться в заокеанском 'раю'. Она посетила несколько раз богослужения и - о, чудо! - уверовала и покаялась. Она действительно стала верующей. Но какой? Все христианство для нее сосредоточилось в словах Христа: 'И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите' (Матф.21:22). Что для нее христианская жизнь? Так, скучное нравоучение. Бог любви по вере все простит. И детей привела с собой, поучая: просите с верой, и все получите. Вскоре они уехали в Америку.
  Знаю я и другого человека, тоже моих примерно лет, с детства убежденного коммуниста. А значит и противника христианства. Для него вера в Бога была признаком дремучего невежества, умственной отсталости. Но коммунистом он был честным, верил в построение коммунистического общества и по моральным качествам во многом соответствовал 'Моральному кодексу строителя коммунизма': был безукоризненно честным, добросовестным, готовым всегда прийти на помощь, бескорыстным. До женитьбы он часть зарплаты тратил на подарки детям-сиротам из интерната, где 'на общественных началах', как тогда говорили, организовал кружок альпинизма. Там среди воспитательниц и жену себе нашел. Он и своих детей - четверых - воспитывал такими же, каким был сам. Крушение коммунистической системы его ошеломило. Помню, как мучался он, силясь понять: в чем же неправота коммунизма? А спустя года три я встретил его в одной из христианских церквей, где он был уже ревностным членом. Интересный момент: в церковь его и жену привели их же собственные дети, сами легко нашедшие туда путь.
  Да, без веры нет спасения. Но лукавая вера может и в бездну увлечь. Да, одними делами спастись невозможно. Но добрые дела, если они делаются от чистого сердца, могут привести к Богу.
  
  * * *
  Есть в Евангелии места, способные заронить в душу человека растерянность и сомнение: возможно ли вообще угодить Богу?
  'Не всякий, говорящий Мне: 'Господи! Господи!' войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: 'Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?' И тогда Я объявлю им: 'Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие' (Матф.7:21-23).
  'Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы' (1Кор.13:1-3).
  Что же это за 'беззаконие', каким ужасным оно должно быть, чтобы перед ним никакие дела веры (даже 'раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение') и даже сама вера ('могу и горы переставлять') ничего не стоили? Ответ дан: это дела, в которых нет любви. Но любовь управляет всеми нашими делами, в том числе и злыми, - '...люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы' (Иоан.3:19), '...возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию' (Иоан.12:43).
  В своей земной жизни мы обычно понимаем любовь как более или менее сильное чувство предпочтения кого-то или чего-то. Но это не христианская любовь. В христианской любви есть полнота, которая не знает предпочтений и степеней сравнения. Такой любви ждет от нас Отец Небесный: 'возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим': сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: 'возлюби ближнего твоего, как самого себя' (Матф.22:37-39). О такой любви Христос сказал: 'В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим, и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Иоан.14:20-21). Любить так - значит чувствовать свое единство со всем Сущим, чтобы Вечность не была чем-то приходящим к нам извне, а являлась нашим неизменным состоянием. Только такая любовь во всей полноте содержит в себе то, что сказал о любви апостол Павел:
  'Любовь долготерпит, милосердствует, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор.13:4-8).
  А апостол Иоанн пишет:
  'В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершен в любви' (1Иоан.4:18).
  Человеку, любящему Бога, пребывающему в Боге, НИЧТО не страшно, то есть он не подвластен страстям этого мира.
  Но любить так - и значит 'распять плоть со страстями и похотями' (Гал.5:24), отречься от мира, 'ибо проходит образ мира сего' (1Кор.7:31).
  Если я 'раздам имение мое и отдам тело мое на сожжение', буду 'бесов изгонять' и 'чудеса творить' не из любви к Христу, не по зову Вечности, а под влиянием земных страстей, - 'то я ничто', 'нет мне в том никакой пользы'.
  Так и открывается, что 'беззаконие' - это дела, привязывающие нас к миру, 'отлучающие' от любви Божией. Избегать таких дел мы можем и должны, чтобы не попасть в число 'делающих беззаконие', не оказаться 'ничем'.
  
  * * *
  Существование и отдельного человека, и всего человечества, и всей Вселенной, всего материального мира содержит в себе самом противоречие: все рождается, возникает, чтобы умереть, исчезнуть. Людям это противоречие известно. Не зная, как его разрешить, они объявили его общим законом существования, придумали диалектику.
  То, что 'единство и борьба противоположностей' является движущей силой, основой существования материального мира, указывает на его внутреннее вечное (на философском языке - перманентное) несовершенство. Но и на такое же перманентное стремление к совершенству.
  'Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего'(Рим.8:22-23).
  Мир, существующий во времени, не может бесконечно совершенствоваться. Для временного мира конечное разрешение противоречий наступает за пределами мира и времени, в вечности. Высшего возможного для него совершенства материальный мир достигает в человеке, который 'начатком Духа' выходит за пределы этого мира. И это его последнее противоречие - между материей и Духом.
  Марксисты правы, когда говорят, что последовательная диалектика может быть только материалистической. Законы диалектики (как, впрочем, и все другие законы) действительны лишь для временного материального мира. В духовном мире они проявляют себя постольку, поскольку этот мир привязан к материальному и зависит от него. В наших душах борются добро со злом. Однако в них, имеющих 'начаток Духа', вечности, имеется и возможность разрешения земных противоречий. 'Царство Божие внутрь вас есть'.
  В совершенной христианской любви, в которой 'нет страха', которая 'изгоняет страх', разрешаются все противоречия и человеческой жизни, и всего материального мира.
  В противоречивости, в дисгармонии земного человеческого существования некоторые философы видят источник страданий. Это правильно, но не совсем. Потому что и противоречия, и страдания имеют источник, общий для всей трагедии человеческого существования. И противоречия, и страдания порождены отпадением от Бога. Преодоление всех противоречий и страданий - в возвращении к Богу.
  
  * * *
  Придирчивый скептик давно мог спросить: а почему Богу нужны наши души именно такого качества? Чем не угодны Ему души людей, ищущих земного благополучия, привязанных к временным ценностям земного мира, особенно если они не приносят видимого вреда другим людям, а иногда даже совершают как будто бы добрые поступки? Более того: почему вообще зло - плохо? И даже: почему 'Бог есть любовь', а не что-то другое? Проще всего ответить (как это часто и делается), что такова данность, такова природа Бога. То есть не ответить совсем. Но я нахожу простой внятный ответ и на этот вопрос, естественно вытекающий из всего сказанного ранее: только такое качество обеспечивает единство всего Сущего ('всеединство' - по терминологии русских религиозных философов), то есть саму возможность существования.
  При честном подходе надо согласиться, что одной строгой логики недостаточно для доказательства истинности как материалистического, так и идеалистического или религиозного мировоззрений. Иначе спор между ними давно бы закончился в чью-то пользу. Обычно договариваются о неизбежности веры в том и другом случае. То есть всякое мировоззрение субъективно. Но почему бы не быть и объективному критерию истинности мировоззрения, не зависимому от логики?
  Когда-то я был озадачен логической безупречностью последовательного солипсизма, признающего единственной реальностью наши ощущения. Но что-то не устраивало меня в такой логике (как понимаю, не только меня). Мешал не пресловутый 'опыт', который в любом случае тоже всего лишь мои ощущения. Мне не хватало смысла в таком мировоззрении, как не хватало его в материализме, да и в других видах философского идеализма тоже. Какие бы головоломные философские системы человек ни придумывал, и без них мир не разваливается, не ими обеспечивается его существование. Никакие философские взгляды, более или менее убедительно объясняя что-то в окружающем мире и во мне, не могут быть источником, движущей силой и мира, и моей личной жизни, направлять жизнь мира, придавать ей смысл, быть его организующим, скрепляющим началом. Наконец я понял, что безусловно истинным является только то, что утверждает бытие в самой его основе, без чего бытия не может быть. Это должно быть не знание о жизни, которое всегда неполно, а сама жизнь. Такую истину следует искать не как результат умозаключений, а как данность, не требующую логических доказательств. Такую данность мы имеем в Христе. Проблема не в доказательствах, а в том, хотим мы эту данность принять или не хотим, отворачиваемся от нее, как отворачиваемся от многого, грозящего неудобствами нашей совести и благополучной жизни в этом мире. (Но и не желая знать Бога, богохульствуя, мы можем это делать только потому, что ОН ЕСТЬ.)
  И только теперь раскрывается истинное значение опыта - не скудного изменчивого опыта физических ощущений, а бесконечного опыта Богопознания, включающего и опыт самопознания.
  Отличить истину от лжи нам позволяет известный всем нравственный закон. Каждый человек приходит в мир если и не с уверенным знанием 'что такое хорошо, а что такое плохо', то со способностью к нравственным оценкам и с потребностью в них - это точно. Дальше все решается тем, кто большее место займет в душе - Бог или мир, 'лежащий во зле'.
  Истина не может быть безнравственной, аморальной. Все безнравственное потому и безнравственно, что разрушительно, а значит неистинно. Материализм аморален, потому что разрушителен, он обещает человеку уничтожение, лишает надежды, провоцирует вседозволенность. Поэтому он не может быть истиной.
  Поэтому и попытки мудрецов мира сего под видом 'честности', 'объективности' исследования разделить истину и мораль - не более как хитрый сатанинский ход, уводящий и от истины, и от морали. Невозможно находиться 'по ту сторону добра и зла'. Этим бессодержательным словесным оборотом прикрывается пребывание на стороне зла.
  При таком миропонимании в простых словах Евангелия часто обнаруживается полнота смысла, раньше ограниченная земным обыденным восприятием.
  'А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше'(1Кор.13:13).
  Сказано так просто, что мы обычно не вдумываемся в какой-то особый смысл этих слов помимо лежащего на поверхности. А между тем в этих трех словах изложены основы всего нашего бытия, земного и небесного.
  Мы живем только верой и надеждой на то, что за ночью наступит день, что посеянное нами зерно даст урожай, что построенный нами дом не рухнет нам на голову. Никакие наши расчеты не дадут нам безусловной, стопроцентной гарантии, что мы даже доживем до завтра. Но мы верим и надеемся.
  А что без любви (к Богу ли, просто к жизни) не остается места и для веры и надежды - тоже понятно. А вот сама любовь 'никогда не перестает', даже когда исчезнет необходимость в вере и надежде - в Царстве Небесном.
  
  * * *
  В ответ на осуждение современных нравов некоторые легкомысленные умники любят приводить почти дословно похожие примеры высказываний древних авторов. Ничего, дескать, не изменилось. Нет, изменилось многое, можно сказать, изменилось все. Где сейчас те кичливые древние народы, цивилизации (Египта, Вавилона, Рима), об упадке нравов которых сокрушались их самые прозорливые современники?
  Это правда, что нравственное состояние 'цивилизованного' общества выглядит угрожающе. Боюсь, что нас ждет - и уже происходит - нашествие мутантов, для которых религиозные, нравственные ценности останутся предметом внешних, абстрактных представлений, объектом словесных манипуляций, поводом блеснуть остротой ума, а то и просто заработать деньги. Примеров много, особенно на Западе. От самих западных миссионеров знаю, что у них процветают наемные проповедники-лицедеи, артисты, умело организующие 'служения пробуждения', доводящие слушателей до слез, а потом просаживающие 'заработанные' таким образом деньги в ресторанах и казино. Не говорю, что это однозначно плохо. Апостол Павел писал: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). А Христос о таких проповедниках говорил: 'Итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, а не делают' (Матф.23:3). Бог им судья. Кого-то, наверное, они и по-настоящему приведут к Богу; для кого-то будут непреодолимым соблазном. А я вижу в них признаки стремительного преображения духовного мира 'прогрессивного' человечества в направлении, противоположном христианскому идеалу. Чем, как не сознательным надругательством над христианством, можно объяснить множащиеся в протестантских церквах случаи 'венчания' гомосексуалистов. А чего стоит, например, попавшая на телеэкраны история с американским телевизионным проповедником-баптистом, пастором, который нанял убийцу для мужа своей любовницы-прихожанки. Куда уж еще вырождаться.
  Хотелось бы верить, что это исключения, подтверждающие правило. Бывает ведь и такое. Но почему таких 'исключений' становится все больше? Почему многие из них начинают входить в норму?
  'Христианский' мир упорно не желает видеть беспримерного лицемерия людей, называющих себя буддистскими 'монахами' - и устраивающих политические демонстрации, самосожжения, бунты. Понятно, почему. Сами такие. (Не доведи Господь услышать о демонстрациях православных или католических монахов.)
  Лицемеры были всегда. Но даже оправдывая свое лицемерие, они все-таки знали ему нравственную цену. Лицемерие как органическое, нравственно нейтральное качество, не требующее нравственной оценки, - признак человека последних времен. То же относится к предательству. Предавать нормально, если это выгодно. Современные иуды не вешаются.
  Земной прагматизм, привязанность к мирским ценностям обездушивают отношения людей на всех уровнях. Перед вступлением в брак супруги заключают 'контракт', переводящий отношения любви в финансовую сделку. Родители препоручют детей нянькам, потому что дети мешают им зарабатывать деньги, а бабушкам и дедушкам проводить время в свое удовольствие, пусть и в богадельнях, но, конечно, комфортных, благоустроенных, - взрослым детям они не нужны. Почему-то не приносит им удовольствия воспитание внуков, а их детей тяготит общение с престарелыми родителями. Люди разучились отдавать себя ближним бескорыстно, только из любви. Потому что и из любви-то осталась только любовь к себе. И все нормально, все довольны.
  Почувствовав разлад в душе, люди, вместо того, чтобы идти к Богу, идут к психоаналитику. И получают не исцеление души, которое может дать только Христос ('Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим' (Матф.11:28-29)), а ее анестезию, умерщвление, после чего обращение к Богу уже попросту невозможно.
  
  * * *
  Идя впереди всего человечества по скорости и масштабам нравственного вырождения, какое право имеют американцы навязывать свои ценности остальному миру, тащить вслед за собой в пропасть всех нас? (Впрочем, именно по причине первенства в аморальности они и присвоили себе это право.) А ведь не всегда американцы были такими. В суровых условиях освоения Америки невозможно было выжить без единения, без мужественной взаимоподдержки, без добровольного самоограничения. Но их общая цель - обогащение, личный материальный успех - их погубила. Ведь и вся их высокомерная демократия, свободы, уважение прав личности - ради одного, ради обогащения.
  Пуританский декларируемый (а поначалу и действительный) аскетизм выродился в примитивное ханжество либо вовсе был отвергнут, не устоял перед языческой алчностью, лучшей питательной средой для которой оказалось, как ни странно, тоже пуританское (и общепротестантское) совершенно не библейское отношение к труду как к служению, угодному Богу. Между тем, необходимость трудиться дана человеку как наказание, как проклятие.
  'Адаму же сказал: за то, что послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: 'не ешь от него', проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься' (Быт.3:17-19).
  Мы должны безропотно и даже с благодарностью принимать Божьи наказания. Тем более, что они являются и условием нашего существования на земле. Но относиться к ним как к служению Богу, культивировать их, умножать - не напоминает ли мазохистское извращение?
  В результате греховного обожествления труд из средства удовлетворения необходимых потребностей превратился в средство бесконечного производства и удовлетворения потребностей мнимых, из Божьего наказания превратился в средство порабощения человека стихиями этого мира.
  Вспомним еще, из-за чего произошел конфликт между Каином и Авелем. Каин был земледельцем, Авель - пастухом. Каин принес в дар Богу плоды своего земледельческого труда, Авель - 'первородных стада своего', то есть дары природы. Бог отверг дар Каина и 'призрел' дар Авеля. И труженик Каин из зависти убил свободного пастуха Авеля. Как же мы можем считать труд служением Богу, если Он не принимает плоды такого 'служения', порождающего зависть и убийства?
  Прогрессирующий процесс специализации, профессионализации человека, начавшийся после изгнания из рая, вовсе не безобиден и уж конечно не благотворен, как представляется некоторым. Специализация способствует ускорению и увеличению производства предметов потребления (не только материальных, но и, так сказать, духовных, которые в результате такого специализированного массового производства и превращения в товар приобретают качества 'духовности' сатанинской) и тем самым усиливает нашу зависимость от них. Не говоря об опасностях для души избыточного производства вообще, специализация сама по себе разрушает человека, делает его частичным, фрагментарным, лишает целостности.
  Когда я слышу похвалы 'профессионализму', назидательные изречения, вроде: надо знать понемногу обо всем и все о немногом, или: нет такой профессии - хороший человек, - я признаю их относительную правоту, но понимаю, что передо мною идолослужители, для которых необходимый, но частный, прикладной вопрос обеспечения нашей земной жизнедеятельности ('всего этого ищут язычники') превратился в смысл жизни.
  Разве благодаря своим земным профессиям, мастерству в ловле рыбы или шитье палаток апостолы сделались тем, чем они есть для нас? Да и не за искусство владения словом (чем они, кстати, не очень-то и блистали) ценим мы их.
  Человек должен рассматриваться как нравственное существо в его отношении к Богу, а не как представитель какой-то профессии или социальной группы.
  В сущности, почти всякая современная работа превратилась в средство духовного закабаления человека. Работы, явно предназначенные для нас Богом (сельское хозяйство, строительство, производство одежды и предметов обихода, педагогика, медицина), мы превратили в идолослужение. Хорошо, если человек имеет силы и возможности вернуть своей работе ее изначальный смысл - быть только средством удовлетворения необходимых потребностей. Проще это сделать в педагогике, медицине. Школьный учитель или участковый врач могут делать свою работу так, как угодно Богу. Но в производстве предметов потребления, в науке мы давно уже перешагнули пределы необходимого. Рабочий, участвующий в строительстве роскошного жилья, производстве современной техники и предметов комфорта, неизбежно становится соучастником сатанинских дел. Об инженерах, бизнесменах, разных начальниках, менеджерах и говорить не приходится. Так же, как и об ученых, вся деятельность которых сводится к бесконечному развитию и удовлетворению человеческих страстей. (Заметим, что и вознаграждение в этом мире человек получает в зависимости от степени соучастия в сатанинских делах. Обучение детей грамоте или работа в огороде никогда не сделают человека миллионером.)
  Есть еще одна сторона проблемы. В нашу природу заложена возможность получать удовольствие от деятельности, необходимой для сохранения и продолжения жизни. Мы можем наслаждаться едой, половыми отношениями, работой, охотой, рыбалкой. Но как только целью этой деятельности становится не сохранение и продолжение жизни, а получение удовольствий, извращается ее смысл, а значит начинается извращение человеческой природы, духовное и физическое вырождение человека. Появляется племя трудоголиков, которое ничем не лучше алкоголиков и наркоманов (если не хуже). Мы замечаем вред бесконтрольного увлечения едой, сексом, наркотиками - причем в основном относительно физического здоровья. Но пока не очень задумываемся о вреде увлечения работой. Физический спорт, являясь суррогатом физического труда, преследует с христианской точки зрения низменные, языческие цели, культивирует губительные для души качества: тщеславие, гордость, завистливость, азартность и пр.. То же относится и к превращенным в спорт охоте, рыбалке.
  Так или иначе, мы попадаем в плен страстей, в сатанинский плен.
  Печальная картина. Она наводит на мысль, что монашество - единственный выход, единственное условие спасения. Что ж, кто-то делает и такой выбор. Но 'не все вмещают слово сие, но кому дано', и способности Господь дал 'каждому по силе его'. Недаром монашество называют 'подвигом'. Не всем такой подвиг по плечу. Да и монахи не все равно приближены к Богу. Господь не требует от нас служения сверх наших возможностей.
  На подсознательном уровне правильно, по-библейски относится к труду православный русский человек, который 'имея пропитание и одежду, доволен тем'. Пусть и упрекают его в лени, разгильдяйстве, 'неумении жить', непрактичности.
  Как бы ни насмешничали, ни издевались над нашей 'обломовщиной', для меня Обломов - самый русский и самый положительный литературный тип. Как Штольц - самый нерусский и самый отрицательный.
  В одном из интервью живущий в Америке Н. Коржавин, известный поэт из советских эмигрантов, наблюдательно заметил, что свободные, общительные, улыбчивые, уверенные в себе американцы производят на него впечатление людей до грехопадения. Как будто доброжелательно заметил. А ведь это страшно, это уже видимый лик антихриста. Цель христианина - освобождение ОТ власти греха. В мире же происходит освобождение ВЛАСТИ греха, полное порабощение грехом человека. Такой вжившийся в систему греха человек может чувствовать себя свободным в греховном мире и 'напоминать' человека до грехопадения, то есть быть его сатанинской имитацией. Такая 'свобода' - это не свобода во Христе, а 'свобода' в антихристе.
  У мировосприятия русских совсем другие основания, к духовному вырождению отнюдь не ведущие. С давних времен русский человек превыше золота ценил Правду Божью. Весь наш фольклор, литература, история проникнуты стремлением к Правде. Только у нас могли родиться философы, вдохновляемые идеей Правды как таковой (Вл. Соловьев). То, что и во лжи мы достигали крайностей, лишь подтверждает размах наших нравственных возможностей.
   Слов нет, не один век уже, как завелась в нашем теле зараза, все прогрессирующая. Но почему мы должны ей радоваться, лелеять ее, зная уже, к чему она ведет.
  
  * * *
  Никакое богатство, существующее рядом с бедностью, каким бы путем оно ни приобреталось, не может иметь нравственного оправдания.
  Оберегая покой своей совести, люди научились 'уважать' богатство, приобретенное, так сказать, честным трудом. Однако подумаем, насколько такое богатство отвечает христианским нравственным требованиям. (Оставим в стороне вопрос о том, какой труд считать честным, а какой нечестным. Здесь лукавство человеческое тоже поработало.)
  И уличный карманник, укравший у нас кошелек, и респектабельный банкир, с помощью хитроумных комбинаций присвоивший миллионы, одинаково не производят никаких ни материальных, ни духовных ценностей, но оба 'потрудились', проделали какую-то 'работу' по 'перераспределению' богатств этого мира. Но почему-то одного мир сажает в тюрьму, а перед другим гнет спину. Очевидно, в мире больше уважаем тот, кто половчее его обманет.
   Возьмем личный физический труд, к примеру, земледельца - что может быть честнее? В течение многих лет, ограничивая собственное потребление (что угодно Богу), тяжким трудом человек накапливает некоторый избыток сверх крайне необходимого - чем уже нарушает христианские заповеди: 'Не собирайте себе сокровищ на земле. Но собирайте себе сокровища на небе... Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше' (Матф.6:19-21), 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тит.6:8). Дальше, по христианским представлениям, должно происходить следующее: имея в чем-то избыток, человек обязан поделиться с тем, у кого такого избытка нет, чтобы у всех все было поровну. Только тогда приобретенный честным трудом избыток будет нравственно оправданным. 'Кто крал, впредь не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтоб было из чего уделять нуждающемуся' (Ефес.4:28), 'Не требуется, чтобы другим было облегчение, а вам тяжесть, но чтоб была равномерность', 'Как написано: 'кто собрал много, не имел лишнего; а кто мало, не имел недостатка' (2Кор.8:13,15).
  Для многих маловеров великий соблазн: что же, я должен кормить и плодить бездельников и пьяниц? Не от Бога такое возмущение. Если ты христианин, то корми и терпи, потому что написано: 'С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение' (Иаков.1:2-3). А что до 'плодить', то, во-первых, бездельники и пьяницы уже осуждены Богом, их и назначение в мире такое - быть для христианина искушением и соблазном; а во-вторых (и главное) - твое верное служение не окажется ли животворным примером для многих из них. (Да и кроме пьяниц и бездельников найдется с кем поделиться - больные, сироты, голодные, беспомощные всегда будут в этом мире.)
  Конечно, редким подвижникам доступен столь высокий уровень самоотречения. Но стремиться к нему должен каждый искренний христианин, - осознавая при этом глубину своего несовершенства (но не пугаясь ее, зная, что Христос всегда с ним).
  Да и не так уж и мало, если присмотреться, в нашем бедном православном народе таких бескорыстных служителей ближним, ни одно село без них не стоит. Это только в богатых протестантских странах нуждающимся принято выделять необременительные для себя крохи (пусть по нашим меркам эти крохи и немалые), чем как раз и плодят армию нахлебников и завистников, потому что какой пример подают своим образом жизни, если даже и из такой помощи пытаются извлекать выгоду для себя.
  Вспоминая притчу о богаче и Лазаре, думаю: разве не 'пиршествуют блистательно' богатые протестантские страны? Куда до них библейскому богачу, понятия не имевшему ни об автомобилях, ни о компьютерах. И разве не похожи на Лазаря нищие народы Азии и Африки, желающие 'напитаться крошками, падающими со стола богача'?
  По человеческой слабости я соглашаюсь, что, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Невозможно осуждать помощь обездоленным, больным, откуда бы она ни приходила. Но мою совесть всегда смущала, коробила благотворительность богатых людей. Так ли уж она бескорыстна? Ограбив человека, вор возвращает ему часть награбленного, чтобы иметь возможность грабить дальше.
  Подкармливая неимущих (не в ущерб себе, конечно), богатые люди усыпляют свою совесть и развращают совесть других, приучая их к дармовым подачкам, ограждая от Богом посылаемых испытаний и тем самым закрывая и без того 'тесные врата', ведущие в жизнь вечную. Прежде, чем принять тарелку бесплатного супа от благодетеля-миллионера, задумаемся: а так ли уж она мне нужна? Неужели без нее мне грозит голодная смерть? Принимая поношенную рубашку с барского плеча, спросим себя: неужели мне нечем прикрыть свое тело?
  Я не понимаю, как можно называть себя христианином и при этом исповедовать 'священный принцип частной собственности'. Если этот принцип кем-то и 'освящен', то только сатаной, во владении которого находятся 'все царства мира и слава их'. 'Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него' (1Тим.6:7).
  Что мы знаем о частной собственности наших прародителей до их грехопадения? Думаю, они ее не имели. Частная собственность в виде 'смоковных листьев', которыми они 'сделали себе опоясания', потребовалась их падшей природе. Защитники частной собственности тем самым признают нашу греховность естественным, нормальным состоянием. Понятно, когда это делают атеисты, не знающие другого состояния, но странно слышать такое от христиан.
  Философ И.Ильин, называющий себя православным христианином и рьяно защищающий частную собственность, доказывает ее необходимость, помимо прочего, и тем, что без нее на земле 'угаснет хозяйство и с ним культура и человечество'. Этим он напоминает мне некую ученую даму, которая критиковала Л.Толстого за проповедь целомудрия: дескать, если все ему последуют, то тогда и род человеческий прекратится. Толстой смеялся: если род человеческий прекратится по этой причине (в силу добровольного воздержания), это будет прекрасно, это будет значить, что род человеческий свое предназначение на земле выполнил, потому что полное целомудрие - истинное, ненасильственное - предполагает и нравственное совершенство во всех прочих отношениях. Впрочем, не стоит опасаться - на земле мы этого не дождемся. Но стремиться к этому должны.
  В нашем мире, который 'лежит во зле', частная собственность, как и многие другие элементы зла (убийства, воровство, половая распущенность и пр.), не исчезнет вплоть до Второго Пришествия Христа, а даже будет все сильнее порабощать человека (что мы и видим). Но не к лицу христианину защищать зло.
  Коммунистическая экономика буксует и разваливается не потому, что ее принципы (отсутствие крупной частной собственности и пр.) плохи. Наоборот, они слишком хороши для мира, 'лежащего во зле'. Чтобы 'взбодрить' ее, приспособить к падшему миру, требуется подпитка злом - частной собственностью, конкуренцией и пр..
  Христос говорил: '...приобретайте себе друзей богатством неправедным'(Лука.16:9).
  У людей, верящих в возможность 'праведного' богатства, должен возникнуть вопрос (хотя обычно они от него прячутся): а как же быть с нашим 'праведным' богатством? Оно для приобретения друзей не годится? Или оно предназначено только для нашего собственного потребления? Что-то не сходится. А все потому, что из слов Христа следует: любое материальное богатство - неправедное. Если уж оно у вас почему-то появилось, раздайте его - и тем приобретете друзей.
  Впрочем, праведным богатство тоже бывает - духовное богатство любви и веры: '...не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верой и наследниками Царствия?'(Иаков.2:5).
  Среди бесчисленных искушений, со всех сторон подстерегающих христианина, одно из самых хитрых и опасных - услышать упреки в желании 'быть святее папы римского', в страсти к учительству и обличениям, в нетерпимости и т.п., - другими словами, в отсутствии смирения. Упреки тем коварнее, что иногда для них имеются основания и раздаются они со стороны самих же христиан. 'Приватизированное' христианство боится религиозного вдохновения, экстаза, обличительного пафоса больше, чем мирских соблазнов (для апостолов было нормальным приходить в 'исступление'(Деян.10:10)). Но плох тот христианин, который считает гордыней следование заповеди Христа: 'Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный'(Матф.5:48). А во что превратилась бы проповедь апостолов без 'учительства' и 'обличений'? Не для красного словца же апостол Павел, наставляя нас: 'И не участвуйте в бесплодных делах тьмы', добавляет: 'но и обличайте'(Еф.5:11).
  
  * * *
  Когда Господь говорит: 'Не кради... Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего' (Исход.20:15,17), этим Он не освящает чужую собственность, а запрещает нам присваивать что-либо в этом мире, то есть 'входить в долю' к сатане, во власть которого 'преданы' 'все царства мира и слава их'.
  
  * * *
  Известный наш культурный деятель (по-современному - 'культовый') режиссер и актер Никита Михалков, претендующий на 'русскость', высказался как-то в таком духе, что, дескать, наша основная проблема в том, что русский человек не хочет жить. Броское замечание не лишено наблюдательности, но и характерно поверхностно, что делает его лживым. Надо бы сказать так: русский человек не хочет жить по прагматичным меркам буржуазного мира, в котором царствует культ наживы, то есть сатана. Он не хочет жить в мире, который 'лежит во зле'. Мы ищем Правды, а не богатства. Мы на генетическом уровне воспринимаем жизнь не как обузу, а как крест. Как страдание, для которого мы и рождаемся, 'как искры, чтоб устремляться вверх' (Иов.5:7). Скажем так - и понятной становится вся наша история с потрясениями и революциями, с церковным расколом, крестьянскими восстаниями и энтузиазмом строителей коммунизма. И современные события, если на них посмотреть под этим углом, видятся яснее. Нам, пока еще успешно, навязываются враждебные нашему духу буржуазные ценности (каюсь, по молодости сам имел грех принимать их как ценности общечеловеческие). Но сопротивление есть - и надежда поддерживается.
  На Руси испокон века не любили богатых. Недоброжелатели русского народа взахлеб спешат объяснить это завистью. По себе судят. Это их зависть толкает изо всех сил тянуться за богатыми, стараться превзойти их. Русский человек не завидует богатству, он не принимает богатство, он его презирает, он не создан быть богатым, богатство его возмущает. Даже если каким-то образом богатство сваливается на него, он и распорядиться-то им толком не умеет. Ни на одну другую душу богатство не действует так непредсказуемо, как на русскую. Сумасбродствам русских богачей дивится весь мир. Быть богатыми нам просто опасно и для себя, и для окружающих. Наш бедный человек скорее желает не собственного обогащения, а разорения богатого соседа. По нормам 'цивилизованного' общества - зла желает. А по высокому счету, по счету спасения души - добра. Потому что 'трудно богатому войти в Царство Небесное'.
  Коммунистов обвиняют в том, что они хотели уравнять людей в бедности. А ведь правильно они хотели. Только не с того конца подходили.
  Из начала смутных 90-х помню рассуждения простой старой женщины: 'Чего только не было на веку - войны, разрухи, голодовки... Пухли, умирали с голода - не то, что сейчас. А такой злобы, грызни, зависти не было. А почему? Потому что беда была у всех, всем было плохо...'
  И сам я, оглядываясь в 50-е годы, на свое по нынешним понятиям нищее детство, не вижу там уныния, не слышу ропота ни дома, ни на улице. Это сейчас какой-нибудь ничтожный дефицит легко пробуждает и уныние, и недовольство, и ропот. Нет, не восторгаюсь я новыми поколениями.
  К месту и не к месту часто любят цитировать Р. Киплинга: 'Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут', понимая эти слова как утверждение о несовместимости Востока и Запада (баллада Киплинга несколько об ином).
  До крайности огрубляя ситуацию, я могу сказать так: Восток - это царство духа, Запад - царство брюха. Вместе они сходятся на просторах русской души, которая, по Достоевскому, так широка, что не мешало бы ее сузить. (Говоря о царстве духа, не забудем, что в этом царстве не один только Бог обитает.)
  
  * * *
  Одурманенный европейским 'свободомыслием', П.Чаадаев когда-то такой увидел свою родину:
  'Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества не для нас. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его. Мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих; ничем не содействовали прогрессу человеческого разума и исказили все, что нам досталось от этого прогресса. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды. Мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь'.
  Ему бы задуматься о том, что несет миру и человеку 'прогресс человеческого разума', и восхититься нравственной глубиной и чуткостью русского народа, бессознательно отвергающего ведущий к гибели 'общий закон человечества'. Но, видно, время еще не пришло. Правда, как честный философ, Чаадаев уже тогда не мог не догадаться, что мы 'существуем как бы для того, чтобы дать какой-нибудь урок человечеству'.
  Я не идеализирую мой народ. Много в нем пороков, несуразностей, бестолковщины; может быть, больше, чем у других народов. Но я вижу, что все наши нелепости и пороки - это результат напряженного, беспокойного состояния духа, без чего и к святости не приблизишься.
  
  * * *
  Надежда, вера в лучшее будущее если не для себя, то для потомков, способность отдавать себя работе для отдаленного, даже не своего будущего - это природные, в основе своей религиозные качества. И как их извращают, как цинично используют люди в своих отношениях. Нечего уж говорить о строительстве таинственного коммунизма, каждый мелкий политик рисует для доверчивых граждан свою химеру счастья. Тем и движемся мы куда-то, стремясь к каким-то влекущим земным целям, исчезающим из-под носа. И не хотим уразуметь, что вера, надежда, любовь заповеданы нам Богом как основа для взаимоотношений с Ним.
  С удовлетворением предрекая 'отмирание' религии 'благодаря прогрессу человеческого разума', марксист Г.Плеханов добавляет: 'Прогресс человечества несет с собой смертный приговор и религиозному чувству'. При этом сам не замечает, что в своих мечтах о коммунизме движим тем же религиозным чувством. Дело в сатанинском извращении, 'переориентации' этого чувства.
  Без религиозного чувства, как и без других естественных чувств, человечество жить не может. Мы не можем жить без идеалов, хотя бы самых простеньких. Сделать карьеру, разбогатеть - тоже идеалы. Так пусть уж наше религиозное чувство будет 'переориентировано' на недостижимый, но так или иначе возвышающий нас над унылой повседневностью коммунизм, чем на убивающие душу идеалы тщеславия и комфорта. 'Смертный приговор религиозному чувству' - это смертный приговор человечеству.
  А вот фашизм, нацизм, как и сатанинские секты, культ насилия и аморализма в современном мире - это не простая 'переориентация' религиозного чувства, это вытеснение и замена его сатанизмом, это открытый вызов темных сил, не скрывающих своего сатанинского происхождения. В буржуазных обществах, служащих 'маммоне', такие всплески животной активности предсказуемы, легко объяснимы. 'Волк в овечьей одежде' не может время от времени не показывать свои клыки.
  
  * * *
  Раньше меня смущало, что для Бога менее неприятно откровенное богоборчество, чем умеренное, компромиссное христианство. Разве не предпочтительнее благонамеренный обыватель явного разбойника? - для большинства тут и вопроса нет. Но Бог говорит недвусмысленно: 'Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих' (Откр.3:15-16).
  Способность к самоотдаче, самопожертвованию во имя любых, даже ложных идеалов - угодное Богу качество души, обусловленное природой человека, его назначением в этом мире.
  В животном мире действует инстинкт самопожертвования ради сохранения потомства. Жизнь рода важнее жизни отдельного его представителя. Есть такой биологический инстинкт и у человека. Но только у человека есть еще и инстинкт самопожертвования ради сохранения идеалов, 'инстинкт духовности'. Как для биологического выживания рода необходим биологический инстинкт самопожертвования, так для нашего духовного существования необходима готовность пожертвовать собой ради идеалов. Причем очевидно, что ослаблению 'инстинкта духовности' сопутствует ослабление биологического инстинкта продолжения рода. Человечество вырождается.
  В истории западноевропейских народов последний великий всплеск духовной активности произошел в эпоху Реформации. Но в результате коварной сатанинской игры этот порыв оказался не только началом, но и причиной последующего духовного 'потепления'. Нас от этого Бог пока хранит.
  Я думаю, что в глазах Бога предпочтительнее бескорыстный энтузиазм безбожных строителей коммунизма, - с неизбежным разочарованием и поисками новых идеалов, чем 'теплое' буржуазное существование, исключающее саму возможность какой-либо духовной активности (либо провоцирующее активность животную, сатанинскую).
  Знаменитый блоковский Христос впереди красногвардейцев, возникший неожиданно и для автора, - оказывается как раз на Своем месте.
  
  * * *
  В центре христианства находится искупительная Жертва Христа. Принимая ее, 'сораспинаясь' Христу, мы спасаемся от бессмысленности жизни, приобщаемся к вечности, к Божьей любви. 'Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос'(Гал.2:19-20).
  Христиане верят, что Христос пострадал за наши грехи, искупил нас Своею Кровью. Думать так правильно, об этом говорят и апостолы. Но я не верю, что Бог кровожаден, что для нашего оправдания Ему нужны чьи-то страдания и кровь сами по себе. Я верю, что Богу нужна наша любовь. Жертва Христа необходима потому, что без жертвы не бывает любви. 'Любовь познали мы в том, что Он (Христос) положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев'(1Иоан.3:16). А поскольку любовь является условием бытия, таким условием является и жертвенность. Так или иначе, но чем-то жертвовать нам приходится в жизни на каждом шагу. Вот только чем и ради чего?
  Все чаще противники коммунизма (в том числе и называющие себя христианами) доказывают несостоятельность коммунистической морали тем, что она требует от человека принесения себя в жертву ради счастья будущих поколений. Люди не хотят быть 'навозом' для своих потомков, считают это 'несправедливым'. Им нужно счастье сейчас и здесь. Они забывают слова Христа: 'Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих'(Иоан.15:13). Они не понимают, что принесение себя в жертву другим людям может быть для человека наивысшим счастьем, смыслом и кульминацией жизни. Чем непроизвольно выставляют напоказ свою истинную антихристианскую сущность. Это их стараниями разрушаются бескорыстные связи между людьми, обесценивается жертвенная супружеская, родительская и сыновняя любовь, оправдываются ('одухотворяются') ложь, воровство, предательства и убийства, если это выгодно 'себе, любимому'.
  Дискредитируя высокую жертвенность служения людям, мир весьма доброжелателен к жертвенности иного порядка - к жертвенности идолослужения. Мы неистощимы в придумывании пьедесталов для разжигания и удовлетворения тщеславия идолослужителей политики, бизнеса, искусства, науки, спорта... Что ж, виртуозное умение сатаны паразитировать на высоких чувствах дает себя знать и здесь. Даже служение людям, осуществляемое вне христианства, он легко оборачивает во зло - как в случае с тем же коммунизмом.
  
  * * *
  Почему западный мир не понимает, не любит, боится русских? Как, впрочем, не слишком жалуем Запад и мы? Сейчас придумали говорить о разных 'менталитетах'. Но лучше сказать проще и точнее: мы разного ДУХА.
  Христиан мало. Их национальность не имеет значения, Бог призывает их, так сказать, в индивидуальном порядке. Как не может быть христианского мира, так не может быть христианских народов. Но могут и должны быть народы, генетически предрасположенные к христианству, предназначенные хранить в себе его духовные основания, быть колыбелью, горнилом христианского духа.
  Всемирная отзывчивость русской души, о которой говорил Достоевский, делает русских не этнической единицей, а мировой духовной общностью, вбирающей в себя и отдельных людей разных национальностей, и целые народы. Когда русский мужик в ответ на замечание, что Иисус Христос по национальности еврей, запальчиво возражает: 'Врешь! Христос наш, русский!' - он глубоко прав по сути. Разве не русские тысячи 'варягов', греков, татар, украинцев и поляков, немцев и французов..., общими усилиями которых творились и русская культура, наука, и русская государственность, да и сама народность? И, с другой стороны, что русского в тех этнических русских, которые с подобострастием смотрят на Запад и мечтают об американском 'рае'?
  Существует и другая духовная общность, западная, в полной мере воплощаемая в американцах и тоже не ограниченная национальной принадлежностью. Но язык не повернется назвать Иисуса Христа американцем. Впрочем, и евреем тоже, хоть и вышел Он из еврейского народа.
  Русской идеей всегда была Святая Православная Русь. Но была в этой идее какая-то ущербность, не устояла она перед языческой идеей коммунизма. А какая именно ущербность - долго думать не приходится: она ослабила сама себя, покорно принимая, а то и благословляя наглое вторжение духа наживы, 'прогресса'. (В. Ленин об этом отдельную книгу написал - 'Развитие капитализма в России'.)
  Обезоруженный, растерянный народ, подсознательно не принимая враждебную, чуждую ему идею, бросился в языческую крайность коммунизма, ввергнув себя в пучину несчастий. Но другого выбора и не было.
  Коммунисты должны отрекаться от Бога, потому что их цель - построение справедливого общества на земле - безбожна изначально. Что они честно и делают (в отличие от лживых демократов, на словах взывающих к Богу, а на деле рабски угождающих плоти, то есть сатане).
  Не удивительно, что именно безбожный коммунизм нашел место в русской религиозной душе, ищущей 'Царства Божия и правды Его'.
  Откровенно безбожные идеалы коммунизма оказались ближе христианской душе, чем бесстыдно прикрывающиеся именем Бога сатанинские идеалы 'свободы' и 'демократии'.
  По сути дела, ценою огромной крови и лишений большевики спасли Россию и русский народ от распада и превращения в придаток 'цивилизованного' мира. Более того, преследуя Православие, они и его спасли от вырождения в 'теплую' буржуазную религию. Десятилетия разнузданного атеизма были посланы русскому христианству как 'огонь', что 'испытает дело каждого' (1Кор.3:13), 'дабы испытанная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота' (1Петр.1:7).
  Сейчас, освободившись от коммунизма, мы опять оказались безоружными перед нашествием 'маммоны', который все увереннее шагает по нашей земле, а мы робко с ним заигрываем.
  'Агенты влияния' Запада среди православных славянских народов фальшиво округляют глаза и разводят руками: чем нам угрожает Запад? Возможно, и вправду не понимают - их души и умы уже 'перестроились' на западный лад. Им лично Запад не угрожает. Но православный русский человек (и украинский, и белорусский) хорошо знает и чувствует растущую с Запада угрозу христианству, а значит и ему лично, его православной и славянской идентичности.
  По праву устойчивое словосочетание 'загнивающий Запад' давно стало объектом иронии и издевок у наших демократов-западников. Дескать, очень уж привлекательно он 'загнивает', нам бы так 'позагнивать'. По-своему они правы. В разлагающемся теле привольно чувствуют себя черви и гнилостные бактерии, несущие смерть. Но для жизнеспособных организмов гниение невыносимо и может быть губительным из-за заразности.
  Есть какая-то настораживающая, опасная символика в сегодняшнем массовом прорыве в нашу жизнь западной идеологии 'прогресса' - по счету он третий, то есть, как считается, решающий.
  Первый мы с трудом выдержали в эпоху Петра Первого, с болезненными последствиями, но как-то переварили его. Против второго вынуждены были воздвигнуть бастион коммунизма. Что ждет нас теперь? Какое противоядие изберем мы?
  Н. Бердяев правильно писал: 'Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен'. Но преодолен - чем? Неужели 'свободой и демократией'?
  Со сложным чувством должен я признать, что упомянутая 'ущербность' русской идеи в общем-то закономерна. В этом мире мы обречены, антихристу суждено в нем победить. Но значит ли это, что мы должны ему подчиниться добровольно? 'Противостаньте дьяволу', - учит нас Евангелие.
  Дьявол властвует в мире. Что ж, на то воля Бога. Значит, так нужно для нас. Наша задача - не допустить дьявола в душу. Сохраняя верность Христу, мы можем свое поражение на земле сделать своей победой в вечности. Как сделал это Христос, 'смертию смерть поправ'. Он ведь тоже был обречен на распятие. А для христианина нет больше чести, чем пройти путем Христа.
  
  * * *
  В Православной Церкви всегда сосуществовали две сильные разнонаправленные тенденции: стяжание Царства Небесного, аскетизм, отречение от мира - и сотрудничество с миром, даже притязания на мирскую власть. Самое интересное, что ни одна из них не отрицает другую и обе в общем-то мирно уживаются в лоне одной Церкви, а иногда и в лице одного святого. От того, какая тенденция преобладала, зависело влияние Церкви на духовное состояние народа. В этом смысле для меня символичны фигуры святых о.Сергия Радонежского и о.Иоанна Кронштадского. Оба были великими христианскими подвижниками, молитвенниками, чудотворцами, но ведь оба и с миром сотрудничали. Но как отличаются и их христианское подвижничество, и сотрудничество с миром! В первом случае - живущий в глухом монастыре монах-аскет, монах-плотник, своими руками и жилье рубивший, и скромную еду готовивший, и грубую одежду шивший, благословляет князя на вооруженную защиту родины и Церкви от иноземных врагов-язычников, предварительно настойчиво советуя ему сделать все возможное для предотвращения войны. Во втором - высокопоставленный священнослужитель в роскошной шелковой рясе, увешанный орденами, не чуждающийся заморских деликатесов и тонких вин, требует от правительства вооруженной силой усмирить недовольных соотечественников-единоверцев. И так получилось, и понятно почему, что один знаменует собой подъем и расцвет православного духа (а вместе и народа, и государства), а другой - катастрофический кризис и Церкви, и народа, и государства. (Не в победе ли одной из тенденций надо искать и причины позорного падения Византийской империи?)
  
  * * *
  Государственное внедрение обязательных индивидуальных номеров налогоплательщика (ИНН) всколыхнуло русское православие распрями серьезного накала, вызывающими в памяти церковный раскол XVII века. Принимать или не принимать? Не печать ли это антихриста? Для западного ума, давно уже благосклонно принимающего подобные нововведения лежащего во зле мира, явление непонятное, объяснимое только 'темнотой', 'суеверностью'. Но меня эти распри 'на пустом месте', как ни странно, радуют - есть еще, значит, в нашем христианстве силы, способные различать шаги антихриста и противостоять ему. Протест, конечно, наивный, сумбурный, часто безрассудный, но характерный. Дело не в цифрах. В такой 'нецивилизованной' форме дало знать о себе сохраненное в наших душах подсознательное неприятие всей системы ценностей безбожного мира. Так покорный раб взрывается вдруг бунтом по поводу случайному и, казалось бы, самому незначительному.
  Снаружи мы все облеплены 'печатями зверя' - 'великими' научными и техническими достижениями, телевизорами и компьютерами, автомобилями и самолетами - 'чудесами', которыми 'зверь' 'обольщает живущих на земле'. И компьютерные номера - из тех же 'печатей'. Одной больше, одной меньше - какая разница, не нам с ними бороться, они все равно будут. Лишь бы они оставались снаружи, в мире. От нас зависит допустить 'печать' на душу, то есть согласиться с благотворностью этих 'чудес', воспеть им хвалу - поклониться 'зверю'. И как же много вокруг - и все больше, и даже среди священнослужителей - этих запечатленных дьявольской печатью.
  Человеку, свободному во Христе, не повредят ни номера, ни компьютеры, ни другие выдумки антихриста. Но как бы не подменить нам свободу ВО Христе свободой ОТ Христа. Как близок здесь соблазн двоемыслия, лицемерия. Очень легко и просто словами, и даже в мыслях, уверять других и себя в своем 'равнодушии' к 'чудесам' антихриста, даже верить этому, на деле находясь от них в полной добровольной зависимости. Христианин к игрушкам антихриста не 'равнодушен'. Он их отвергает - как цепи, удерживающие человека в плену у мира.
  О тех, кто не принимает номеров, бежит 'в пустыни, в потаенные комнаты', можно сказать словами апостола Павла, что они 'немощны в вере'. Но они хоть имеют веру. А имеют ли ее служители мира сего, называющие себя христианами?
  
  * * *
  Христиане с Воскресения Христова ожидают скорого Второго Пришествия и конца света. Настолько скорого, что еще первым апостолам приходилось убеждать нетерпеливых последователей набраться терпения. Тысячелетия длится ожидание, но Библия не дает оснований и сейчас твердо рассчитывать на Второе Пришествие в обозримом будущем. Помимо многих пока не сбывшихся (или сбывшихся) пророчеств и обещаний, допускающих разные толкования в зависимости от умственного и духовного состояния человека, нам дана способность размышлять, делать собственные выводы, а у меня они таковы: для каждого из нас часом Второго Пришествия и конца света есть час физической смерти. Этот час нам неизвестен, но близок и реален, и готовы мы должны быть к нему в любой момент. О чем и предупреждает нас Христос. А общего Второго Пришествия и конца света мы тоже дождемся, но время его прихода для нас не так уж и важно. Признаки его неотвратимости наблюдаются в мире со времен апостолов.
  
  * * *
  Ученые все детальнее вникают в механизмы эволюции и человечества и всей нашей планеты. Для христианина - пустое, ненужное занятие. Так ли уж необходимо нам знать механизм получения какого-то результата, если этот результат заранее известен и неотвратим? Оказавшись в зоне пожара, мы не изучаем процесс горения, а ищем пути спасения. Для нас важно знание не об устройстве мира (в законченном виде мы его никогда не достигнем), а знание о том, как жить в этом мире (что нам доступно).
  (Для неверующего изучение может оказаться полезным - 'Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы' (Рим.1:30).)
  Только к концу 2-го тысячелетия от Р.Х. наука подошла к выдвижению гипотезы об 'эндо-экзогенном происхождении глобальных кризисов', а на человеческом языке - ученые начали догадываться, что причиной сопровождающих историю человечества катастроф являются не внешние воздействия, а изменения во внутреннем мире самого человека. (А.П. Назаретян. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории.) Но каждый христианин и без научных исследований знает, что и потоп, и гибель Содома и Гоморры, и разрушение Вавилонской башни вызывались не природными катаклизмами, а нравственным падением человечества. Знает христианин и о том, что современный мир погибнет в огне, но причиной гибели будет не огонь, а нравственное вырождение.
  Не о проблемах загрязнения среды, глобального потепления, ядерных вооружений, терроризма, СПИДа и пр. надо бы нам беспокоиться, а о нашем нравственном состоянии. Остальное 'приложится'.
  А наивная слепота тех, кто бодро рассчитывает на 'практическую' неисчерпаемость энергии Солнца, на малую вероятность попадания Земли в космическую катастрофу, вызывает только сочувствие. Никакого отношения не имеют эти обстоятельства к проблемам бытия человечества. Мы съедим себя сами.
  Перегруженные эмпирическими знаниями, но не знающие Бога современные философы изобрели и такой велосипед. Сводя все Бытие к потреблению, преобразованию и выделению энергии, они пришли к давно известному верующим выводу об уничтожении Земли и Вселенной в результате деятельности человека. Все бы ничего, если б в подготовке 'взрыва Вселенной' они не видели смысл существования человечества. Но иначе, не зная Бога, они думать не могут. Ну никак не хотят они признать, что за пределами энергии, которая при всех ее превращениях остается материей и подчиняется законам материального мира, находится сфера Духа, которая сама диктует эти законы, но им неподвластна. Все, происходящее в материальном мире, - всего лишь механизмы воплощения Божьей воли. Поэтому и смысл существования человечества они привычно замыкают на нем самом.
  Можно ли назвать осмысленным и плодотворным изучение устройства и принципов работы, скажем, двигателя внутреннего сгорания, если при этом не то, чтобы не знать, зачем, собственно, этот двигатель создан, а даже не хотеть этого знать, или даже быть уверенным, что существует он только для того, чтобы израсходовать все запасы бензина и саморазрушиться? К чему такое 'изучение'? Но чем-то похожим и занимаются все наши ученые, философы, писатели...
  Наращивая горы знаний, бесконечно систематизируя, анализируя их, мы нисколько не проникаем в сущность и смысл человеческого бытия. Скорее, больше запутываемся. Лишь осознав собственную земную слабость и ограниченность, мы способны приблизиться к пониманию величия своего назначения в мироздании. Такая вот диалектика.
  Западные интеллектуалы со многими научными обоснованиями пророчествуют о грядущей - и уже целенаправленно осуществляемой - глобализации мира на основе их же, западной, 'высокоразвитой' цивилизации. И они правы. Нас ждет и единое безбожное общество, и единая безбожная религия поклонения человеку и предметному миру, что и будет временем правления антихриста. Но чтобы это предвидеть, не нужны научные исследования, достаточно почитать Библию. Нам остается только наблюдать исполнение библейских пророчеств и, если есть призвание, анализировать их - в надежде открыть глаза непокорным Божьему Слову. Надо спокойно принимать тревожащий многих процесс глобализации - со слиянием и поглощением белой европейской расы желтой и черной. Если это происходит, значит, так надо, значит, есть религиозный смысл этого процесса, как и всех прочих. С высоты христианского миропонимания этот смысл можно увидеть. Он богат и многозначен, о нем можно писать книги. (В конце концов, только это и заслуживает быть предметом и целью любого и научного, и художественного исследования.) Один из моментов - необходимость проповеди Евангелия 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам' (Матф.24:14). Как еще лучше донести Евангелие до народов Азии и Африки, чем слившись с ними всем так называемым 'христианским' миром? Обратная сторона происходящего, уже упомянутая, - подготовка почвы для антихриста.
  Как Христос и личность, и символ пути к спасению человека, к новой вечной жизни, так и антихрист - и личность, и символ пути к гибели, к полному укоренению в ценностях земного мира, обреченного на уничтожение. Как явлению Христа предшествовали многие частичные духовные прозрения человечества (в религиях, философии), объединенные подсознательным стремлением преодолеть привязанность к земному миру, так явлению антихриста предшествует буйный расцвет учений и деятельности по наилучшему устройству жизни на земле и всего человечества, и каждого отдельного человека.
  Христос предупреждает нас: '...где сокровище ваше, там будет и сердце ваше'. Сокровище верующего человека - Царство Небесное; к достижению Царства Небесного направлены все помыслы и дела верующего.
  Сатана вкрадчиво нашептывает: где сердце, там и сокровище. Сердце земного человека жаждет земных сокровищ: богатства, славы, власти, наслаждений...
  К какому голосу прислушаемся?
  (Распутывая мысленные и словесные хитросплетения философов, я часто ловлю себя на ощущении, схожем с тем, что возникает при виде залетевшего в комнату и бьющегося об оконное стекло шмеля. Ведь вот же, рядом открытая форточка, прямая и свободная дорога к солнцу. И помочь ему непросто, отказывается он от помощи. Надо причинить ему боль, чтобы помочь выбраться на свободу. А бывает так, что в такую щель он забьется, избегая помощи, откуда не вытащишь его, погибает шмель. Не в подобных ли отношениях и мы с Богом?)
  
  * * *
  Исторически молодой так называемый 'христианский' мир Запада катится к гибели гораздо быстрее, чем вытесняющие его, идущие ему на смену древнейшие народы Востока и Юга (чье время тоже придет). 'Живучесть' нехристианских народов объясняется не 'преимуществами' их верований перед христианством, а тем, что Бог дает им время для приобщения к христианству, которого (времени) им по разным причинам требуется больше. Но они будут приобщаться - с неведомыми еще для нас искажениями, извращениями (как это происходит с нами), но и с редкими вершинами истинно христианского духа.
  'Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию' (2Петр.3:9).
  Действие христианства в мировой истории имеет признаки своеобразного 'коварства'. Христос 'исполнил' закон Моисея и освободил человека от его власти, поставив выше закона. 'Если же вы духом водитесь, то вы не под законом'(Гал.5:18). Но 'приватизированные' христиане, 'преклонившиеся под чужое ярмо с неверными'(2Кор.6:14), 'имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся'(2Тим.3:5), опустились ниже закона. Поэтому именно в так называемом 'христианском' мире сатанизм получил свободу, невозможную среди иудеев и мусульман, подчиненных закону. Проповедуя скорый конец человеческой истории, христианство, в его 'приватизированном' виде, само же этот конец и приближает. В то же время 'приватизированное' христианство и придерживает распространение сатанизма, тем самым как бы 'регулируя' неизбежный приход антихриста.
  Грядущий уход с мировой арены современной 'христианской' цивилизации подтвердит, что христианство проповедано в ней в достаточной степени, неразрешимое противоречие между духом и плотью достигло крайнего напряжения, те немногие, что должны были спастись, - спаслись, остальные - свое назначение (быть соблазном) исполнили. Освободившаяся от духа, потерявшая 'инстинкт духовности', подчинившая всего человека, торжествующая плоть существовать не может, потому что теряет смысл своего существования.
  Цивилизации, 'приватизировавшей' христианство и в таком виде принявшей его своей идеологией, предстоит стать последней в истории человечества. Сравнительная краткость срока, отведенного историей для западной 'христианской' цивилизации, - лучшее свидетельство правоты христианства, не устающего напоминать, что 'время близко'.
  
  * * *
  'Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею? Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него' (Матф.7:7-11).
  Есть большой соблазн в этих Божьих обещаниях. Многим людям нужен Бог, помогающий жить на этой земле, Бог, ублажающий бесконечно растущие материальные потребности (апостолы не имели потребностей в автомобилях, холодильниках, телевизорах), пекущийся о комфортности быта (первые христиане обходились и без электричества, и без центрального отопления, без газа, что ничуть не умаляло их преданности Христу). К такому Богу и все их молитвы. Но подлинный ли это Бог Библии?
  Слышал я, как одна девушка в молитве просила у Бога новую сумочку, другие - выгодно продать мотоцикл, обменять квартиру, успешно сдать экзамен в институте.... Весьма популярный в городе пастор так и говорит в проповедях: нужен дом, автомобиль, телевизор, холодильник - просите с верой у Бога, и будет вам.
  И так убедительно проводятся при этом аналогии между Отцом Небесным и земными родителями. Действительно, какой родитель откажет ребенку в игрушке, в красивой конфетке, если тот его об это очень просит? Что уж тут говорить об Отце Небесном, Который есть сама любовь. Но продолжим аналогию и представим, что ребенок просит у отца поиграть заряженным пистолетом, или попробовать красивую ядовитую ягоду, алкоголь, наркотик. Тут уж, конечно, никакие просьбы, никакие капризы и плачи не помогут. Представим далее, что у отца и ребенка имеется смертельный враг, жестокий и коварный, целью имеющий погубить ребенка, к тому же способный выполнить любое его безрассудное желание, сам умеющий принимать 'вид Ангела света'. Уж он-то воспользуется случаем, подсунет ребенку и заряженный пистолет, и отравленную ягоду.
  Вот и задумаемся: от кого получаем мы и дома, и автомашины, и телевизоры, и холодильники (да и новые сумочки тоже), если через апостола Павла нам сказано: 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:8).
  Об удивительном случае рассказала одна свидетельница Иеговы, работающая проводницей на поездах дальнего следования. Как широко у нас практикуется, она подрабатывала тайной перевозкой безбилетных пассажиров. Однажды непредвиденно нагрянули неподкупленные ревизоры. И перепуганная проводница воззвала к Иегове: 'Иегова, помоги!' 'И Иегова помог! - восторгалась Его верная свидетельница. - ни одного безбилетника не поймали!' Но что же это за 'Иегова' у них такой, что помогает обманывать государство, нечестно обогащаться?
  У кого-то возникнет традиционный вопрос: а куда смотрит Бог? Почему Он позволяет сатане действовать от Своего имени? Да нет, не Бог позволяет, а мы. Человек может думать, что он обращается к Богу, а сердцем быть расположенным к 'маммоне', к земным ценностям. Вот и приходит к нему на помощь 'маммона', потому что в сердце такого человека Бога нет. Да и не будет человек, в сердце которого живет Бог, просить Его о лишнем. А если по слабости, по ошибке, по недоразумению о чем-то и попросит, то не получит - и будет Богу за это благодарен, зная: 'Просите и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений'(Иаков.4:3).
  Такая парадоксальная на первый взгляд ситуация складывается: Богом благословенным надо признать не того христианина, на которого по его молитве сыпятся материальные блага, а того. который, если и просит о чем-то, получает лишь необходимый для жизни минимум, не ропщет, оставаясь 'благочестивым и довольным'. Не за материальное изобилие должны мы благодарить Бога, а за невзгоды и испытания, духовно укрепляющие нас и приближающие к Богу. Один хороший верующий предупреждал меня: если ты просишь у Бога терпения, смирения, то будь готов получить какие-то трудности, болезни, потому что только через их преодоление ты получишь и терпение, и смирение. Другой - в молитве благодарил Бога за сломанную руку. 'Господь кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли такой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы - незаконные дети, а не сыны' (Евр.12:6-8).
  
  * * *
  Помню проповедь в одной из новых евангелических церквей об отношении к материальному достатку, к богатству. Казалось бы, неоднократно и недвусмысленно высказался Христос по этому поводу, но все тревожат нас сомнения, все ищем мы каких-то дополнительных разъяснений, лазеек, оправдывающих наши слабости, - очень уж насущный вопрос, каждую жизнь, каждую совесть затрагивающий.
  Аудитория во многом состояла из детей, и проповедь строилась с расчетом на их понимание, с примерами из Библии, с наводящими вопросами в зал. Один из таких неловких вопросов: 'Дети, скажите, чем был богат Авраам?' Задумались все и даже растерялись, ожидая подвоха, проповеднической хитринки. Робкий детский ответ меня восхитил, а проповедника поверг в смущение. 'Верой...' - раздался тонкий голосок. 'Да, да, конечно, - должен был подтвердить проповедник, неловко посмеиваясь. - Все мы это знаем... Но разговор у нас о другом'.
  И пошел этот разговор о 'другом' - золоте, скоте, хлебе, рабах...
  
  * * *
  Был праздничный обед в одной из 'обновленных' протестантских церквей по поводу важного события - водного крещения большой группы новообращенных. Новомодный 'шведский' стол, что называется, ломился от кулинарных выкрутасов. Мясные рулеты, паштеты, салаты, соусы, рыба жареная, фаршированная, заливная, а торты и пирожные просто подавляли, страшили разнообразием форм и начинок. Видно было, что здешние Марфы трудились не покладая рук, изощряясь друг перед другом в кулинарном искусстве.
  'Обновленный' пастор с довольным, благодушным лицом говорил:
  - Слава Богу, теперь мы можем себе это позволить! Старые верующие рассказывали, как они когда-то отмечали праздники: на столе хлеб, картошка, селедка, огурцы...
  И все снисходительно посмеялись над ненужной простотой своих предшественников.
  
  * * *
  Пастор обращается к собранию:
  -- Поднимите руки те, кто считает себя святыми?
  В зале легкое шевеление, недоумение, потом несколько рук нерешительно приподнимаются, готовые тут же спрятаться.
  Пастор ждет, снисходительно улыбается и наконец такую назидательную речь произносит:
  -- Не смущайтесь! Смело считайте и называйте себя святыми! Потому что Сам Господь устами апостола так назвал нас. Откройте первое послание Петра, глава 2, стих 9: 'Но вы - род избранный, царственное священство, народ святый, люди взятые в удел, дабы возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет'. Вдумайтесь: род избранный, царственное священство!...
  На каких-то из последующих собраний (не на одном) на вопрос, кто считает себя святым, радостно взлетает лес рук.
  Что это? Не хотелось бы обижать пастора, человека пусть и не очень образованного, но неглупого, поднаторевшего в Писании красноречивого проповедника. Но при всей возможной осторожности я назвал бы это гордыней, помрачающей ум. Печальнее всего, что своей гордыней он заражает и других, верящих ему.
  А как же нам относиться к словам апостола Петра? Добавлю: и не только Петра. Апостол Павел почти во всех своих посланиях адресуется к 'святым', призывает 'служить святым', учит поступать, как 'прилично святым'. Но заметим: нигде ни один апостол не называет 'святым' самого себя, хотя оснований для этого у них, наверное, было побольше, чем у слушателей нашего пастора. Более того, апостол Павел себя 'извергом' называет, 'наименьшим из Апостолов, недостойным называться Апостолом' (1Кор.15:9).
  В обыденном мирском понимании святой - значит безгрешный, нравственно совершенный. Но таким человек не может быть. Называя святым себя, христианин, и без того находящийся под пристрастным вниманием мира, навлекает на себя еще и презрительное осуждение этого мира, становится соблазном для него. Ведь и в быту мы не очень высокого мнения о нравственных достоинствах человека, подчеркивающего свой ум, талант, положение в обществе, другие преимущества перед остальными людьми. А что же сказать о христианине?
  Апостольское определение 'святой' - значит принявший Христа и освященный Божьей благодатью, борющийся с грехом, стремящийся к совершенству, но отнюдь не безгрешный и не совершенный. 'Царственное священство, народ святый' - это указание перспективы, идеала. Так понимает святость православие.
  Кого-то считать и называть святым мы можем, отдавая должное нравственным победам человека, но называя и считая в душе святым себя, человек тем самым лишается всяких признаков святости, убивая свою душу грехом гордыни. То, что мы 'род избранный', не дает оснований превозноситься, наоборот, накладывает величайшую ответственность. Кто может сказать о себе, что он своей жизнью в полной мере исполняет долг 'возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет'? Знаем ведь, сказал Христос, что 'всякий, возвышающий себя, унижен будет, а унижающий себя, возвысится' (Лука.18:14). Но трудно доходит это до людей.
  Истинный христианин осознает глубину пропасти между собой и Богом, который Один свят.
  Между прочим, невообразим подобный разговор о собственной святости среди православных.
  
  * * *
  Однажды среди пятидесятников я услышал рассказ о видении, посетившем одного из них. По широкой дороге бодро шагает многолюдная колонна веселых, здоровых, жизнерадостных, красиво одетых людей, мужчин и женщин. Они идут группами, над каждой из которых яркий плакат: Православные, Католики, Баптисты, Пятидесятники, Свидетели Иеговы и т.д.. Доходят до какого-то места - и с воплями ужаса проваливаются под землю, в преисподнюю. Дорога суживается, превращается в узенькую кочковатую тропинку. Теперь по ней с трудом, спотыкаясь, поддерживая друг друга, бредет кучка истощенных оборванцев со скромным плакатиком: Христиане. Доходят до того же места - и под ангельское пение возносятся на небо.
  В простых наивных образах выражена верная суть. Те земные объединения, организации, что называют церквами, конфессиями, деноминациями и т.д., связывают людей близостью психического, умственного склада (свойствами душевными, а не духовными), происхождением, национальностью, традициями, воспитанием и пр.. Для многих их членов христианство - лишь подходящая форма существования, а не смысл жизни.
  Христиан мало. Они - 'свет мира', 'соль земли'. Их и должно быть мало, потому что если бы их было много (большинство), то и мир был бы другим, не соответствующим великому Божьему замыслу. То есть, к чему тогда и мир?
  
  * * *
  По своей земной природе не может ни одна земная Церковь со своим четко оформленным уставом и вероучением отражать полноту Божественной Истины. Если бы это было возможно, такие устав и вероучение были бы даны нам в Библии. То обстоятельство, что мы пользуемся определенным простором в возможностях толкования Библии, должно иметь и, конечно, имеет свое объяснение.
  Несомненно, в Библии содержится вся истина в самом точном и доступном для человека изложении. Приняв Христа, человек может познать всю истину духовно, словами невыразимо; но в категориях земного, ограниченного ума всю истину объять невозможно. Земным умом человек может познать лишь 'кусочек' истины. Но в силу привычной гордыни свой 'кусочек' истины он пытается выдавать за всю истину. Человека можно понять. Для него его 'кусочек' действительно вся истина - но только для него. У другого человека всей истиной будет другой 'кусочек'. Как в известной восточной притче, где слепые описывают слона.
  Подлинная Церковь Христова 'не от мира сего'. Поэтому и существует она в ином мире, в духовном, объединяя всех христиан - и умерших, и ныне живущих, и будущих. Те церкви, что мы видим на земле, - лишь слабое отражение, символ, прообраз Небесной Церкви. Соответственно, с земными несовершенствами, искажениями. Однако все они так или иначе, в той или иной степени, по-своему преломляют и отражают свет христианства.
  У христианских церквей, ставших частью культуры этого мира, есть своя земная нужная роль. Они участвуют в обустройстве дел в мире, как-то регулируют отношения между людьми, сообразуясь с христианскими ценностями, пусть не всегда и не во всем, тормозят, придерживают разгул сатанизма в мире (остановить совсем, конечно, не могут). Вот только 'косметическое' прихорашивание мира большинство так называемых 'христиан' ('теплые', 'приватизированные') считает единственной задачей христианства, в чем поддерживается миром.
  Но главное их назначение в другом.
  Даже будучи частью земного мира, который в целом 'лежит во зле', земные христианские церкви являются его лучшей частью, наименее 'лежащей во зле'. Через проповедь Иисуса Христа они соприкасаются с Царством Божиим, они как бы дверь в это Царство - не всегда, правда, удобная. Поэтому для человека путь к Царству Божьему лежит только через участие в жизни какой-либо из христианских церквей; обминуть их, пробраться в Царство Небесное с другого хода невозможно. Так или иначе, даже нарушая и извращая Божьи заповеди, даже 'огнем и мечом', но они несут весть о Христе 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам'(Матф.24:14). Недаром говорил апостол Павел: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). 'Любящие Бога, призванные по Его изволению' разберутся что к чему. (Поэтому, резко высказываясь о лицемерии 'приватизированного' христианства, я не выношу ему осуждающий приговор. Свое нужное Богу дело оно делает.)
  Опасна абсолютизация роли земной Церкви в процессе Богопознания. Видимые учреждения земной Церкви иногда (и даже часто) могут теснить в душе человека невидимые 'учреждения' Небесной Церкви - сам дух ее. Известный защитник православной Церкви К.Леонтьев сказал о ней много хорошего и правильного. Но его 'эстетическое' отношение к Церкви, заклинания 'любите прежде всего Церковь' помешали ему по-настоящему проникнуться христианским духом. К.Леонтьев пишет: 'Никакой искренний человек не станет уверять, что для семейного согласия и мира достаточно одной религиозности. Это, конечно, была бы бесполезная ложь'. Человек не понимает, что истинно религиозные люди, христиане, 'рожденные свыше', по природе своей не могут жить иначе, чем в 'согласии и мире'. Если же это у них не получается, значит, религиозность их ущербна или лицемерна. Похоже, К.Леонтьев не знает, что такое христианская любовь, для которой земная человеческая любовь - лишь знак, символ, данный нам в назидание и утешение, для украшения земной жизни. 'Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как ангелы Божии на небесах' (Матф.22:30).
  В то же время 'философ свободы' Н.Бердяев, называющий себя христианином, в своих 'свободных' философствованиях так 'развивает' христианство (как и многие другие религиозные философы), что порой оно перестает быть собственно христианством.
  Конечно, принадлежность к тому или иному христианскому вероисповеданию не гарантирует и не исключает возможность спасения. Но может облегчить или затруднить путь к нему. Это как в бушующем океане. Можно спастись на комфортабельном корабле, а можно, цепляясь за случайное бревно, отбиваясь от акул. Но самому спастись практически невозможно. Впрочем, можно попасть и на разбойничий корабль. А можно не спастись и на комфортабельном корабле, не соблюдая техники безопасности.
  О возможности спасения даже в 'мертвой' церкви говорит и Евангелие: 'Ангелу Сардийской церкви напиши: так говорит имеющий семь духов Божиих и семь звезд: знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв... Впрочем у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны' (Откр.3:1,4).
  На земле мы никогда не придем к ясности и согласию в отношении к Богу. Такое единодушие возможно только в Царстве Небесном. Не может быть единой для всех 'правильной' религии. Когда что-то подобное появится, это будет означать наступление эры антихриста, потому что такой может быть только религия антихриста, о котором сказано: 'И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. Кто имеет ухо, да слышит' (Откр.13:7-9).
  Это будет религия поклонения человеку и земному миру. Ее формирование и внедрение в человеческое сознание идет полным ходом уже давно.
  Число 'зверя' из Откровения Иоанна Богослова - шестьсот шестьдесят шесть - расшифровывается просто. В библейской цифровой символике шестерка символизирует человека (человек был создан в шестой день Творения). Три шестерки - дьявольская подмена Святой Троицы (Отец, Сын и Святой Дух) образом человека.
  
  * * *
  Неожиданно для многих умер знакомый мне пастор одной из евангелических церквей нашего города.
  Его смерть была неожиданной в том смысле, что ничем смертельным он не болел, возраст имел сравнительно нестарый (54 года), просто вдруг умер - и все. Но из близкого его окружения вышли слухи, что через кого-то было пророческое слово, предупреждающее его готовиться к переходу в иной мир. И он, и его семья спокойно ждали этой смерти. Только гадали: от чего она может произойти со здоровым нестарым человеком? Склонялись к вероятности несчастного случая, автомобильной катастрофы, например (пастор часто пользовался личным автомобилем). А он просто умер неизвестно от чего. Я знаю, у скептиков объяснение на языке: самовнушение. Но факт остается фактом: пророчество исполнилось.
  Я побывал на процедуре прощания. Гроб с телом (не вызывающе роскошный, но и далеко не бедный, лакированный, с резными завитушками) выставили на сцене в зале кинотеатра, арендуемом для богослужений. Играла негромкая музыка, не помпезно траурная, а спокойно печальная, умиротворяющая - что-то из классики. Неяркое освещение, при уличной жаре кондиционированная прохлада. Желающие подходили к открытому гробу, некоторые говорили какие-то прощальные слова, вспоминали о христианских добродетелях покойного. Время от времени незнакомый проповедник из приезжих выступал с короткими проповедями на соответствующие моменту темы. Общий смысл таков: смерти нет, есть переход в вечность, к Богу. Мы, конечно, грустим, расставаясь с близким человеком, но на все воля Божья, а зная о благочестии, святости покойного, о его заслугах в распространении Благой вести, мы уверены, что сейчас он пребывает с Христом, и рады за него.
  Все мирно, благопристойно; вышел я оттуда с настроением не подавленным, тяжелым, как часто на похоронах, а даже как бы просветленным, с желанием и самому жить и умереть во Христе. Так и нужно относиться к смерти, думал я.
  И все же не обошлось без досадной тени в душе. Прикосновение к смерти - это прикосновение к тайне, вечности. Не может оно принимать форму общественного мероприятия. А так слишком уж откровенно похоже все на какое-то театрализованное шоу. Но с другой стороны - как иначе? Вся наша мирская жизнь состоит из таких шоу...
  
  * * *
  В Библии слово 'смерть' имеет разные оттенки значений: отлучение от Бога, смерть 'первая' и смерть 'вторая', разрушение тела и разрушение души. Смерть - такая же 'тварь', как и все остальное в этом мире. Она сопутствует нам как признак отверженности от Бога. Причем нет никаких оснований видеть в смерти абсолютный конец чего бы то ни было. Зато о бессмертии и физического тела, и души в Библии говорится открытым текстом.
  Поэтому мы должны относиться к смерти спокойно и ответственно - как к важному, но все-таки этапу в нашей жизни. А бесконечные, путаные, часто на грани истерики философствования вокруг смерти - одно из многих подтверждений ограниченности человеческого ума, не умеющего и не желающего вырваться из клетки земных страстей.
  У человека страх перед смертью - это не просто проявление животного инстинкта самосохранения. Это еще и страх перед будущим воздаянием за неправильно прожитую жизнь, за вражду с Богом. Спокойно, и даже радостно, умирают люди верующие, знающие, куда идут.
  Как-то на мой дежурный вопрос 'как поживаешь?' один верующий ответил: 'Жду'. А видя мое недоумение, пояснил: 'Жду встречи с Христом'.
  
  * * *
  Что бы там и как ни говорили о своих впечатлениях от опыта 'потусторонней' жизни ожившие после клинической смерти ('неземной свет в конце тоннеля', встреча с неким добрым существом и пр.), какие бы захватывающие выводы и предположения ни изобретали любители пофантазировать, достоверно одно, пережитое многими тяжело болевшими, подступавшими к роковой черте: отчуждение от земных хлопот, проблем, разрыв связей между собой и окружающим миром. Таким все начинает представляться не стоящим внимания. Так слегка приоткрывается истина. А рассказать об увиденном и пережитом 'там' не может никто, потому что 'смерть', после которой оживают, не есть настоящая смерть (если мы не имеем дело с чудом).
  Верующему хватает свидетельств о потусторонней жизни в Библии.
  
  * * *
  Часто приходится слышать, читать о неких неиспользованных возможностях и в истории народов, и в жизни отдельных людей. Не говоря о том, что история не имеет сослагательного наклонения, и в настоящем и будущем такие гадания вряд ли предостерегают нас от ошибок. Неизвестно еще, что считать ошибкой. Может быть, самой страшной ошибкой был бы наш несовершенный, но задним умом желаемый поступок. В силах ли мы предугадать все его бесконечные последствия, осознать его место и значение в системе мироустройства?
  Все мы проходим единственно возможный путь. Из множества доступных вариантов поведения нам дано выбрать единственный. Это и есть наш свободный выбор и Божественное предопределение одновременно. Если б меня спросили, что бы я посоветовал себе маленькому, я бы не нашелся, что ответить. На свою прошедшую жизнь я оглядываюсь с отвращением (иногда с недоумением - я ли это был), но другой ее не представляю.
  Сожалея о неиспользованных возможностях, начинать следовало бы с грехопадения Адама. Но человечеству надо пройти ту школу испытаний, которую оно проходит.
  Проблема в том, как откликнутся наши души на неизбежные испытания, а конкретные формы, которые эти испытания принимают, повороты судеб, как бы случайные, значения не имеют.
  Неиспользованные возможности всегда будут оставаться, но нечего расстраиваться по этому поводу.
  Мы в любой момент находимся 'в нужное время и в нужном месте'. Только понимаем это редко и чаще всего превратно.
  
  * * *
  Сталкиваясь со смертью, особенно близких, знакомых людей (а с годами это происходит все чаще), чувствуешь и думаешь всякое. По-новому начинаешь понимать беспредельное, непреодолимое одиночество человека не только перед лицом смерти (каждый умирает в одиночку), но и в жизни вообще. На социальном, бытовом уровне без других людей мы немыслимы и сами людьми быть не можем. Сознательно или бессознательно стремимся к единению, сбиваемся в партии, кружки, всякие группы и группки, ищем единомышленников и близких по духу. Но так мы устроены, что проникнуть в мысли и духовный мир другого человека никто не может, каждый до последнего остается 'вещью в себе'. И так должно быть, потому что только так мы можем сохранить свою личность, по крайней мере в земных условиях.
  И все же одиночество преодолимо - в Боге, знающем нас лучше, чем мы себя, Который всегда с нами. Христианин никогда не бывает одинок еще и потому, что он всегда чувствует свое единство не только с Богом, но и со всем Его творением. А наша земная социальность, потребность в общении с себе подобными - по-земному преломленная потребность в общении с Богом. Известно, что тяжелее всего одиночество переносят люди духовно пустые.
  Слышал рассказ о ксендзе (по обету, по положению безбрачном), который на подшучивания: а что, святой отец, хочется, наверное, иметь семью, детей? - отвечал спокойно и убежденно: Христа достаточно.
  
  * * *
  Пытаясь понять себя, я неизбежно должен копаться в прошлом своей семьи. Но тут, как шлагбаум, встает передо мной предостережение апостола Павла, чтобы '...не занимались баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере' (1Тим.1:4). Не занимались родословиями. Что же теперь? Имел ли в виду апостол Павел забыть свое происхождение? А ведь вполне возможно. Богу нужны наши возрожденные чистые души, а кем и какими были наши предки - вопрос другой, к нашему спасению имеющий не самое прямое отношение. Чрезмерно вникать в подробности происхождения - не значит ли порождать и питать ненужные дополнительные комплексы?
  И все же: не случайно в Библии так тщательно прослеживаются многие родословные, в том числе и Иисуса Христа - от самого Авраама. Да и сам апостол Павел при случае не избегает напомнить своему ученику Тимофею о 'нелицемерной вере', 'которая прежде обитала в бабке твоей Лоиде и матери твоей Евнике' (2Тим.1:5).
  Очевидно, объяснение в слове 'бесконечными'. Надо знать и чувствовать меру, уметь быть по-хорошему избирательными. В прошлом для нас важно то, что приближает нас к Богу.
  А что до своей души, то тут апостол Павел прямо рекомендует: 'Вникай в себя и в учение, занимайся сим постоянно' (1Тим.4:16).
  
  * * *
  Есть семьи, замкнутые сами в себе, не имеющие и не могущие иметь продолжение. По причинам не внешним, вызванным какими-то житейскими обстоятельствами, а в силу особого духовного уклада, свойственного только этой семье, берущего в плен всех ее членов и не поддающегося тиражированию. Говорю о своей семье. Но догадываюсь, что были и есть другие. Ни два моих брата, ни я так и не смогли создать собственные семьи, продолжающие ту, из которой вышли, несмотря на попытки. Мы так и остались внуками и детьми своих дедов и родителей. А наши дети, живущие без нас, - чужие, как это ни горько, у них другой мир, другие семьи. Наш мир, от которого на земле остался я один, им не нужен и не интересен. А значит, семья закончилась без продолжения.
  Думаешь еще: а так ли уж необходимо продолжать род?
  Первоначальное Божье предписание 'плодитесь и размножайтесь' человек выполнил давно. После Христа продолжать населять и перенаселять землю вроде бы уже бессмысленно. О новом времени апостол Павел говорит: 'Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего'(1Кор.7:29-31).
   Новый Завет не требует от нас жениться и иметь детей, но всего лишь позволяет, как снисхождение к нашим слабостям. О безбрачии апостол Павел пишет: 'За лучшее признаю, что хорошо человеку оставаться так' (1Кор.7:26). Но он же и советует: 'Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться' (1Кор.7:9). Тут уж кто на что годен. Христос по тому же поводу сказал: 'Не все вмещают слово сие, но кому дано' (Матф.19:11). Конечно, лазейка для нас. Протестанты пользуются ею вовсю.
  Принято умиляться многодетности протестантских семей. Но откуда эта многодетность? От сознательного желания умножать человеческий род? Вряд ли. Запретив себе многие слабости (алкоголь, курение, непристойные мирские развлечения), протестанты вознаграждают себя тем, на что вычитали позволение в Евангелии.
  Греховно предохраняться от беременности (не говоря о ее прерывании). Но не менее греховно идти на поводу у страстей.
  Советуя: 'не уклоняйтесь друг от друга', апостол Павел добавляет: 'разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве'(1Кор.7:5).
  И тут закрадывается нехорошее подозрение: а нет ли связи между количеством детей и отношением к 'посту и молитве'?
  Мне, кстати, и встретился однажды такой многодетный протестант, признавшийся как бы полушутя, но конечно же честно: 'А мне нравится этим заниматься!'
  
  * * *
  Мы часто заблуждаемся, с одинаковой строгостью примеряя Божьи заповеди ко всем людям, вынося приговоры. Правильному взгляду на возможности человека нас учит притча о 'талантах', которые Господь дал 'каждому по его силе'. И спросится с 'каждого по его силе'. Не в количестве и качестве плодов дело, а в том, что таланты свои ты не зарыл в землю, а использовал в полной мере и по назначению.
  При всей суровости христианских требований к человеку, именно благодаря христианству я научился быть к человеку снисходительным. В отличие от автора человеконенавистнической сентенции 'чем лучше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки', я, узнавая людей, нахожу все меньше причин для их осуждения и больше - для сочувствия.
  Нашими человеческими мерками мы не можем определить степень совершенства или несовершенства души, за которой наступает спасение или гибель. Но если мы во всем искренне доверяемся Христу, в собственном спасении можем быть уверены. 'И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется' (Иоиль.2:32). 'Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, - каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду; а у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня' (1Кор.3:11-15). Даже неумелым, нерадивым обещается спасение, пусть и 'как бы из огня'. Нужна вера.
  Однако уверенность христианина в спасении не означает самодовольство. Чем ближе человек к Богу, тем требовательнее его совесть. Будучи доволен своим земным положением, 'имея пропитание и одежду', духовным своим состоянием христианин никогда не может быть удовлетворен.
  Я уверен в любви своего отца. Но как раз его любовь побуждает меня отвечать тем же, быть в его глазах как можно лучше. И если это мне не всегда удается, то любовь отца ко мне ничуть не уменьшается.
  'Блаженны плачущие', - говорит Христос. И Он же говорит: 'Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах' (Матф.5:12). И апостол Павел настаивает: 'Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь' (Фил.4:4). В сердце христианина есть место и для плача о грехах, о собственном несовершенстве, и для радости о спасении. Но важно, чтобы 'плач' не превращался в уныние, в ропот, а 'радость' - в самодовольство.
  Признаки самодовольства, свидетельствующие о затухании духовной жизни, со все большей отчетливостью и сожалением я вижу в наших молодых американизирующихся протестантах (о самих американцах и говорить нечего - в своем самодовольстве они превзошли все народы). Неизбежное явление, сопутствующее укоренению в душах ценностей этого мира.
  Для православного человека естественно сокрушаться о своих грехах.
  
  * * *
  Часто по ночам в болезненных снах видятся разные дикие и несуразные кошмары. Но иногда и что-то такое как будто вещее, вроде откровения.
  Такое к примеру видение.
  Плетусь я с трудом по пустынному берегу моря, еле вытягиваю ноги из сыпучего песка. Прилег отдохнуть, а подняться не получается. И вдруг с ужасом замечаю, что меня держит за плечо какая-то черная волосатая рука, высунувшаяся из песка. И я понимаю, что это сам дьявол. Я знаю, как с ним бороться: начинаю молиться, отгоняю его именем Христа, даже неумело перекрестил эту жуткую руку. Помощь есть: я встаю, плетусь дальше, но уже из последних сил, рука меня до конца не отпускает, она тянется за мной, тащит назад, вниз. Тут мимо меня проходят несколько женщин явно порочного вида, нетрезвые, грязные. И я не задумываясь, непроизвольно восклицаю: сатана, оставь меня, иди к этим женщинам, они грешнее меня! И сатана оставил меня! Я почувствовал облегчение - и проснулся. Но снова заснуть уже не мог. Какое страшное открытие для меня, и не подозревал, насколько эгоистичен я. Выходит, ради себя готов пожертвовать другими людьми? Есть над чем задуматься, о чем молиться.
  А вот другое видение, не менее многозначительное.
  Снится мне, что я оказался приглашенным на собрание какой-то религиозной секты, незнакомой мне. В прихожей, как водится, предлагают раздеться, я снимаю верхнюю одежду, но мне подсказывают: все, все снимай. И я, недоумевая, в душе противясь, ошарашенный, сбрасываю с себя всю одежду, оставаясь абсолютно голым. Меня вводят в большую комнату, заполненную голыми мужчинами и женщинами, где происходит настоящая содомская оргия. Как же так, куда меня привели? - возмущаюсь я. Но откуда-то из груды тел выдвигается лицо приведшего меня (он же главный здесь) и говорит примерно следующее: по-настоящему смириться и покаяться можно, лишь погрузившись на самое дно греха, познав грех во всей его глубине и многообразии. Чем больше грех, тем глубже покаяние. И я проснулся озадаченный.
  
  * * *
  Знакомо многим, наверное, это состояние. Веришь в Бога, знаешь, что такое грех, как он губителен, но продолжаешь грешить, мучаешься сознанием своей греховности, но не имеешь сил, воли бороться с нею плодотворно. Каешься, молишься, а в душе сомнения: нет, вряд ли смогу. Понимаешь, что гнать надо сомнения, положиться во всем на Христа, а не получается, что-то грызет. Ведь лукавство это перед Богом: каяться и продолжать грешить. Совсем пропащим чувствуешь себя. Что это: слабость, недостаток веры, происки сатаны? И то, и другое, и третье, конечно. Крепко вошел грех в этот мир.
  А ведь по-настоящему уверовавший должен бы органически не принимать грех, не грешить не из страха наказания, не из каких-то иных побуждений, а просто из нежелания грешить. Грех должен быть несовместим со мной - вот идеал. Как несовместим он (грех) с Христом.
  А вот тут и выход - во Христе, в рождении свыше. Значит, не до конца отдался я Христу, не облекся в Его тело, сомневаюсь в Божьем усыновлении. Горько признавать это. А требуется от меня: молитва и личные усилия. 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12).
  А борения эти жестоки, и никто не избегает их. Всякое рождение связано с болью. Чем и слабо утешаешься.
  И апостол Павел сокрушался:
  'Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю' (Рим.7:15).
  Есть темноватые слова у апостола (что в посланиях апостола Павла есть 'нечто неудобовразумительное', замечал еще апостол Петр (2Петр.3:16)).
  'И чтоб я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтоб я не превозносился. Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня. Но Господь сказал мне: 'довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи' (2Кор.12:7-9).
  Кто поосторожнее, усматривает здесь намек на какую-то мучавшую апостола Павла хроническую болезнь. Возможно. Но с учетом других его слов ('Доброе, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю... Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?' (Рим.7:19,24)), можно предположить, что речь идет о каких-то тайных порочных наклонностях, преодолеть которые и апостолу не удается (сильно ведь сказано: 'ангел сатаны'). Да и здравый смысл подсказывает, что человеку такие 'жала' нужны - для усмирения гордыни, для осознания полной своей ничтожности. Ведь не боги же мы, в самом деле.
  Неспокойный ум защищается: да, я живу неправильно, но я хотя бы знаю это и не оправдываю себя; я плохой сын Божий, но все-таки сын, могу надеяться на милость.
  
  * * *
  В повести Льва Толстого 'Отец Сергий' герой, чтобы побороть искушение женщины легкого поведения, топором отсекает себе палец на руке. Так буквально он понимает слова Христа: 'Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя... И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя...'(Матф.5:29-30). Кто-то может увидеть в этом изуверском поступке пример большой веры и решительности в борьбе с соблазнами. В жизни люди доходят и до больших крайностей - чего стоит хотя бы скопчество. На самом деле, конечно, перед нами пример извращений, порождаемых маловерием и гордыней. Я уверен, что Господь не хочет, чтобы мы калечили свои тела, которые 'суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои'(1Кор.6:19). Человеку, у которого хватает воли отрубить руку, чтобы не соблазниться, хватит ее и чтобы не соблазниться без членовредительства, - была бы вера. Я думаю, именно это имел в виду Христос: готовность пожертвовать своим телом ради Него. А всякое изуверство отдает мазохизмом и тешит нашу гордыню, а тем и дьявола. Человек хочет не столько побороть соблазн, сколько что-то доказать и продемонстрировать себе (а часто и окружающим). Прибегнув к членовредительству, он не преодолел искушение, а поддался ему, только в другой форме. Такой человек бывает готов и 'раздать все имение', и 'тело отдать на сожжение' якобы ради Христа, а на самом деле ради 'самоутверждения', ради утоления дьявольской гордыни.
  
  * * *
  На себе испытав многие доступные человеку способы удовлетворения страстей, я убедился в давно известном: засасывающая сладость греха обманчива, несет разочарование и опустошение. Но так устроены мы, что поверить в это можем лишь через собственный опыт. Библейская мудрость такой опыт допускает: 'Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд' (Экклезиаст.11:9). 'Все испытывайте, хорошего держитесь' (1Фес.5:21).
  Мечтания 'о доблестях, о подвигах, о славе' противопоказаны христианской душе. Однако нормальный человек в своем взрослении должен пройти через эти соблазны. Юноша, который не мечтает о великих свершениях, не только никогда их не совершит, но и в своей текущей жизни останется навсегда привязанным к земной обыденности, лишенным влечения к духовным высотам.
  Мы не для того посланы в мир, чтобы прятаться от мира, а чтобы узнать его - и отречься, зная, от чего отрекаемся.
  Религиозный смысл погружения в мир, познания мира в том, что чем глубже человек в мир погружен, чем крепче к нему привязан, тем труднее человеку от мира отречься, тем ценнее его отречение. (Но и тем большая опасность погрузиться в мир без возврата.)
  Вот эпизод из жизни.
  Бывший наркоман, недавно уверовавший, сокрушается:
  -- Если бы вы знали, в какой грязи я валялся!..
  Пожилой верующий, с детства воспитанный в строгой протестантской семье, непоколебимый в вере, перенесший за это гонения при коммунистах, возразил:
  -- И слава Богу, что не знаем! И тебя мы туда не толкали...
  Глубокого уважения заслуживает с младенческих ногтей через всю жизнь пронесенная твердость в вере. Но не могу избавиться от ощущения, что таким праведникам чего-то не хватает. Не случайно, наверное, оказалось так, что устоявший перед плотскими страстями и государственным давлением старый баптист поддался сладкоголосым заезжим проповедникам, поверил в Божье благословение погони за богатством, роскошной жизни на этой земле.
  Слышал рассказ, что кто-то из пятидесятников в духовном видении Царства Божия на самом почетном месте, рядом с Христом, увидел 'благоразумного разбойника'. Да и Сам Христос сказал: '...на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии' (Лука.15:7).
  И земные родители обычно отдают больше любви своим 'неудачным' детям, чем благополучным.
  Записывая эти мысли, я чувствую себя как на раскаленной сковородке. Выходит, я оправдываю грех? Неужели мы можем сознательно грешить, рассчитывая своим будущим покаянием заслужить особую милость в глазах Бога? Ни в коем случае. Расхожей поговоркой 'не согрешишь - не покаешься' люди научились легкомысленно отмахиваться от своих грехов. Однако так поступающие лукавят перед Богом и рискуют совсем остаться без покаяния. Знание положения дел в мире далеко не всегда должно служить руководством к действиям, закрепляющим это положение. Мы знаем, что от несчастных случаев в мире ежедневно страдает множество людей, но устраивать несчастные случаи сознательно, чтобы подтвердить статистику, было бы безумием и преступлением. И не станем же мы претворять в жизнь трагическое пророчество Христа: 'Предаст же брат брата на смерть, и отец сына; и восстанут дети на родителей и умертвят их'(Матф.10:21).
  Пути Господни неисповедимы. Но о познавших истину и продолжающих сознательно грешить апостолом Павлом жестко сказано: 'Ибо невозможно - однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святого, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему'(Евр.6:4-6).
  
  * * *
  В принципе я согласен с протестантским учением об оправдании верой. Все мы верой не только оправдываемся, но и живем. Но зачем нужно было дополнительно к Библии создавать еще и тщательно разработанное 'учение', вырывать из Библии часть и подменять этой частью целое? Зачем втискивать невообразимое, бесконечное богатство отношений между Богом и человеком в узкие рамки земной юриспруденции? Даже земные отношения людей далеко выходят за эти рамки. Библия использует аналогию с земными судами для доходчивости, наглядности. Но нам, 'достигшим последних веков', пора понять, что Божий Суд - это вечный процесс становления человека, который похож на наши земные суды не больше, чем Царство Небесное на горчичное зерно, на закваску, на невод, на жемчужину... ('Царство Небесное подобно зерну горчичному...' и т.д. - Матф.13:31-47). Мы виноваты перед Богом, но наша вина - не вина уголовного преступника. Это вина неподатливого материала в руках скульптора, вечная вина детей перед родителями (впрочем, тоже слабые аналогии).
  Человеку, живущему с Богом, никакие 'учения' не нужны. 'Учения' нужны неверующим. Ведь как было с Лютером? Ученый богослов Лютер мучался неуверенностью в собственном спасении, тем, что недостаточно делает для своего спасения, то есть маловерием. А помог ему простой католический монах, указавший на место в Писании: 'праведный верою жив будет'. Но вместо того, чтобы утвердиться в вере, Лютер придумал 'учение' о вере, об оправдании верой, в которое и поверил. Он поверил не Богу, а 'учению' о Боге.
  Этим учением широко распахнулась дверь для беспрепятственного сотрудничества с миром. 'Оправданным верой' не требуется отречение от мира, обуздание страстей, в сущности, ничего не требуется, кроме 'благоразумного' служения плоти.
  В одном из протестантских изданий Евангелия от Иоанна к словам Христа: 'Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную' (Иоанн.6:47) дается такой комментарий: 'Заметьте, что к простой вере ничего не добавлено. Нет упоминания о крещении, о подчинении кому-то, о церковном членстве или добрых делах. Если мы верим, мы имеем вечную жизнь'. Прочитаешь такое - и понимаешь: нет границ фарисейству.
  'Оправданные верой' подобны неблагодарным детям, которые, зная, что отец их любит и не оставит, садятся ему на голову.
  Веря в любовь Бога, в спасительную Жертву Христа, мы можем быть уверены в своем спасении. Но мне понятнее и ближе страдающий от собственной греховности, зависимости от мира, делающий все возможное для обретения Царства Небесного, которое 'силою берется', православный монах, чем приспособившийся к миру самодовольный протестант.
  Человек идет к Богу, чтобы что-то получить от Него. С материальными приобретениями понятно. Господь обещает великие духовные приобретения, Он обещает ни много, ни мало, а 'жизнь вечную', Царство Небесное. Но первое наше приобретение: '...и найдете покой душам вашим'. Мы получаем Божье усыновление, жизнь со Христом, уверенность в Его покровительстве и защите. Но никакая жизнь, а тем более жизнь со Христом, не может исчерпываться одним 'покоем'.
  Найдя покой в Божьем усыновлении, наша душа получает великий стимул для беспокойства о своем несовершенстве, жажду быть достойной своего Усыновителя. Если же такого стимула не возникает, значит, 'усыновил' нас кто-то другой, тот, в чьей власти 'все царства мира и слава их'.
  Впрочем, и среди протестантов я встречал истинно верующих, живущих со Христом, которые часто даже не знают о каком-то 'учении'.
  
  * * *
  Не дожив полгода до пятидесяти, умер мой младший брат. Из всех известных мне жизней его жизнь была мне наиболее известна. И смерть его коснулась меня более других смертей - во всех смыслах: и мысли всколыхнула, и душу разбередила, да и в бытовом плане жизнь повернула.
  Завершая наше земное существование, смерть как бы вносит в него законченность, определенность. Живущий человек - еще незаконченный человек, у него еще есть возможность свернуть в ту или иную сторону, изменить себя, даже начать жизнь сначала, даже родиться заново - свыше. Он него всегда можно чего-то ждать. Драгоценные возможности! И как многие ими пренебрегают, откладывают, переносят на неопределенное будущее (сам постоянно грешу этим). И как часто это будущее не наступает. Горько сознавать, что кончились, остались неиспользованными многие данные Богом возможности и для моего младшего брата (как в свое время и для старшего). Теперь его земная жизнь - событие завершенное, можно увидеть его в целом. И что же? По обычным житейским представлениям не осталось от него достойного материального следа в этом мире - ни дерева не посадил, ни сына не родил, ни змею не убил, как говорится; только дух распада, разрушения исходил от него в последние годы. А из нематериального только досадные воспоминания остались у меня, а у других, верно, и того не осталось. (Вот еще перебрать поподробнее его бумаги - в молодости какие-то стихи иногда он записывал.)
  В растрепанной школьной тетрадке я нашел корявые, пьяные строчки:
   Как плохо знать, чего не надо знать.
   Хотелось бы не знать, но знаю.
  Догадываюсь, что именно он не хотел знать, и знанием чего он мучался. Для него жизнь была страданием без всяких оговорок. Он с детства заполнил и любил повторять слова из Книги Иова: '...человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх', бывшие для него, очевидно, и оправданием и утешением. Жаль, что в смысл второй части высказывания он, похоже, не вдумывался. Все немногие слабые его усилия сводились к бегству от жизни, просто от знания жизни. И никак не замечалось стремления вверх, к совершенствованию. Наоборот, видимая, подавляюще быстрая деградация, им и самим осознаваемая и без сопротивления, иногда даже с вызывающей бравадой принимаемая. В последние свои годы он так и говорил: я не живу, я выживаю.
  Он жил, упорно отворачиваясь от будущего, не планируя, не желая его предугадывать ни в чем. У него не было настроения жить заботами этого мира.
  Что ж, такое отношение к жизни очень похоже на религиозное, но никакие поступки моего брата, отношения с людьми, разговоры не дают возможности предположить в нем какую-то деятельную, живую веру. Правда, в пьяном полузабытьи он бормотал иногда: Бог надо мной, Бог со мной, Бог во мне.... Знал он что-то все-таки, знал.
  Не хочу и не могу гадать о его судьбе в вечности. Божьим предостережениям не верить нельзя. А так хочется хоть крохотную надежду иметь, что не все для него потеряно, что как-то учтется то хорошее, что все-таки было, конечно, в нем, учтется его страдальческая жизнь. Но все-таки грызет червь. Допустил Бог ему быструю, неожиданную, в общем-то легкую смерть, но тем самым не дал покаяться, не заслужил, значит, брат в Его глазах покаяния...
  Так должно бы думать; и все-таки стоит в памяти брат через минуты после смерти (я подошел к нему еще теплому): умиротворенно сложенные на груди руки, спокойствие и мир на лице. Кто знает, что виделось, что думалось ему в последние мгновения? Не даровал ли Бог брату такую милость: в последний миг обратиться к Нему? Верю, что все возможно.
  О бесконечной милости Христа, не связанной пределами земной жизни, есть у апостола Петра многообещающие слова:
  '...Он и находящимся в темнице духам, сошед, проповедал, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя, во время строения ковчега, в котором немногие, то есть, восемь душ, спаслись от воды' (1Петр.3:19-20).
  Здесь упоминаются души грешников времен Ноя, но, зная о символической образности Библии, мы вправе предположить, что проповедь Христа обращена к душам всех грешников, 'некогда непокорных ожидавшему их Божию долготерпению', в земной жизни пренебрегавшим его словом подобно тому, как пренебрегали словами Ноя его современники.
  Моя надежда укрепляется не только словами апостола Петра, но и моим предположением об аде как о вечной заброшенности в земной мир страданий, из которого благодаря проповеди и Жертве Христа так же вечно существует и выход.
  Не случаен смертный час каждого из нас. Своих (не обязательно во всем праведных) Господь через смерть призывает к Себе, когда их земное предназначение, путь духовного совершенствования исполнены во всей доступной им полноте. Грешников Господь оставляет, когда исчезает всякая надежда на покаяние. Все мы в руке Божией, на всех нас 'являются дела Божьи', но как же много зависит от нас лично.
  
  * * *
  Однажды Борису Ельцину западный журналист задал такой каверзный вопрос: не помешает ли православная церковь, проповедующая аскетизм, развитию рыночной экономики, частного предпринимательства, стремлению к личному преуспеванию? Ельцин самоуверенно отмахнулся: мы, дескать, найдем, как это противоречие преодолеть. Найдут, конечно; и находят. Но кажется мне, что зарубежный иноверец лучше понимал духовную суть православия, чем его властвующий собственный защитник.
  В 90-е годы прошлого века вдруг воспылали религиозным рвением многие бывшие комсомольцы и коммунисты, особенно из активистов, замелькали с телевизионных экранов с церковными свечками в руках; вспомнили о Боге и шалеющие от дурных денег 'новые русские', разбогатевшие на ограблении страны. Последние начали от избытка вкладывать средства в 'богоугодные' дела: в восстановление старых монастырей и церквей, в строительстве новых, в благотворительную помощь, в подачки ими же ограбленным и униженным людям.
  Не будем строго судить об искренности этих людей. Я думаю, в большинстве они так же искренни, как искренни все мы, без сомнений, угрызений совести подчиняясь колебаниям изменчивой моды. А в Евангелии можно найти подходящий комментарий и на этот случай: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). Другое дело, насколько оправданы будут они перед Богом. Но опять-таки, и об этом не нам судить.
  Неподалеку от моего дома, на возвышенном берегу с широким обзором на море, пятиглавая, величественная, скорыми темпами воздвиглась такая церковь - на подозрительные средства. Инвестор не постеснялся даже увековечить свое имя в камне. С одной стороны - немалый соблазн. Вид сверкающих под солнцем куполов, искусной архитектуры, кованых оград и решеток может вызвать - и вызывает - мысли не только о величии Бога, но и о могуществе больших денег, допустимости любых средств для обогащения. Я бы ходил в эту церковь, если б не знал, на какие деньги она построена, - приходилось слышать и такое. Приняв сомнительные деньги, церковь как бы освящает их, - а вместе с ними и способы их добычи. Она как бы говорит: воруй миллиардами, потом пожертвуешь миллиончик - и очистишься, даже прославишься как благодетель.
  С другой - пройдет некоторое время, слухи, разговоры поутихнут, а потом и забудутся. А останется церковь - как место общения с Богом. (Куда только денется выбитое на камне имя благодетеля?) Может, и вправду неважно, откуда деньги, если они вложены в богоугодное дело? Помня вышеприведенные слова апостола, нетрудно найти удобный оправдательный ответ на этот вопрос.
  Но я уверен, что на всем существующем лежит неисчезающая тень происхождения не только материального, но и нематериального, духовного порядка. И эта тень будет всегда с нами, так или иначе напоминая о себе: раздорами, болезнями, нравственными утратами... Когда мы принимаем богатства этого мира, мы должны помнить, ЧТО принимаем и от КОГО, и не удивляться, не сокрушаться, получая в нагрузку весь длинный шлейф их наследственности.
  Призвав имя Божье, мы можем благословить и очистить и себя, и многое вокруг нас. Однако нельзя забывать, что Господь благословляет лишь то, что угодно Ему. Не дождемся мы благословения от Господа, как бы ни молили Его, ни убийствам, ни воровству, ни обману, ни жадности, ни зависти, ни злости.... На помощь в этих 'делах тьмы' приходит известно кто.
  Заходя иногда в эту новую церковь, я как-то во время пасхального богослужения встретил там бывшего своего соученика по университету. Я знал его как хорошего человека, честного и простодушного, любителя поэзии Есенина. О вере в ту далекую уже комсомольскую юность речи среди нас не возникало, как бы отдельно от нас она где-то прозябала. Теперь он смутился, почему-то начал объясняться, оправдываться. Дескать, было такое время, ничего мы о Боге не знали, скрывали его от нас, а тут узнали... Такое вот объяснение. Не взгляды переменились, а жизнь переменилась, а с жизнью надо идти в ногу. Но он хоть какую-то вину чувствовал, непонятную, конечно, для него самого. Другим, подобным, и это недоступно. Повернется жизнь каким-то иным боком - со спокойной совестью примем ее и такой.
  Для них, шагающих в ногу со временем, - такие новые церкви как раз то, что надо. Здесь немым упреком не встанут наглядно тысячелетия христианства, не так остро уколет вопрос: где ты был раньше?
  В собраниях верующих разных течений христианства я встречался и знакомился с разными людьми. По верному слову Христа: 'Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас...', - многие находят здесь утешение, успокоение, согласие с собой и с Богом, смысл жизни. Для других такие собрания - удобный способ общения, средство уйти от одиночества, нечто вроде клуба по интересам и кассы взаимопомощи. Люди идут не к Богу, а к таким же людям. По человеческой слабости хочется думать, что такая основа для общения все же лучше, чем водка, наркотики, карты, политические игры.... (Но прорывается, тревожит крамольная мысль: а не ближе ли к Богу, не перспективнее ли для Царства Небесного бездомные бродяги, бездельники и пьяницы, плюющие на обывательские ценности, чем благочестивые христиане, только тем и озабоченные, как бы поуютнее устроиться в этом мире?)
  И вот хлынула и растет в нашем многоликом христианстве волна американизирующихся верующих (вполне искренних), для которых вера в Бога - условие и средство покомфортнее провести свою жизнь на земле (в своем посмертном блаженстве они тоже уверены, забывая об отношении Христа к тем, кто 'получил уже доброе свое').
  Говорят, дьявол силен действовать через мелочи, детали. Вот смотрю протестантский телевизионный канал, созданный с казалось бы несомненно благородной целью - распространения Слова Божьего. Энергичные, располагающие к себе молодые люди, поминутно восхваляя Бога, призывают нас становиться 'партнерами' в деле благовествования, вносить для этого посильные материальные пожертвования. Как не откликнутся христианскому сердцу на такие призывы? Но при этом с экрана звучат письма, имена жертвователей, обещаются им великие успехи ('Божьи благословения') в земных делах. И я понимаю, что вижу служителей сатаны (верю, что невольных), принявших вид служителей правды. Мало того, что они христианские отношения переводят в плоскость предпринимательского 'партнерства'. Они исподтишка подогревают самые низменные человеческие чувства: тщеславие, корыстную расчетливость. А сказал же Христос: '...пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне' (Матф.6:3-4). И награды мы ждем (и получаем) не земные, материальные, а небесные, духовные: '...велика ваша награда на небесах' (Матф.5:12), - обещает нам Христос.
  Доходит до того, что организуются специальные 'семинары' для бизнесменов, политиков, на которых протестантские проповедники (с пугающей точностью подходящие под евангельские определения 'лжеучителей', 'лжесловесников, сожженных в совести своей') учат, как использовать Бога в решении конкретных земных проблем, когда сами эти проблемы (бизнеса, политики) не должны быть предметом внимания христианина.
  'Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все это приложится вам' (Матф.6:33). Под 'этим всем' они хотят понимать и автомобили, и яхты, и виллы, и все остальное безумие роскоши, забывая апостольское: 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:8).
  Вижу и такое угнетающее меня явление: из старых баптистских и пятидесятнических общин, где я всегда находил образцы чистой веры, много молодежи уезжает на Запад, в основном в Америку. Зачем? - спрашиваю я. - Неужели невозможно служить Богу дома? Понятна еще слабость тех, кто бежал от гонений, бежали и многие первохристиане, но какие гонения сейчас? Ответы получаю самые невразумительные и неубедительные, вроде: едем к родственникам. Или: нас посылает туда Господь. Но почему Он не посылает вас, к примеру, в Эфиопию?.. Настоящий ответ непроизвольно высказался в письме одного из уехавших: я знал, что здесь хорошо, но никогда не думал, что настолько хорошо. Ищут земного рая, обманывая себя и других.
  В начале 90-х годов, в недолгий период моей работы в одной из частных строительных фирм-однодневок, мне пришлось пообщаться там с молодым парнем, заурядным на первый взгляд. Ни особого ума, ни образованности. Но была в нем этакая кулацкая хозяйственность, оборотистость. Во всем он искал материальной выгоды. Предприимчивость его не гнушалась даже мелкого воровства, если что-то где-то плохо лежало. Он не пил и бросил курить из чисто практических соображений экономии и сбережения здоровья. Тип, формируемый 'новым рыночным мышлением', мне органически чуждый. Что и говорить, почвы для религиозной проповеди я в нем не предполагал. И вдруг он проявил неожиданный неподдельный интерес к случайно возникавшим среди нас разговорам по поводу призывных объявлений множившихся в то время протестантских церквей. Я подумал: силен Бог, нет для Него ничего невозможного, - и осторожно поддержал в нем этот интерес разъяснением некоторых основ христианского учения, познакомил с христианской литературой (впрочем, читателем он оказался никудышным), помог войти в круг верующих. Будучи общительным, деятельным по натуре, дальше в моей помощи он не нуждался. Да и наша общая работа закончилась. Но, живя в одном районе, встречаясь иногда на улице с ним, с его женой, я мог со стороны наблюдать ход его дальнейшей жизни.
  Он быстро завел знакомства среди активистов не только местных церквей, но и в столице. Причем, я заметил его предпочтительное внимание именно к новым, не устоявшимся, не определившимся общинам. Где-то в Киеве он разыскал миссионеров какой-то американской церкви, еще не имевшей последователей в нашем городе, и взял на себя роль их представителя. Словно по щучьему велению в распоряжении его и сложившегося вокруг него кружка оказалось здание заброшенного детского садика, где в короткий срок был произведен капитальный евроремонт. И открылась новая церковь, в которой, к моему несказанному удивлению, мой приятель объявился в роли пастора. Между этими делами он с семьей поменял сначала 'гостинку' на 'хрущевку', а потом 'хрущевку' на шикарную четырехкомнатную 'сталинку' с лоджией. На мои бесхитростные вопросы об источнике его благосостояния он отвечал поучительно, с достоинством, как бы даже обижаясь: Бог дает, - прерывая дальнейшие расспросы.
  Я верю в евангельское чудо преображения Савла в Павла, я знаю, что подобными 'рождениями свыше', 'воскресениями' полна история христианства, происходят они и сейчас; но я не могу поверить, что случай с моим знакомым из того же ряда.
  Но я буду несправедлив, если скажу, что 'обращение' сделало моего знакомого (как и многих подобных) хуже с человеческой точки зрения. Наоборот, он стал лучше. Он неуязвим для алкоголя, наркотиков, табака, он не ворует, не раздражается, он заботливый семьянин, он и окружающим готов прийти на помощь в случае необходимости (в разумных пределах, конечно). Не знаю, что у него в душе, но, думаю, бурь там не происходит. Что еще требуется от добропорядочного члена общества?
  Добавлю, что и среди знакомых мне американских миссионеров я не встречал злоумышленников. Вряд ли они и есть. Простые, дружелюбные, улыбчивые люди искренне стараются нам помочь и недоумевают, когда их помощь не всегда принимают с восторгом. Кто поумнее, те задумываются. Один признался: я ехал сюда дать вам что-то хорошее, а оказалось, что сам многое у вас получил.
  Не могу ни о ком из них в отдельности сказать что-либо плохое. Милые люди для повседневной жизни. Но почему после общения с ними меня с особенной силой тянет к русскому человеку с его пороками и несуразностями? Почему, впервые и ненадолго посетив православный монастырь, я потом вспоминал об этом так, словно побывал у себя на родине, дома?..
  Честно признаюсь: пишу эти строки скрепя сердце. Мне близки все люди, ищущие Бога, - и русские, и американцы, и православные, и католики, и протестанты.... Но что делать? Я не могу прятать голову в песок. Внимательный взгляд с библейских позиций на роль протестантизма в жизни человечества заставляет меня сделать вывод: протестантизм - одна из самых больших хитростей сатаны, превратившего его в передовой отряд мирового зла. К этому случаю в полной мере применимы слова апостола: '...сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их' (2Кор.11:14-15).
  Они называют себя 'святыми', 'царственным священством', объявляют себя прямыми наследниками первоначальной апостольской церкви.
  Но вот в Евангелии я читаю о жизни первых христиан:
  'Все же верующие были вместе и имели все общее: и продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого; и каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца' (Деян.2:44-46).
  'У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. Апостолы же с великою силою свидетельствовали о воскресении Господа Иисуса Христа; и великая благодать была на всех их. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавали их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду' (Деян.4:32-35).
  И слышу уклончивые, смущенные пояснения: дескать, время было другое, еще живы были апостолы, Дух Святой имел в Церкви очень большую силу...
  Но что мешает Духу Святому с такой же силой действовать и сейчас?
  И смиренный, правильный ответ: наши грехи, маловерие...
  И не хотят видеть, что та жизнь, какой жили первые христиане, доступна и для современных христиан (иначе и быть не может) - в монастырях, например.
  (Кстати, и в первоапостольских церквах не все было в порядке. О иерусалимских верующих сказано, что они находились 'в любви у всего народа'(Деян.2:47). Но Христос предупреждал: 'Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо'(Лука.6:26). Дальнейшая мученическая судьба иерусалимской церкви подтверждает верность слов Христа. На болезненные проблемы христианских церквей обращают внимание и апостол Павел, и особенно апостол Иоанн в Откровении.)
  Традиционные церкви, снисходя (но не оправдывая!) к человеческим недостаткам и слабостям, в то же время оставляют открытым путь к максимально доступной каждому человеку приобщенности к Богу, к Царству Небесному.
  Протестантизм же, сурово осуждая мелкие человеческие недостатки и слабости, мешающие не столько общению с Богом (не без того, конечно), сколько благополучной жизни в этом мире (пьянство, курение, сквернословие, раздражительность...), с понятной последовательностью отвергает монашество и тем самым ставит заслон на путях стяжания человеком Царства Небесного. И со столь же закономерной последовательностью дальше протестантизм переходит к постепенному оправданию (не к снисхождению!) тех недостатков и слабостей (отнюдь не мелких), которые делают жизнь в этом мире удобной и приятной (сребролюбие, чревоугодие, тщеславие, многие другие все новые виды идолослужения - от конкурсов красоты до интернетомании, а теперь кое-где и гомосексуализм). В конце концов протестантизм все крепче, органичнее вживается в этот мир, сам становится миром.
  Они говорят, что они 'гости' в этом мире, но им очень нравится гостить в мире, 'лежащем во зле', они чувствуют себя в нем как рыба в воде и изо всех сил стараются задержаться 'в гостях' подольше с помощью режимов, диет, спортивных тренировок, достижений медицины, 'здорового образа жизни'...
  Склонность христиан к 'разномыслиям', поначалу в общем-то невинную и даже полезную ('Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные' (1Кор.11:19)), сатана, в соответствии со своей природой (лжец и клеветник), использовал, так сказать, по полной программе. Ничего нового он изобрести, конечно, не мог. А вот на извращения он мастер непревзойденный. Произошло прямо противоположное тому, что случилось с Валаамом, который, желая проклясть Израиль, по воле Бога дважды благословил его. Искренне стремясь как можно лучше угодить Богу, протестанты превратились в проводников зла.
  Протестантизм возник не в результате разделения Церкви (как в случае с православием и католицизмом), а в результате бунта против уже существующей Церкви. Была нарушена преемственность в жизни Церкви. Протестантизм начал, можно сказать, с нуля. Он отбросил практически все, идущее со времен апостолов учение об устройстве земной Церкви (пусть и несовершенное, что естественно, потому что несовершенен человек), и создал новое, свое. Уже в самом названии движения - Реформация - скрыта ложь. Происходило не реформирование старой Церкви, а создание новой. Это очевидно. Если бы действительно произошла Реформация, то не было бы протестантизма, а была бы реформированная Католическая Церковь.
  А кто отец бунта и лжи - известно.
  Западное протестантское миссионерство конца 19-го - начала 20-го вв. дало на нашей почве устойчивые и во многом благотворные плоды помимо прочего еще и потому, что ложилось именно на православную почву. Русский, православный по духу человек, ищущий правды Божьей, доверчиво отозвался на видимость очищения христианства, немало скомпрометированного сросшейся с властью официальной церковью. В условиях жестоких государственных гонений (естественных для подлинного христианства), в океане воинствующего атеизма, когда деморализованная православная церковь склонялась перед языческой силой, а порой и позорно благословляла ее, - негромкий, полуподпольный российский протестантизм невидимо для мира хранил чистоту христианских заветов, рождал героев и мучеников веры.
  (Но мы знаем - и в этом Божье благословение, - что и в глубинах православной церкви свет истинного христианства не угасал никогда, независимо от непоследовательных, приспособленческих действий иерархов.)
  Демократизация последнего времени оказалась губительной для российского протестантизма (и тяжелым, не для всех посильным искушением для всего народа). Быстро проявились, разрослись и взяли верх те тенденции протестантизма (как оказалось, изначально главные, определяющие), что сделали его ведущей религией западного 'демократического общества', 'общества потребления': поощрение материального преуспевания, бесконечная приспособляемость к меняющемуся (гибнущему) миру и человеческим слабостям и страстям.
  Любимое дело 'просвещенных' противников православия - уязвить его 'темнотой', патриархальностью (то есть особо ценным в православии), идолопоклонством, суевериями. Да, Евангелие прямо не предписывает соблюдения строгой обрядности, пышных ритуалов богослужения, поклонения иконам и тому подобное ('Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду', 'Итак мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого' (Деян.17:24-25,29)). Но если это приближает человека к Богу, помогает с Ним общаться (да и просто дисциплинирует, вносит порядок в духовную жизнь), то разве вправе мы все это отвергать. Такие уж условия нашего земного бытия, что достижение духовных целей связано с материальным миром, с нашей физической природой.
  От протестантов я слышал приводящие меня в дрожь горделивые рассказы о том, как после обращения они рубили топорами, сжигали до этого хранившиеся дома иконы, воображая, что уничтожают 'идолов'. Но если вы такие решительные борцы с материальными символами веры, то почему вы не сжигаете Библию, которая в написанном, напечатанном виде тоже всего лишь материальный символ Слова Божьего? Слово Божье становится таковым, будучи произнесенным, а не написанным. В древности это понимали лучше - священные тексты не читали 'про себя', а произносили вслух: 'Да не отходит сия книга закона от уст твоих'(И.Нав.1:8). Были времена, когда Слово Божье передавалось из уст в уста. Но Бог предусмотрел для этого и письменность. Очевидно, для лучшего общения с Ним пригодны и другие материальные символы. Да и сам факт Боговоплощения, то есть пребывание Бога в материальном теле, дает нам право верить в возможность освящения Богом, Который 'все во всем', любых предметов материального мира (и даже Его присутствия в них).
  Когда фарисеи упрекали учеников Христа в несоблюдении субботы, Христос ответил: 'Если бы вы знали, что значит: 'милости хочу, а не жертвы', то не осудили бы невиновных' (Матф.12:7). В Ветхом Завете эта мысль звучит так: 'Ибо Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений' (Осия.6:6). Наши праздники, обряды, ритуалы, посты и прочие 'служения рук человеческих' сами по себе Богу не нужны. Ему нужны наши чистые возрожденные сердца. Жертвы нужны нам. Ими мы очищаемся.
  На поле сражения бойцы не ходят строем, вытягивая носок, но обучаясь этому в многодневных тренировках, они воспитывают в себе те качества, без которых в бою не обойтись. Протестанты от 'тренировок' отказались - и потерпели сокрушительное поражение в противостоянии с дьяволом, а в итоге оказались его невольными союзниками.
  Ссылаясь на Евангелие, протестанты до крайности упростили богослужения, превратив их в 'собрания'. Однако, думаю, тут просматривается другое: участие в длительных службах, соблюдение обязательных постов, сложных ритуалов и пр. отвлекает от 'попечений о плоти', от мирских забот.
  Традиционные церкви своими 'суевериями', 'идолопоклонством' лишь подчеркивают, увеличивают свою 'неотмирность', 'надмирность'. Совершая действия, абсурдные с точки зрения земной целесообразности, веря в их сверхъестественную, несоизмеримую с практической пользой значимость, человек сохраняет ту часть души, которая принадлежит нездешнему миру. Решающий момент - во имя чего он это делает.
  Очень даже можно, предавшись всей душой средствам, на том и остаться, упустить цель. От такой опасности не застрахован ни один христианин. Православная Церковь часто напоминает о соблазнах, 'прелестях' 'самовольного служения' (Кол.2:23). Но в протестантизме принцип постепенной подмены цели средствами заложен в самое основание. С самого начала протестантизм нацеливает человека не столько на стяжание Царства Небесного, сколько на достойное исполнение своего земного призвания, понимаемого как соблюдение общепринятых бытовых норм морали и добросовестный труд для достижения земного благополучия.
  Умеренность, бережливость - это хорошо, это невредно для христианина, даже полезно. Но и только. Превращенные же протестантами в культ, они подменили собой стяжание Царства Небесного, оказались не только препятствием к освобождению от власти мира, но и, как всякий земной культ, средством порабощения этим миром.
  Отвергая поклонение отдельным материальным предметам (иконам, мощам и т.д.), на первое место ставя веру, духовность, протестанты на практике делают предметом поклонения весь материальный мир. Воистину сатанинская подмена, человеку до такого не додуматься.
  Вчитываясь в каждую буковку Священного Писания, пытаясь истолковать его по своим человеческим меркам, приспосабливая к этим меркам, протестанты, на словах придающие такое большое значение Святому Духу, на деле Его угашают, вытесняют веру внешним благочестием. И вот уже в их церквах под видом Святого Духа орудует совсем другой дух.
  Легковерному, неразумному, слабому человечеству простительно заблуждаться. 'Отче! Прости им, ибо не знают, что делают' (Лука.23:24), - просил Иисус о распинающих Его. Но сейчас, когда протестантизм открыто поддерживает сионизм и иудаизм (для всякого христианина невыносимо кощунственный, так как объявляет Христа сыном блудницы и римского солдата) и тем самым помогает приходу антихриста, его подлинный религиозный смысл ни для кого не должен быть тайной. Так что мы уже не можем оправдываться неведением.
  И нам надо согласиться, что в развращаемом мире последней твердыней христианства, оправдывающей само существование этого мира, остается Православная Церковь в ее неизменной основе и в лице немногих неприметных подвижников.
  Думая, на чем бы остановиться в этих записках, я не нашел лучшего, чем напомнить и себе, и другим шестивековой давности, но всегда современное простое поучение пр.Сергия Радонежского:
  'Внимайте себе, братья, всех молю: прежде имейте страх Божий и чистому душевную и любовь нелицемерную; к этому и страннолюбие, и смирение с покорностью, пост и молитву. Пища и питье в меру; чести и славы не любите, особенно же бойтесь и поминайте час смертный и Второе Пришествие'.
  
   _________
  
  Мариуполь
  2008
   НИКОЛАЙ ТОЛМАЧЕВ
  
   ПОЗДНИЙ ДОЖДЬ
   (ИЗ ОПЫТА САМОПОЗНАНИЯ)
  
  
  
   ОТ АВТОРА
  
  Наблюдения, размышления о жизни вообще и о христианской жизни в частности, о роли христианства и христиан в современном мире подвели меня к выводам в чем-то неожиданным и в глубине души даже не всегда желаемым. Я хотел жить 'в ногу со временем', но для меня это оказалось невозможным.
  Я знаю многих людей, считавших себя православными и пришедших к протестантизму в разных его вариантах. Но я не встречал ни одного человека, от протестантизма пришедшего к православию (не утверждаю, что их нет совсем). Такого человека я встретил в себе. Книга в основном об этом.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   'В скорби своей они с раннего утра будут искать Меня и говорить: пойдем и возвратимся к Господу! Ибо Он уязвил - и Он исцелит нас, поразил - и перевяжет наши раны;
   Оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем Его.
   Итак познаем, будем стремиться познать Господа; как утренняя заря - явление Его, и Он придет к нам как дождь, как поздний дождь оросит землю'.
  
   (Осия. 6:1-3)
  
  
  
  
  
  * * *
  Раздумывая о событиях долгой и сложной проходящей жизни, писатель Дмитрий Мережковский такой вроде бы простой итог подводит: 'Что я делал на земле? Читал Евангелие'. Сразу звучит как бы неожиданно и несколько манерно. Немногого, дескать, стоят написанные знаменитые художественные тома, эстетические, философские сочинения, идейные полемики. Но, в сущности, для каждого из людей так ответить было бы правильно. И для тех даже, кто Евангелие в руки не брал. Потому что после распятия и воскресения Христа нет для жизни человека ничего более значимого, более определяющего весь его духовный склад, чем Благая весть. Хотим мы того или не хотим, принимаем Христа или отвергаем, жизнь каждого из нас проходит в поле Его воздействия. Вечным у нас остается то, что мы взяли от Евангелия.
  
  * * *
  Как ни изощряешься, ни ломаешь мозги в размышлениях о вечных вопросах бытия, в конце концов понимаешь, что ничего нового не откроешь, не придумаешь, не изобретешь ('Нет ничего нового под солнцем', - говорит Экклезиаст). Но недаром назвали эти вопросы вечными, мы обречены возвращаться к ним вновь и вновь. Можно вычитать, услышать любые мысли, идеи, разделять их, соглашаться с ними, - но они не будут твоими. Твое - это то, что открыто собственным опытом. Так и будем мы вращаться в кругу одних и тех же вопросов и ответов. Повторяемость их неизбежна, как неизбежна повторяемость жизненных циклов. Неизбежна их ограниченность, потому что ограничено земное человеческое бытие. Но неисчерпаема, неповторима и вечна духовная сущность каждого человека. Потому-то и будет всегда новым и интересным всякий индивидуальный духовный опыт, при внешней схожести и повторяемости.
  Большинство людей обходится без изнуряющих раздумий о смысле жизни, а живет в бессознательной врожденной уверенности в ее необходимости, не нуждающейся в обосновании. Для нашего биологического организма такое состояние здоровое, нормальное. Оно присуще и животным. Человеческая же душа, очевидно, нуждается в обосновании, которое в полной мере дает только Бог.
  Среди множества прочитанного в юности мне встретились такие стихи Генриха Гейне, созвучные тогдашним моим мыслям и настроениям, так что я не поленился выписать их в отдельную тетрадку, специально предназначенную мною для мудрых изречений.
  
  ВОПРОСЫ
  У моря, пустынного моря полночного
  Юноша-муж одиноко стоит.
  В груди его скорбь, сомненьем полна голова,
  И мрачно волнам говорит он:
  'О, разрешите мне жизни загадку,
  древнюю, полную муки загадку!
  Уж много мудрило над нею голов -
  Голов в колпаках с иероглифами,
  Голов в чалмах и черных беретах,
  Голов в париках. И тысячи тысяч других.
  Скажите мне, волны, что есть человек?
  Откуда пришел он? Куда он идет?
  Кто там над нами живет на звездах золотых?'
  Волны журчат своим вечным журчаньем,
  Веет ветер, - бегут облака;
  Блещут звезды, безучастно-холодные,
  И дурак ожидает ответа.
   (пер. М. Михайлов)
  
  Но недолго находил я в этом стихотворении какую-то мудрость, пожалуй, пока переписывал. Тревога и неудовлетворенность так и не оставили меня. Хотелось, конечно, очень хотелось поверить знаменитому поэту, выбросить из головы эти вечные вопросы, на которые нет ответов, жить подобно птичке, или корове, или ослу, или муравью... - не заглядывая за пределы земного своего существования. Живут же так многие, даже признанные великими. Но у меня не получалось, и так всю жизнь.
  С точки зрения земной целесообразности наличие свободы воли, отвлеченного мышления, знание своей смертности у конечного, смертного существа ничем не оправдывается, не объясняется. Возможность познания сама по себе предполагает необходимость пребывания вне объекта познания. Знание о конечности означает, что в нас есть что-то такое, что возвышается над конечностью, таковым не является. Иначе бы мы были полностью поглощены конечностью, и не было бы о ней знания. Мы часть Вселенной, но в то же время выше ее, потому что имеем возможность смотреть и на Вселенную и на себя в ней со стороны. Kонечны животные - и поэтому они об этом не знают и живут инстинктами. Для полноценной земной, биологической жизни такое знание не только не нужно, но и вредно. Но мы о своей земной конечности знаем. Значит, нас что-то ждет и за пределами земной жизни.
  Мы не можем кончаться с физической смертью. И земной мир, и вся материальная Вселенная может иметь смысл (думаю, так и есть) как условие существования человека. И зарождение и разрушение галактик, и смена дня и ночи, и дуновение ветра, и рост травы, и полет птицы, и бросок зверя - все ради возможности появления такого существа, как человек. Но в таком случае для чего-то должен предназначаться и он. Понятие смысла всеобще, в мире не может быть бессмыслицы. При этом смысл конечного предмета или явления не может замыкаться на нем самом. Разговор о смысле невозможен только в отношении Вечности, поскольку она и есть сам смысл. В стремлении к ней обретает свой подлинный смысл все конечное. Если мы спрашиваем: есть ли смысл жизни человека? - то ответ должен быть только утвердительным. О том, чего нет, и вопросов нет. В чем этот смысл, что находится за пределами земного человеческого существования - вот камень преткновения мудрецов.
  А между тем простой и понятный каждому (а только таким он и может быть) ответ на этот вопрос присутствует на виду и на слуху человечества во все века его существования. И внутри нас он заложен - как голос совести. К современному человечеству он пришел с Библией. Но в странном ослеплении мы упрямо отвергаем его, мудрствуем, сопротивляемся. У многих людей механизм восприятия устроен подобно ситу: что-то пропускается, принимается, усваивается (часто ненужное, неразумное); а перед чем-то словно встает заслон (причем очевидным и разумным, как, например, вера в Бога). Верно предсказано в Библии: '...слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их' (Исаия.6:9-10). На любые вопросы найдутся исчерпывающие, убедительные ответы - стоит лишь принять Библию. Но, оказывается, принять ее не так-то просто. Для этого требуется полное изменение внутреннего мира человека, необходимо 'родиться свыше', как сказал Христос. А это от наших изменчивых желаний не зависит, Божий дар, как тоже сказано в Евангелии. Так что же - пассивно жать этого дара? Нет. Чтобы получить его, мы должны не убегать от Бога, а сделать шаг навстречу Ему. А это просто. Для начала достаточно заглянуть в себя.
  Перебирая сейчас в памяти многие события моей жизни - с позиций верующего, - я с радостным удивлением различаю во всем руку Божью. Объяснимы и оправданы все мои неудачи и беды. Вся жизнь моя складывалась из планов, событий, начинаний, сулящих жизненный успех. Все в жизни начиналось у меня легко, удачливо. Это касается и учебы, и работы, и творческих, научных порывов, и семейной, бытовой жизни. Но какие-то силы разрушали все начинания. И при том не скажешь, что это были какие-то конкретные, персонифицированные злые силы. Не скажешь, что помешало мне конкретно это, это и это. Просто создавалась такая атмосфера вокруг и во мне, что все начинало шататься, рушиться. А я и не сопротивлялся - не было почему-то ни воли, ни особого желания делать себе удачливую жизнь.
  Вот в этих видимых житейских неудачах и вижу я Божье благословение. Что было бы со мной, если бы все в жизни складывалось успешно? Втянуло бы меня болото благополучного существования, и вряд ли так упрямо искал бы я Бога. В мире множество таких судеб. А мне Бога нужно благодарить.
  Да и тот же Генрих Гейне к концу жизни признался: 'Наконец, после долгих поисков, я оказался на том же фундаменте, что и дядя Том, т.е. на Библии. Со всем моим научным знанием я достиг не больше, чем бедный необразованный негр, который едва умел читать'.
  
  * * *
  Признак наступающей старости это, наверное, или утомление жизнью: все чаще возникает тяга к жизни спокойной, простой, с минимумом забот, самых необходимых, насущных, желательно поближе к природе... Не я первый, не я последний переживаю это. Такую жизнь на лоне природы, вдали от коварных благ цивилизации воспевали еще в античные времена, не минули ее соблазны и Руссо, и Толстого, и многих не столь известных. Сейчас об этом и писать сочтут плохим тоном.
  Но вдруг вспомнил я, что ведь было у меня нечто подобное, но по молодости оказалось в тягость, прошло мимо.
  Мне было двадцать три года, когда неисповедимые движения судьбы привели меня в отдаленное украинское село. В маленькой школе для меня нашлось место учителя русского языка и литературы, для жилья выделили две комнатки в старом, еще дореволюционной постройки доме. Дом стоял в заброшенном полузасохшем саду, уже почти неплодоносящем. Среди редкой листвы торчали черные, корявые сучья яблонь и груш.
  Изредка дом ремонтировали, подновляли. Но ветхость, как ее ни прячь, давала о себе знать. Она проглядывала сквозь свежую краску в подгнивших оконных рамах и дверях, в щелястых, опасно гнущихся под ногами полах, в протекающей, несмотря на все ремонты, крыше. Ну а главное, конечно, во всем облике этого когда-то высокого дома, теперь вросшего в землю почти до самых окошек. Толстые саманные стены хорошо хранили тепло зимой, а летом спасали от жары, но и давали прибежище несметному количеству мышей, изрывших их своими норами. Борьба с мышами была одной из главных забот во все годы моей жизни в этом доме. Полностью избавиться от них было невозможно. По ночам они пищали под полом, шмыгали за плинтусами, бегали даже по стенам и потолкам, сваливаясь прямо на кровать. Каждое утро я сметал их помет со столов и другой мебели. Потом я привык к ним, сжился, и хоть воевать продолжал, но уже без особого ожесточения.
  Я научился топить печь и стал находить в этом удовольствие. Мне нравилось колоть дрова, следить, как разгорается огонь, слушать потрескивание дров, гул огня, нравился терпковатый запах дыма. Приятно было ощущать волны живого тепла от печи, побеждающие сырость и холод.
  Воду я брал из старого колодца, расположенного в саду, недалеко от дома. Вода была всегда холодной и сладковатой на вкус, мягкой. Процесс опускания в колодец ведра на звенящей цепи, набирания воды, вытаскивания потяжелевшего ведра с плавающими листьями, веточками, тогда обыденный, а иногда и обременительный, в воспоминаниях почему-то оказывается одним самых значимых действий (как и хлопоты с печью) в ряду других, образующих течение жизни.
  Как бы сама собою жизнь определилась просто. Я ходил в школу, учил детей, в меру сил и способностей занимался хозяйством: кроликов держал, научился орудовать косой, выращивать картошку и свеклу, много читал, кое-что записывал. Но по молодости хотелось жизни городской, яркой, шумной, красивой.
  Больше всего меня угнетало то, что теперь, на временном и пространственном удалении, привлекает: пресловутый 'идиотизм' деревенской жизни, безысходная подчиненность узкому кругу однообразных забот, обусловленных физическими потребностями. В этом мире разногласия с соседом из-за межи, аппетит поросенка, урожайность картошки по масштабности приближались к вопросам жизни и смерти.
  Я всегда резко отрицательно относился к высокомерным презрительным выпадам в адрес этого 'идиотизма', зная, что на таких деревенских 'идиотах' стоит мир. Сам же в той среде не ужился. Уехал оттуда со смешанным чувством и облегчения, и утраты чего-то важного.
  Так стоит ли опять возвращаться к такой жизни? Хочется сказать, что да, стоит, но что-то удерживает. Не повторится ли та же история - с неудовлетворенностью, доходящей до нервного расстройства? И чем больше я рассуждаю, тем яснее мне представляется, что не в одной молодости, видно, проблема. От себя не убежишь - вот простая истина. Источник обретения мира в душе нужно искать не в перемене условий и места жительства.
  В бегстве людей, уставших от цивилизации, на природу, к патриархальной жизни, мне всегда виделось что-то неестественное, фальшивое. При всей их искренности, они несут цивилизацию в себе, они ею отравлены и никогда и нигде уже от нее не избавятся. Всегда можно отличить 'опростившегося' горожанина от коренного жителя деревни. Цивилизованный человек может извлечь что-то полезное для себя из прикосновения к 'естественной' жизни, но сам стать естественной частью этой жизни уже никогда не сможет.
  Лев Толстой правильно призывал учиться жить у мужика. И сам пахал землю, рубил дрова, шил сапоги - что было уже неправильно. Те же мужики смеялись над ним. Учиться нужно было отношению к жизни, живя в тех формах, в какие тебя поставила судьба, какие тебе более всего присущи. А так получилось юродствование.
  Искать Бога нужно в душе, а не во внешнем мире. В мире Бога не ищут, в мир от Бога убегают. Потом мы поймем, что нам нужно (а главное - не нужно) в этом мире.
  
  
  * * *
  Все мы родом из детства, - сказал кто-то.
  Вспоминаю день то ли ранней весны, то ли поздней осени. Сыро во всяком случае было, холодно.
  Влажные окна еще по-ночному чернели. Поднимались и сразу падали тяжелые липкие веки, путались сон и явь, но уже безжалостно резал глаза голый свет электрической лампочки, шаркали по полу бабушкины тапки и привычный голос мамы повторял: 'Вставай, сынок! Пора!', руки ее время от времени осторожно теребили мое теплое расслабленное тельце, допуская через складки потревоженного одеяла предутренний неуютный холодок.
  Потом она натягивала на меня, полусонного еще, хныкающего, охолонувшие за ночь штанишки, рубашку, умывала холодной водой, и вот я уже окончательно проснувшийся, одетый сижу на высоком стуле, болтаю ногами, что-то пью теплое, что-то жую и вижу, и чувствую какую-то необычную взволнованность, растревоженность в движениях и голосах мамы и бабушки. Младший братишка уже возится на полу, он всегда был непоседливый.
  Сколько лет было мне тогда? Не больше пяти-шести, пожалуй. А братишке моему, выходит, и того меньше - годика четыре.
  Заботливо укутанные, мы вышли в холодную сырую темноту, и сразу охватила нас предутренняя промозглость, единственной опорой в ней была теплая мамина рука.
  Помню низкое небо без звезд, порывы холодного ветра с каплями дождя и снежными крупинками, слегка подмерзшую грязь под ногами, в которую с приятным хрустом проваливались ботинки, пустоту ночи с редким лаем собак и недалекими гудками паровозов.
  Мы пришли на вокзал и ждали в огромном холодном здании, сидя на деревянных желтых скамейках. Каменный пол в грязных опилках, слоняющиеся, как тени, люди с недовольными помятыми лицами, скрюченные бесформенные фигуры на скамейках, с чемоданами, мешками, узлами под головами, хриплый, неразборчивый, пугающий голос из невидимых динамиков - с того ли дня я помню это? Так часто приходилось впоследствии видеть и переживать подобное, что этот сложный неуютный образ вокзала врос в мое сознание как нечто постоянное, незыблемое, знакомое мне всегда. Наверное, мама говорила, зачем мы здесь, кого встречаем, но помню я лишь ожидание, волнение, вокзальную сутолоку и собственную бесприютность...
  С гудками и облаками белого пара медленно проплыл мимо перрона огромный черный паровоз с огромными колесами, красиво раскрашенными красным и черным, а за ним темно-зеленые вагоны с неожиданно ярко светящимися окнами, в которых мелькали чьи-то лица, плечи, руки.
  Мы пробирались вдоль поезда, толкаемые со всех сторон, из дверей вагонов выпрыгивали люди с чемоданами и мешками, многие из них были странно похожи друг на друга стегаными ватниками, серыми лицами и короткими прическами.
  У одного из вагонов мы остановились. Как и всюду, здесь один за другим, толкаясь, спускались на перрон люди, их встречали разноголосыми криками, слезами и смехом, объятиями и рукопожатиями. Но вот какая-то заминка произошла в узком проходе, потом там возникла мужская фигура без шапки и верхней одежды, несмотря на холод, в военном кителе без погон, знакомая, но сразу не узнаваемая.
  -- Смотрите, отец! - сказала мама, выдвигая нас вперед.
  А отец - я теперь узнал его, несмотря на налет отчужденности, наложенный непривычной публичностью нашей встречи, -- не торопился спуститься на перрон, не вглядывался в лица встречающих, как другие, а все оглядывался назад, что-то говорил внутрь тамбура и спустился на перрон спиной вперед, будто боялся потерять из виду что-то в глубине вагона.
  А оттуда выходил еще кто-то, незнакомый, неловко выходил, боком, толкаясь локтями, спиной, боками о стенки, поручни, и руки этого незнакомого оттягивали какие-то горизонтально расположенные палки, а потом оказалось, что это ручки носилок, а на носилках неподвижно лежал незнакомый мне древний старик, худой, с белой бородой и голым желтым лбом. Носилки поставили на перрон, и в образовавшемся вокруг них безлюдном пространстве остались мы: отец, мама, я, брат. Мама подвела нас к носилкам и тихо сказала: 'Это ваш дедушка', а дедушка молча смотрел на нас спокойным, пронзительно ясным глазом (он у него был один).
  Теперь я иногда недоумеваю: какую цель преследовала мама, беря на вокзал нас, малышей, которые только мешать могли ей в вокзальных хлопотах? И почему не было с нами старшего брата, уже 14-15-летнего подростка? Не потому же, что ему с утра идти в школу. А может, потому не было его с нами, что он успел переступить в своем взрослении ту грань, после которой внутренний мир выходит из-под беспрепятственно формирующей его власти обстоятельств и уже сам отвечает за себя. Теперь я знаю: дедушка, отец моего отца, был для нее не просто членом семьи, но и, так сказать, духовным авторитетом, и таковым, очевидно, она надеялась видеть его для нас.
  Дедушка стал жить у нас дома. И с тех пор в течение немногим более года - до его смерти - жизнь нашей семьи во многом определялась его присутствием. Разбитый параличом, он неподвижно лежал в отдельной комнате на широкой кровати, только руки оставались подвижными и крепкими, жилистыми, и худая бородатая голова поворачивалась на звуки. При своей физической немощи он, казалось бы, только сострадание мог вызывать, добавлять забот маме и бабушке необходимостью ухода за ним, но получалось так, что немощь его словно не замечали, а относились к нему с почтительным уважением, как к признанному главе семьи, продолжающему им оставаться при любых обстоятельствах.
  Тот первый день, когда привезли дедушку, запомнился еще и необыкновенным множеством лиц. Все новые люди приходили к нам, о чем-то кратко переговаривались с мамой, отцом и сразу проходили к дедушке, сидели, стояли вокруг его кровати, о чем-то с ним говорили, потом уступали место другим - и так до конца дня. Это многолюдье, новое в первое время, потом сделалось привычным. Всех этих людей притягивал дедушка, а наш дом стал представляться мне уже не просто жилищем, местом, где мы спим, едим, укрываемся от непогоды, но и средоточием каких-то невидимых связей, тогда мне непонятных.
  Малышом я почти не замечал не совсем обычного положения нашей семьи среди других, внешне похожих семей, живущих по соседству. Мы играли с нашими сверстниками в одни и те же детские игры, отец, мама, бабушка вступали в какие-то житейски необходимые отношения с родителями наших товарищей, но непонятная незримая преграда стояла между нами. Она складывалась из особых оттенков духовного мира нашей семьи и могла вдруг проявиться самым неожиданным образом в слове, жесте, поступке, естественных для нас, но вызывающих недоумение наших товарищей и насмешливо-презрительные взгляды их родителей.
  В нашем доме стали часто проходить непонятные собрания. Приходили мужчины и женщины, тихие, по-простому одетые, с похоже спокойными лицами, кроткими и добрыми, без суеты снимали верхнюю одежду, рассаживались на заранее приготовленных скамейках, читали толстую книгу, которая - я уже знал от мамы - называлась Библией и из которой мама иногда читала нам сказочные занимательные истории о человеке, который оказался в животе у кита, о жутких приключениях некоего Иосифа, проданного в рабство своими же братьями, еще много другого, что, кажется, не совсем нравилось отцу. Когда людей собиралось много, они с закрытыми глазами, с самозабвенно отрешенными лицами вместе молились, по очереди громко и красиво говорили о чем-то непонятном, не связанном вроде с обыденной жизнью, пели протяжные грустные песни, совсем не похожие на те, разудало-пьяные, крикливые, что приходилось слышать на улице в праздничные дни. В моей памяти собрания никак не связаны с отцом, - очевидно, происходили в его отсутствие. Мама же всегда собраниям радовалась, сама молилась и пела высоким тонким голосом. Для нас, малышей, это была чужая взрослая жизнь, и мы предпочитали уходить на улицу к друзьям. Кажется, нас даже выпроваживали.
  Чувствовалось, что все, приходящие к нам, были связаны как-то именно с дедушкой, а не с отцом, мамой, находились с ним в каких-то особых отношениях. Не устраивались коллективные застолья, не пили вино, не ссорились, как в других домах, а только много и с увлечением говорили что-то непонятное, такими словами, какие нигде больше слышать не приходилось: Дух Святой, Сын Божий, благословение, милосердие, грех...
  Для меня дедушка так и оставался чужим до самой его смерти. Я не мог относиться к нему просто, как относился к бабушке, другим близким, не мог под его жутковатым одноглазым взглядом играть, шалить, смеяться, не мог обращаться к нему запросто и предпочитал вообще не обращаться. А ведь он наверняка любил нас. Помню, как норовил он погладить меня по голове, когда я по неосмотрительности оказывался слишком близко от его койки, и как шарахался я от него, чем, конечно, очень его огорчал. А однажды он изловчился поймать меня за плечи двумя руками, притянул к себе и стал целовать, щекоча бородой и приговаривая с кацапской корявостью: 'Зацалую, зацалую!..' Я дергался, вырывался, плакал, а за спиной слышался добродушный смех.
  Впрочем, оправдываясь перед самим собой, скажу, что любил нас дедушка не совсем обычно. Было в его отношении к нам, как и во всем его облике, голосе, взгляде, что-то жестко-требовательное, властное. До сих пор хранится в памяти его твердый пронзительный голос, каким он читал вслух Библию, пел псалмы.
  Тайком ото всех он как-то попросил меня принести из сарая бельевую веревку, привязать ее к спинке кровати, а концы дать ему в руки. Он изо всех сил натягивал веревку, силясь приподняться, но безуспешно. В уныние все же не впал, а продолжал попытки и в другие дни, ни от кого уже не таясь. Мама тихо улыбалась: чудит дедушка.
  Последние воспоминания о нем: смерть, похороны.
  Случилось это бесснежным морозным зимним днем. Вышла мама из дедушкиной комнаты и спокойно, обреченно как-то сказала:
  - Умер дедушка...
  Помню, позже мне удалось заглянуть в ту комнату, увидеть на примятой подушке высокий желтый лоб, подвязанный белой косынкой подбородок. Помню потом отца, стоящего на кухне лицом к окну и вытирающего скомканным носовым платком глаза (поразили меня отцовские слезы - их я видел впервые). Появлялись откуда-то чужие люди, они приходили и уходили, о чем-то переговаривались негромкими озабоченными голосами, вносили тревогу и неуютность.
  Для детского эгоистического сознания большим разочарованием оказалось то, что на похоронах не было разукрашенного гроба, не было красивой, печальной духовой музыки, не было знамен и множества венков с лентами.
  А было так: перед выносом тела мужчины и женщины со строгими лицами долго молились, произносили короткие проповеди, за грузовиком с опущенными бортами, на который поставили простой черный гроб, шли молча, в печальной торжественности; и уже по одной этой простоте траурной процессии прохожие - я слышал - определяли: баптиста хоронят. Сложные чувства выражались в этих двух словах: и уважение, и неприязнь, и презрение, и даже что-то похожее на страх... А вернувшись в дом, сели за поминальный стол (по укоренившейся традиции, как понимаю), скромно поели (без спиртного, что тоже как-то не вязалось с нормальными похоронами) и тихо, незаметно разошлись. И все кончилось... Но так ли уж все?
  Кончилось земное существование дедушки, его физическое присутствие в нашем доме, но разве можно свести невообразимо сложное явление, называемое человеком, лишь к тленной материи? Даже те бесчисленные песчинки-люди, от которых в веках не осталось и имени, не ушли бесследно от нас. Так или иначе, но каждый из них коснулся нас, и без них мы не были бы тем, чем есть.
  Исчезнув из мира наших физических ощущений, дедушка не только остался в нашей памяти, но продолжал незримо присутствовать среди нас как некая духовная субстанция, нечто неуловимое, но сильное, с чем мы, оставшиеся после него близкие, подсознательно соизмеряли свои мысли, чувства, поступки. Нет, никто из нас не пошел его путем. Наоборот, в нашем отношении к его тяжкой жизни, к его образу мыслей велика была доля снисходительного сочувствия с оттенком неприятия. И все же именно он, в глазах окружающего нас скучного большинства неудачник, человек не от мира сего, чуть ли не безумец, - именно он, а не те из наших многочисленных сородичей, достигшие каких-то общепризнанных успехов - в карьере, материальной обеспеченности, так сильно отпечатался в наших душах. Никто из навсегда ушедших не упоминался в нашей семье так часто, как он, и по самым разным поводам.
  Так, по кусочкам, узнал я кое-что из его биографии. При кажущейся кому-то необычности его судьбы, он был одним из многих. Я знаю, что одновременно с ним жили, да и сейчас живет немало людей, чей путь такой же крестный, чьими помыслами и поступками движут те же силы, и те же силы убивают их.
  Родом из Курской губернии, в молодости дед работал на шахтах Юзовки и Макеевки, где лишился глаза и нескольких пальцев на левой руке. Здесь же, в Донбассе, женился на санитарке, ухаживавшей за ним в рудничной больнице, где он лежал после обвала; здесь же родились его дети, а после внуки и правнуки. И здесь же произошло главное событие его жизни, каковым можно считать встречу с баптистами, перевернувшую его мировосприятие и определившую во многом внешнюю канву его жизни.
  Что толкнуло малограмотного крестьянина, явно не искушенного в богословских вопросах, порвать с привычными православными верованиями предков и потянуться к новой для нашего народа, несколько книжной, рационализированной разновидности христианства - протестантизму, в его баптистской интерпретации? Наверное, велика была духовная жажда, потребность в высшей истине, не искаженной, не вульгаризированной государственным православием, приспособившимся к удобному существованию в порочном мире. Духовное брожение распространилось тогда во всем народе. Занимались нравственным усовершенствованием толстовцы, на разные лады толковали Библию многоликие сектанты, в изощренных философских построениях отводили душу пресыщенные интеллектуалы, а коммунисты обещали рай на земле, построенный на крови...
  Слово баптистов оказалось к месту и ко времени. Строгое следование букве Евангелия, искренность и сила убеждений новых миссионеров целиком захватили деда, бывшего, видно, и по натуре склонного к крайним выводам. Для деда началась новая жизнь, открылся живой источник духовной энергии и сфера ее приложения. Как и часто в таких случаях, закономерен был конфликт с господствующей православной церковью, который не заставил себя ждать.
  После словесной перепалки с местным священником деда арестовали и приговорили к нескольким годам каторги. Суровость приговора можно, наверное, отчасти объяснить тем, что шла первая мировая война. Но и немалую, конечно, роль сыграл темперамент деда - наверняка не обошлось без обличений с крепкими выражениями, на высоких тонах.
  Освободила деда революция.
  События тех бурных лет коснулись деда мало. Он не был ни белым, ни красным, ни зеленым. Его заботы были иного порядка.
  В 30-е годы деда судят уже те, кто освободил его в 17-м, и судят за то же, то есть за религиозные убеждения. Снова несколько лет лагерей; их он отбывал где-то в Средней Азии. В годы войны и в послевоенные годы он опять в Донбассе, опять неутомимый проповедник.
  И уже почти неотвратимый, ожидаемый, в 49-ом году новый арест, показательный суд-спектакль, но приговор настоящий: двадцать пять лет лагерей. Отец, присутствовавший на суде, рассказывал: когда объявили приговор, дед, улыбнувшись, заметил: спасибо, добавили жизни, не думал, что протяну столько, а теперь придется (ему тогда было далеко за 70).
  Вот в общем и все, что относится к внешним событиям дедовской жизни. Молитвы, проповеди, лагеря... Как-то бессознательно я упустил из виду так называемую личную его жизнь: семью, детей. А теперь подумал: а ведь этой-то жизни у него фактически и не было. То есть, была у него жена, были дети, чем-то он зарабатывал на хлеб, но настоящей его жизнью была другая. Уже после смерти деда отец, как бы осуждая его, говорил: ну что за человек был, ничего не делал для дома, для семьи, последнюю копейку отдавал на посторонние дела (для отца дела веры были посторонними). Я сказал 'как бы' не случайно: в осуждающих словах отца не было уверенности.
  Что касается мамы, то она всегда тихо надеялась хоть в одном из своих детей увидеть продолжателя дедовских традиций.
   Однако сложилось непросто.
  
  * * *
  Так и хочется сказать, что это был неудачнейший год моей жизни. Тогда мне казалось, что хуже положения быть не может.
  Осенью от меня ушла женщина, к которой я был привязан. А вскоре и работы лишился и, значит, источника существования, как принято выражаться. И тут еще, в начале морозов, сильно растянул сухожилие на ноге (несложная, но болезненная и долго заживающая травма) и заболел сразу воспалением легких и плевритом. А потом, после больницы, тоскливая, холодная и голодная зима. Не редкими были дни, когда я с утра не знал, найду ли сегодня кусок хлеба. Но на водку находили часто - так уж почему-то случается. Перебивался тем, что приносили иногда друзья-собутыльники. А в основном продавал вещи, книги - благо, было что пока продавать.
  Вот тогда, не в первый уже раз, но особенно крепко начал я задумываться о силах, влияющих на мою жизнь. Случалось так: утром лежу без сна в постели, зная, что в доме ни крошки хлеба, ни копейки денег, не представляя, что где можно достать, - но утверждается в душе вера, что не останусь я без поддержки, что не пошлет мне Бог испытания сверх сил (как позже прочитал я в Евангелии, а тогда только чувствовал). И еще один день проходил благополучно (а благополучным я считал всякий без особых страданий прожитый день): или сам что-то продавал, выменивал, или кто-то приходил, что-то приносил...
  Весной, с потеплением, полегчало: начались сельскохозяйственные работы. С такими же безработными горемыками мы нанимались вскапывать огороды, сажать редиску, огурцы, помидоры, делать, что прикажут, потом пошли прополки, сбор редиски, огурцов... Работы все тяжелые, мало оплачиваемые, но и такие не каждый день попадались - конкуренция велика была. А в середине лета и вовсе настал мертвый сезон.
  Но и тут вовремя выручка подоспела. От знакомых узнал, что какой-то предприниматель нанимает бригаду для сбора яблок, в Воронежскую область. Ехали несколько знакомых. И я не раздумывал долго.
  В старом воронежском селе, окруженном большими квадратами яблоневых садов, нас устроили нормально: мы жили в общежитии, пусть и без особых удобств, но постели нам выдали, устраивали время от времени баню; и кормили, хоть и однообразно, но вполне сносно, сытно. Работали много, от восхода почти до заката, но эта работа в саду, на свежем воздухе, при хорошем питании, не слишком изнуряла нас, во вред не шла.
  После долгого рабочего дня на жаре, обмывшись холодной водой из-под уличного крана, хорошо было расслабиться в койке, почитать перед сном. Но где здесь возьмешь хоть что-то из литературы? Читаешь без выбора, что попадется. А попались мне - неизвестно откуда и как к нам заброшенные журналы и книжки Свидетелей Иеговы, от которых при других обстоятельствах я обычно отмахивался.
  Кое-что об учении иеговистов я знал, что по-житейски они люди неплохие - догадывался, но особой симпатии к ним не испытывал. Не нравились их назойливые уличные проповеди, самодовольная уверенность в собственной избранности, заметные проявления чисто земного бюрократизма в деятельности, считающейся духовной. Ну и Библию они толковали чересчур уж своеобразно, во многом для меня неприемлемо. Ни в божественность Христа, ни в Троицу не верят, даже крест отвергают; все пытаются объяснить каким-то земным здравым смыслом, который столько нас подводил. Отталкивал чрезмерный прагматизм, рассудочность. Да и рассказы их об Армагеддоне и рае на земле только для иеговистов представлялись пустыми сказками.
  Но писатели иеговистские находили, чем привлечь читателя: занимательные очерки из истории, всякого рода любопытные сведения из разных концов света и областей знания; неплохо использовали они и современные научные открытия для подтверждения библейских представлений о происхождении мира и человека - в популярном, всем понятном изложении.
  Кое-что полезное я из этого чтения извлекал - в смысле расширения кругозора, но понимал и хитрости авторов, вполне простительные с точки зрения поставленных ими задач.
   Но важнее было другое. Мои мысли, теперь почти не отягощенные повседневными заботами и соблазнами, от которых нас предусмотрительно оградило руководство, оказались почти постоянно обращенными к вещам нематериального, духовного порядка. Руками механически работаю, а мысли все об одном крутятся: что же такое я и мир, я и Бог, как обрести согласие с Богом, а значит и с миром, и со всеми людьми, и с собой. Честно говоря, иногда ищешь отдаться суете, чтоб только не мучаться этими вопросами.
  Тут выплыло еще, что один из наших бригадиров, его звали Володя, оказался верующим. Был он прост, спокоен, доброжелателен, не грубил, не сквернословил, чем резко выделялся среди других наших начальников. По вечерам он включал магнитофон с записями христианских песен. Мелодии в основном заунывные, тексты ни разнообразием, ни художественным совершенством не блещущие, но искренностью и безыскусностью порой и трогательные. Они негромко слышались в коридоре, в соседних комнатах, у большинства жильцов вызывая легкие снисходительные усмешки. Больше по вкусу пришлись бы модные шлягеры или из блатного репертуара что-нибудь.
  В мимолетном разговоре с Володей я каким-то образом коснулся веры в Бога. Он так обрадовался моему интересу, с таким рвением взялся меня обращать, что мне даже как-то неловко стало. Я быстро увидел, что сам он уверовал недавно, его знания основ христианского вероучения, Библии были отрывочны и неглубоки (в этом смысле не он меня, а я его мог бы кое в чем просветить). Но так трогательно было видеть, с какой радостью находил он во мне внимательного, заинтересованного слушателя и собеседника. Он принадлежал к одной из харизматических церквей, во множестве возникавших в последние годы, к которым я относился настороженно, подозревая, что их основателями и руководителями не всегда движут чисто христианские, духовные мотивы. По рассказам Володи, в его церкви проповедовали и руководили в основном женщины. И этого явного нарушения апостольских указаний ('жены ваши в церквах да молчат', 'учить жене не позволяю') для меня было достаточно, чтобы знать, что над такой церковью Божьего благословения не будет. К тому же и какими-то коммерческими операциями они занимались. Однажды Володя обмолвился, что они планируют открыть какое-то 'христианское кафе'. На что кто-то весьма остроумно заметил, что этак можно дождаться и открытия 'христианских' публичных домов.
  Впрочем, сам Володя был в церкви пока из наименьших, верил наивно, по-детски. Он рассказывал, как вера изменила его духовный мир: перестал раздражаться по пустякам, никому не завидует, ни на кого не злится, равнодушен к богатству, довольствуется тем, что Бог дает. И физическое состояние улучшилось: прошли досаждавшие раньше головные боли, руки не дрожат. Вот только от привязанности к сигаретам никак не избавится, покуривает. Правда, старшие братья и сестры обнадежили: ничего, с Божьей помощью, по мере возрастания в вере, это отпадет само собой.
  Меня встречи с такими людьми никогда не оставляли равнодушным, что-то близкое чувствовалось в них. В теперешнем же своем положении я готов был усматривать в этой встрече перст судьбы, Божье указание. Бог в который раз напоминал мне о Себе.
  Я убеждался в Его особом ко мне отношении. Нет, не из гордыни исходило убеждение. Право каждого человека - находиться в особых, я бы даже сказал - интимных отношениях со своим Творцом. От человека зависит сделать первый шаг навстречу - признать Его власть над собой, отдать себя под Его руку. И быть спокойным, зная, что 'любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу' (Рим.8:28). Новый интерес возник в жизни. Я чувствовал постоянное присутствие Бога. О каждом наступающем дне я думал по утрам без тревог и сомнений, с любопытством: что еще приготовил Бог для меня? Никакие производственные затруднения, ни мелкие повседневные дрязги, ни погодные перемены, составлявшие весь круг забот окружающих, меня внутренне почти не затрагивали. Была спокойная уверенность в своей неуязвимости перед любыми невзгодами этого мира. Я как бы возвышался над этим преходящим миром, смотрел на него со стороны. И при том все в мире казалось наполненным глубоким смыслом, прикосновение к которому могло быть оправданием и моей жизни.
  Тогда-то я и начал понимать, что знать разумом, даже быть уверенным в существовании Бога еще не значит быть верующим в полном, всеобъемлющем смысле ('И бесы веруют, и трепещут' - Иаков.2:19). Основное - принять Бога сердцем, чувствовать Его в себе и вокруг, как чувствуем мы материальный мир, даже ближе, ощутимее, потому что временные предметы материального мира, возникающие и бесследно исчезающие, по существу самое нереальное, призрачное, с чем мы имеем дело. Вечно духовное, что всегда остается с нами; но это надо не только знать, но и чувствовать.
  Многие верующие рассказывают о своей встрече с Христом, с Богом. У каждого это происходит по-своему. Ясно одно: это не фантазия, не общеупотребительный образ, не словесный оборот. Это реальная встреча с реальным лицом, но в мире не материальном, а духовном. Это не уход от жизни, а прикосновение к живой вечности, к вечной жизни. Пережившим такую встречу не нужны другие доказательства бытия Бога.
  Потом еще будет барахтанье в трясине этого мира, но память о минутах просветления сохранится как достижимый образ жизни иной, суете неподвластной.
  
  * * *
  Почему так трудны споры между верующими и атеистами? Я хорошо понял их заведомую бесплодность, прочитав переѓписку священника С.А.Желудкова и атеиста-ученого К.А.Любарского (перепечатка в жур. 'Октябрь' за 1991г. с брюссельского изд. 1982г.) - 'классический спор' верующего и атеиста. Люди разных пород, принадлежащие к разным мирам, сами этого не осознают и тщетно пытаются найти что-то общее в понимании человека и его назначения. Их диалог интересен в той степени, в какой раскрывает их образ мыслей, позиции, мироощущения. Я безоговорочный противник многого во взглядах священника (особенно его концепции так называемого 'анонимного христианства', по которой 'хороший' человек уже христианин только потому, что он 'хороший'), но понять его могу. Мы члены одного лагеря, можно сказать - одной семьи, а расхождения наши, как бы ожесточенны, непримиримы они ни были (я с содроганием прочитал его слова об 'отвратительной форме так называемого баптизма' - какое непонимание!), проблемы 'внутрисемейные', атеисты здесь не судьи. Главное, у нас нашлась бы почва для разговора - Библия, Христос. С атеистом такой почвы нет. У него своя почва, другого, скудного состава. Главный аргумент К.А.Любарского против веры: 'Мир, который мы наблюдаем, ведет себя так, как если бы Бога не было'. Ну как рассказать слепому от рождения о свете, если для него мир, который он наблюдает, ведет себя так, как если бы света не было, а прозреть он не хочет, потому что для этого у него 'не назрела необходимость'. Для человека со 'зрячей' душой мир самим существованием свидетельствует о Боге, как о Солнце нам свидетельствует солнечный свет. И какими б яркими красками ни расписывал Любарский 'прекрасный', 'светлый' мир атеиста, для верующего это тесный мир вечного узника тюремной камеры, не знающего и не желающего знать о другом мире. Что еще остается вечному узнику, как не находить источники утешения внутри собственной тюрьмы.
   Из всех прочитанных мною трудов В.Ленина еще с юности самое сильное впечатление произвели на меня и запомнились слова: 'Никто не повинен в том, что он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (...), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам'. Есть чему поучиться у развенчанного нашего вождя, что бы он там ни имел в виду.
  
  * * *
  В моих старых бумагах сохранился не помню уже где найѓденный и аккуратно переписанный отрывочек из Ницше, в юности пленивший меня величественной образностью, яркостью, убедительностью:
  'В каком-нибудь отдаленном уголке вселенной, разлившейся, сверкая, в бесчисленные солнечные системы, была когда-то звезда, на которой умные животные придумали познание. Это была самая высокомерная и лживая минута 'мировой истории', но всего лишь одна минута. Природа сделала несколько вздохов, звезда застыла, и умные животные должны были вымереть. Кто-нибудь мог бы придумать такую притчу, и все-таки он недостаточно иллюстрировал бы ею, каким жалким, таким призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением является в природе человеческий интеллект. Были целые вечности, в которых его не было; когда снова кончится его время, от него не останется и следа. Ибо у этого интеллекта нет какой-либо длительной миссии, выходящей за пределы человеческой жизни'.
  Вот самый последовательный, откровенный гимн безоговорочного атеизма. Что истина, что мораль в таком случае? Недаром и работа, из которой взят отрывочек, называется 'Об истине и лжи в аморальном смысле'. Любые выводы допустимы, все дозволено.
  Единственной непреходящей реальностью остается вечность и бесконечность материальных превращений. Это я усвоил рано и твердо. И уже тогда логика толкала на такой путь рассуждений: если мы, как и все вокруг, существа материальные, представляем собой определенное сочетание атомов, то в бесконечности такие сочетания обязательно должны повторяться. Более того, должны, не могут не существовать в вечности любые другие мыслимые и немыслимые варианты. Именно потому, что Вечность она и есть Вечность. В ней есть Все в любой момент. Другими словами, все существующее бессмертно.
  Мы вправе предположить, и даже быть уверенными в таком устройстве вечного и бесконечного мира, в котором атомы, из которых состоит наша Вселенная, представляют собой самостоятельные отдельные Вселенные, подобные (или не подобные) нашей, а наша - лишь атом в некой иной Вселенной. Глупо и самонадеянно прикладывать к вечному и бесконечному миру наши убогие масштабы.
  Этой же логике следовал и Ницше:
  'Мир уже достигал всех допустимых состояний и притом не только один-единственный, но бесконечное число раз. То же самое относится и к данному моменту. Мир уже был и даже далеко не один раз в таком состоянии и возвратится еще к нему в будущем, когда все силы будут распределены точно так же, как и сегодня; то же самое можно сказать о любом предстоящем и о любом последующем моментах. Человек! Вся твоя жизнь, как песочные часы, будет находиться в вечном и постоянно повторяющемся круговороте'.
  В общем-то вслед за Ницше я изобретал велосипед, открывал очевидные истины. Но почему эти очевидные истины тогда столь мало повлияли на мое мироощущение? Они прошли как бы мимо моих чувств; я как бы подзабыл их, спрятал в подсознание, а всю жизнь искал другие ответы (как и большинство людей). Теперь понимаю, что меня, как не только материальное, но и духовное существо, не могло удовлетворить ограничение всех моих целей и смыслов рамками материального тела.
  Для человечества знание о повторяемости жизненных циклов никогда не было секретом. Помню еще, как в отрочестве я недоумевал над строчками Александра Блока: 'Умрешь - начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь...' Как об обыденном, унылом обстоятельстве жизни говорится, мимоходом.
  Древнеиндуистские учения о законах кармы имеют вполне материалистические основания. Но важный момент: утверждается взаимозависимость наших разных существований, причем зависимость духовного свойства.
  Поэтому понятен разговор между Иисусом и Его учениками, ставящий кое-кого в тупик:
  'Проходя увидел человека, слепого от рождения.
  Ученики Его спросили у Него: Равви! Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?
  Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии' (Иоан.9:1-3).
  Иисусом и учениками факт существования иной жизни (возможность согрешить до рождения) признается как несомненный, не требующий пояснений. Но и зависимость наших бесчисленных материальных жизней от наших духовных качеств также несомненна. Чему не оставляет места материализм и атеизм Ницше.
  И опять я начинаю выстраивать логические цепи.
  В живой природе действуют определенные законы. Дерево дает множество семян, из которых прорастают единицы; потомство животных и людей также не все выживает (а сколько незадействованных яйцеклеток и сперматозоидов!). Мы заботимся о каждом зерне, заранее зная, что не каждое даст плод. Какая, казалось бы, расточительность! Но такова данность, с нею не поспоришь. Должен произойти отбор. Но шанс имеет каждый.
  Миллиарды душ бродят по земле, проживая в общем-то бессмысленные (по Ницше) жизни. Но что кто-то должен спастись, созреть, дать плод в ином, духовном вечном мире - простой логикой диктуется. Иначе прервется бесконечность. Сомневаться в существовании духовного мира в вечности и бесконечности нет никаких логических оснований. Зато есть все основания быть в нем уверенным. Достаточно знать, что мир вечен и бесконечен. Логика требует признания Бога.
  Как бы ни углублялись мы в познании материального мира, мы не сможем выйти за его пределы, пока скованы материальной оболочкой, ограничены земными чувствами и представлениями. Так глубоководное животное никогда не узнает, что такое солнечный свет, пока не умрет. Выглянуть - можем, потому что в каждого из нас духовное начало вложено, ведь мы созданы по образу и подобию Божию. 'Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан' (1Кор.13:12).
  Приблизительное представление о потустороннем духовном мире ('как бы сквозь тусклое стекло', 'отчасти') мы можем получить, заглянув в наш собственный духовный мир. При всей привязанности его к материальному (природа человека двойственна), наш духовный мир имеет совсем другие основания. Он не является простым зеркальным отражением материального мира. Зеркало не отражает то, чего нет. А в материальном мире нет многого. В нем нет любви и ненависти, милосердия и жестокости, бескорыстия и алчности, добра и зла... В духовном мире не действуют законы материального мира. В нем нет места чувствам голода, жажды, холода, боли. Он не ограничен пространством и временем. Он вечен - ведь мы не знаем его начала и не узнаем конца, мы не можем представить себя несуществующими. Да и само представление о времени мы могли получить, лишь имея в себе что-то незыблемое, вечное. Захваченные потоком времени, мы видим его только потому, что можем от него отвлечься, стать над ним. В мире, существующем в нашем воображении без нас, мы все равно присутствуем - как наблюдатели со стороны. В своем воображении мы можем оказаться в любой точке в любое время. Мы можем воссоздать (и создать) в нем любые образы. В нашем духовном мире действуют только законы Добра и зла, Бога и дьявола. Причем, каким из законов следовать, мы выбираем сами.
  Все, происходящее в нашей душе, не менее реально, чем материальный мир. Даже более - потому что не подвержено тлению. Если мы что-то допускаем (создаем) в своем воображении, мы тем самым утверждаем существование этого 'чего-то' в вечном духовном мире. И самые великие, и самые страшные события мировой истории и нашей собственной земной жизни - лишь слабый отзвук происходящего в жизни духовной, начинаются и заканчиваются в наших душах. Потому-то так строго христианство не столько даже к поступкам (они принадлежат земному тленному миру), сколько к мыслям, принадлежащим вечности. События нашей духовной жизни в глазах Бога более значимы, чем наши действия в материальном мире. '... Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем' (Матф.5:28), 'Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца' (1Иоан.3:15).
  Мне врезалась в память давняя университетская лекция по психологии, в которой преподаватель назвал наше сознание совершеннейшим способом приспособления к окружающей среде - вроде клыков, когтей, шерсти... Звучало убедительно, но я потому и запомнил ту лекцию, что сразу почувствовал в словах преподавателя какую-то недостаточность. Зачем нужно приспособление путем усложнения организма, если самые приспособленные как раз простейшие? Для создания и функционирования любой сложной системы нужна посторонняя воля. Предоставленная сама себе такая система разрушается. Этот закон особенно нагляден в результатах нашей деятельности - кому не известна печальная участь покинутых людьми домов и целых городов. Но почему он не должен действовать и во всей природе? Так же и человек смертен, и грядущая гибель мира неизбежна по причине отпадения от Бога.
  Разумного человека не может удовлетворить примитивно-механическое объяснение духовной жизни человека работой мозга. Никто не поверит, что топор сам срубил дерево или убил человека. Только дикарь способен поверить, что изображенная на экране телевизора реальность 'отражается' самим телевизором. В любом случае нужна посторонняя разумная воля. Наш мозг посложнее телевизора или компьютера, но и он, как и все наше тело, и весь материальный мир, всего лишь механизм, создание нашего Творца, Который 'вдунул в лице его дыхание жизни', вложил в него 'начаток Духа', чтобы он мог соприкасаться с иными мирами, 'самонастраиваться' на прием идущих из вечности сигналов и принимать самостоятельные решения. В Библии об этом сказано очень точно: 'Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его' (Притч.16:9).
  А Ницше, претендующий на безбрежную широту мышления, все-таки ограничил бесконечный мир материей, непоследовательным оказался. Впрочем, мне кажется, свою непоследовательность он чувствовал сам и пытался преодолеть ее, превознося 'сверхчеловека' с его 'волей к власти'. Чем и привел себя к умопомрачению.
  Кто-то высказал мысль, многими воспринимаемую как глубокую: веришь в Бога - есть Бог, не веришь в Бога - нет Его. На самом деле эта увертливая мысль, свидетельствующая о трусливости и лукавстве человеческого ума, проста: для неверующего действительно Бога нет, потому что он сам себя поставил вне Бога. А вообще-то доказывать существование Бога так же нелепо, как доказывать существование самого себя. Бог есть, потому что есть я, знающий о Нем. О том, чего нет, и знания нет.
   Атеисты всегда упрямо и безуспешно пытаются чем-то заменить Бога в сознании человека. В качестве такой уродливой замены, для удобства построения схоластических конструкций, придумали еще такие понятия - Универсум, Абсолют, которые не имеют ни личностного, ни нравственного содержания, а потому для нормального, духовного человека бессмысленны.
  
  * * *
  Переключая каналы телевизора, случайно услышал бородатого писателя, глубокомысленно изрекавшего: 'Бог - это Личность, в Которой кроме Личности нет ничего'. И кто-то же внимает этому писателю с открытым ртом. Так мы уничижаем Бога.
  В православном богословии есть понимание личности как 'образа Божия' (человек создан 'по образу Божию'). Но 'образ Бога' вовсе не равен Самому Богу. Даже назвав Бога Совершенной Личностью, мы тем самым назовем Его 'совершенным образом Бога', то есть приравняем Бога к человеку. Так 'образ человека' на картине, или в скульптуре, или в книге при всем его 'совершенстве' никогда не будет равен живому человеку с духом, душой и телом.
  Личности - это мы. Личность не может создать равную себе личность. Это по силам только Сверхличности, для Которой наши личности - лишь производные, 'образы'.
  
  * * *
  В телевизионных новостях передали сенсацию: американские ученые воспроизвели звук, с каким образовалась Вселенная. Что-то такое шипящее: пш-ш-ш... Не пойму - шутка? Розыгрыш? Как можно вообще представить существование звука без проводящей среды и воспринимающего устройства - нашего уха? Ощущение звука - это наша реакция на воздействие окружающего мира. Без нас и звука никакого быть не может, как не может быть ни света, ни тьмы, ни высоты, ни глубины, ни прошлого, ни будущего... Когда возникала Вселенная, не было ни звука, ни понятия о звуке. Вот еще вопрос - о времени. Относительность, растяжимость времени для нас вроде бы доказана физиками. Но существует ли время вообще? Очевидно, время как звук, без нас его нет. Может ли существовать кусочек вечности? Вечность - это отсутствие времени, поэтому она не может длиться, она замыкается сама на себе. В вечности должно быть все вечно. И то, что нам представляется временным, на самом деле вечно. Вечен каждый момент бытия. Ницше говорил о бесконечной повторяемости существующего. А надо бы говорить о вечности каждого мига, который 'миг' только для нас. Человеку, живущему во времени, этого до конца не понять, не представить, понятнее идея вечной повторяемости.
  Зная о вечности каждого мига - как ответственно надо бы эти миги расходовать. Ведь получается, что мы как бы творцы вечности, в соавторстве с Богом.
  
  * * *
  В бесконечном мире всегда найдется достаточно материала для конструирования любых картин, схем, концепций мироустройства. Их узость, неполнота изначально обусловлены нашей земной природой. Но это не значит, что они неверны или не нужны. В вечности есть место всему. Каждая из таких концепций отвечает нашим потребностям на том или ином уровне существования, служит инструментом, средством для определения своего места в мире, выбирается или конструируется каждым соответственно характеру, уму, знаниям. Нужно помнить, что объективной картины бесконечного мира, тем более 'научной', 'целостной', ни одна концепция не может дать в принципе. Потому что она отражает не столько мир, сколько нас самих в этом мире. Отсюда и те тупики, куда упираемся мы, пытаясь вычислить 'происхождение', 'возраст' Вселенной. Никак не связаны параметры нашего существования с бытием Вселенной.
  Так же недоступен для целостного познания и сам человек. Мы всегда будем видеть друг друга и себя односторонне. Мы любим поговорить о талантливости, гениальности. Вот уж иллюзорные, беспредметные понятия, не существуют в отдельности какие-либо качества личности. Человек - целостная система, сама в себе бесконечная и развивающаяся, как мир. Все, что мы производим, - это продукт системы, а не одной какой-то ее составляющей. Не талантом, гением создаются великие (в нашем ограниченном понимании, конечно) творения, а человеком как бесконечно сложным целостным существом. Мы объявляем 'великим', 'гениальным' то, что нас больше волнует, больше затрагивает нашу жизнь. Сегодня это одно, завтра может быть другое, а люди остаются те же.
   К тому же в вечности и бесконечности не может быть 'табели о рангах'. Все существующее бесценно и равноценно.
  При таком миропонимании 'не судите', 'не противься злому', 'прощайте', 'любите врагов ваших' - самая понятная, разумная жизненная позиция. Мы никогда не поймем другого человека, его место и назначение в системе мироздания, как должно его понять, чтобы иметь право судить. Такое право только у Бога. Да и ни к чему порабощать нашу вечную душу временными земными дрязгами.
  
  * * *
  Неизвестно когда и как возникший, расхожий до банальности, ставший образцом безвкусицы образ последних мгновений жизни, когда в один миг перед мысленным взором человека предстает вся его жизнь, - не плод чьей-то беспочвенной фантазии, не художественный образ, а проницательная догадка, основанная на подсознательном ощущении человеком своего бессмертия. Чем больше накапливаются годы моей жизни, тем с большей отчетливостью я воспринимаю свою жизнь как нечто единое и единовременное. В духовном мире (как и в физическом) живут одновременно и я-младенец, и я-сегодняшний, и я-завтрашний. При переходе в вечность мы в полной мере обретаем свое вневременное единство.
  Более того, я всю историю человечества начинаю воспринимать как единовременный и вневременной акт.
  Когда-то нечто подобное чувствовал Гете:
  'Я живу в веках, с чувством несносного непостоянства всего земного'.
  Библейские пророчества о воскресении мертвых легко укладываются в такое мировосприятие.
  С учетом вечности каждого 'мига' разрешается (снимается) смущающее наш ум противоречие между Божественным предопределением ('А кого Он предопределил, тех и призвал; а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил' (Рим.8:30)) и личной ответственностью человека за свою судьбу, которое 'противоречие' только для нашего ума.
  
  * * *
   В ничто прошедшее не канет,
   Грядущее досрочное манит,
   И вечностью заполнен миг.
   (Гете)
  
  Гете не был христианином, но и не отвергал христианство. А его пантеистическое мировосприятие могло бы (и должно было) стать приближением к мировосприятию христианскому, в котором Бог наполняет 'все во всем' (Еф.1:23), а не удалением от него, как это происходило со многими.
  
  * * *
  'Я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем' (Рим.3:38-39).
  Здесь примечательно то, что 'тварью', то есть сотворенными, не извечно существовавшими называются такие вроде бы абстрактные понятия как прошлое, будущее, высота, глубина... Даже очень реальные для нас 'смерть' и 'жизнь' оказываются той же 'тварью'. И это истинно так, потому что только в нашем сознании, порабощенном конечным, сотворенным телом, могут присутствовать эти понятия. В вечности их нет. Да и конечность наша относительна. Тоже иллюзия нашего ума. В вечности не может быть и ничего конечного. Мы одновременно конечны и вечны. Это как посмотреть. Мы как волны на поверхности океана-вечности. Возникая и исчезая, мы всегда остаемся в вечности.
  Или еще так. Можно представить бесконечную линию (например, окружность), разбитую на метры, сантиметры, миллиметры. Каждое деление само для себя конечно. Но мы-то знаем, что и метры, и сантиметры, и миллиметры не существуют отдельно от линии и несут в себе все ее свойства. Почему бы и нам не быть такими 'делениями' на 'линии' вечности и бесконечности?
  Все христиане солидарны в своей вере в вечность и единство Бога-Отца, Сына и Святого Духа. Также согласны они в том, что Сын не сотворен, а рожден от Отца. Как можно совместить вечность существования с фактом рождения, в нашем земном понимании единовременным? Очевидно, только признав вечность и факта рождения. Следующим шагом логично признать вечным и факт творения. От этого никуда не деться. Все, исходящее от вечного Бога, должно быть вечно.
  О вечности каждого мига говорит и Библия: 'Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем . Бывает нечто, о чем говорят: 'смотри, вот это новое'; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после'(Экклезиаст.1:9-11).
  В евангельской сцене искушения Христа в пустыне 'дьявол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени'(Лука.4:5).
  
  * * *
  Полвека за спиной. Прожито беспорядочно, в сомнениях и тревогах, в душевных и физических немощах, со многими нечистыми помыслами и поступками. По нынешним временам и по своему самочувствию не скажешь, что годы такие уж чрезмерно большие. Еще физически чувствуешь себя полным жизни, старческие болезни обходят, какие-то планы возникают; но замечаешь вокруг новые поколения, будущее которых - понимаешь - уже не твое будущее, хоронишь ровесников - и осознаешь, что пора готовиться подводить некоторые итоги. И нет уже молодого ощущения бесконечности предстоящей земной жизни, разнообразия возможных вариантов судьбы, прежних вспышек энергии, веры в свои силы. И все чаще тянет оглянуться назад. Наверное, почти каждого, дожившего до зрелых лет, не минует такая потребность. Целая литература есть о возвращении в детство, о поездках на родину, прикосновении к истокам.
  Вот и я побывал на местах своего рождения и детства. Ехать далеко не пришлось, все в одном городе, но не появлялся я там свыше тридцати лет, и до последнего времени особо как будто не тянуло. В воспоминаниях детство представляется лучшей порой, а места те - прибрежная саманная окраина - видятся в сентиментальной дымке. Да и в самом деле, то была лучшая пора. Мир открывался мне впервые, все новое, все интересное; и я был другой. А материальная скудость, бедность тогдашней жизни только через многие годы стала осознаваться, а в детстве не замечалась. Конечно, то была лучшая пора.
  Но походил я по старым улочкам, по грязному побережью и увидел: запустение, неухоженные трущобы, груды отбросов, заросли сорняков, забитые двери и окна бывших магазинов... Разрушенным оказался материальный мир моего детства, в него уже не вернуться (только люди - хоть и другие, но в желаниях и поступках те же). И понятно стало: нелепо пытаться увидеть прошлое наяву, новые годы стирают его с лица земли. Но и грустить об ушедшем нечего - так устроен земной мир, что все разрушается.
  Надо перевалить через полвека земной жизни, чтобы не на словах, а умом и чувствами начать осознавать и ощущать быстротечность, иллюзорность нашего земного бытия. Ничего материального не остается. Самое ценное, самое важное, что у нас есть на земле, - это сегодняшний день. 'Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы' (Матф.6:34).
  Часто слышим о людях и встречаем таких (и все чаще), у которых цель жизни сохранить здоровье и прожить как можно дольше. Ради этого все идет в дело: спорт, различные режимы, диеты новейшие достижения медицины. С сожалением смотрю я на этих людей - вот образец напрасно проживаемых жизней. Не имеет значения количество прожитых лет, да и о качестве их нужно говорить с осторожностью. Важно, какими мы предстанем перед вечностью. А из всех наших земных дел значение имеют лишь те, которые способствуют приближению к Богу нас и окружающих.
  Мы как бы командированы в нашу земную оболочку, в этот мир, который и представляет собой всего лишь некую лабораторию, полигон для испытания, совершенствования, отбора наших душ.
  
  * * *
  Попался на глаза очерк известного писателя Д. Гранина о некоем Любищеве, ученом, организаторе и популяризаторе науки. Очень восторгается автор умением героя с наибольшей отдачей использовать время - больше написать, прочитать, посмотреть... Завидует ему автор, другим советует брать пример. И раньше нечто подобное не раз встречалось в печати, в разговорах. Но тут я задумался, годы подталкивают думать над такими вопросами. Получается, что ценность человеческой жизни определяется количеством сделанной работы - написанными книгами, научными открытиями, построенными заводами, ну и так далее. И можно сказать, что ужаснулся я: насколько распространено и глубоко всеобщее это заблуждение.
  Разные символы, аллегории придумывали, чтобы наглядно показать жизнь человека, сравнить ее с чем-то. Но удачнее всего уподобить жизнь человека и целых человеческих цивилизаций изнуряющему, бессмысленному бегу белки в колесе - пока не свалится мертвой. Смысл существования может придать только вера в Бога, христианство, которое требует от человека не накопления материальных результатов труда (обреченных на гибель и забвение в любом случае), а совершенствования души. Вот тогда остановится колесо, человек познает истину и сделается свободным.
  Я никогда не знал и не знаю такого дела, которое мог бы назвать делом своей жизни - ни искусство, ни наука, ни производство. Любую работу я принимал как наложенную Богом обязанность: 'В поте лица твоего будешь есть хлеб' (Быт.3:19). И доволен этим сейчас, после пятидесяти лет жизни, не чувствуя себя связанным ни профессией, ни карьерой.
  По-любому может жить человек, любые цели ставить перед собой или не ставить никаких, но неизбежно жизнь его заканчивается с сожалениями о несбывшемся, с ощущением, что что-то делалось не так, что-то не докончено, не получилось. А все потому, что конечная наша цель за пределами жизни.
  Я рад, что ни к чему не стремился, ни за чем не гнался в этом мире - и достиг всего, что нужно человеку.
  'В продолжение пути их, пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла его в дом свой; у ней была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово его. Марфа же заботилась о большом угощении, и подошедши сказала: Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом. А одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее' (Лука.10:38-42).
  
  * * *
  Можно вычитать, услышать, но все же не чьей-то, а всеобщей, витающей, живущей в воздухе кажется мысль, которую нелишне помнить всегда: вся жизнь - это подготовка к смерти. И только так. Лишь такое использование нашего короткого земного срока можно считать единственно разумным. А вот и подходящая цитата из христианских авторитетов:
  'Если оценить справедливо то краткое мгновение, на которое мы поставлены здесь на земле, сравнив его с неизмеримою и величественною вечностью, - то найдешь только одно правильное употребление земной жизни, - когда проводится в приготовлении к вечности' (еп. Игнатий Брянчанинов).
  
  * * *
  Вспоминается давний разговор со знакомым врачом-психиатром, умным, уверенным профессионалом. В моих руках он увидел книгу религиозно-философского, довольно отвлеченного содержания.
  -- И что тебе это чтение дает? - спросил он.
  -- Понять себя, свое место в жизни, -- ответил я, стараясь быть попроще. - Определиться со своими взглядами на мир...
  -- А дальше?
  Я помялся, неопределенно пожал плечами.
  -- А разве этого мало? Многие великие люди считали это главным для себя, Лев Толстой, например... -- сказал я с риском навлечь на себя подозрение в мании величия.
  -- Ну, Лев Толстой! Лев Толстой писал, проповедовал! Он делал дело...
  Тогда я как-то не нашелся, чем возразить, а ведь просто это было сделать. Учителями, проповедниками, деятелями не обязательно становиться. Здесь большой соблазн и опасность. Как бы не навредить, как тот же Толстой. Спасти только единственную - свою - душу уже величайшее достижение, оправдывающее наше появление на свет.
  
  * * *
  В тысячелетиях своего существования, при всех изменениях материального окружения, социальных отношений, уровня знаний человек в нравственной своей природе остается в общем-то неизменным. Любовь и ненависть, альтруизм и эгоизм, бескорыстие и жадность, скромность и тщеславие, честность и лживость, верность и предательство, храбрость и трусость, доброжелательность и зависть переплетаются, борются в наших душах и диктуют наши поступки. Свидетельствует об этом история человечества и, в частности, история литературы и художественного творчества в целом. Нам интересны, понятны и поучительны поступки и взаимоотношения жителей Древнего Египта, Иудеи, Греции и Рима. Наши достоинства и пороки одни и те же. Их нравственные ценности - что и у нас.
  Обществом единодушно считаются предпочтительнее добродетели, но почему-то лучше мы не становимся, а вот что хуже - подозрения есть. Влияние пороков на нашу жизнь не уменьшается, а добродетелей не увеличивается. 'Мир лежит во зле' (1Иоан.5:19). Причина этого - наша несовершенная, греховная природа.
  В человечестве всегда жила тяга к духовному совершенствованию, но, реализуясь на уровне развития отдельных добродетелей, она не могла дать сколько-нибудь существенных плодов как в отношении одного человека, так и всего человечества, не могла изменить мир, потому что не затрагивала природу человека.
  Коммунисты по своей формуле 'бытие определяет сознание' рассчитывали, изменив социальную систему, изменить духовную природу человека, сделать ее лучше. И просчитались, что и следовало ожидать.
  И все-таки духовная природа человека может меняться, но изменить ее может лишь ее Создатель - Бог. В Евангелии о необходимости такой перемены Христос прямо говорит в известной ночной беседе с Никодимом. 'Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божия' (Иоан.3:3). Но тут такая тонкость: христианин, рожденный свыше, чья духовная природа стала иной, уже не принадлежит этому миру, он принадлежит Царству Божию, которое 'не от мира сего'. Значит, и к делам, заботам этого мира относится соответственно.
  
  * * *
  Всю жизнь мы что-то делаем. Не можем жить в бездеятельности, это условие нашего и физического, и духовного существования. Наука, искусство, материальное производство - все дела нашего ума и рук направлены на достижение каких-то практических результатов, во всем мы хотим видеть какую-то реальную, ощутимую пользу для себя, если не сиюминутную, то в будущем. Труд бессмысленный, труд ради самого труда всегда воспринимался как одно из самых тяжких наказаний (миф о Сизифе). О нем и поговорка сложилась, насмешливая и пренебрежительная, - 'мартышкин труд'.
  А между тем каждому известно, что в конечной перспективе 'земля и все дела на ней сгорят' (2Петр.3:10). Так что же - сложить руки и ничего не делать? Нет, никаких оснований сомневаться в необходимости труда Библия не дает. Библия даже в долг вменяет в полной мере использовать все данные нам способности - притча о 'талантах'. Но как и ради чего их использовать? Конечно, не для приобретения земных благ, власти, славы. Такой труд как раз и будет 'мартышкиным'. Но во всяком труде нужно уметь видеть, находить то, что делает его угодным Богу. А Богу угодно то, что приближает нас к Нему.
  Помню, пришлось мне как-то работать рядом с верующим парнишкой, молоденьким, не очень как будто подкованным в Писании. Заканчивали отделочные работы в роскошном доме 'нового русского'. Все выполнили в соответствии с требованиями заказчика, но парнишка продолжал что-то подправлять, улучшать. 'Зачем стараешься? - спросили его. - Хозяин и так будет доволен'. А парнишка ответил: 'Это я делаю не для хозяина, а для Бога'. Я тогда всерьез эти слова не принял, мимо ушей пропустил. Пустое, мол, - ну зачем Богу помпезный дворец с жиру дуреющего богатея. А теперь увидел: в понимании своего долга перед Богом было у того малообразованного парнишки что-то такое, чему долгое время не придавал значения я, иссушающий мозги многими книгами и мудрствованиями.
  Выходит, что истинная цель всякого труда не в видимых материальных результатах, а идеальная, часто не осознаваемая. Чувствуют, догадываются о ней многие ('Цель творчества - самоотдача', - Б. Пастернак).
  Так-то оно так, но подозреваю я в этом выводе какое-то упрощение. Очевидно, что и материальные продукты труда, при их недолговечности, влияют на наши бессмертные души. Проблема в нравственном содержании не только процесса, но и результата труда.
  Теперь, если взглянуть поглубже, труд того верующего парнишки не таким уж нравственно однозначным представляется. С одной стороны честность, добросовестность, самоотдача - все Богом принимается и одобряется, но с другой - прекрасно отделанный дом богача не будет ли соблазном для многих, кому недоступна и просто надежная крыша над головой. Кто знает, сколько породит он зависти, озлобленности, какие мысли вызовет, на какие поступки подтолкнет, чему послужит. И душе богача владение этим домом вряд ли пойдет на пользу.
  Живуче общее заблуждение, которое и заблуждением обычно не признается, - делить труд на творческий и не творческий. Любой самый что ни на есть механический труд в исполнении разумного существа не может не быть творческим. Мы и землю копаем, и тяжести переносим, прикидывая, как бы делать это поудобнее, попродуктивнее. Человек, созданный по образу Божию, - творец по природе, по определению. Вся наша сознательная жизнь есть творчество. Богу не важно, каким делом мы занимаемся. Важно, как эти дела влияют на наши души. Я могу мыть посуду с чувством смирения и выполняемого долга, а могу сочинять симфонию или роман с мечтаниями о славе и богатстве. Ясно, какой труд будет угодным Богу, по-настоящему творческим. Творящим, а не разрушающим душу.
  
  * * *
  Не подвергается обычно сомнению, что естественно и даже похвально желание многих оставить свой след на земле, в памяти ли потомков, или в материальных творениях, - при условии, конечно, что след будет добрый. Но где мера 'доброты' наших 'следов'? И где граница между желанием оставить добрый след на земле и честолюбием, гордыней? Осуждается страсть к славе любой ценой, вроде геростратовой. Но ведь и на многие как будто бы благие свершения подвигнула людей та же страсть. Можем ли мы представить, в какой степени обязаны своими достижениями наука, искусство, литература, да и вся культура, цивилизация честолюбию, тщеславию, стремлению к славе? Среди так называемых творческих людей вряд ли найдется один без этого возбудителя.
  Но где же тут место христианскому смирению? Сказал же Христос: '...пусть левая твоя рука не знает, что делает правая' (Матф.6:3). А о тех, кого за добрые дела прославляют люди: '...они уже получают награду свою' (Матф. 6:2).
   Видно, нечего заботиться о том, что ты оставишь на этой земле. Делай спокойно свое дело. А уж Богу виднее, нужно ли, чтобы о твоих делах и о тебе знали люди (иногда - нужно, как пример, как поучение). А потаканием своим честолюбивым настроениям лишь вред нанесешь и своей душе, и душам окружающих.
  А теперь подумаем: соизмерима ли ценность многих шедевров культуры, чудес цивилизации с духовными потерями их творцов, оказавшихся в плену гордыни? Да и, по большому счету, действительно ли так ценны все эти шедевры, как о них думают люди?
  Очевидно, что христианское смирение имеет смысл не только как условие спасения души, но и на земном, практическом уровне призвано предохранять мир от 'достижений', помимо сиюминутной 'пользы' влекущих и непредсказуемые последствия.
  
  * * *
  Знаю, что и с этими записками не все в порядке. Только и делаю, что в себе копаюсь, мудрствую, сужу кого-то... Разумнее, наверное, последовательнее, достойнее спокойно, смиренно жить, исполняя свой круг земных обязанностей. Но что входит в этот круг, что мне поручил Господь? Знаю же, что не могу не заниматься тем, чем занимаюсь, то есть попросту думать о своей жизни и записывать то, что думаю. В те нередкие дни и даже многие годы, когда среди житейских смут я не находил ни времени, ни сил, ни воли взяться за авторучку, сесть за стол, мне не давало покоя постоянное чувство невыполняемого долга, потерянного времени, хотя и знаю, что потерянного времени не бывает. Думаю, что потребность как-то упорядочить, оформить возникающие мысли, перенося их на бумагу, донести эти мысли до других людей для многих естественна. Пренебречь этой потребностью, противиться ей - можно ли полагать за добродетель? Может, для меня в том и будет исполнение Божьей воли, чтобы таким образом привнести в мир свой опыт приближения к Богу?...
  
  * * *
  Известная фраза М. Булгакова 'рукописи не горят', пожалуй, не просто красивая метафора, как она воспринимается многими. В буквальном, узком смысле, физическим пламенем сгорит, конечно, всякая бумажка, как и все прочие предметы материального мира, о чем свидетельствует Библия (и научные предвидения, и простая логика). Но не могут исчезнуть принадлежащие вечному духовному миру плоды умственного и духовного труда, что нашли временное символическое отражение в значках на бумаге.
  О силе событий духовной жизни размышлял Л.Толстой. Он считал, что если какая-нибудь мысль, идея действительно нужна человечеству, то она явится в мире в любом случае. Материальному ее носителю, человеку, можно заткнуть рот, бросить его в темницу, но мысль освободится, проникнет сквозь любые стены. Через тебя ли явится эта мысль, через другого - перед лицом вечности не имеет никакого значения. Унизительная возня вокруг так называемых 'авторских прав' - следствие неуемной гордыни и алчности. Праведные мысли не могут быть предметом купли-продажи. Права на них принадлежат Богу. Разве 'для прибытка' проповедовали апостолы? Если же мысли продаются и покупаются - это верный признак их сатанинского происхождения.
  
  * * *
  По ходу жизни мне везло встречать людей, своими потенциальными возможностями, талантами, нравственными качествами вряд ли уступающих прославленным поэтам, писателям, ученым... Кто-то что-то сделал для 'самоутверждения', для признания в мире, но в большинстве так и остались они никем не признанными, невостребованными, замкнутыми только на себе, с судьбами в основном неустроенными, безалаберными, в общем мнении неудачники. А значит и просто глупцы, а то и психически неполноценные.
  У кого-то из великих я прочитал, что нечего сожалеть о талантах, погубленных обстоятельствами. Дескать, если талант настоящий, то он преодолеет всякие обстоятельства. А иначе и таланта не было.
  И я считаю, что сожалеть не стоит, но по другой причине. И земные достижения, и земная слава - все преходяще, все обречено. Неистребима вечная душа. И если кого-то обстоятельства возносят в этом мире, то это вовсе не признак его превосходства в глазах Бога. Более того, я полагаю, что жизненными обстоятельствами (или пусть преодолевая их) чаще возносятся не самые лучшие, - ведь и мир меняется не к лучшему. Человеку духовному некогда бороться за место под солнцем, ему бы о душе подумать.
  Не нужно быть победителем в этом мире. Быть победителем в мире - значит быть миром побежденным. Великий подвиг: потерпев поражение во всех его состязаниях, победить в борьбе с самим собой, сохранив спокойствие и твердость духа, веру, надежду, любовь.
  В общем уважаемый мною философ Григорий Сковорода когда-то хвастался: мир меня ловил, но не поймал. Ошибся уважаемый философ - мир очень ловко поймал его, создав вокруг его имени культ, даже окарикатурил его, поместив портрет бессребреника на крупной денежной купюре. О тех, кого он не поймал, мир молчит. Не станет мир превозносить человека, который его победил.
  
  * * *
  Чем умнее, талантливее есть (или считает себя) человек, тем больше дорожит он своей индивидуальностью. И значимость, ценность личности в наших глазах во многом зависит от степени неповторимости, особенности, новизны того, что она приносит в мир.
  Но Библия предостерегает нас от культивирования собственной исключительности. Сам дух христианства противится этому.
  'Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее' (Матф.10:39).
  Чем ближе человек к Богу, тем больше в нем от Христа и меньше личного, индивидуального. Великие христианские подвижники в своей святости очень похожи друг на друга (хоть и сохраняют индивидуальности).
  Однако мы знаем и то, что во всемирном процессе сочетаний, взаимодействий непохожих людей, народов, культур, цивилизаций созидается общее духовное богатство человечества, которое не есть простая сумма слагаемых, а представляет собой качественно иную сущность космического масштаба. Для развития, совершенствования этой иной сущности имеет смысл, просто необходимо существование ярких индивидуальностей. Но в Библии я и намека не находил на наличие такого явления, как мировая культура, цивилизация, или чего-то подобного, не говоря уже о необходимости его развития. Не имеем ли мы здесь дело с вымыслом, с одним из многих мыслительных соблазнов, тупиков, подстраивать и заводить в которые нас так горазд сатана?
  А вообще-то правильный духовный путь личности ведет не к потере индивидуальности, а к сближению с Богом в высшей точке ее расцвета. На этом пути теряется случайное, наносное, неважное, вредное, - то, что и делает личность в наших глазах неповторимой.
  Русский философ Н. Бердяев об этом говорил: '...человек себя приобретает и себя утверждает, если он подчиняет себя высшему сверхчеловеческому началу и находит сверхчеловеческую святыню как содержание своей жизни, и наоборот, человек себя теряет, если он себя освобождает от высшего сверхчеловеческого содержания и ничего в себе не находит, кроме своего замкнутого человеческого мирка'.
  А всемирная духовная сущность как реальное явление есть - в Церкви, которую 'врата ада не одолеют' (Матф.16:18).
  
  * * *
  Усложняется жизнь, умножается количество знаний и изобретений, источников эмоций и впечатлений. Усложняется и внутренний мир человека. Однако, усложняясь, внутренний мир разрушается.
  Последние века не одному мне представляются временем распада, разрушения нравственных, духовных, культурных ценностей, временем распада традиционных связей между людьми. Человечество чувствует это и инстинктивно ищет синтеза. Коммунистическая идея и практика - это, помимо всего, и судорожная, обреченная на неудачу попытка остановить распад, изменив внешние формы существования человечества. Остановить распад, достигнуть синтеза можно только через единение с Богом, очистившись от шелухи цивилизации. Многие умы через хаос мыслей подходили к этому пониманию. В молодости я как открытие принял такую мысль Германа Гессе:
  'Вместо того, чтобы сужать свой мир, упрощать свою душу, тебе придется мучительно расширять, все больше открывать ее миру, а там, глядишь, и принять в нее весь мир, чтобы когда-нибудь, может быть, достигнуть конца и покоя. Этим путем шел Будда, им шел каждый великий человек - кто сознательно, кто безотчетно, - кому на что удавалось осмелиться. Всякое рождение означает отделение от вселенной, означает ограничение, обособление от Бога, мучительное становление заново. Возвратиться к вселенной, отказаться от мучительной обособленности, стать богом - это значит так расширить свою душу, чтобы она снова могла объять вселенную'.
  Теперь вижу в этих словах лишь некий намек, приближение к пониманию человеческого пути, но нет в них чувства, веры в Бога, нравственного содержания; слово Бог употребляется в абстрактном, пантеистическом каком-то смысле. А потому нет и цели, вносящей смысл и ясность.
  
  * * *
  Один западный высоколобый искатель экзотических духовных откровений так отозвался о православном монашестве: интересный вариант буддизма. На посторонний поверхностный взгляд, эти два мировоззрения близки пониманием земной жизни как области зла и страданий, а спасение находят в преодолении страстей, в отказе от участия в жизни. а поскольку в буддизме 'путь спасения' обставлен детальнейшими заумными философствованиями, гипнотизирующими магическими ритуалами, безбожный ум склонен видеть в нем нечто более 'глубокое' по сравнению с 'простым' христианством.
  То, в чем безбожный, 'поврежденный' ум видит чуть ли не высоты откровения, для христианина детский лепет, слепые блуждания в виду открытой всем истины.
  Можно посочувствовать рациональному уму, не замечающему разницы между бесчувственной, безжизненной, бессмысленной нирваной и одухотворенной жизнью с Христом, полной смысла и красоты.
  Христианство не убивает страсти. Оно их усмиряет, обуздывает. Там, где нет страстей, нет и христианского подвига. Христианские подвижники часто говорят о необходимости достижения 'бесстрастия'. Но христианское 'бесстрастие' - это не буддистское равнодушие, это победа духовной природы человека над животной. 'Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями' (Гал.5:24). 'Духа не угашайте' (1Фес.5:19), 'духом пламенейте' (Рим.12:11), - призывает нас апостол Павел. Настоящий христианин - это не равнодушный человек, убивший в себе все человеческое, а человек живой, полнокровный, который знает цену всем страстям и соблазнам мира и имеет от Бога силу поставить их на надлежащее место. 'Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его' (Иаков.1:12). Так Христос, находясь в человеческом теле, имел и все чувства человеческие; потому и был искушаем сатаною в пустыне (Матф.4:1-10), но показал нам пример верности Богу.
   'Разочаровавшиеся' в христианстве интеллектуалы потянулись к буддизму (и прочим чуждым нам учениям) потому, что увидели в нем 'благородный' путь ухода от жизни - и только (другого там и нет). Не они 'разочаровались' в христианстве, а христианство разочаровалось в них. Оно вытолкнуло их, когда их нравственное разрушение достигло степени несовместимости с христианством, которое, в отличие от буддизма, не уводит от жизни, а воскрешает к жизни новой.
  Из всех трагедий человека это самая большая - когда больная душа теряет способность к исцелению и воскрешению, а ищет, где бы только укрыться, как делают это животные, почуявшие свой смертный час.
  Не будет большим преувеличением даже такой вывод: вся история философии последних веков, в том числе - и даже в первую очередь - религиозной, есть, в сущности, либо история более или менее успешного сопротивления такому 'выталкиванию' - в лучшем случае, либо поиск 'укромного уголка' - в худшем.
  И сам я, вынужденный изводить себя постоянными мудрствованиями, вместо того, чтобы просто жить по Божьим заповедям, - один из многих таких 'сопротивляющихся'. Иначе не было бы и этих записок.
  
  * * *
  С юношеских лет запомнилось своей афористической категоричностью оправдание Вольтером самоубийства: если все потеряно и нет надежды, жизнь - это позор, смерть - долг. Многие годы лежало в памяти - и все, без осмысления. А ведь это высказывание сплошная ложь. Разве можно говорить о какой бы то ни было жизни, что в ней нет надежды?
  Иногда невольно думается: что это за жизнь такая, если для ее простого поддержания и продления надо прилагать обременительные, а порой и мучительные усилия? Жизни надо радоваться, - говорят. Но в Библии красиво сказано (и повторено, и подтверждено всем ее содержанием): '...человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх' (Иов.5:7).
  Высокопарное короленковское 'человек рождается для счастья, как птица для полета' - соль атеистической 'мудрости'. Однако, при видимом противоречии с библейской истиной, эти слова содержат в себе правду, о которой не подозревал их автор и которая Библии не противоречит. Конечно, Бог не садист. Пронизанная страданиями жизнь на земле - еще не вся жизнь, и даже не совсем жизнь, а некое эмбриональное состояние, подготовка к жизни.
  К жизни надо относиться как к долгу. На бессознательном уровне так принимает ее не только человек, но и вся живая материя. Были времена, когда я грешил осуждением людей, ведущих как бы бесцельное, бессмысленное, растительное существование. Однако ни о каком живом существе, пока оно живет, нельзя говорить, что у него все потеряно. Откуда мы знаем, что приготовил Бог для самого ничтожного на наш взгляд человека? Чего стоят наши субъективные и произвольные критерии 'ничтожности'?
  Осознание добросовестно исполняемого долга может принести счастье уже на земле. Но это лишь отблеск того, что нас ждет. Да и само ожидание тоже может быть счастьем. Знаем, что пострадать за Христа - счастье для искренне верующего. Само страдание может нести радость, свидетельствуя о том, что Бог нас не забывает - 'Господь, кого любит, того наказывает' (Евр.12:6).
  
  * * *
  С многолетним опозданием читаю 'Бодался теленок с дубом' А.Солженицына. Непредставимы 70-80-е годы, как раз годы моего учения и взросления, без этого имени. Самый громкий тогда символ духовного сопротивления, стойкости, мужества. Отношением к нему, вроде лакмусовой бумажки, можно было определять степень гражданской и духовной свободы каждого. Уже знание того, что он есть, давало душе поддержку.
  Но другое время, другой уже я. Смотрю повзрослевшим, все более определяющимся взглядом, с позиций христианства.
  Нет причин сомневаться в искренности, твердости (и обоснованности) веры Солженицына в Божье водительство. Но как поверхностно, односторонне коснулась вера его души. Только и верит, что в свое мессианство. Не о вере даже говорить приходится, а о суеверии. (Как пример, демонстративный спор с тюремным начальством о нательном кресте при задержании. 'Мне в камере нужен!' Чистой воды идолопоклонство, фетишизм дикаря. Не Евангелие ведь попросил, что было бы куда уместнее). Разве к лицу христианину с такой истинно большевистской, ленинской яростью, презрением, с такими оскорблениями обрушиваться на своих гонителей, быть таким мстительным? А как же слова Христа о непротивлении злу, о любви к врагам?
  А может, не так уж слишком отступает Солженицын от христианства в своей ярости?
  Сам же Христос не очень церемонился в выборе слов, общаясь со Своими противниками, сравнивал их с окрашенными гробами, называл 'порождения ехиднины', 'лицемеры', 'безумные и слепые'...
  Да и христианские апостолы проповедовали кротость и смирение весьма напористо и эмоционально.
  Подумаешь дальше: а что такое вообще - христианское смирение? Вряд ли это обыденная житейская покорность всему, расслабляющая пассивность, бездеятельность. Такое безжизненное смирение подходит скорее буддистам. Христианское смирение - это безграничная покорность Богу, Его воле, но никак не покорность миру и его властителю дьяволу. 'Итак покоритесь Богу; противостаньте дьяволу, и убежит от вас' (Иаков.4:7). Наш Бог требует от нас активности. 'Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа' (Матф.28:19), - напутствовал Христос апостолов. Каждый христианин - по призванию боец против греха. 'Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха' (Евр.12:4), - напоминает своим последователям апостол Павел. Высокая ярость Божьих служителей - это не та человеческая ярость, что происходит от ненависти и злобы, о которой сказано: 'Всякое раздражение и ярость, и гнев и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас' (Ефес.4:31). Это ярость, рожденная любовью к Богу, ярость праведного гнева, присущая Самому Богу, - 'Совершил Господь гнев Свой, излил ярость гнева Своего...' (Плач.4:11).
  Досадно видеть, как сила справедливого, казалось бы, гнева уходит в пустоту, как люди обманывают себя, отдавая жизни достижению призрачных земных целей, борьбе с земным злом, забывая о главной цели человека.
  Борьба с земным злом могла бы иметь смысл как средство, закаливающее душу. Но приобретенные таким образом духовные силы с дьявольской последовательностью еще крепче привязывают нас к этому миру, 'лежащему во зле'.
  И темпераментом, и поведением, да и всем строем мышления Солженицын напоминает мне неистовых ветхозаветных пророков и христианских апостолов. Но такими были и пророки коммунизма. В среде языческой религии коммунизма появление пророков-обличителей вроде Солженицына вполне естественно. Только что в них от христианства, кроме нательного крестика, который им нужен больше, чем Слово Божье?
  Отчаянная борьба Солженицына, при всем ее благородстве, напоминает бой с тенью (как, впрочем, и всякая борьба с социальным злом). Сейчас, когда на смену поверженным противникам встают враги едва ли не коварнее (почву для которых готовил в числе прочих и Солженицын), он и сам должен бы это понять.
  А между тем, правильное понимание человеческой судьбы у Солженицына есть. В 'Архипелаге ГУЛАГ' он пишет (правда, как бы предположительно, в скобках), что 'смысл земного существования - не в благоденствии, как все мы привыкли считать, а - в развитии души. С такой точки зрения наши мучители наказаны всего страшней: они свинеют, они уходят из человечества вниз. С такой точки зрения наказание постигает тех, чье развитие - о б е щ а е т'.
  И дальше - 'говорю непреклонно: Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!'
  Но тогда зачем написан 'Архипелаг...' - с садомазохистским ковырянием ран, с проклятиями палачам? Разве христианское всепрощение, которое только и должно быть следствием такого понимания, вдохновило на его написание? Что эти подробности мучений могут дать человеческому сердцу? Гнев, ожесточение, ненависть к мучителям, желание отомстить?...
  Храня память о тысячах своих мучеников, на их примерах укрепляясь в вере, христиане не только не осуждают мучителей, но благословляют их, молятся за них: 'Отче! Прости им, ибо не знают, что делают'.
  Как часто все-таки встречаешься с несовпадением правильных мыслей с состоянием души. Здесь не лицемерие. За собой такое же замечаю. Здесь место для духовной борьбы. Вот только противоречия этого многие в себе не замечают или, замечая, оправдывают, даже считают такое состояние нормальным.
  
  
  * * *
  'Бог есть любовь'. Такова Его природа. Мы принимаем это определение, повторяем его и радуемся. И этого достаточно для верующего. Но существует и простое логическое объяснение, почему Бог есть любовь. Он Творец, Создатель, а лишь любовь может созидать.
  Для человека понять и объяснить природу любви так же невозможно, как понять и объяснить природу Бога. В своих бесплодных мудрствованиях мы не можем выйти за пределы отношений мужчины и женщины, в лучшем случае - родителей и детей. Пытаемся перенести сугубо земные, присущие всей животной плоти отношения в духовный мир, как-то приукрасив их, облагородив. Ищем во всем мужские и женские начала, придумываем некий идеал Вечной Женственности и т.п.
  А следовало бы понять, что отношения между полами, между родителями и детьми - всего лишь слабый знак, символ, образ, намек на нечто, недоступное нашему пониманию; как всякий символ - неполный, частичный. Вся наша жизнь складывается из таких малых и больших символов.
  Доступное нам понимание любви содержится в словах Христа: 'Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки' (Матф.7:12).
  То есть, по большому счету, подлинное чувство любви - это ощущение тождественности себя со вселенной. Я - есть вселенная, и вселенная - есть я. Как я могу не любить себя, то есть вселенную, которую и творю в соавторстве с Богом? Я и врагов люблю, потому что они часть моего мира, без них и меня бы не было.
  Есть не всегда осознаваемый глубокий смысл и логика в словах Христа: '...любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас и гонящих вас' (Матф.5:44). Здесь не просто смирение, здесь и здравый смысл: я и буду любить врагов, если пойму, что благодаря их проискам учусь терпению, смирению и другим христианским добродетелям.
  Недаром и так пишет апостол: 'С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка' (Иаков.1:2,4).
  И по-другому можно: любить, потому что не разделяешь людей на друзей и врагов, все для тебя равны перед лицом вечности, все заслуживают любви. Ведь преходящи, суетны обстоятельства, делающие врагов и гонителей, а человек всегда остается Божьим творением.
  А при внимательном взгляде можно увидеть и то, что любовь лежит в основе всякого проявления жизни. Даже если мы что-то ненавидим, это значит, что мы неосознанно любим свою ненависть. Иначе мы бы не допустили ее в себя.
  
  * * *
  Лев Толстой всегда казался чем-то близким мне. В жизни он искал того же, чего ищу я, чего ищут миллионы - Бога. Писательство - лишь путь, средство, он и сам об этом говорил. И что же нашел он при всем своем писательском гении?
  Он убеждал себя, что нашел Бога, истину, других пытался убедить, на весь мир проповедовал. Но рухнула его проповедь с его смертью. Несостоятельность ее он сам доказал, до смерти оставаясь неудовлетворенным. Тайный уход Толстого из Ясной Поляны - это акт отчаяния, сродни самоубийству. Ведь в сущности он не знал, куда идет и зачем. И закономерно пришел - к смерти.
  Лев Толстой для придания веса своим идеям мечтал за них пострадать. Распространенное заблуждение. Сколько крови пролито за вредоносные идеи - уж мы-то знаем. А Христос страдал не за 'идеи'. Он искупительная, спасительная Жертва за нас. Не страданиями и смертью Он убеждает, а воскресением, и не в ораторском Его искусстве дело.
  Жертва и воскресение Христа при всей материальной достоверности факта - величайших символ, прообраз страдальческого пути человечества, наглядно подтверждающий непрочность, иллюзорность нашей земной жизни и дающий великую надежду на воскресение к жизни иной, символ победы духа над плотью, жизни над смертью. В этом ее вечный смысл.
  А символом чего может быть жизнь и смерть Толстого? Только символом тщетности любых человеческих усилий найти рецепты всеобщего счастья на земле.
  Царство Божие не от мира сего. Поэтому всякие попытки использовать идеи христианства для устройства лучшей, счастливой жизни здесь, на земле, обречены на неуспех и в конечном счете - греховны. 'Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие' (Деян.14:22).
  Толстой много говорил о любви, о некоем 'законе любви'. Но настоящая любовь не нуждается в многословии. Состояние любви не достигается призывами и логическими обоснованиями. Когда Евангелие говорит 'Бог есть любовь', это еще не значит, что 'любовь есть Бог'. Любовь - это основное качество Царства Божия, куда ведет духовное (говорят еще - мистическое) слияние с Христом.
  Нравственное самосовершенствование не может быть целью и смыслом жизни ни само по себе, ни как условие совершенствования мира, потому что и наша земная жизнь, и весь мир не имеют смысла в самих себе ввиду их конечности. Нравственное самосовершенствование получает смысл лишь как условие и следствие нашего приближения к вечности, к Христу, Который Один 'есмь путь и истина и жизнь'(Иоан.14:6).
  Толстой - заблуждающийся, несчастный человек, без Христа, собственными усилиями вознамерившийся войти в Царство Божие. Но страшно еще и другое. Не о таких ли сказано: '...в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением' (1Тим.4:1-3)? И еще хуже. С позиций Евангелия Толстой несомненный антихрист. К нему и эти слова отнести можно: '...сам сатана принимает вид Ангела света, а потому невеликое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их' (2Кор.11:14-15).
  Причина же трагедии Толстого заурядна - непомерная гордыня, как бы он напоказ ни смирялся. Слишком высокого мнения был он о человеке, во всем полагался на человеческий разум, на человеческие силы.
  Он всем был богат: и талантом, и умом, и славой, и деньгами. Отказаться же от всего ради Христа ему оказалось не по силам. В мире он остался велик, в Царстве Божием - судить не нам.
  Справедливости ради замечу, что встречался мне человек, который рассказывал, как, читая Толстого, отталкиваясь от него, он пришел к Христу, не к толстовскому Христу-человеку, а к истинному евангельскому Христу-Богу, Спасителю.
  
  * * *
  Этот писатель (Юрий Бондарев) прославился неплохими повестями о войне, в которых описал свою молодость. Но потом потянулся за великими, стал писать скучные многословные романы с претензиями на 'философскую' глубину и многозначительность, а к старости так и окончательно вжился в роль судьи и учителя жизни. Ничего в этом нет зазорного, предосудительного - русскому человеку, в особенности писателю, это свойственно, и часто как раз этим он вызывает главный интерес. Так и о Юрии Бондареве говорю не в осуждение, а потому, что в его поздних откровениях нахожу на редкость четкое отражение устройства внутреннего мира современного человека.
  О своей жизни и работе в советской стране он говорит откровенно, с вызовом даже: 'Да, в той стране я был счастлив...', 'я был свободен'.
  Что ж, можно поверить. Человек, полностью сроднившийся с господствующей в обществе системой ценностей, не мыслящий других ценностей, может быть в рамках этой системы и счастливым, и свободным. Свободны коммунисты при коммунизме, свободны фашисты при фашизме; можно и так сказать, что свободны рабы, не мыслящие для себя иного состояния. Крах привычных ценностей для таких людей равнозначен краху всего мира.
  Не удивительны выходящие из-под пера такого человека слова: 'Я знаю: мир болен неизлечимо. И явные признаки его болезни мучительны для нашего поколения, которое видело этот мир еще здоровым, молодым в своей неиспорченности и красоте'.
  Ну, мир неизлечимо болен еще со времени грехопадения. А считать его 'здоровым, молодым, неиспорченным и красивым' в 30-40-е годы 20-го века, годы разгула большевистского и фашистского насилия, могут только люди породы Ю. Бондарева. Как правило, это люди цельные, с устойчивыми, легко вычисляемыми взглядами и реакциями, несокрушимо и агрессивно уверенные в собственной правоте. Для всего, выходящего за пределы их миропонимания, у них свой набор определений: 'недомыслие', 'полоумие', 'порнография совести', 'слабоумие' и еще поизощреннее, поругательнее.
  Конечно, самый великий писатель для него - М. Шолохов, так прямо и сказавший о себе и подобных: наши сердца принадлежат партии.
  Такие люди есть и должны быть в любом обществе, потому что они обеспечивают его стабильность. С уменьшением их количества и падением авторитета общество расшатывается, что и выпало нам наблюдать. На ближайшие годы, да и на обозримое будущее роль таких стабилизаторов общества переходит к предпринимателям, накопителям, устроителям собственного благополучия, людям, презираемым Ю. Бондаревым, но духовно родственным ему. Для них сегодняшний мир 'здоровый, молодой и красивый', как прошедший для Ю. Бондарева, потому что сами создают его и находят в нем простор для реализации своих интересов. Любой из них тоже может сказать о себе: 'Я свободен, счастлив' - и будет сам в это верить. Все они несут в себе симптомы 'неизлечимой болезни мира', замечая их друг у друга, но только не у себя.
  Христианство жестоко. Оно открывает людям глаза на эфемерность свободы и счастья в этом мире. Но христианство и милосердно. Оно открывает путь к истинной свободе и истинному счастью.
  Другой такой же советский писатель (Вл. Тендряков) как-то сумел, хватило ума, храбрости, честности выглянуть за предопределенные системой рамки - и растерялся, испугался. Такой вывод записал для себя, тайком, не для прижизненной печати:
  'При раскопках библиотеки Ашшурбанапала была найдена глиняная табличка со стихотворением. Автор его неизвестен, у историков он условно называется 'Вавилонский Экклезиаст'.
   Что же плачу я, о боги? Ничему не учатся люди...
  Увы, с тех пор и до сего дня'.
  Конечно, истина из бесспорных. Но все-таки почему 'увы'?
  Я думаю, что этим свойством человеческой природы подтверждается величайшая уникальность каждой человеческой личности, ее неповторимая ценность перед Богом. Что бы мы представляли из себя, живя опытом предыдущих поколений? Да это и невообразимо. Каждый человек должен сам, лично пройти своим путем и физических, и духовных испытаний. Лишь таким образом приобретенный опыт имеет ценность для души. Нам нужно набивать собственные шишки. Но так и должно быть, чтобы наше пребывание на земле было объяснимым и оправданным.
  
  * * *
  Как правильно по-христиански относиться к имущественному, социальному неравенству?
  И в Ветхом, и в Новом Заветах само собой разумеющимся, Богом установленным признается общественный порядок, при котором существуют одновременно и богатые, и бедные, и нищие, цари и подданные, хозяева и слуги. Даже рабовладение не осуждается в принципе. В Ветхом Завете материальное изобилие вообще служит одним из главных признаков Божьего благоволения. Для 'детства' человечества такие отношения с Богом понятны.
  Было бы странно, если бы Христос, отвергая весь земной мир ('Царство Мое не от мира сего' (Иоан.18:36)), придавал какое-то значение порядкам в этом мире, способам распределения его богатств. Значение имеет готовность человека принять Царство Божие, что напрямую зависит от привязанности к ценностям земного мира. Поэтому и отношение к богатствам простое.
  'Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное; и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие' (Матф.19:23-24).
  Один защитник богатых так выкручивался: вот видишь, Иисус не говорит, что богатому невозможно войти в Царство Небесное, Он говорит - трудно, а это значит, что все-таки возможно. Возможно, - согласился я, - если он выполнит условие Христа: '...продай имение твое и раздай нищим' (Матф.19:21). Говорят еще, что важно не богатство, а 'отношение' к богатству. И тут не спорю: если человек не хочет быть богатым, он и не будет им.
  Обратим внимание: в притче о богаче и нищем Лазаре (Лука.16:19-31) ни словом не упоминается об их праведности или неправедности. Говорится только, что богач 'одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно', а Лазарь 'лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача; и псы приходя лизали струпья его'. В ответ на мольбы богача об облегчении посмертных мук 'Авраам сказал: чадо, вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь'.
  Какие здесь нужны комментарии? В Библии нет ничего случайного. Очевидно, страдальческая жизнь на этой земле сама по себе позволяет надеяться на 'утешение' в ином мире. И наоборот.
  Убеждают меня в этом и такие слова Иисуса: 'Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь... Напротив горе вам, богатые, ибо вы уже получили свое утешение'(Лука.6:21,24).
  Знаю такое ханжеское возражение: дескать, богача погубило не богатство, а неверие. Конечно, если б богач 'слушал' 'Моисея и пророков', то не 'пиршествовал блистательно' рядом с больным и голодным Лазарем. И притчи бы тогда не было. Во все времена нас держит в рабстве не богатство, а сребролюбие и сластолюбие, голос плоти, заглушающий голос Христа: '...продай имение твое и раздай нищим' (Матф.19:21).
  В общем, мы должны спокойно принимать существующее состояние мира - с богатыми, бедными, нищими ('...нищих всегда имеете с собою' (Матф.26:11)), управляющими и исполняющими, зная, что человеческими усилиями, на земле, оно изменено быть не может. Лишь смуты, взаимная вражда, зависть, ненависть... В любом положении мы должны думать прежде всего о душе.
  Н.Бердяев пишет: 'Христианин должен по-христиански решать социальный вопрос'. А я говорю: христиане вовсе не должны касаться социальных вопросов, не их это компетенция. Разве хоть словом обмолвился Христос о 'социальных вопросах'?
  
  * * *
  Божественное предопределение часто отрицают на том основании, что в мире существует множество несправедливостей. Недоразумение происходит от того, что мы в своей гордыне низводим Бога до собственного уровня и не хотим допустить существования недоступной нам логики, логики Божественного промысла. Мы можем пытаться понять непонятное, но должны всегда помнить о своей ограниченности.
  Как-то в разговоре один верующий засомневался: при разрушении Иерусалима пострадало и погибло много людей, в том числе и христиан. В чем их-то вина? Но тут же сам себе и ответил: для христианина страдания и смерть - не трагедия, наоборот, это единственный путь, которым он может войти в Царство Небесное.
  Разве можем мы, твари, призывать к ответу Творца за Его действия? Удручающий пример маловерия и даже кощунства показал всему миру папа Бенедикт XVI, при посещении мемориала в Освенциме вопросивший: 'Господи, как Ты мог допустить такое?'
  В сознании христианина понятия справедливости-несправедливости должны отсутствовать, поскольку высшая справедливость в руке Бога и нашему пониманию недоступна. А всякие помыслы о достижении справедливости на земле - не от Бога; им неизменно сопутствуют зависть, озлобленность, насилие. Да и как я могу говорить о какой-то несправедливости ко мне, если знаю, что 'любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу' (Рим.8:28).
  'Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? Для чего бы нам лучше не терпеть лишения?' (1Кор.6:7).
  'Ибо то угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу' (1Петр.2:19-20).
  В мире нет и не происходит ничего такого, о чем допустимо сказать: это не имеет права на существование. Все существующее потому и существует, что имеет на это право.
  Пугающие, сбивающие с толку, несущие страдания, колеблющие слабых в вере (и укрепляющие сильных) явления земной жизни: убийства и самоубийства, смерть детей, войны, стихийные бедствия и эпидемии, извращенные страсти - случаются, помимо прочего, еще и потому, чтоб сохранялись понятия об идеале и стремление к совершенствованию.
  Есть непростой смысл в часто цитируемых словах из гетевского 'Фауста': 'Я часть той силы, что, вечно желая зла, творит добро'.
  Какими бы жестокими, несправедливыми ни казались нам страдания, конечная их цель - наше благо. Иначе зачем бы Бог допустил их в мир.
  Даже зрелище страданий невинных детей, терзая мою душу, не заставит меня усомниться в Божьей любви, потому что я знаю, 'что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас' (Рим.8:18).
  Я думаю, что страдания, как и вообще зло (власть дьявола), - такая же принадлежность временного земного мира, как жизнь и смерть, пространство и время, свет и тьма, звук и всякая другая 'тварь'. Имея в себе 'начаток' вечного Духа, мы можем возвыситься над 'тварью', осознать ее преходящий характер.
  'Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит' (Матф.18:7).
  Нетрудно увидеть, что речь идет не только о каких-то конкретных людях и их пороках. А подразумевается, что и само существование в этом мире пороков, всяких неустройств, бед, зла неизбежно. Христос сказал: 'Не противься злому' (Матф.5:39). Греховно противиться тому, что допущено в мир по великому Божьему плану. Но что же? Опустить руки? Нет. В нашей воле, чтобы соблазн пришел не через нас. И это будет большим достижением.
  Признавая необходимость зла в земном мире (а тем как бы оправдывая его), мы ставим себя перед соблазном уравнивания в правах зла с добром, дьявола с Богом. Еще в первые века после Р.Х. Церковь столкнулась с таким духовным дуализмом в обличьи манихейской ереси, Церковью решительно осужденной. Склонность к преувеличению роли зла коренится в нашей земной природе. Поэтому отзвуки манихейства слышны в наших оценках зла и сегодня. Слышны они и в упомянутом высказывании папы Бенедикта XVI, и в попытках оправдать сопротивление злу насилием. Ну а для безбожного ума, над которым властвует плоть, зло должно выглядеть ужасной, всепроникающей силой. Потому-то больше всего возмущаются существованием зла и самые беззащитные перед ним люди, далекие от Бога.
  Наше восприятие зла субъективно и изменчиво. Все знают, что 'время лечит'. О том, что в молодости было для нас злом и трагедией, в зрелые годы мы вспоминаем спокойно, даже благодушно, а иногда с иронией. Воспоминания о страданиях военных лет для многих фронтовиков служат оправданием всей их последующей благополучной жизни. А прошедшие трагедии мировой истории, оставшиеся на страницах учебников, никому уже не могут принести горя, а даже напротив - знания о них представляются нам благом, они дают нашей душе что-то нужное ей. Пережитое зло превращается в свою протвоположность.
  И наконец скажу так: в масштабах вечности зла нет совсем. Зло иллюзорно, как все, существующее во времени.
  
  * * *
  Обидно, огорчительно узнавать, как много русских религиозных философов, умных, благородных людей, не убереглось от соблазнов так называемого общественного служения, от участия в политике. Словно в каком-то наваждении живет русская интеллигенция. Приходится согласиться, что не только радикалы-атеисты, но и христианские писатели внесли свой вклад в раздувание русской смуты.
  Вот князь Е.Н. Трубецкой в работе 'О христианском отношении к современным событиям' (1917г.) говорит:
  'Христианство требует от нас единомыслия относительно основной цели жизни, а вовсе не относительно средств и способов ее осуществления. Бог есть любовь, и потому любовь должна осуществляться во всех человеческих делах. Вот цель, в стремлении к которой мы должны быть единомысленны; но в вопросе о средствах, о способах осуществления этой цели не существует каких-либо общеобязательных рецептов. Тут открывается величайших простор индивидуальным мнениям'. (Интересно, что тогда делать с христианскими заповедями, этими 'общеобязательными рецептами'?)
  Дальше и к тому подводит, что в особо сложные моменты истории 'должна действовать всеобщая политическая повинность, нравственно столь же обязательная, как и повинность воинская'.
   К месту вспоминается и св. Сергий Радонежский, благословивший на ратный подвиг Дмитрия Донского и пославший ему в помощь двух иноков-витязей.
  И вдруг начинаешь понимать, что все эти рассуждения вполне в духе большевистского типа мышления. Если ради своего благополучия, благополучия своей страны, народа (партии, церкви) можно - и даже нравственно - убивать иноземных врагов, то почему бы не убивать и врагов внутренних? Во имя любви к ближнему убивали друг друга христиане-белогвардейцы и атеисты-большевики. Кто из них прав? Никто. Потому что одни исказили Христа, а другие и вовсе Его отвергли. И те, и другие 'осуществляли' в своих делах не любовь, а преследовали собственные земные интересы, добивались земного благополучия или защищали его. Истинная любовь требует от нас 'не противиться злому', 'любить врагов', 'благословлять гонящих нас'.
  Даже участие в политике, так сказать, бескровной наносит христианской душе несомненный урон, разжигая страсти, увлекая в сеть интриг и лицемерия, без чего никакой политики не бывает и что не возместится никакими земными выгодами.
  Вот и такой большой философ, как В. Соловьев, еще раньше писал: 'Как нравственность христианская имеет в виду осуществление Царства Божия внутри отдельного человека, так христианская политика должна подготовлять пришествие Царства Божия для всего человечества как целого, состоящего из больших частей - народов, племен и государств'.
  Как может политика быть христианской, если назначение ее - 'служить маммоне'? Как может она 'подготовлять пришествие Царства Божия'? Да и что это такое явно не евангельское понятие 'Царство Божие для всего человечества как целого', если известно, что 'Царство Божие внутрь вас есть' и что 'мало избранных'? А готовить Второе Пришествие Христа нас никто не уполномочивал, тем более, что это значило бы целенаправленно увеличивать в мире зло - вплоть до воцарения антихриста.
  Или еще один знаменитый властитель дум (без иронии) Н. Бердяев: 'Самое пагубное, когда христиане становятся в позу реакции против движения рабочих масс и против завоеваний техники вместо того, чтобы одухотворять и облагораживать происходящие в мире процессы, подчинять их высшей цели'.
  Что было бы, если бы мы, вместо того, чтобы отрицать ложь, предательство, воровство, разбой, беспорядки и другие подобные 'происходящие в мире процессы' стали бы 'одухотворять' их и 'подчинять высшей цели'? Впрочем, человечеству не привыкать оправдывать ложь и убийства, что не меняет их сути. А именно в этом ряду и 'движения рабочих масс', и 'завоевания техники'. 'Поза реакции' против них и есть единственная возможность приуменьшить их разрушительное воздействие на человеческие души.
  Христианин не может и не должен пытаться повлиять на устройство дел в этом мире, потому что миром этим распоряжается сатана. Пытаясь изменить какие-то земные порядки, христианин неизбежно вступает в 'деловые' отношения с сатаной, со всеми вытекающими последствиями (с кем поведешься, от того и наберешься).
  Русский философ С. Франк в книге 'Смысл жизни' на многих страницах подробно и убедительно доказывает иллюзорность земных ценностей, необходимость служить 'абсолютному благу', Богу. Но вот он подходит к неизбежному вопросу 'о духовном и мирском делании', об участии верующего в делах мира. И начинаются досадные, непоследовательные, трусливые спекуляции. Причисляя себя к православной традиции, С. Франк, как бы сквозь зубы, допускает монашество; но тут же своими рассуждениями заставляет усомниться в самой его возможности. Ход его мысли таков. Признавая необходимость 'отречения от мира', С. Франк делит его на 'истинное' и 'ложное'.
  'Истинное заключается в действительном подавлении в себе мирских страстей, в свободе от них, в ясном и действенно подтверждаемом усмотрении призрачности всех благ. Ложное отречение состоит в фактическом пользовании жизненными благами, в рабстве перед миром и желании вместе с тем не соучаствовать действенно в жизни мира и наружно не соприкасаться с его греховностью. При таком мнимом отречении человек, стараясь воздерживаться от внешнего соучастия в грехах мира, но пользуясь его благами, грешит на самом деле больше, чем тот, кто, соучаствуя в мире и обременяя себя его греховностью, стремится в самом этом соучастии к конечному преодолению греховности'.
  Прочитав эти слова, я сразу растерялся. Что же получается? Сам Христос грешил больше, чем любой из окружавших Его. Ведь не участвуя Сам и призывая других не участвовать в грехах мира, не служить 'маммоне' ('никто не может служить двум господам' (Матф.6:24)), Христос ел хлеб, который вряд ли вырастил и испек Сам, одевался в одежду, которую вряд ли изготовил Сам, - то есть получил эти блага от мира.
  По С. Франку выходит, что 'истинным' отречением от мира следует признать первобытную жизнь на подножном корму где-нибудь в пещере - в лучшем случае, в худшем - смерть от голода и холода. Ведь даже железными орудиями мы не вправе пользоваться, потому что это было бы использование 'благ мира', а значит отречение наше оказалось бы 'ложным'. А поскольку 'истинное' отречение невозможно, христианин, чтобы не впасть в отречение 'ложное', обязан участвовать в греховных делах мира в полном объеме. Другими словами, С. Франк предлагает бороться с преступностью (греховностью) соучастием в преступлениях (грехах). Так живет земной мир, постоянно воспроизводя преступность, которая поэтому является его неотъемлемой частью. О каком 'конечном преодолении греховности' можно говорить в таком случае?
  Нет, не этому учит нас христианство.
  Тем, что мы дышим воздухом, пьем воду и едим хлеб, мы обязаны Богу, а не миру. Сатанинский мир лишает нас Богом данного права свободного доступа к Его дарам и взамен разрешения ими пользоваться требует от нас соучастия в его делах, попросту шантажирует. Мы помним, что по Божьему попущению в ведении сатаны находятся 'все царства мира и слава их'. Но право на необходимый для жизни минимум верующий человек имеет от Бога. 'Итак не заботьтесь и не говорите: 'что нам есть?' или: 'что пить?' или: 'во что одеться?' Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом' (Матф.6:31-32). И если мы получаем этот минимум как бы из рук сатаны, то мы получаем принадлежащее нам по праву. Нам возвращается украденное у нас. И если кто-то (например, С. Франк) нас пытается убедить, что за возвращение украденного мы обязаны участвовать в воровских делах, мы понимаем, с чьего внушения это делается, кому это на руку.
   С.Франк пишет, что 'религиозный аполитизм есть лицемерие и ханжество'. Тем самым он обвиняет в лицемерии и ханжестве Самого Христа. Ведь не был Христос политиком, не занимался проблемами государственного устройства! Никакого отношения не должны иметь эти исключительно земные проблемы к жизни верующего. Причина и цель всех политических и общественных движений, революций, войн, даже мелких реформ - в стремлении покомфортнее устроить жизнь на земле. Степень участия верующего в этих делах зависит от силы его веры, от степени приближенности к Богу. Но как можно маловерие вменять христианину в обязанность!
  Главная обязанность христианина - возрастать в вере и по мере возрастания удаляться от греховных дел.
  Защита неправого дела толкает и на недобросовестные приемы.
  'Насилие над людьми, принудительная борьба даже с преступником есть грех и выражение нашей слабости; но истинно свободен от этого греха не тот, кто равнодушно смотрит на преступление и холодно пассивен в отношении причиняемого им зла, а лишь тот, кто в состоянии силою Божьего света просветить злую волю и остановить преступника; всякий иной меньше грешит, применяя насилие к преступнику, чем равнодушно умывая руки перед лицом преступления'.
  Не может быть христианина, который 'равнодушно смотрит на преступление'. Человек, любящий Бога, не может быть равнодушным ко злу, то есть к греху. Тогда о ком здесь речь? И человек равнодушный, и человек, сознательно применяющий насилие к преступнику, - оба не христиане, оба лишены благодати Божьей. В рамках мирских, земных отношений кажется предпочтительнее тот, кто борется со злом насилием (благодаря чему преступность и сохраняется, потому что поддерживается количество зла в мире). Но перед лицом вечности, перед лицом Бога любви преступники оба.
  Сопротивление злу злом же, насилием - и есть самая настоящая победа зла, наше подчинение ему.
  Христианину же, чтобы не применить насилие к преступнику, требуется гораздо большее мужество, чем применить его, поддавшись всем низменным, животным по природе страстям. Что мы защищаем, применяя насилие к преступнику? Имущество, спокойствие, здоровье, жизнь... Но ведь все это земные ценности (даже сама наша земная жизнь), которые не стоят того, чтобы ради них грешить и тем самым отрекаться от Христа, вновь и вновь распинать Его в себе. Всякий сознательный грех есть отречение от Христа, во имя чего бы он ни совершался.
  Интересно, что, отстаивая свои взгляды, С.Франк вынужден дополнять христианство, вернее - возвращать его к Ветхому Завету: вводит понятие меры греха. И не замечает, что тем самым лишает христианство его смысла. Ведь потому-то и нужна была Голгофская Жертва, что все мы равно грешны перед Богом, равно нуждаемся в искуплении. 'Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем' (Иаков.2:10). Перед Богом равно грешны и мелкий прелюбодей, и кровавый серийный убийца. Спасает нас только благодать, милость Господняя, а уж никак не мера наших грехов. Только раскаянием в грехах (любых) и принятием Христа, Который взял на Себя наши грехи, мы спасаемся, а не собственными заслугами.
  Участие христианина (вслед за Христом) в делах этого мира, который 'лежит во зле', - быть 'солью земли', 'светом мира', нравственным ориентиром, тревожащим совесть. 'Вы - соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?... Вы - свет мира... Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного' (Матф.5:13-16). И это очень немало, это даже решающе для существования мира, как решающа роль Солнца в нашей физической жизни.
  (Когда-то я не понимал, как может соль потерять свою силу, перестать быть соленой. Но в Библии не может быть беспредметности. И вдруг меня осенило, я вспомнил школьную химию. Соль перестанет быть соленой, если ее обработать концентрированной серной кислотой, хотя солью как химическим соединением останется, но уже кислой. Так и христианин теряет благодать Божью, соучаствуя в греховных делах. Как серная кислота для соли - так грех для христианской души.)
  Да, любовь должна быть деятельной, но должна она быть конкретной, направленной на живых окружающих нас людей. Помогите этому больному, накормите этого голодного, приютите этого бездомного - делать так постоянно куда труднее и неблагодарнее, чем возбуждать людей политическими лозунгами, которые могут быть правильными, но в реальном воплощении давать результаты непредсказуемые и часто удручающие и даже ужасающие. Но это и есть христианская любовь. Так поступал Христос. Прежде, чем спасать человечество, спаси сначала себя. А спасешься сам, спасешь вокруг тысячи других, - как справедливо говорил св. Серафим Саровский. (Да и кажется мне, и жизнь это подтверждает, что у простых старцев, монахов, отшельников большему научишься, чем у премудрых философов-богословов.)
  
  * * *
  Надо заметить, что второй по важности вопрос, как правильно жить (первый - во имя чего жить), в русской общественной мысли всегда был на первом месте - и у атеистов, демократов, революционеров, и у идеалистов, консерваторов, богословов. А ведь Христос сказал: 'Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам' (Матф.6:33). А мы направляем все усилия на достижение 'этого всего', что должно 'приложиться'. Вместо Царства Божия, которое 'внутрь вас есть', мы замахивается на построение Царства Божия сразу для всех и на земле. Привлекательный идеал. Но как всякий идеал, человеческими целенаправленными действиями он недостижим. Более того, обязательно будет извращен - из-за нашего несовершенства. Библия обещает нам 'новое небо и новую землю' и тысячелетнее царство Христа на земле. Но тысячелетнему царству должно предшествовать восстановление Израиля, массовое развращение людей и владычество антихриста. А разве может христианин быть участником кровавых событий, в ходе которых эти пророчества уже осуществляются на наших глазах?
  Вступив в сотрудничество с миром ('преклонившись под чужое ярмо с неверными' (2Кор.6:14)), христиане оказались перед необходимостью оправдывать свое соучастие в преступлениях мира. Делают это просто: договорились в определенных обстоятельствах (по приговору суда, на войне) преступления не считать преступлениями. Помогают им в этом и философы. Н. Бердяев, допуская участие христиан в войнах, революциях, массовых насилиях, говорил о необходимости подчиняться законам некой 'особой' нравственности, действующей в истории и неприменимой к личной жизни. Стоит ли спорить? Нравственные требования Христа однозначны. Убийство всегда остается убийством.
  Мы только и можем 'не противиться злому', 'не судить', чтобы с одной стороны - не оказаться врагами Богу, с другой - не погубить свои души соучастием в преступлениях. 'Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит' (Матф.18:7).
  В тысячелетнем царстве Христа будут жить только достойные Его. А быть достойными нам по силам. Этому учит Благая весть. Бытие же Царства Божия, как и развитие жизни на земле, и общий ход человеческой истории - прерогатива Бога, вмешиваться в нее величайший грех, сродни люциферову. И учит же нас Бог, и наказывает - вспомним строительств Вавилонской башни, а уже в наше время и с нашим участием - коммунизма. Пора, наверное, опомниться.
  (Кстати, знаменитое русское 'авось' - самый христианский подход к жизни. И без нашего вмешательства все в мире как-то образуется, уладится. На все воля Божья. Русский человек может думать, что он не верит в Бога, но, полагаясь на 'авось', он на самом деле Богу бесконечно доверяет. А это большего стоит, чем расчетливая вера.)
  
  * * *
  Мы принимаем как исторический факт гонения первых христиан и особенно не задумываемся об их причинах, поверхностно видя их прежде всего в том, что христиане отвергали языческое многобожие, отказывались отдавать божеские почести императорам. Светоний, спокойно замечая, как бы между прочим, о нероновых кровавых казнях, называет христиан 'приверженцами нового и зловредного суеверия'. Но почему 'зловредного'? На единобожие тех же иудеев римляне смотрели куда терпимее.
  Причины бояться, ненавидеть и преследовать христиан у языческого мира были весомее, чем расхождения по вопросу, чей бог лучше. Христиане посягнули на основы мировосприятия языческого человека. Они отвергли культ видимого мира, природы, земных радостей, страстей - все то, чем только и жил язычник.
  Языческому миру христианство должно казаться безумием. Выслушав апостола Павла, римский правитель Фест 'громким голосом сказал: безумствуешь ты, Павел! большая ученость доводит тебя до сумасшествия. Нет, достопочтенный Фест, сказал он, я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла'(Деян.26:24-25). Впрочем, и сам апостол Павел соглашался: 'Мы безумны Христа ради'(1Кор.4:10). Но он же и заметил, что 'мудрость мира сего есть безумие пред Богом'(1Кор.3:19).
   Противостояние было неизбежным, об этом предупреждал и Христос. 'Не мир пришел Я принести, но меч'(Матф.10:34). Оно должно было быть непримиримым. 'Что общего у света со тьмою?'(2Кор.6:14). И гонимыми неизбежно должны были оказываться 'кроткие и смиренные сердцем'.
  Но потом произошло неожиданное. Произошло не только примирение, но и гонимые с гонителями стали временами меняться местами. 'Кроткие сердцем' научились снаряжать крестовые походы, зажигать костры инквизиции, устраивать Варфоломеевские ночи, проповедовать 'кротость' с помощью огня и меча.
  Под видом обращения язычников христианство поступило к язычеству в услужение. Можно даже назвать точную дату официального заключения 'договора о сотрудничестве' между христианством и язычеством - 321-й год от Р.Х., когда император Константин узаконил празднование воскресенья, то есть придал христианству статус государственной религии Римской империи.
  Говоря современным языком, мир 'приватизировал' христианство и приспособил его к своим вкусам и потребностям. Но тем самым он согласился со своей обреченностью.
  
  * * *
  Когда-то Александра III просили помиловать убийц его отца. Он ответил примерно так: как христианин я их простил, но как государь я должен исполнять закон. И террористы были казнены. Многих ответ царя удовлетворил, показался вполне убедительным.
  Но не сказал ли Христос: 'Никто не может служить двух господам... Не можете служить Богу и маммоне' (Матф.6:24). Не будем обманываться: приобретение земной власти требует от человека поклонения дьяволу.
  'И возвед Его (Христа) на высокую гору, дьявол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему дьявол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое' (Лука.4:5-7). Знаю, найдутся возражатели, в самом Писании отыщут 'противоречие': 'Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению' (Рим.13:1-2). Христианину понятно, что речь идет об общественной иерархии, которая, конечно же, установлена Богом.
  Сказали апостолы и о допустимой мере непротивления властям - когда еврейский синедрион потребовал от них 'не говорить и не учить об имени Иисуса. Но Петр и Иоанн сказали им в ответ: судите, справедливо ли пред Богом - слушать вас более, нежели Бога?' (Деян.4:19).
  Простую констатацию факта, положения дел в мире: 'Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если ты делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое'(Рим.13:4) - лицемерные толкователи объясняют так, как если бы 'употреблять меч обязывает сам апостол'. Словно и не сказал Христос: 'Не противься злому'(Марф.5:39). Этак, пожалуй, в словах того же апостола: 'Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы'(2Тим.3:12) - можно увидеть призыв к гонениям на христиан. (Меня не смущает, что 'начальник' назван 'Божьим слугой', - я знаю, что и дьявол был создан как Божий слуга. И все козни его допускаются Богом для нашего же добра.)
  Для лукавых современников Христа, пытавшихся 'уловить Его' вопросом: 'Позволительно ли давать подать кесарю?', - ответ Христа: 'Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу' (Матф.22:17-22, Марк.12:14-17, Лука.20:22-26) - был исчерпывающим. 'И не могли уловить Его в слове пред народом и, удивившись ответу Его, замолчали'(Лука.20:26). Но их потомкам, в лукавстве и лицемерии превзошедшим своих учителей, эти простые слова Христа, четко ограничивающие наш долг перед государством выполнением требований, не вредящих душе и связанных исключительно с материальными отношениями, не дают покоя. (Заметим, кстати, еще раз, что отдавая 'кесарю кесарево', мы отдаем изначально нам не принадлежащее, потому что все земные ценности, 'все царства мира и слава их', отданы в распоряжение дьяволу.) И так и этак крутят они их, чтобы найти там то, чего нет - оправдание 'служению двум господам'. В неудержимом стремлении получше приспособить христианство к миру некоторые (например, называющий себя христианином философ И.Ильин) не останавливаются и перед тем, что высматривают в этих словах благословение войнам, потому что Христос, дескать, разрешил давать подать на содержание римских легионов. Это и есть 'приватизация' христианства в действии.
  Мы справедливо возмущаемся посягательствами государства на наш духовный мир, на Царство Бога. А себе позволяем беззастенчиво вмешиваться в дела государственного устройства и управления, не замечая, что тем самым добровольно отдаем себя в рабство миру.
  Дело христианина - быть 'светом мира', а уж миру самому решать, как на этот 'свет' откликаться. (Христос предсказал такую реакцию: 'Если Меня гнали, будут гнать и вас'(Иоан.15:20).)
  Поэтому греховны то и дело раздающиеся требования некоторых христиан вносить изменения в государственное законодательство. Насильственная христианизация мира - это что-то противоестественное, она невозможна, как невозможна насильственная любовь. Разве принуждал Христос кого-то следовать за Ним?
  Неловко слышать в спорах о смертной казни, об абортах ссылки на Евангелие, особенно от священнослужителей. Уж лучше бы вспоминали Маркса, Ленина, или просветителей, или социалистов-утопистов - это они претендовали на совершенствование земного мира. В крайнем случае, если уж так хочется земной мир устраивать по религиозным предписаниям, обращались бы к Ветхому Завету с его законом Моисея, регулирующим жизнь иудеев, или к законам шариата. Но тогда делайте обрезание и не называйте себя христианами. Оставьте в покое Христа, в Котором весь закон 'исполнен'. Христианин не убивает, не лжет, не ворует не потому, что подчиняется писаным земным законам, а потому, что он выше земных законов. Его закон - Христос, он 'написан' в сердце. Поэтому все споры о земных человеческих законах для христианина беспредметны.
  Не может царь быть христианином, так же, как и христианин не может быть царем. (Понятно, речь не только о царях, но и о любых властителях, политиках, олигархах. Честнее было бы им говорить, что они уважают христианские ценности, по возможности стараются применять их в жизни, но христианами быть не могут, потому что земные ценности им дороже. Но этого мы вряд ли дождемся - без лукавства и лицемерия такие люди немыслимы.)
  Поэтому так нелепо и беспомощно выглядит пожелание Л.Толстого царскому правительству, записанное в дневнике 1906г., 'прекратить все репрессии, согласиться на все требования..., чтобы не участвовать в зле, не быть в необходимости сдерживать, карать'. С равным успехом можно волков приучать к вегетарианской пище.
  Если ты стремишься к земной власти и при этом называешь себя христианином, да еще оправдываешь свое стремление какими-то добрыми целями, то ты 'волк в овечьей одежде', который хуже неприкрытого волка.
  Средние века проходили в пылу религиозных войн: христиане освобождали от мусульман Гроб Господень, потом католики и протестанты резали друг друга почти по всей Европе. Марксисты учили нас за религиозными лозунгами видеть сугубо земные, материальные интересы - и по большому счету были правы. Пусть сами враждующие и не осознавали земной подоплеки своего противостояния. Вражда и кровопролитие чужды самой сути христианства.
  Вспомним эпизод из Евангелия. В одном из селений Иисуса не приняли, 'потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики его Иаков и Иоанн сказали: Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа' (Лука.9:53-55).
  А знаем ли, какого духа мы, называющие себя христианами?
  И когда сейчас я вижу, как разрастается до опасных пределов конфликт между так называемыми христианским и мусульманским мирами (местами и переступая пределы), я понимаю, что плохо придется на Суде Божьем тем, кто для утоления своего неуемного властолюбия и алчности богохульственно спекулируют именами Христа и Мухаммеда.
  Заблуждаются те, кто историю религиозных раздоров, преследований, войн, историю земной Церкви изображают как 'историю христианства'. На самом деле это история мира, нагло присвоившего себе наименование 'христианский'. Христианство 'истории' иметь не может, потому что Христос не меняется. Во все века христиане, как и Христос, одинаковы, они 'не от мира сего', они принадлежат вечности.
  Можно не удивляться цинизму сатанинского мира, называющего себя 'христианским'. Но у подлинного христианина словосочетание 'христианский мир' должно возмущать совесть примерно так же, как 'христианский бордель'.
  
  * * *
  Каково место патриотизма в христианской системе ценностей? И вообще, место ли этому чувству в христианской душе? Сказано же, что во Христе 'нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос' (Кол.3:11).
  Между тем, преданность своему роду, племени, народу - одно из начальных, коренных чувств, обеспечивающих выживание человечества. Не выделяя патриотизм как отдельную добродетель, Ветхий Завет подразумевает его как необходимость, отождествляя с верностью Богу. Нет хуже предательства, чем поклонение 'чужим богам'. Национальная принадлежность отождествлялась с религиозной.
  Естественно, что в христианстве, принимающем в себя любые народы, национальный вопрос снимается. По идее в христианском обществе не может быть межнациональных противоречий. Но в своем христианстве мы - по несовершенству - не дотягиваем до такого уровня. И возникают разные христианские конфессии, церкви с национальными приоритетами, совсем как в ветхозаветные времена (тут и русское православие, и украинское униатство, и польское католичество). Это земные церкви, несовершенные. Не их имел в виду Христос, говоря, что Он создаст Церковь, 'и врата ада не одолеют ее'. Но и отвергать такие церкви нельзя. То, что во Христе 'нет ни Еллина, ни Иудея', - верно, будем знать это и помнить. Но что ж делать, если разным народам Христос видится по-разному. Он-то остается все равно Один. Наши перегородки до неба не достигают, - верно заметил один священнослужитель. (Но не следует ли из этого как бы успокаивающего замечания очень неутешительный вывод, что со своими перегородками и мы сами до неба не достаем?)
  На нашем земном уровне мы должны хранить верность своему народу, его обычаям, языку, культуре - ради сохранения полноты и целостности своей человеческой личности. Но и не забывать о земном происхождении этих ценностей, важности их именно в земной жизни, их временности.
  Привязанность к своей семье, народу, родине - чувства сугубо земные. У верующего человека одна семья, одна родина - Церковь Христова, Небесный Иерусалим. Но для нормальной жизни в земном теле мы должны иметь естественные чувства. Без чувств голода, холода, жажды, самосохранения, продолжения рода мы не можем нормально жить и выполнять свои обязанности по отношению к Богу. То же относится и к чувству патриотизма. Отсутствие патриотизма, как и любого из других чувств, или преувеличенное обострение любого из них разрушает человека или физически, или духовно, или то и другое вместе.
  Другое дело, сознательное подавление чувств, что при определенных условиях христианством предусматривается, даже требуется. Христос может потребовать от меня подавления и чувства патриотизма, и чувства самосохранения, если эти чувства будут призывать меня к нарушению Божьих заповедей. Даже чувства любви к близким, к себе. 'Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником' (Лука.14:26). Но чтобы чувства подавлять, их нужно иметь. Если их нет, то это уже и не человек, а что-то близкое к самому сатане.
  Заблуждение национализма, когда интересы нации подминают под себя все остальные, - это не просто ошибка ума, это победа животной природы человека над духовной. Это подобно тому, как если бы все наши интересы сосредоточились, к примеру, на удовлетворении чувства голода, или полового чувства, или чувства самосохранения. В какие-то моменты жизни одно из чувств может брать верх, но быть главным содержанием жизни ни одно из чувств не может.
  Чтобы принять благообразный вид, национализм называет себя 'идеологией' (а иногда даже 'мировоззрением'). Однако можно ли назвать 'идеологией' культ какого-либо из наших инстинктов? Не объявляем же мы 'идеологиями' (возможно - пока?) набирающие силу культы секса, еды, 'здорового образа жизни'... Больше прав называться идеологией у фашизма, замешанного на культе инстинктов, украшенном пышной демагогией. К нему национализм обычно и приходит в стремлении стать идеологий.
  Национализм не существует без вражды к другим народам. Сосредоточивая и расходуя духовные силы народа в тупом противостоянии 'иноземным влияниям', националисты отвлекают его от духовного созидания, от творчества, чем фактически ставят под сомнение его будущее.
  История свидетельствует: национализм всегда агрессивен, в перспективе ведет к насилиям, войнам, убийствам. В конце концов националисты оказываются предателями своих же народов. Православный гетман Мазепа ради призрачной 'самостийной' Украины предал православного же царя и готов был брататься хоть с протестантами-шведами, хоть с католиками-поляками, хоть с мусульманами-турками. В обозе гитлеровцев пришли 'освобождать' Украину бандеровцы, современные националисты спешат отдаться заокеанскому 'дяде', вернее, 'тестю'.
  
  * * *
  Досадно мне, русскому, видеть, как в православии, претендующем (справедливо) на роль духовной основы моего народа, искажается дух христианства. Вот читаю о некоем иеромонахе, называемом 'замечательным праведником'. Как участвовал он в войне 1914 года, был ранен на фронте, награжден Георгиевским крестом, а после революции оказал сопротивление большевикам при конфискации церковных ценностей и за то был ими расстрелян с искренней убежденностью, что страдает за Христа. Да не за Христа он пострадал, а за вполне материальные, земные ценности! Где здесь христианское смирение, 'не противься злому', 'любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас'?
  Православие у нас - это составная часть культуры, общественной жизни, функционирующая именно в роли культурного и общественного, а то и политического явления. Но никак уж не жизнь со Христом, как то вытекает из Евангелия. Не сомневаюсь, что есть среди православных немало истинных христиан, но их принадлежность к православию как к определенной конфессии лишь формальная, обусловленная внешними обстоятельствами.
  Подозрительна вера, легко переходящая в неверие, вера, последователи которой не только не остановили братоубийство гражданской войны, но и сами поддерживали пожар.
  С другой стороны, я думаю: такие поступки, жертвы нельзя считать совсем напрасными. Все-таки во имя торжества христианства совершались они в простоте душевной. А мужество, стойкость подобных людей заслуживают уважения. (Как пример и поучение стойкости в вере останутся для нас и старообрядцы, как бы мы ни относились к ним в остальном.) Не осудится, я думаю, и старушка, что в 'святой простоте' подкладывала хворост в костер Яна Гуса. Но не останутся без возмездия те 'лжеучителя', что соблазнили 'малых сих'.
  'А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской' (Матф.18:6).
  
  * * *
  Легко и практически безболезненно рухнула построенная на коммунистической идеологии власть, многим казавшаяся несокрушимой. Слегка поудивлялись, поиронизировали. Ну что ж, идеология доказала свою практическую несостоятельность. Коммунистические вожди сделались вождями демократов и акулами капитализма, гонители верующих и разрушители церквей ставят Богу свечки, проповедники коллективной собственности и планового хозяйства переключились на проповедь рынка и частной собственности... Метаморфозы вызвали кое у кого скептические ухмылочки, а так, в общем, все восприняли их довольно спокойно.
  По своей национальной привычке мы ищем виноватых, кого-то низвергаем, кого-то превозносим; в ложной уверенности, что извлекли уроки, ведем себя по-прежнему опрометчиво, беспорядочно, по поговорке - как Бог на душу положит, закладывая основы для будущих обвинений уже в собственный адрес. Не хотим понять, что в истории нет правых и виноватых, победителей и побежденных, все ее события и лица равно имеют свой необходимый смысл. Нам бы по возможности проникнуть в этот смысл, а не проклинать и благословлять.
  Почему-то принято думать, что в 80-90-е годы Советский Союз потерпел поражение в противостоянии с Западом и США. Нет, Запад здесь ни при чем; он лишь фон (активный, конечно), на котором разворачивается великая драма русского народа. Завершился очередной ее акт, мы отряхнулись от безбожных химер коммунизма, увидели себя голыми - и растерялись, но не ужаснулись. И то, что не ужаснулись, - самое опасное (и естественное для нас).
  Бедная наша страна! (И великая, и Богом избранная - тоже.) Предназначено ей быть вечным примером, предостережением миру. Господь не дает нам легкой жизни - в этом знак Его к нам благоволения ('Господь, кого любит, того наказывает' (Евр.12:6)). Кляня страдания, мы упрямо продолжаем навлекать на свою голову новые и новые, в глубине души соглашаясь с их неизбежностью.
  Одним из символов национальной судьбы еще с 17-го века мне видится жизнь ('житие') непокорного протопопа Аввакума. Изнемогшая на сибирском льду, не имея сил двигаться, протопопица пала было духом. 'Я пришел, - на меня, бедная, пеняет, говоря: долго ли муки сея, протопоп, будет? И я говорю: Марковна, до самыя смерти! Она же, вздохня, отвещала: добро, Петрович, ино еще побредем'.
  Поддавшись соблазну коммунизма, мы показали всему миру, к чему ведет безбожная жизнь. Без Бога жизнь невозможна, это уже не просто слова, а практикой проверено, доказано на примере нашего народа. Один человек без Бога прожить может. Но и без рук, без ног живут отдельные люди, а то и без головы. Человечество же, народ - никак. Упадок, деградация, вырождение. Историей строительства Вавилонской башни Бог предупреждал уже нас об этом. Но очень уж мы упрямы в своей гордыне.
  А теперь мы должны показать миру ужас жизни без нравственности - в ее крайностях, для наглядности, убедительности. Прочий мир давно уже уверенно шагает по пути отмирания нравственности, который называет прогрессом. Из-за постепенности этот путь не кажется им страшным. Да субъективно он и не может быть страшным. Человек, у которого постепенно атрофируется нравственность, сам этого не замечает. Нам предстоит испугать мир. Но и показать пути спасения. Чувствуют и понимают это и многие на Западе. Кто-то побаивается нас, кто-то ждет откровений (думаю, небезосновательно).
  
  * * *
  Без сомнений осознавая конечную суетность так называемых общественно-политических, социально-экономических и каких там еще того же типа забот, в последние годы я немало потрудился, чтобы выработать в себе душевное состояние отстраненности, максимально возможной непричастности к событиям этого мира. В поведении это в общем-то несложно: не участвовать в партиях, движениях, митингах и пр., не затевать и не поддерживать соответствующих разговоров, споров. Но как трудно обуздать ум и эмоции при виде творящихся рядом нелепостей, несправедливостей, нетерпимости и ожесточения, неумения и нежелания понять ближнего, лицемерия, лжи, откровенных предательств и в межличностных отношениях, и в межгосударственных...
  Как христианин по возможности не соучаствуя в грехах мира, быть равнодушным к миру я не могу - тоже как христианин. Разве был равнодушным к миру Христос?
   Где-то промелькнуло сообщение, что какие-то ученые открыли в человеке ген предательства, который прогрессирует с угрожающей силой. Можно поверить. Видим, как народы и страны, сохранившиеся таковыми в истории благодаря многовековому заступничеству России (Грузия, Украина), побежали в лагерь ее (а по сути - и их) извечных соперников, стоило России чуть пошатнуться, попасть в полосу смутного времени. Историческая память, общее прошлое, элементарное чувство благодарности, родственные связи - все отступило, забылось (а то и оплевалось) перед приманками западной сытости и комфорта. Как сказал один 'оранжевый' политик о критериях выбора ценностей и союзников (хозяев?): 'Чем дальше на запад, тем люди живут богаче. Точка'. Такую политику они называют 'нравственной'. Действительно, точка.
  
  * * *
  Постепенно как-то, не мгновенным переломом, происходит мое внутреннее перерождение, и мировосприятие мое уже изменилось точно наоборот. Еще лет 20-30 назад я и приветствовал всякую правозащитную борьбу, и сам к ней рвался (не очень, честно говоря, сильно, что теперь объясняю подсознательной неуверенностью в своем к ней призвании), по мере сил и какое-то скромное участие принимал - даже внимание КГБ к себе привлек. Но вот теперь, когда все ближе узнаю Христа, такой ненужной суетой кажутся попытки вмешаться в общественные события, что-то исправить в мире, повлиять на ход событий. Посмотришь на свои поступки, записи тех лет - словно другой человек жил. Да так оно и было.
  Желая унизить верующего, его неучастие в делах этого мира некоторые выдают за малодушие, слабость, неприспособленность к жизни. На людей, превыше всего ставящих ценности земного мира, готовых ради них растоптать ближнего, мягкий, уступчивый христианин, в этом мире ни за что не цепляющийся, может произвести такое впечатление. Но по-настоящему малодушны и трусливы как раз те, кто с головой отдаются водовороту житейских страстей, боясь взглянуть честно в лицо Богу и в собственную душу.
  Наоборот, понятна, заслуживает уважения и мужества подчас требует немалого позиция невмешательства со стороны христианина. А неумение жить в мире, 'лежащем во зле', неприспособленность к нему - не прямое ли указание свыше на наше предназначение к жизни иной? А вот нежелание человека неверующего, принадлежащего к этому миру, участвовать в его делах ничем не объяснимо и не оправдано. Человек кому-то служит: либо Богу, либо дьяволу. Третьего не дано, третье - добровольная сдача в плен дьяволу. О таких, избирающих третий путь, в Библии сказано: 'Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих' (Откр.3:16).
  
  * * *
  Конечно, живя с постоянным сознанием бренности, мимолетности всего земного, легче переносить те многочисленные неизбежные невзгоды, что входят в нашу жизнь. Но и об огромной, несравненной ценности жизни, каждого ее мгновения, есть опасность подзабыть. Мы не случайно посланы в этот мир. И только в его рамках, через действия, поступки, свойственные этому миру, обусловленные его законами, мы можем воздействовать на наш духовный мир. Поэтому мы не можем безоговорочно уклоняться от участия в жизни этого мира. Тогда и жизнь была бы невозможна, ведь невозможно не есть, не пить, не пользоваться какими-то предметами быта, не соприкасаться с другими людьми. О невозможности 'выйти из мира' говорит апостол Павел, когда предостерегает от общения с теми, 'кто, называясь братом, остается блудником': 'Впрочем, не вообще с блудниками мира сего, или лихоимцами, или хищниками, или идолослужителями, ибо иначе надлежало бы вам выйти из мира сего' (1Кор.5:10). Но должна быть мера, кому какая доступна. Должна быть опора, точка отсчета. Помню, как один проповедник учил: если вы собрались почитать книгу, сходить в кино, театр, на дискотеку, подумайте: а составил бы вам компанию Христос? И так во всем. И это правильно. Монашество - тоже форма участия в жизни, я его не отвергаю. Отречься от мира - еще не значит 'выйти из мира'.
  
  * * *
  Мы знаем, что человек - существо социальное, то есть нормально существовать и развиваться может только в среде себе подобных. А это значит, что он не может обходиться без определенных правил, законов, регламентирующих его жизнь в сообществе. Готовность (и потребность) человека жить в более или менее строгих рамках, в системе более или менее строгой иерархии заложена в нас от природы, Богом. Мы созданы, чтобы исполнять волю Божью. Наши прародители посвоевольничали, нарушили Божью волю - и оттуда начался наш земной путь испытаний. Но продолжаем своевольничать и мы.
  В мире, поврежденном грехом, нравственность невозможна без ограничений. Существование добра невозможно без отделения его от зла. В повседневной жизни нравственное чувство подсказывает нам ограничения в языке, одежде, поведении. Логически трудно объяснить безнравственность употребления отдельных слов, некоторых жестов, обнажение каких-то частей тела. Но нравственное чувство не может нас обманывать. (Знаменательно, что вместе с нематериальным нравственным чувством в подтверждение нравственных оснований нашей жизни нам дана и вполне материальная анатомическая особенность организма, обусловленная не биологической, а нравственной целесообразностью. Из всех живых существ женского пола только девочки рождаются с девственной плевой. И уже одна эта исключительность доказывает ее биологическую необязательность, избыточность. Ее биологическая функция остается загадкой для ученых. Но как напоминание о важности целомудренного образа жизни такая деталь женского организма легко объяснима.) В недальновидной борьбе за 'свободу' мы можем нравственное чувство заглушать и в конце концов убить. И тогда допустимым становится все: ложь, предательства, убийства.... Когда противоестественные явления (половая распущенность, гомосексуализм) признаются нормальными - это значит, что общество вплотную приступило к самоуничтожению.
  Библия позволяет сделать вывод, что человеческой природе более всего соответствуют государственные устройства монархического, авторитарного, тоталитарного типа. Они были и будут. Если брать за образец, прообраз государства Церковь (а так и надо делать) - что может быть авторитарнее и тоталитарнее? (Хороша была бы наша Церковь, если б ее Главу - Христа - мы избирали всеобщим голосованием! Это антихриста мир примет 'демократически', подавляющим большинством.) Конкретные формы могут быть, конечно, пугающими - по нашему человеческому несовершенству, склонности к извращениям. Нужно всегда помнить о виртуозной способности сатаны к имитации - творцом быть он не может. Сам же принцип - от Бога.
  Что касается так называемых демократических идеалов, разных там свобод, - то их происхождение напрямую от бунта Люцифера и первородного греха.
  Говорят, демократия - искусство компромиссов. И видят в этом ее великое преимущество. Для удобства земной жизни умение находить компромиссы вроде бы полезно. Но почему мы забываем, что компромиссы - это оружие дьявола? Не дьявол ли предложил Иисусу 'компромисс', показав Ему 'все царства мира и славу их: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне' (Матф.4:9)? Что ответил Иисус, мы знаем.
  От компромиссов с миром предостерегает и апостол: 'Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою?' (2Кор.6:14).
  Умение находить компромиссы - это умение поступаться принципами. Облегчая земную жизнь, компромиссы, подобно кислоте, разъедают наши души, лишают их цельности и твердости, готовят к окончательной капитуляции перед натиском сатаны.
  Склонность к тоталитарно-иерархическому образу мышления и жизни неистребима, она не покидает человека и в его бунте, коварным образом превращая принципы 'свободы и демократии' в культ со всеми его худшими атрибутами и последствиями: созданием идолов, самовозвеличиванием, неприятием инакомыслия, насильственным распространением своего влияния... Чего трудно не увидеть в сегодняшнем мире. При этом, если тоталитаризм от Бога охраняет нравственность, то тоталитаризм от 'свободы' ее разрушает.
  К тому же мы знаем, что как раз в деспотических обществах свобода и сила духа достигали таких высот, о каких и помыслить не могут в буржуазных обществах 'свободы и демократии'.
  Вот и задумаемся, где теперь искать 'империи зла'.
  И по себе вижу, что при 'советском тоталитаризме' было легче сохранять духовную свободу, чем сейчас, со всех сторон подвергаясь атакам идолов материального благополучия, массовой культуры, политических пристрастий.
  А в общем-то со времен Ветхого Завета человечество не придумало (и не могло придумать) ничего нового в деле государственного устройства. Преуспеваем мы во лжи, в самообмане. Самые 'свободные', 'демократические' государства сохраняют в себе и деспотизм, и рабство. Разве не деспоты финансовые магнаты, олигархи, манипулирующие общественным сознанием политики? Разве не рабы все мы, связанные системой контрактов, кредитов, государственных установлений?..
  Мы почему-то не хотим замечать, что само понятие 'демократия' (власть народа) лишено содержания и всегда нуждается в дополнительных пояснениях, уточнениях. Власть народа в прямом, чистом виде может означать только безвластие, беззаконие. Не может весь народ властвовать сам над собой. На самом деле 'демократия' - это власть кучки политиков, имеющих доступ к материальным богатствам и соревнующихся между собой в одурачивании народа, в демагогии. Потому-то так нужна им 'свобода слова'.
  В сущности, современные лживые 'демократии' авторитарнее и тоталитарнее любых откровенных деспотий.
  
  * * *
  Запреты, ограничения, предписания, по которым мы вынужденно и добровольно живем, исходят как извне - со стороны мира, государства, 'кесаря', так и изнутри - как голос совести и Бога. У людей, и целых народов, теряющих Бога в душе, пустота заполняется обожествлением вождя, императора, конституции, уголовного кодекса, правил уличного движения... Нечто иное происходит у людей и народов, чьи души более открыты Богу, чем миру.
  Терпение, смирение, покорность перед внешним принуждением - безусловные христианские добродетели, пустившие глубокие корни в русской православной душе и так раздражавшие безбожных революционеров-демократов, имеют смысл не сами по себе. Иначе они бы действительно свидетельствовали о нашей рабской натуре. Но в сочетании со знаменитой широтой, свободой, беспокойством нашего духа, устремленного к самим основам бытия, к Богу (что внешне выплескивается в 'бессмысленных и беспощадных' бунтах, в церковных расколах, в пренебрежении человеческими законами и условностями, а наиболее впечатляющее - в поисках далеких земель, 'на которых обитает правда', приведших к освоению огромных диких пространств), наша 'покорность' предстает не как слабость и не как сила, а как внутренняя отстраненность от 'царства кесаря', не заслуживающего растраты на него наших духовных сил. Мы 'терпим' внешние принуждения, лишения, насилия потому, что внутренне свободны от них. Внешним условиям жизни мы не придаем того значения, которое придают им люди и народы, порабощенные материальным миром. Поэтому так естественны для нас государственные устройства традиционного патриархального типа с откровенными авторитарно-тоталитарными элементами. И так отвратны лицемерные 'демократии', развращающие и порабощающие души.
  
  * * *
  Христос сказал: 'И познаете истину, и истина сделает вас свободными' (Иоан.8:32).
  Сколько существуют люди, столько и проблемы у них со свободой. Сколько умов изнуряли себя, сколько бумаги изведено, сколько крови пролито, сколько зла пришло в мир во имя одного - свободы.
  В сотворенном мире не может быть абсолютной свободы. Тварь несвободна уже потому, что она тварь, вызвана к бытию не своей волей. Ее свобода - производная от абсолютной свободы Творца. Максимально доступная свобода для твари - уподобление Творцу.
  Нужно различать свободу духовную и социальную. Последняя для христианина не является объектом внимания и тем более вмешательства. Есть господа и рабы, есть богатые и нищие, есть начальники и подчиненные, так было и будет. Говорить можно об их личных взаимоотношениях. ('Рабы, повинуйтесь господам...', 'И вы, господа, поступайте с ними так же, умеряя строгость...' - Еф.6:1-9, 'Продавайте имения ваши и давайте милостыню...' - Лука.12:33, 'Итак прежде всего прошу совершать молитвы, прощения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и всех начальствующих...' - 1Тим.2:1-2, и пр., и пр., все Евангелие об этом.)
  Христос говорит о духовной свободе, которая одна только и делает человека истинно свободным. Родившись от Бога и освободившись от власти греха, человек из подневольного 'раба Божия' вырастает в привилегированного 'сына Божьего' ('Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; все вы, во Христа крестившись, во Христа облеклись' - Гал.3:26-27, 'Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий чрез Иисуса Христа' - Гал.4:7) и в этом качестве получает освобождение от власти не просто греха в узком смысле, но и освобождение от власти всего материального - в перспективе буквальное.
  'Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего' (Рим.8:22-23).
  Верующие люди самые свободные, потому что они неподвластны страстям этого мира. Они в любом физическом положении остаются свободными. Потому-то так безразличны они к вопросам социального устройства и переустройства.
  Русский религиозный философ С.Франк писал: 'Все человеческие права вытекают в конечном счете - прямо или косвенно - из одного-единственного 'прирожденного' ему права: из права требовать, чтобы ему была дана возможность исполнять его обязанность'.
  Не могу представить себе христианина, 'требующего' дать ему 'возможность' вручить свою жизнь Христу, в чем и заключается главная человеческая 'обязанность' (даже и по С. Франку).
  Социальной свободы может быть слишком много.
  Демократия в ее самых развитых западных образцах как будто бы обеспечивает суверенность прав личности, свободу их реализации. Но при этом неизбежно разрастается, выпячивается, все подминает под себя реализация таких прав, которые обеспечивают удовлетворение бесконечно растущих материальных потребностей и прихотей. От этого никуда не деться, из самой греховной природы нашего земного тела это проистекает. Хиреет, вянет та часть нашей природы, что должна принадлежать Богу. Все закономерно: инспирированная сатаной борьба за свободу от власти Бога не может не привести в рабство к сатане, к 'маммоне'.
  Меня поражает лицемерие (или недомыслие?) политиков-демократов, журналистов - борцов за 'свободу слова', да и многих как будто серьезных социологов, психологов, демонстрирующих озабоченность ростом в обществе бездушия, аморализма, насилия и при этом вдохновенно исповедующих и насаждающих 'идеалы свободы и демократии'. А чего вы ждете, ломая преграды для разжигания и удовлетворения любых желаний, страстей, инстинктов?..
  Такой как будто парадокс получается: духовной свободы там больше, где меньше социальной. Издавна запомнились мне чьи-то точные строчки:
  Решетка ржавая, спасибо,
  Спасибо, старая тюрьма.
  Такую волю дать могли мне
  Один лишь посох да сума.
  'Свободен, свободен, наконец-то свободен' - эта надпись на могиле негра-баптиста Мартина Лютера Кинга в Америке не просто красивая фраза. В ней смысл глубже, чем тот, что вкладывали борцы за гражданские права негров.
  
  * * *
  'Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.
  Не поклоняйся им и не служи им' (Исход.20:4-5).
  'Итак, возлюбленные мои, убегайте идолослужения' (1Кор.10:14).
  'Дети! Храните себя от идолов. Аминь' (1Иоан.5:21).
  Не случайно много раз возникает в Библии это настойчивое предостережение.
  Изощренные в искусстве самообмана, мы убедили себя замечать идолопоклонство лишь в демонстративно откровенных, грубо примитивных его проявлениях: в языческих культах, в поклонении отдельным так называемым великим людям, произведениям искусства (и то далеко не всегда).
  И не хотим видеть, что идолопоклонство есть кровь и плоть этого мира. В основе идолопоклонства - признание главенства материи над духом, предпочтение временных ценностей вечным. Атеизм, материализм - высшая, всеобъемлющая форма идолопоклонства. Всегда, когда мы желаем чего-то сверх необходимого, мы впадаем в идолопоклонство.
  Все, живущие на земле, находятся в состоянии поиска Бога - обычно неосознанно. И часто думают, что нашли Его - в идолах богатства, тщеславия, работы, науки, искусства, спорта, чувственных удовольствий, семейного благополучия...
   Могучее подсознательное влечение к Богу мы пытаемся заглушить, подменить ('сублимировать') бесконечным развитием и удовлетворением плотских страстей. Сами по себе наши инстинкты, чувства голода, холода, жажды, самосохранения, продолжения рода не греховны. Греховно их извращение, превращение именно в ненасытные страсти. Заметим, что животные, которые не имеют посмертной жизни, не имеют и влечения к Богу, не имеют и извращений этого влечения: тщеславия, зависти, жадности...
  Душа, безотчетно жаждущая Царства Небесного, освобождения от оков мира, сослепу способна поддаться на приманку суррогатов, иллюзий такого освобождения. Самую доступную и сильную иллюзию освобождения дает водка. Потому-то и оказалась она родовым проклятием русской религиозной души.
  Говоря об идолопоклонстве, не обойти вопроса о так называемой бедности христианина. Не вызывает сомнения относительность самого понятия 'бедность'. Вряд ли считает себя бедным голый африканский пигмей, для которого убитый слон - предел желаемого. Но безусловно беден американский миллионер, жизнь кладущий на то, чтобы стать миллиардером.
  Апостол Павел пишет: 'великое приобретение - быть благочестивым и довольным. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:6-8). (Даже крышу над головой иметь необязательно. Ну конечно: 'лисицы имеют норы, и птицы небесные - гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову' (Матф.8:20). Чем мы лучше Иисуса?)
  Христианин не может себя чувствовать, а значит и быть бедным. В любых житейских обстоятельствах он доволен и благодарен Богу. (Другое дело - наше духовное состояние. 'Блаженны нищие духом' - то есть осознающие свое духовное несовершенство.)
  Считать себя бедным материально, тяготиться своей относительной бедностью, хуже того - завидовать богатым, тянуться на ними - значит соглашаться с зависимостью своего духа от плоти.
  Жизненный опыт доказывает, что христианину так называемая бедность необходима, чтобы совершенствовать или хотя бы сохранять достойное его имени духовное состояние. Это замечали многие. Л. Толстой писал об общинах духоборов, близких ему нравственными устремлениями: '...по мере повышения материального благосостояния начинается понижаться или по крайней мере останавливаться в общине рост религиозно-нравственного сознания... То же было и с духоборами, поселенными на Кавказе: богатея, они стали ослабевать в исполнении нравственных требований своего закона: они перестали быть воздержанны в своей жизни, стали курить, пить, стали судиться в судах, главное же, подчинились противным их вероучению требованиям правительства, стали вступать в военную службу'.
  Сначала мне казалось странным, что и ученые философы-богословы, безупречно владеющие приемами логического мышления, и многие высокопоставленные священнослужители вдруг утрачивают всю свою мудрость, лишь речь заходит о христианском отношении к богатству. Например, слова Христа 'продай имение твое и раздай нищим' они в один голос объявляют обращенными только к конкретному персонажу Библии, 'богатому юноше'. Нас якобы это требование не касается. Откуда вдруг такая удивительная умственная беспомощность? Ведь по этой логике и вся проповедь Христа обращена не к нам, а к конкретным окружавшим Его современникам. Как и послания апостола Павла, так прямо и адресованные: римлянам, коринфянам, ефесянам, Тимофею, Титу... Причем здесь мы? Но любому непредвзятому уму понятно, что каждое слово Христа обращено к нам. И 'род лукавый и прелюбодейный', и 'порождения ехиднины', и 'лицемеры', 'безумные и слепые' - это не только еврейские книжники и фарисеи древности, но и мы, живущие сегодня. Это и к нам обращены слова Христа, сказанные и конкретному расслабленному: 'встань и ходи', и конкретной больной женщине: 'дерзай, дщерь! Вера твоя спасла тебя'. И не ко всем ли нам высокий призыв Христа: 'Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный' (Матф.5:48)?
  А с внезапным частичным умственным затмением философов и богословов все просто: привязанность к миру ставит пределы и земной мудрости и честности.
  Пожалуй, ничто не вызывает такого яростного раздражения, как христианская так называемая бедность, не столько даже у откровенно безбожного мира (для него как раз бедность христианина как видимый признак 'неотмирности' естественна), сколько у приспосабливающегося, лицемерного 'приватизированного' христианства. Эмигрантский богослов прот. Г.Флоровский ни для чего (даже для нигилизма) не находит таких злых, оскорбительных слов, как для русского интеллигента, который 'сторонится реальности, бежит от мира..., живет в мире призраков, мечтаний, благочестивой веры' (слова С. Франка): 'Это есть худший и самый мрачный 'аскетизм', - любовь и воля к бедности... Это - бедность очень самодовольная, горделивая, притязательная и даже злобная...'. Добрых слов для 'аскетизма' (должен же быть и не 'худший') у протоиерея нет.
  Преувеличенное внимание, сосредоточение усилий на какой-то одной стороне христианской жизни создает опасность впадения в соблазн, в 'прелесть', в то же идолопоклонство. В христианском служении таких соблазнов много, больше, чем покажется на первый взгляд. Тут уж место христианской мудрости, рассудительности. В неумном рвении можно буквально все превратить в соблазн: и пищу, и одежду, и обряды, праздники, и отношения с окружающими. Известно, что и смирение бывает 'паче гордыни'.
  Но речь идет не о бедности как цели, а о нестяжательстве, о довольствовании малым, необходимым. Причем у разных людей, в разные времена, в разных условиях может быть разное понимание необходимого - в зависимости от зрелости христианского сознания.
  Мы и смиряем себя не ради смирения, а ради жизни с Христом, которая без смирения невозможна.
  Христианский аскетизм не есть что-то, навязываемое извне, не издевательство над собой, он есть жизненная потребность христианского духа, приобретаемая в результате 'рождения свыше'. В разной мере эта потребность присуща всем христианам.
  Сказано: 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12). Без борьбы с греховной природой, без самоограничения, без жертвы Богу угодить невозможно.
  Бедность христианина оправдана не только потребностью в самосовершенствовании, в обуздании страстей, но и простой логикой добрых дел: чем меньше благ я имею, потребляю сам, тем больше их достается другим.
  
  * * *
  Женщина-легенда, непревзойденная певица - кричат о ней в газетах, с телевизоров. С полной серьезностью называют символом, выразителем нашей эпохи. И надо согласиться: в этом есть правда. Что угнетает и пугает, рождает нехорошие мысли. О причинах частой смены мужей она говорит, не смущаясь, так: каждый из них был для нее как отработанная ступень ракеты, то есть она брала от них нужное ей и отбрасывала. Самая важная забота для нее - поддержать биологическую молодость, что и пытается делать с помощью хитроумнейших хирургических операций. В свои 50 лет кривляется на сцене, как девчонка. Но цены на билеты на ее концерты превышают годовую пенсию рядового пенсионера.
  К юбилею президент страны наградил ее высшим орденом и выразил радость и гордость от того, что живет в 'ее эпоху'. Куда мы идем?
  
  * * *
  'И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.
  И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле...' (Быт.1:27-28).
  Вот программа жизни человеческой, из которой можно было бы делать далеко идущие выводы, подтверждающие правильность бытия современного человечества. Чем успешно пользуются многие вполне искренне верующие христиане, забывая (а может, иногда сознательно упуская из виду), что программа эта была дана ветхозаветному человечеству, которое пребывало тогда еще в детском состоянии. Мы же повзрослели, к нам приходил Христос с Новым Заветом, сказавший: 'Не подумайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить' (Матф.5:17).
  Апостол Павел о роли Ветхого Завета (закона) говорит:
  'Итак, закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою; по пришествии же веры, мы уже не под руководством детоводителя. Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса' (Гал.3:24-26).
  'Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира; но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление' (Гал.4:3-5).
  Христос пришел к повзрослевшему человечеству, созревшему для принятия Его Слова. Мы с успехом выполнили (и даже перевыполнили, пожалуй) ту первоначальную программу. Не пора ли делать следующий шаг? Христос сказал: пора. И в Евангелии показал, как это сделать. А что люди? От столь ясно выраженной Божьей воли деваться некуда. Но почти тотчас началось и по сей день длится приспособление сурового учения Христа к человеческим слабостям. Человечеству хочется продлить свое детство. Надо сказать, что это желание находит понимание и прощение в глазах Бога, ведь Он нас любит. Нам позволено иметь семью, необходимую собственность, не слишком ограничивать себя в пище и питье. Но лишь позволено - как снисхождение к слабости. Но есть же и предел поблажкам. А человечество ищет все новых лазеек для потакания своим прихотям, своей распущенности.
  
  * * *
  Почему мы так любим общаться с нерукотворной, естественной природой? Почему она приносит успокоение, облегчение, очищение нашей душе? Вряд ли найдешь поэта, не воспевавшего красот природы. А иные только тем и занимались.
  Впрочем, встречаются рассуждения и о 'величественном' равнодушии, безучастности, о бессердечности природы, не 'согретой теплом человеческих рук'.
  Как бы там ни было, а отношение к природе есть у каждого.
  А все дело в том, что, создавая мир, Бог вложил в него нравственное содержание.
  'И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма' (Быт.1:31).
  Да, 'мир лежит во зле', но сам по себе он не греховен. Боговоплощение было бы невозможно, если бы сотворенный мир с самого начала не был предопределен к безгрешности. Грех, зло вошли и входят в мир через нас.
  С подачи академика В.И. Вернадского одно время модно было с благоговением говорить о некой 'ноосфере' - сфере разума, новой природе, создаваемой 'могуществом' человеческого разума. Знаем мы и гимны тракторам, электростанциям, дымящимся трубам и грохочущим заводам. Но что-то незаметно, чтоб атомные электростанции и мегаполисы очищали наши души. Зато все ощутимее природа, 'облагороженная' 'теплом человеческих рук', отталкивает и разрушает того же человека.
  Свою духовную связь с природой человек чувствовал всегда. На первобытном языческом уровне это выражалось в грубом одушевлении предметов и явлений окружающего мира. Но за всеми бесчисленными идолами и духами просматривался, предчувствовался образ единого Творца.
  С трудом приходит к современному человеку понимание своего единства с природой. Но сопровождается это отмиранием чувства единства, в сущности - религиозного чувства. Без веры в Бога, а значит без осознания своего истинного назначения в мире, понимание единства никак не влияет на человеческую деятельность. Мы упрямо создаем мир, враждебный нам самим. Уже непреложный факт: чем больше вмешивается человек в природу, тем хуже становится и природа, и человек. Безбожный, безнравственный человек не может вносить в продукты своего творчества такое же нравственное содержание, какое вложил в Свое творение Бог. Ни о каком из своих дел мы не можем сказать с полной ответственностью: 'хорошо весьма'.
  
  * * *
  Мы с иронией (и с осуждением) вспоминаем сейчас о том, как во все времена религиозными, верующими людьми осуждались, богопротивными почитались разные технические новшества: и книгопечатание, и паровые двигатели, и попытки воздухоплавания, и многое другое. (Помню простые, бесхитростные слова старого малограмотного баптиста: 'Верующие на приемниках не играют'. Ну, сейчас 'играют' и на компьютерах.) Потом привыкали, принимали. А сегодня уже никакие изобретения, усовершенствования, открытия не приходит в голову осуждать. Такова печальная история земной церкви - история приспособления, компромисса с миром, то есть с дьяволом. Другими словами - история предательства.
  А предупреждал же апостол Павел: 'И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная' (Рим.12:2).
  Человечеству, в том числе и христианам, усиленно (и успешно) навязывается сатанинская идейка о нравственной 'нейтральности' научных открытий и технических усовершенствований. Не открытие ядерной энергии повлекло за собой Хиросиму, а 'плохие' люди использовали эту энергию во зло; не телевизор виноват в массовом оглуплении и развращении людей, а, опять же, 'плохие' люди с его помощью нас оболванивают и развращают. Но вот вопрос: а где же 'хорошие' люди? Почему они всегда оказываются в меньшинстве и идут на поводу у 'плохих'? Ответ прост: в мире, 'лежащем во зле', 'князем' которого является дьявол, любые открытия и изобретения не могут не служить злу. Возможна ли была Хиросима без открытий ученых-физиков? Возможна ли наша растущая зависимость от телевизоров и компьютеров без производства самих телевизоров и компьютеров? Глупые, казалось бы, вопросы, но задавать их себе не вредно.
  Мы слышим громкие и убедительные слова о грядущей экологической катастрофе, о разрушительном влиянии на психику и нравственность СМИ (особенно ТВ и компьютеров), о порабощении человека техникой - и придумываем наивные, беспомощные рецепты противостояния, основанные на вере в возможность взять все эти процессы под контроль.
  Теоретически человечество могло бы жить лучше и дольше, если бы имело волю к самоограничению. Но этого не будет никогда, потому что мир, который 'лежит во зле', в целом к самоограничению не способен.
  Странно как-то, непоследовательно вроде мы живем. Самыми заинтересованными в самоограничении как условии продления человеческого рода должны быть атеисты, не признающие посмертной жизни. Верующему человеку скорейший конец человеческой истории должен быть даже желателен. Но на деле все происходит прямо наоборот. Атеистический мир живет по принципу 'после меня хоть потоп', лицемерно призывая заботиться о будущих поколениях и при этом лишая их даже возможности появления на свет. Верующие же делают все необходимое для продления жизни на земле, честно признавая ее обреченность.
  Мир глубоко (бесконечно) символичен. Вся Библия, достоверная в каждом слове, в то же время является грандиозной притчей, метафорой истории человечества. Апостол Павел о событиях библейской истории говорит: 'Все это происходило с ними как образы, а описано в наставление нам, достигшим последних веков' (1Кор. 10:11). Поэтому уместно представить судьбу человечества через судьбу отдельного человека. Физический конец неизбежен для всех. И мы знаем факторы, ускоряющие приближение конца: болезни, излишества, вредные привычки, отсутствие физических нагрузок, чрезмерный комфорт, духовные, психические неурядицы, стрессы.... Знаем, что, не противодействуя этим факторам, мы совершаем медленное самоубийство (чем и занимается большинство людей - в разной степени). Но приветствовать такое самоубийство, культивировать его - надо иметь извращенный, больной разум. Мы соглашаемся с этим применительно к отдельному человеку. Но всем человеческим родом, как одержимые, только тем и занимаемся, что с энтузиазмом приближаем свой конец, часто принимая эту деятельность за смысл существования человечества.
  Человечество развивается по такому сценарию: достижения цивилизации мы используем для решения проблем, этими достижениями порождаемых, чтобы делать достижения еще большими. Это даже не замкнутый круг, это стремительное падение в пропасть.
  Большинство людей легко соглашается с предупреждениями о губительности прогресса. Что не влияет на их образ мышления и жизни, как не влияет и знание о вреде табака, алкоголя, наркотиков и пр. (ну, почти не влияет). Все сбывается по Библии: '... слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите' (Исайя.6:10).
  Отдалять неизбежный конец - дело благое как для отдельного человека, так и для всего человечества. Но не ради одного простого физического выживания (с христианской точки зрения не от количества прожитых на земле лет зависит наша судьба в вечности, а от состояния нашей души в момент перехода), а ради дополнительных шансов на совершенствование и спасение души, ради умножения количества спасенных. Бог дает нам эти шансы.
  Важно, что в природе человеческой такой здоровый инстинкт консерватизма, сопротивления, недоверия новшествам, связанный с инстинктом самосохранения, присутствует. Но в горделивом самоослеплении извращенный разум подавляет его, объявляя следствием невежества, неразвитости, примитивности. Ну что ж, прав был апостол Павел: 'Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых...' (1Кор. 1:27).
  Человечество пошло не по тому пути как раз со времени пришествия Христа. Время и место Его пришествия были не случайными по многим причинам. Из них важнейшая: Он пришел к народам, которые в своем умственном и духовном развитии, в образе жизни достигли всего, что человеку необходимо на земле, чтобы принять Благую весть ('пришла полнота времени'). Все главное, нужное было создано, постигнуто, открыто. Дохристианская античная культура коснулась всех значимых аспектов человеческого бытия. Ничего принципиально нового мы не создаем, лишь перепевы известных мотивов. Весь дальнейший так называемый прогресс: достижения науки, культуры, техники, войны и революции - все ненужное, трагические блуждания одураченного, слепого человечества, все ради удовлетворения наших слабостей.
  Можно предположить, что долготерпение Божье объясняется и тем, что еще не для всех народов наступила 'полнота времени', не все пришли к умственному и духовному состоянию, необходимому для принятия Христа. Это касается и отсталых племен, и технически оснащенных исламских, буддистских народов, вязнущих в заблуждениях.
  А свет - вот он, в руках. И находились же люди, и находятся, прозревающие хотя бы частично. Но не прислушиваемся к ним. Истина христианства - в совершенствовании души, а не в делах; дела - способ, условие совершенствования, но не цель. Совершенен разбойник, искренне покаявшийся на кресте; но горе одержимым страстями устроителям земного благополучия.
  'Блаженны нищие духом...'. То есть не умствующие, свободные от тщеславных стремлений ко многим знаниям, наукам и искусствам, живущие в простоте, кротости и смирении.
  Кстати, говоря 'не по тому пути', я отдаю себе отчет в ограниченности смысла этого выражения. В конечном счете 'не тот путь' предопределен - хотя бы для того, чтобы мы видели, каким он может быть, и имели возможность совершенствования.
  Я склонен думать, что и грехопадение - это не однозначно вульгарное нарушение Божьей воли, а предусмотренный Богом этап в процессе создания и становления человека.
  Человек бунтует против Бога, не понимая, что и его бунт предусмотрен в Божьем замысле. Но о последствиях своего бунта он предупрежден, и поэтому непонимание не снимает с него ответственности за своеволие.
  Человеческой душе за время ее пребывания на земле предназначена Богом удивительная эволюция: из простодушного детского незнания греха мы должны через познание греха, погружение в грех возвратиться в такое же состояние 'незнания', свободы от греха, 'смерти' для греха, но уже на гораздо более высоком духовном уровне.
  
   * * *
   У Н.Бердяева я вычитал неожиданную для христианина мысль: 'В христианстве недостаточно был раскрыт долг человека по отношению к животному миру, в этом буддизм был выше'.
  Буддистское подчеркнутое преклонение перед всякой живой тварью, проповедь непричинения боли и зла живым существам (даже насекомым, микробам) нарушает Богом установленные связи, отношения между Его тварями. Мы понимаем, что эти отношения возникли в результате грехопадения. Мы верим в грядущее преображение мира, когда 'лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи' (Исайя.11:7-8). Но каким самомнением, какой воистину дьявольской гордыней нужно обладать, чтобы самовольно нарушать эти отношения, искушать Господа!
  В житиях христианских святых встречаются рассказы об их дружбе с дикими животными. Но это была именно дружба - как следствие глубокого духовного единения со всем живым, со всем Сущим, а не идущее от рассудка буддистское 'непротивление' и 'непричинение зла'.
  Смысл христианского отношении к животным прост. Христианин любит всякую Божью тварь. Но он также понимает место и назначение всякой твари в Божьем мире. Животные, как и весь конечный земной мир, созданы ради человека и для человека. Евангельский пастух любит своих овец и заботится о них, но не для того, чтобы досмотреть их до старости и с почетом похоронить. Пастух любит и своих собак, но если эти собаки не будут выполнять возложенные на них функции, вряд ли он будет их содержать и лелеять только из любви к животным. Превращение животного в игрушку и есть самое большое зло по отношению к нему.
  Умиляясь сентиментальной любви к животным, трогательной заботе о них, мы не хотим замечать, что любовь к животным часто соседствует с равнодушием к людям. Мы начинаем любить животных, когда перестаем любить людей. Я давно научился остерегаться сентиментальных плакальщиков, причитающих над бездомной собачкой и холодно отворачивающихся от обездоленных стариков и инвалидов. Христианству чужда сентиментальность, в которой всегда скрывается лицемерие.
  Наша тревога по поводу деградации естественной природы, растительного и животного мира вполне законна. Похвальна забота об их сохранении. Но правда в том, что, одной рукой поддерживая гибнущую природу, другой мы ее безжалостно уничтожаем. Причем уничтожаем активнее и успешнее, чем оберегаем.
  По данным социологических опросов (ВВС) более 80% населения Земли согласны изменить свой образ жизни ради улучшения экологии. Так за чем остановка? Где вы, согласные? Отказывайтесь от электричества, от промышленного производства, от автомобилей, от самолетов... Но почему-то никто не торопится это делать. Так что же и кого мы на самом деле любим?
  Природную естественность, невинность животных мы предрасположены отождествлять с безгрешностью. Однако отсутствие греха означало бы и отсутствие страданий. Между тем 'вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'(Рим.8:22). Животный мир безгрешен в том смысле, что он неповинен в грехе, который вошел в него по вине человека. Ответственность за греховность, страдания животного мира лежит на человеке. 'Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, - потому что тварь покорилась суете не добровольно' (Рим.8:19-20). Так и выходит, что спасение животного мира, настоящая, действенная любовь к нему не в сентиментальных хлопотах вокруг 'несчастных зверушек', а в нашем нравственном преображении.
  
  * * *
  Человечество загоняет себя в тупики, из которых ищет выходы в дальнейшем углублении этих тупиков. За примерами бегать не надо. Вот история борьбы с венерическими болезнями. Казалось бы, чего проще оградить себя от них - веди правильный христианский образ жизни. Но нет, изобретаем хитроумные способы защиты, лечения. И получаем - СПИД. И теперь нас пытаются убедить, что НИКТО не застрахован от этих болезней. То есть, НИКТО не может в своей жизни придерживаться элементарных христианских нравственных норм, все скоты, бесполезна проповедь и Жертва Христа. Ложь настолько очевидна, что верить ей, тем более проповедовать могут лишь сознательные служители сатаны.
  Лукавые ссылки на невинных детей, на якобы случайные заражения - из того же сатанинского арсенала. Ничего случайного нет. Бог поругаем не бывает. Как и наши родители и дети, мы отвечаем за родителей, себя и детей.
  'Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои' (Исход.20:5-6).
  Совершая нравственный или безнравственный поступок, мы должны отдавать себе отчет, звеном какой цепи он станет. Соблюдение Божьих заповедей - это не просто условие личного нравственного совершенствования. Это условие выживания и отдельных народов, и всего человечества. Любые отступления от них, извращения влекут лавину непредсказуемых, но безусловно губительных последствий.
  По человеческому разумению я не нахожу ничего плохого в том, что женщина проповедует и руководит в церкви (я слышал неглупые женские проповеди и видел толковых женщин-администраторов), что женщина приходит в церковь с непокрытой головой и в мужской одежде. Но я точно знаю, что Библия это запрещает, и уверен, что нарушение Божьих заповедей к добру не приведет.
  Разрушение семьи, падение деторождаемости - вот наглядные, бытовые последствия нарушения установленной Богом роли женщины в обществе. Грехопадение первого человека началось с женщины. Так и теперь продолжается - женщина пожелала встать вровень с мужчиной (хотя Богом предназначено ей быть 'помощником'), а мужчина пошел ей навстречу, как и Адам Еве. Последствия разве слепой не видит: самым 'передовым', 'цивилизованным' народам грозит не только нравственное, но и физическое вырождение. На смену им идут, подпирают их народы, не настолько удалившиеся от Богом установленных норм жизни. Не исправляют положения ни призывы, ни правительственные 'меры'.
  В своей противоестественной борьбе за 'равноправие' женщины низвели мужчин (с их же от Адама идущего доверчивого согласия) до того, что в самой 'демократической' стране мужчины лишились естественного права быть активной стороной в половых отношениях под угрозой уголовного преследования за 'сексуальные домогательства'. (Интересно, как может осуществляться процесс воспроизводства живой природы без 'сексуальных домогательств'?) Так что уже и сами женщины бывают не рады своему 'равноправию'.
  Женщины распространяют мнение о слабости мужчин, и мужчины им верят. На самом деле это тот случай, когда болезнь перекладывается с больной головы на здоровую. Мужчины не слабы, они доверчивы. Слабы как раз женщины, неспособные устоять перед соблазнами и хитростью втягивающие в соблазны мужчин. Некоторые философы (Н. Федоров) так и считают, что вся цивилизация создается мужчинами ради удовлетворения похоти женщин. Так повелось со времен Адама и Евы, и никуда человеку от этого не деться, пока он не 'родится свыше', то есть не изменит свою греховную природу. Как ни верти, а причина всех бед в отпадении от Бога.
  Великая миссия возложена Богом на женщину: быть хранительницей домашнего очага, продолжательницей рода, воспитательницей детей, нести в мир любовь и милосердие. И если женщина считает, что эта миссия ее унижает, и ищет 'самовыражения', 'самоутверждения' в другом (науке, искусстве, политике, бизнесе и пр.), это свидетельствует о ее нравственной несостоятельности и как женщины, и как человека.
  
   * * *
  Мы знаем, что 'мир лежит во зле', власть в нем 'предана' дьяволу. Но Христос сказал и такое: '...дана Мне всякая власть на небе и на земле (Матф.28:18). В этом нет противоречия. Дьявол бесчинствует в нашем мире, так сказать, 'под присмотром' Христа. Поэтому сатанинские хитрости, направленные на порабощение, разрушение наших душ и часто достигающие цели, а в целом даже как бы побеждающие влияние Христа, почти всегда (а может быть и без 'почти') идут на благо не только 'любящим Бога, призванным по Его изволению', но и всем людям, напоминая о необходимости покаяния.
  Но и сами по себе такие, например, явно сатанинские изобретения, как книгопечатание, современные средства массовой информации, как нельзя лучше выполняя свою задачу по нашему развращению и порабощению, одновременно способствуют христианскому делу проповеди Евангелия 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам'(Матф.24:14). Такой неоднозначный смысл можно обнаружить во всех наших 'достижениях'. Важно уметь во всем выделить нужное нам.
  Так и все наши искусственные потребности, порабощая нас, должны иметь и, конечно, имеют не один только отрицательный смысл.
  И все же я считаю, что если всемогущий Бог может обращать действия сатаны нам на пользу, то несовершенному человеку делать это лучше не пытаться. 'Дружба с миром есть вражда против Бога'(Иаков.4:4), 'И не сообразуйтесь с веком сим'(Рим.12:2) - учит нас Евангелие. Христиане надеются без вреда для души пользоваться научными открытиями и техническими усовершенствованиями - и вдруг оказываются в полной зависимости от них, так что уже иначе и жить не могут. Печален не плен - все мы пленники материального мира; печально согласие с пленом, оправдывание и приукрашивание, часто даже наслаждение пленом и воспевание его. Подчинение тюремному распорядку (до известного предела) не унижает узника. Но родным домом тюрьма становится только для закоренелого преступника. Нужно иметь очень большую веру и рассудительность, чтобы незаметно для себя не влипнуть в сатанинскую паутину, не включиться в чужую игру.
  Что ж делать, на каждом шагу нашей жизни сатана хитростью (перед которой бессильны хитрость и ум человеческие) принуждает нас соучаствовать в его делах. Но даже вынужденно пользуясь 'благами цивилизации', даже участвуя в их производстве ради поддержания физического существования, мы имеем возможность отдавать себе отчет, в ЧЕМ участвуем, и ограничивать это участие.
  Да и понятно уже, что отрицательные последствия любой нашей деятельности перевешивают положительные и, накапливаясь, ведут человечество к гибели. Такова судьба и каждого отдельного человека: сама наша жизнь разрушает наше тело и приближает его к смерти. Это основной закон всякой земной несовершенной жизни, поврежденной грехом.
  
  * * *
  Раздумывая о нашем образе жизни, я не искал аргументы ПРОТИВ, я искал аргументы ЗА. Мне хотелось оправдать человечество и тем самым самого себя. Последний мой аргумент был такой. Ну хорошо, мы устраиваем себе искусственную жизнь, порабощаем себя нами же созданными все более совершенными технологиями, средствами душевного и физического комфорта, извращаем и разрушаем нравственные основы жизни. Все так. Но что в этом плохого? Почему бы не принимать этот процесс как данность? Как принимаем мы восход и заход Солнца, смену времен года, эволюцию планет и звездных систем. Ну, будем мы другими. И что? Все в мире движется, развивается, меняется. Пытаясь так оправдать человека в его безудержном удовлетворении страстей, я подсознательно исключал из его жизни Бога. Но, оказывается, игнорировать Бога невозможно. Человек физически не может существовать без веры в Бога. Из его существования уходит смысл. А без смысла не может быть никакого существования.
  
  * * *
  'Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы' (2Тим.3:12).
  'Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо' (Лука.6:26).
  'Дружба с миром есть вражда против Бога...' (Иаков.4:4).
  'Меня мир ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы...' (Иоан.7:7).
  В самоослеплении мы радуемся свободе вероисповеданий в безбожном мире, забывая, что христиане по определению, по сути своей должны быть презираемы и гонимы в этом мире, принадлежащем сатане. Если сатанинский мир что-то нам позволяет - значит это ему выгодно. Давая свободу вероисповеданий, безбожный мир дает верующему человеку и свободу беспрепятственно участвовать во всех своих делах, пользоваться всеми своими 'благами'. Огромный соблазн, ловушка, многими не замечаемая, а потому особенно опасная. Последовательно противостоять способы избранные, единицы (например, монахи, отшельники, но это крайность, доступная немногим).
  Что-то не то происходит во многих церквах, называющих себя христианскими. Из религиозных общин они превращаются в социальные, культурные институты, в своеобразные клубы по интересам, часто с откровенно политической окраской, с ориентацией на те или иные политические силы.
  Периодически сотрясающие католическую церковь скандалы вокруг священников, уличенных в сексуальных извращениях, кроме негодования, должны бы вызывать и недоумение. Если ты не можешь и не хочешь жить иначе, что тебя привело в церковь? В миру грешить проще, там тебя никто за это не осудит. Ан нет, держатся за сутану до последнего. И никто не удивляется - в мире, 'лежащем во зле', статус служителя 'приватизированного' христианства почетен, выгоден, удобен.
  По слабости человеческой не хочется, тяжело, больно признавать, но лучшие времена для христиан - времена гонений. Сейчас не лучшие, опасные времена.
  
  * * *
   Ввели в употребление и затрепали, превратили в политический термин понятие 'свобода совести'. Подменяют им понятие 'свобода вероисповеданий'. Разве можно государственным указом сделать мою совесть свободной или несвободной?
  Мне могут запретить поступать по совести. Меня могут попытаться заставить поступать вопреки моей совести. Но тут возникает вопрос не о свободе совести (выбор за мною всегда), а о состоянии моего духа, твердости моих нравственных убеждений. Мне кажется, что понятие 'свобода совести' придумали люди бессовестные, думающие, что быть нравственным, порядочным человеком можно лишь с чьего-то разрешения.
  Еще когда западные 'голоса' кричали об отсутствии в Советском Союзе 'свободы совести', я не мог поверить, что мой дед, за веру в Христа ушедший на 25 лет в воркутинские лагеря, не имел свободы совести, не был нравственно свободным человеком. Впрочем, как и мой отец, который, будучи фронтовым офицером и коммунистом, без колебаний отверг требование гэбистов отречься от своего отца-сектанта.
  Кто мне может запретить жить по совести? Если же я не живу по совести из страха или корысти, то невелика цена моей совести, не нужна ей никакая 'свобода'.
   Я подозреваю, что люди, заботящиеся о 'свободе совести', на самом деле подразумевают удобную, прагматичную 'свободу ОТ совести'.
  Совесть верующего человека принадлежит Богу и не зависит от преходящих житейских обстоятельств. Ограничения на свою свободу поступков могу наложить я сам - чтобы не подавать соблазна окружающим и не повредить своей душе, не оказаться противником Бога.
  'Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает.
  ....................
  Совесть же разумею не свою, а другого; ибо для чего моей свободе быть судимой чужой совестью?
  ....................
  Не подавайте соблазна ни Иудеям, ни Еллинам, ни Церкви Божией' (1Кор.10:23,29,32).
  Если я окажусь среди людей, чья вера не позволяет есть свинину, то и я не буду ее есть, хотя и знаю, что 'пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем' (1Кор.8:8).
  Апостол Павел лично совершил обрезание своего ученика Тимофея 'ради Иудеев, находившихся в тех местах' (Деян.16:3).
  И это не лицемерие, а подлинная свобода совести.
  
  * * *
  Нет никакого сомнения в том, что рост материального благополучия, комфортности нашей земной жизни, возможностей для получения новых знаний и впечатлений затрудняет путь духовного совершенствования. Можно и больше сказать: ведет к духовной деградации. Удовлетворение потребностей не знает предела, за удовлетворением одних рождаются другие, новые, все более изощренные. Когда-то хватало лаптей - сейчас подавай модные ботинки. И так во всем. Еще задолго до Христа знающий толк и в земных благах, и в земной славе Александр Македонский говорил: чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет. Страсть к чтению, музыке, театру, путешествиям люди, обманывая себя, назвали потребностями духовными. Впрочем, о 'духовности' этих потребностей говорить можно, но лишь имея в виду, что они являются атрибутами 'духовности' сатаны. Для человека есть единственная истинно духовная потребность - потребность в общении с Богом, в нравственном совершенствовании, в соблюдении заповедей Божьих. Все остальное - сатанинские имитации. Нам достаточно впечатлений и одного дня для духовной работы на долгие годы. 'Обогащая' свой духовный мир знаниями, впечатлениями, мы суживаем простор для такой работы, заполняя то место в душе, где должен жить Бог.
  Посмеет ли кто-то утверждать, что нынешний высокообразованный обыватель, разбирающийся в науках и искусствах, с помощью телевизора мгновенно переносящийся в любую точку земного шара, а то и буквально объездивший и облетевший полмира, живущий в комфортабельном, со всеми мыслимыми удобствами жилище, нравственно совершеннее неграмотного крестьянина прошлых веков, кроме своей деревни и курной избы ничего не знавшего, но жившего по Божьим заповедям.
  Если бы достижения культуры, цивилизации хоть на йоту улучшали человека, современные люди были бы совершеннее самых совершенных современников Христа, не знакомых с этими достижениями.
  
  * * *
   Не позволяй душе лениться!
   Чтоб в ступе воду не толочь,
   Душа обязана трудиться
   И день и ночь, и день и ночь! -
  хорошо сказал поэт Н. Заболоцкий.
  Напоминая о необходимом условии выживания человечества (что никогда не лишне), как призыв эти слова обращены в пустоту.
  Для духовного труда, как и физического, нужен стимул. У верующего человека он есть - Бог, Царство Небесное. Поэтому ему призывы к духовному труду не нужны, как не нужны призывы сеять хлеб, шить одежду, строить жилища. А у неверующего? Все его стимулы, потребности здесь, на земле. Поэтому они не могут не сводиться к стремлению жить легче, удобнее, приятнее. Мы только и делаем, что ищем, как бы облегчить, украсить свою земную жизнь.
  Кажется, нас мало беспокоит, что при растущей образованности, все большей доступности любой информации, наша внутренняя жизнь, жизнь души упрощается, облегчается, становится какой-то внешней, поверхностной. Мы отучиваемся глубоко задумываться, не умеем и боимся оставаться наедине с собой. Мы тонем в море информации, впечатлений, теряем сами себя.
  Мы бессознательно выбираем такие пути движения культуры, которые были бы наиболее легкими и приятными для души. Над созданием и распространением древнего эпоса, мифов, легенд трудились души многих поколений. Также и письменная, книжная культура создала великие образцы работы духа, потому что и создание, и восприятие ее требуют активного участия ума, воображения, всех сил души. И вдруг чей-то коварный подарок - кино, телевидение. Море зрительных впечатлений без всякой необходимости прилагать усилия души. Что еще надо ленивому человечеству?
  Хлеба и зрелищ! - требовал плебс (и не только плебс) Древнего Рима, не подозревая, что приближает собственный конец. Мы требуем того же, знаем, чем кончил Древний Рим, и судьбу принимаем с их же безмятежностью. По-видимому, это правильно, если ничего изменить нельзя. Но зачем торопиться?
  
  * * *
  Еще древний мудрец Аристотель две с лишним тысячи лет назад начал свои философствования с бесспорной посылки: все люди от природы стремятся к знанию. Ну что ж, все верно, природа наша действительно такова. Но Аристотель не знал истинного Бога. Нам же, знающим Христа, не мешало бы помнить, что такова наша греховная природа, которую человек приобрел после и в результате грехопадения.
  'И заповедал Господь человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь' (Быт.2:16-17). 'Смертью умрешь' - это значит, что способность к познанию человек мог получить, только будучи изгнан из рая, отлучен от Бога (от истины), став конечным и смертным. В вечности знания нет, оно 'упраздняется'. 'Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор.13:8).
  Как и всякая земная страсть, стремление к знанию ненасытно, бесконечно, оно подобно сизифову труду, вычерпыванию океана, бегству белки в колесе. Как и всякая страсть, оно подменяет влечение к Богу, является одной из его сатанинских имитаций.
  Есть принципиальная разница между знанием и истиной. Знание неполно, текуче, изменчиво, истина - постоянна и вечна. Думаешь еще: каково соотношение между знанием и верой? 'Верую, потому что абсурдно'. Вера не признает абсурда. В мире, созданном Богом, не может быть абсурда, хаоса, случайности. Все эти понятия - порождение нашего ограниченного ума. В бесконечном и вечном сплетении причин и следствий обусловлено движение каждого атома, и ни один волос с нашей головы не падает случайно. 'У вас же и волосы на голове все сочтены'(Матф.10:30). Любое событие - всего лишь крохотное звено в цепи причин и следствий, уходящей в бесконечность, к Богу. Умножением знаний мы как будто бы можем прояснить некоторые области абсурдного, случайного (другим словом - непонятного). Но это не приближает нас к постижению истины. Истина - в Боге. Иисус сказал: 'Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными' (Иоан.8:31-32). И еще Он сказал: 'Я есмь путь и истина и жизнь' (Иоан.14:6). Истина освобождает человека от греховной природы и связанных с ней страстей: к знанию, к богатству, к власти, к славе..., поддаваясь которым человек становится идолослужителем.
  В процессе познания истины участвует весь человек (в том числе и наши знания). Но пребывание в истине - это не процесс, а вневременное состояние, в котором 'и пророчества прекратятся и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор. 13:8). Так, чтобы дышать воздухом, мне не нужно о нем знать. Я думаю о нем, когда мне его не хватает. На земле такое состояние достижимо нами 'отчасти'. Но наша частичная свобода в истине и есть та истинная свобода, что только и возможна на земле.
  Впрочем, Библия не отвергает всякое знание. Уж такова наша земная двойственная природа, что без знаний не обойтись, как не обойтись без материальной пищи. Но есть знания 'добрые', 'рассудительные' - и знания 'пустые', 'лжеименные'. Библия учит осторожности в обращении со знанием.
  'Знание надмевает, а любовь назидает. Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать; но кто любит Бога, тому дано знание от Него' (1Кор.8:1-3).
  Человек может иметь свои представления о допустимых для него границах познания - в зависимости от близости его к Богу, то есть к истине.
  В православном церковном словоупотреблении встречается выражение 'похоть знания'.
  Павел Флоренский, священник и, к тому же, ученый, физик и математик, считал, что 'обуздывать жадность в познании есть такая же добродетель, как полагать предел похотям плоти'.
  К этому можно добавить, что если физическое обжорство приводит к разрушению тела, то интеллектуальное обжорство может привести - и приводит - к разрушению духа.
  К Богу приводят не знания, а Сам Бог по Своей воле открывается человеку - конечно, с согласия самого человека. Чуть ли не с детства склонный к рефлексии, к раздумьям о смысле жизни, я настраивался поступать на философский факультет университета, но силою обстоятельств оказался на филологическом факультете. Теперь вижу, что Сам Бог отвел от меня опасность бесплодного погружения в бездны человеческой премудрости, а направил туда, где я просто учился словесному выражению мыслей и чувств, которые Он был намерен Сам вложить в меня.
  
  * * *
  Читая ученые сочинения о Богочеловечестве, о Софии-Премудрости (в Библии, кстати, я таких понятий не нашел), о соборности, о сущности Троицы, Евхаристии и т.д., задаешься вопросом: зачем и для кого это пишется? Можно ответить так: чтобы помочь себе и людям в Богопознании. Сам хочу того же. Но как могут все эти сочинения помочь, к примеру, малообразованной деревенской старушке, понятны ли они ей, нужны, интересны? Путь к Богу должен быть открыт, доступен и понятен всем. Только такой путь может быть правильным.
  Почему мы прибегаем к рациональным объяснениям иррационального? Ведь не нуждались в таких объяснениях наши предки. И сейчас большинство верующих в них не нуждаются. Для них достаточно свидетельства. А бесконечные мудрствования нужны тому, кто 'горд, ничего не знает, но заражен страстью к состязаниям и словопрениям, от которых происходят зависть, распри, злоречия, лукавые подозрения, пустые споры между людьми, чуждыми истины, которые думают, будто благочестие служит для прибытка. Удаляйся от таких' (1Тим.6:4-5). Не мешало бы набраться мужества и признать, что так или иначе эти слова касаются всех нас, поспешающих за современной 'мудростью'.
  Я долго не понимал и не принимал предостережений священников от неумеренного изучения Библии. В руках противников Церкви простое и удобное, на первый взгляд неотразимое оружие: дескать, скрывают подлинное учение от простых людей, чтоб легче было их обманывать, держать в повиновении. А иначе зачем?
  Когда-то в юности, будучи далеким от Бога, я читал Библию, как и многие другие книги, из 'природной' потребности в приобретении знаний, из любознательности, - конечно, отдавая себе отчет в ее важности. Чтение давалось мне с трудом, как и всем неверующим. Я был подобен человеку, приступающему к изучению, скажем, физики, и при этом не верящему не только в истинность ее законов, но и в существование людей, их открывших. На каждом шагу я натыкался на нелепости, противоречия, наивные сказки и предрассудки, 'благоглупости'. И все же я 'ознакомился' с Ветхим и Новым Заветами, с историей и учением Христа основательнее, чем многие верующие. До сих пор со стыдом вспоминаю, как своими 'каверзными' вопросами я 'ставил в затруднительное положение' пожилого пресвитера-пятидесятника, за веру немало лет отсидевшего в тюрьмах.
  Но все мои знания Библии ни на шаг не приблизили меня к Богу. Еще многие годы мир веры, при внешнем с ним знакомстве, был чужим для меня. Должны были произойти разные события, встречи, размышления, чтоб я оказался в том состоянии, в каком нахожусь сейчас. А что знания? Их могло быть и меньше. Может быть, даже лучше, если б их было меньше.
  А вот сейчас я открываю Библию, читаю - и возникает ощущение, что смысл всего, там написанного, я знал всегда, от рождения. Образно выражаясь, я как бы узнаю химический состав воды, которую пью ежедневно. Но чтобы не умереть от жажды, разве обязательно знать состав воды, которая тебя спасает? И разве спасет человека знание состава воды при ее отсутствии?
  Вступив в близкие, родственные отношения с Богом, я уже не могу не любить Его и Его творение, меня этому специально учить не нужно; соответственно, не нужно указывать на то, чему следует учиться: смирению, послушанию, миролюбию, бескорыстию, самоограничению... - что само собою вытекает из любви к Богу и людям. Так в хорошей семье не нужно учить ребенка любить родителей, братьев и сестер (чему в общем-то и научить невозможно), а чему учить, всем понятно и без посторонних наставлений.
  В какой-то миг самообольщения у меня даже мелькнула дерзкая мысль, что, впустив в сердце Христа, предоставив свободу действия Святому Духу, я мог бы и не читать Библию ('Когда же придет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину' (Иоан.16:13)). Но я хочу читать Библию и знаю, что не могу не хотеть этого. Однако ищу и нахожу в Библии не новые истины, а оформление, совершенствование, развитие того, что во мне уже есть. 'Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности' (2Тим.3:16).
  Мне не помешает знание состава воды, которую я пью, наоборот, поможет не выпить по ошибке воды нечистой, зараженной, отравленной. (А пьют же такую ядовитую воду многие, называющие себя христианами и идущие к экстрасенсам, гадалкам, колдунам, астрологам.)
  В то же время буквоедское изучение Библии без путеводного огня Святого Духа, поиски учения, а не Бога, учения без веры порождает бесчисленные уродливые ереси, заводит 'неутвержденные души' в такие глухие дебри, откуда уже и выйти бывает невозможно, где не остается места для Святого Духа (самый показательный пример - учение иеговистов, вышедшее из кружка 'исследователей' Библии).
  Если человек хочет понять Библию, он должен не 'изучать' ее, а идти в Церковь. Потом появится потребность в чтении Библии, а если надо, то и в изучении; но это будет совсем другое изучение.
  Даже и верующего, но недостаточно утвержденного в вере человека, излишние мудрствования могут поколебать, сбить с пути. Поучительна известная притча о сороконожке, которую спросили, какой из ног она делает первый шаг. Сороконожка задумалась - и разучилась ходить.
  Выходит, что не так уж и не права традиционная Церковь в своих предостережениях.
  
  * * *
  Почему я считаю Библию Словом Божьим, а христианство единственно правильным ответом на все вопросы о смысле жизни?
  Люди сочинили немало книг, нужных во все времена. Эти книги помогают нам ориентироваться в окружающем мире, осмысливать его, они нас учат, воспитывают, формируют и меняют взгляды. Но все они лишь часть земного мира, спутники нашей земной жизни. Для вечности они непригодны. Ни одна из них не в состоянии изменить нашу природу, из земной, плотской преобразить ее в небесную, духовную, освободить нас от рабства тлению, возвысить над миром. Такую поистине чудесную силу может иметь лишь Слово Божье.
  Священные книги мировых религий - буддизма, ислама, - определяя судьбы народов, накладывая неизгладимую печать на их духовный облик, оставляют их зависимыми от земного мира. Буддизм как будто противостоит миру страданий, но в своем противостоянии от него и зависит, не предлагая взамен ничего, кроме небытия. Ислам, обещая награду в раю за 'правильное' поведение на земле, недалеко ушел от закона Моисея, слегка его видоизменив, приспособив к новым историческим условиям. И только Слово Божье, Христос, через 'рождение свыше' освобождает нас от всех земных законов, подключает к новой вечной жизни. 'Я пришел для того, чтоб имели жизнь и имели с избытком'(Иоан.10:10).
  
  * * *
  При чтении многословных, глубокомысленных, 'научных' анализов и 'опровержений' Библии бросается в глаза одна удручающая закономерность: их авторы неспособны приподняться над своей земной природой, посмотреть на себя со стороны и поэтому замыкаются на изучении несущественных (для верующего) мелочей. Ну, докажете вы мне, что в Библии отразились верования разных народов, окружавших Израиль; что упоминаемые в ней события не происходили в то время, в том месте и описанным образом; что некоторые ее тексты принадлежат не тем авторам, о которых мы знаем.... И что? Есть Правда, которая выше куцей правды наших земных чувств и представлений. Как говорил один верующий: если бы в Библии было написано, что не кит проглотил Иону, а Иона кита, я бы поверил и тому.
  Мне не важен механизм, с помощью которого ко мне пришло Божье Слово, он мог быть любым. Главное - Божье Слово ко мне пришло. Мне не важна земная 'историчность' событий и персонажей Библии. Мне достаточно, что все это существует в духовном мире, а значит - существует вообще.
  Однажды молодые, очень современные протестанты подсунули мне листовку, распространяемую каким-то православным монастырем: посмотри, чему эти люди верят! Какая темнота! В листовке с полной серьезностью рассказывалось о некоем живущем в наши дни арабе-христианине, за веру в Христа буквально разрезанном на кусочки, а потом чудесным образом воскресшем. Читать такое было неловко; и раньше я сомневался в 'исторической достоверности' некоторых эпизодов из житий святых. Но теперь подумал: причем здесь 'историческая достоверность'? Ей поклоняются, ей подчиняются, от нее зависят люди, всецело порабощенные временной реальностью материального мира, на словах иногда и признающие существование иной, вечной духовной реальности, но не знающие ее, не живущие в ней. А в этой иной реальности возможно все.
  
  * * *
  'Начало мудрости - страх Господень' (Пс.110:10).
  Тоже один из камней преткновения для 'поврежденного' ума. Не хочет этот ум, порабощенный животной природой, допустить, что может быть иной страх, чем инстинктивный страх перед болью, наказанием, лишениями, смертью; что может быть страх, производный от любви. Верующий человек любит Бога, и поэтому боится Его огорчить, нарушить Его волю. Прообраз этого страха мы видим в любви к своим родителям, которых тоже боимся огорчать.
  
  * * *
  Читаешь, читаешь - и удивляешься, озадачиваешься изворотливостью, лукавством человеческого ума. Баптистский пастор (и одновременно доктор философии, магистр теологии), американец Харви Кокс все немалые запасы своего ума и образованности, мастерства логических построений привлекает для того, чтобы доказать, что современный секулярный (безбожный) человек, 'прагматик и профан', как он его называет, по своему мироощущению, духовному состоянию ближе к Библии, чем его верующие предшественники. Пренебрежительно сравнивая Бога с 'универсальной отмычкой', Х. Кокс утверждает, что, обходясь без такой 'отмычки', но свято веря в правильность своего образа жизни, 'прагматик и профан' в полной мере отвечают замыслу Бога о человеке. А Евангелие и вовсе представляет как 'призыв к творческой и зрелой секулярной жизни', 'призыв быть человеком нашей технической эры со всем, что отсюда следует, и стремиться сделать этот мир по-настоящему человеческим обиталищем для всех, кто в нем живет' ('Мирской град' - 'Знамя', 1992, ?9). Книга имела в Америке грандиозный успех. Еще бы! Это надо уметь - с христианских позиций оправдать безбожие, приверженность ценностям земного материального мира, полную подчиненность им изобразить как высшую добродетель. Изощренный ум находит для этого весьма убедительные доводы - для людей, не верующих в Бога и обожествляющих человека и его разум. Причем характерно, что доводы эти Х. Кокс ищет не столько в Библии (нет их там), сколько комментируя таких же, как он, 'совопросников века сего'.
  Чему учит этот пастор своих прихожан? Догадываюсь, что не часто он вспоминает слова Христа 'Царство Мое не от мира сего'... Впрочем, если и вспоминает, то, конечно же, без труда выворачивает их как хочет, - известно, с чьей помощью.
  Задумаешься еще и вообще о роли протестантизма в мире. Не зря же марксисты видят в протестантизме идеологию буржуазии.
  Христос не учит нас изменять мир. Что толку менять, совершенствовать то, что обречено на уничтожение. Христос учит нас 'не дружить' с миром, 'не любить' мира, который 'лежит во зле' независимо от нашего участия в его делах, тем более, что и 'дела его злы'. 'Дружба с миром есть вражда против Бога' (Иаков.4:4).
  Христос пришел не для того, чтобы помочь нам устроить благополучие временной земной жизни. Он пришел, чтобы приготовить нас к жизни в вечности.
  Христос ждет от человека не 'улучшения' его падшей природы, а ее полного изменения, 'рождения свыше'. Так и христиане призваны не 'улучшать', 'совершенствовать' мир, 'лежащий во зле' (что означало бы 'совершенствование' зла - в мире это делается очень успешно), а быть 'светом мира', 'солью земли'. Христианство учит нас изменять себя. 'И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия...' (Рим.12:2).
  
  * * *
  'Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одном станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне' (Матф.6:24).
  В книге протестантского писателя Клайва С.Льюиса я вычитал хитромудрую мысль о том, что для неверующего человека многие земные идеалы (чести, верности, справедливости, 'романтической' любви к женщине и т.п.) могут служить 'детоводителями' к христианству. Конечно, автор вынужден признать, что сами по себе эти идеалы к Царству Небесному не ведут, но быть ступенькой на пути к Богу могут, душе по крайней мере не вредят. Да и о всех наших земных делах К. Льюис благодушно замечает: 'Если наша работа может быть безвредной и даже полезной, мы вправе делать ее во славу Божью'. (Неоднозначности критериев 'полезности' и 'вредности' автор не замечает.)
  Несколько лет назад мне не приходило в голову оспаривать эту точку зрения. Я даже готов был восхищаться умением автора так 'тонко', 'по-христиански' доказать 'богоугодность' практически любых человеческих дел. И это при том, что я был искренне верующим человеком. Теперь-то я понимаю, что привязанность к миру была у меня сильнее веры в Бога. Как миллионы других, как тот же К.Льюис, я подсознательно хотел 'служить двум господам'. И сейчас, проклиная свою слабость, продолжаю делать то же. Как и миллионы других. Но хоть не будем возводить свою слабость в ранг служения Богу.
  
  * * *
  А вот образец набравшейся от Запада нашей доморощенной женской 'мудрости' - Светлана Семенова. 'Всю ночь читал я Твой завет...'. 'Новый мир', 1989, ?11.
  '... у Христа рядом с обещаниями всеобщего спасения возникает угроза вечных мук для нераскаявшихся грешников в 'печи огненной', где 'плач и скрежет зубов'. Такое очевидное противоречие останавливает и разрывает человеческое сердце, как всякая безысходная земная трагедия. Эта реакция ставит, впрочем, под сомнение само противоречие, обличая его земную, мстительную природу, особенно когда оно воспринимается в методичной раскладке Откровения Иоанна Богослова: праведники, 'овны', обретают бесконечную радость жизни вечной, обоженной, а большинство, навсегда проклятые, сбрасываются как скверные 'козлы' в 'озеро огненное, горящее серою'. Однако так буквально понимаемое разрешение конечных судеб не есть ли казнь для всех: и не только для грешников, но и для праведников - настолько ли уж сладко им, самым чистым и совестливым, быть свидетелями мук своих ближних, да и просто других людей? И возможен ли садизм в Царствии Небесном, может ли оно держаться таким страшным напряжением полюсов?
  Да будет позволено предположить, что слова самого Христа дают основание полагать другое: грозя истреблением 'соломе', 'плевелам' человеческим, они имеют в виду не людей, которым Христос открывает возможность стать причастниками нового божественного порядка бытия ('...и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым' (Лука.6:35)). Погибели, полному уничтожению подлежат природные, греховные качества людей. Подобная операция просеивания или выжигания разной интенсивности не может не предстоять всем. 'Ибо всякий огнем осолится...' (Марк.9:49). 'Ибо знайте, что никакой блудник, или нечистый, или любостяжатель, который есть идолослужитель, не имеет наследия в Царстве Христа и Бога' (Ефес.5:5). Действительно, носители этих качеств совершенно там немыслимы. Конкретный человек и не может быть воплощением одной отрицательной черты. Ведь даже к подвижникам такие соблазны подкрадывались и одерживали временную победу. В качествах можно раскаяться, от них можно освободиться, для этого не надо всего человека губить. 'Он же сказал в ответ: всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится' (Матф.15:13). Как это понимать? Ведь тут же сказано, что и добрые и злые - Его твари и над ними равно всходит природное солнце, как и взойдет солнце преображения и спасения. Следовательно, искоренению подлежат те черты, что не от Бога, не от Его собственной сущности, не от Высшего Идеала, в который должны облачиться Его твари'.
  Весьма привлекательная, утешительная точка зрения. Образец изворотливости ограниченного земного ума. Дальше идут рассуждения по теме 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12). Но к чему любые усилия, борьба со страстями и пороками, если всемилостивый Господь всех нас от них освободит, очистит и примет в Свое Царство. Позиция похлеще, чем нигилистическое: Бога нет - все позволено. Здесь так: Бог есть, но все равно все позволено, потому что Он все исправит и простит. Домудрствовались.
  Так думать могут люди, не понимающие, что значит 'родиться свыше', по существу - неверующие. Или верующие, как 'веруют и бесы', которые 'трепещут'.
  Качества не существуют отдельно от личности, они характеризуют личность. 'Блудник, нечистый, или любостяжатель' - это не качества, это личности, в которых от 'Высшего Идеала' не может быть ничего, потому что тот, в ком есть хоть искра от 'Высшего Идеала', вера в Бога хотя бы 'с горчичное зерно', человек, 'рожденный свыше', - не будет ни 'блудником', ни 'нечистым', ни 'любостяжателем'.
  А что до соблазнов, которые 'подкрадывались' к подвижникам и 'одерживали временную победу' - так ведь они не делали подвижников 'блудниками, нечистыми, любостяжателями'. Наоборот, вызывая муки раскаяния, не давали самообольщаться, укрепляли в вере и благочестии.
  Настоящий 'блудник, нечистый, любостяжатель' - это не тот, кто, поддавшись временной слабости, изменил жене, напился пьяным, украл, а потом искренне раскаялся; а тот, кто такое поведение считает нормой жизни (сам при этом может вести жизнь на вид вполне добропорядочную). Мир, в том числе и 'христианский', переполнен такими 'блудниками' и 'любостяжателями'.
  'Выжигание' греховных качеств человека, личность которого и состоит из таких качеств - что как не ад, 'геенна огненная' для 'всего человека'? Что от такого человека останется для Царства Небесного?
  У нас есть основания как угодно иносказательно понимать и 'огонь вечный', и 'геенну огненную', и 'озеро огненное'... Но Бог поругаем не бывает; не допускает разных толкований рассыпанное по всему Писанию обещание каждому воздать по 'делам' и 'помышлениям'. Свою судьбу мы выбираем сами, и нечего Бога винить.
  Да и вообще, истинно верующий меньше всего думает о посмертных муках. Он озабочен, как бы угодить Богу.
  
  * * *
  Ограниченному земными представлениями, сомневающемуся, 'поврежденному' уму трудно (а обычно и невозможно) примириться с существованием ада как места вечных мучений. Традиционные церкви, верующие 'по-детски' (какой и должна быть подлинная вера), принимают ад без сомнений и логических объяснений, оправданий. Но земной ум, даже и верующий в Бога, но не доверяющий Ему, требует таких оправданий. Как-то не совмещаются в нашем сознании (и в нашей совести) полнота Божьей любви и милосердия с вечными муками нераскаявшихся грешников.
  Философы и богословы веками ломают головы над разрешением этого противоречия. Для меня, знающего о вечности всего существующего, каждого мгновения бытия, такого противоречия нет.
  Как говорится об аде в Евангелии? Грешники 'извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов'(Матф.8:12), 'ввержены в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает'(Марк.9:45-46); их 'участь в озере, горящем огнем и серою; это - смерть вторая'(Откр.21:8).
  Эти описания ада что-то мне сильно напоминают. Не о мире ли, в котором мы живем, временном и одновременно вечном, в котором царствуют смерть и ад, побеждаемые Христом ('Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?'(1Кор.15:55)), ведется речь? Что по отношению к Царству Божьему наш мир 'тьма внешняя', где 'плач и скрежет зубов' - точнее не скажешь. Но и 'озеро огненное', и 'геенна огненная', 'где червь их не умирает, и огонь не угасает' - это образные определения, тоже очень реально изображающие состояние нашего мира.
  Еще прозрачнее говорит об этом апостол Петр, напоминая, что Давид 'прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления' (Деян.2:31). В Псалтири: 'Ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление'(Пс.15:10). На основании этих слов можно предположить, что в аде возможно и тление! А как иначе, если там 'червь их не умирает'? Навечно заброшены в земной временный мир, в ад, во 'тьму внешнюю' души, порабощенные этим миром, не имеющие связей, точек соприкосновения с Христом, с Царством Небесным (поэтому нельзя говорить о 'несправедливости' пребывания в аду тех, кто не знал Христа не по собственной вине). Это не обязательно мир в знакомом нам состоянии, возможно и 'озеро огненное' в буквальном смысле. И также: 'не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его'(1Кор.2:9).
  Но бесконечность, величие Божьей любви и милосердия в том, что НАВЕЧНО сохраняется надежда на спасение ДЛЯ ВСЕХ, потому что вечна и Жертва Христа. Господь желает, чтобы 'все пришли к покаянию'(2Петр.3:9). Так неужели желание Бога может не исполниться?
  Я ловлю себя на том, что в таком понимании ада приближаюсь к индуистским, буддистским представлениям о 'перевоплощении' душ. Ну что ж, это даже хорошо. В своем христианском миропонимании я не могу принять колесо 'перевоплощений' и безжизненную нирвану как единственную реальность. Для меня единственная реальность - это живой Христос и жизнь вечная в Царстве Божьем. Но мои соприкосновения с буддизмом не тревожат меня, в них я нахожу признаки единства духовного опыта человечества.
  Допускаю, что все вышесказанное не более, чем упражнения моего земного спекулятивного ума, которые могут быть интересны для такого же ума, а для подлинной веры не имеют значения. Думаю, что Библии, как и учению об аде традиционных церквей, они не противоречат.
  Не так уж и важно, как мы представляем ад и рай, ангелов и демонов, Бога и дьявола. Для кого-то Бог - это дедушка с бородой, а дьявол и его служители поджаривают грешников на сковородках. Мифологическое восприятие жизни не делает это восприятие неправильным по сути. Наши представления всегда будут обусловлены и ограничены нашей земной природой и субъективными, то есть мифологизированными. Теория относительности - миф не в меньшей степени, чем похождения Зевса или Венеры. Важно, насколько наши представления соответствуют сущности и отношениям действующих в мире сил, и - еще важнее - как они отражаются на состоянии нашей души, наших чувствах, помышлениях и делах, нашем отношении к миру.
  Так и представление о вечности всего существующего не имеет никакого практического значения для моей повседневной жизни. Разве что лишний раз подчеркивает мою ответственность перед Богом и удовлетворяет какие-то потребности рефлектирующего ума. Мою веру в Христа это представление не затрагивает.
  
  * * *
  Жутковато видеть, как изобретательно используют люди христианство, приспосабливая его к своим потребностям, вкусам, интересам, амбициям. Не себя переделывают под него, а его под себя. Искренне называя себя христианами.
  Вот наткнулся на подборку статей Чеслава Милоша о католицизме. Всемирно известный писатель, лауреат Нобелевской премии. Христианство (в форме католицизма) - для него подходящее поле для философских упражнений, демонстрации высокого, оригинального интеллекта. В чем-то и политическое оружие. Все рассуждения из головы, в сердце Христа он, кажется, так и не впустил. Самое печальное, что сам он об этом не догадывается и необходимости в этом, как видно, не испытывает. Среди интеллектуалов таких много. Озабочены не тем, во имя чего и как правильно жить (это для них слишком просто, вульгарно), а тем, как 'самовыразиться', 'самоутвердиться', удивить мир талантами и умом, без всякой ответственности перед тем же миром, а главное - Богом. А знаем же, что 'Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых' (1Кор.1:27). И много об этом в Евангелии.
  (Надо сказать, что потребность 'самоутвердиться', 'самореализоваться', как и все наши потребности, в своем происхождении естественна и необходима. Все живое (да и неживое) создано, чтобы выполнить свое предназначение. Проблема в понимании предназначения. Для себя ли мы 'самореализуемся' или для Бога.)
  
  * * *
  Бесконечно заблуждаются, путаются люди в своих взаимоотношениях с Богом. Сколько бессмысленных, неправедных, а то и вовсе преступных деяний совершали, убежденные в своей 'богоизбранности', в том, что выполняют волю Божью. Так и нашпигована история этими одержимыми мессианством.
  Последним словом Жанны Д'Арк на костре было: 'Иисус!' И она сама, и многие тогда и по сей день считали и считают ее водимой Духом Святым (хотя сожгли ее как раз за обратное). Но подумаешь: могут ли быть благословенны Богом убийства для достижения каких-то земных, преходящих целей, пусть по чьим-то понятиям и возвышенных, справедливых? Перед лицом Вечности, то есть Бога, какое значение имело, кто победил бы в той войне, кто сидел бы на французском троне?
  Для христианина все события и окружающей жизни, и мировой истории имеют смысл лишь постольку, поскольку они отражаются на состоянии его души. Конечно, для судеб бессмертных душ живщих тогда людей имели значение события и итоги той войны, потому что живем мы в конкретных, сиюминутных обстоятельствах, сегодня должны делать свой выбор. Но как не всегда благоприятный с земной точки зрения исход ведет к духовным приобретениям в вечности. Чаще наоборот. Чаще побеждающий в этом мире терпит ущерб в вечности. Разве по-христиански отвечать злом на зло, ожесточаться? Разве не к смирению призывает нас Господь? И не гордыней ли взращены все эти герои-мессии?...
  Я думаю, что подлинные христиане, дети Божьи, в этом мире ни славы, ни почета, ни богатства не имеют. Мы о них и знаем редко.
  
  
  * * *
  Воздействие искусства на наш духовный мир так велико, что 'совопросники века сего' постоянно порываются сравнивать искусство с религией, а часто выводить одно из другого или даже ставить между ними знак равенства. О происхождении, сущности искусства писали и пишут давно, много и по-разному. Пусть себе пишут. Я же вижу великую (и опасную) силу искусства в том, что, используя реальность окружающего нас материального мира, искусство создает новую реальность, которая реальнее исходной. Мы знаем об условности, выдуманности художественных образов, и все же реальность выдуманных переживаний героев мелодрам и даже похождений фантастических инопланетных чудищ волнует нас сильнее, чем проблемы живущей по соседству больной старушки и уж тем более голодающих африканцев. Кого волнуют сейчас душевные терзания какого-нибудь конкретного, физически существовавшего русского студента XIX века? Да и что мы знаем (и хотим ли знать?) о них? Но выдуманный Раскольников и сейчас живет в нашем духовном мире, он для нас реальнее любого реально жившего тогда студента. А все потому, что вечная духовная реальность реальнее существующего во времени материального мира. И дело не в особой 'гениальности' Достоевского - в вечности существуют все создания человеческого духа. Просто по каким-то причинам (их много) об одних мы знаем, а о других - нет.
  Жизнь человека есть творчество. Хотим мы того или не хотим, что бы мы в этой жизни ни делали, в итоге все сводится к изменениям в нашем духовном мире, к 'воспитанию' души.
  В искусстве наши творческие способности концентрируются и выражаются с особой, я бы сказал - гипертрофированной силой. И поэтому так легко искусство превращается в один из самых могущественных идолов безбожного мира, поступает в услужение силам тьмы.
  Из трех авраамических религий (то есть опирающихся на священные книги Ветхого Завета) - иудаизма, христианства, ислама - почему-то именно христианство, возвысившееся над законом Моисея (в отличие от иудаизма и ислама, этим законом порабощенных) допустило самую большую уступчивость перед бесовским разгулом в искусстве (и не только в искусстве). На самом деле, конечно, не христианство уступило сатане, а безбожный мир, назвавший себя 'христианским'.
  Лицемерные 'христиане' прикинулись глуповатыми и уверили себя, что ясная Божья заповедь: 'Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им'(Исход.20:4-5) имеет в виду лишь языческих идолов. Не курим благовония перед книгами и картинами, не кормим статуи кровью и мясом жертвенных животных - и все в порядке. А что на 'алтарь искусства' приносим собственные (а иногда и чужие) жизни - это не идолослужение, это даже 'возвышенно', 'благородно', это даже признак 'духовности' (тут они правы - сатанинской 'духовности' у них хоть отбавляй). В самом нашем обращении к перу, кисти, мрамору имеется начало идолослужения, если мы побуждаемся к этому не потребностью Богопознания, а нашими человеческими страстями. Не случайно среди служителей искусства нет глубоко и честно верующих христиан. И так же не случайно, что высшего совершенства искусство достигает в его языческих образцах.
  Величайший грех искусства - в поэтизации, эстетизации порока. В этом и признак одержимости его бесовством. Искусство изображает человека и мир в современном их состоянии, то есть в таком состоянии, в какое они превратились после грехопадения. Воспевать, благословлять это состояние, возбуждать любовь к нему, да и просто фиксировать как единственно возможное - значит отвергать высокое божественное предназначение человека, выходящее за пределы его современного состояния.
  Во всех произведениях искусства (и самых неумелых, бездарных, лживых) есть своя правда жизни (хотя бы правда неумелости, бездарности и лжи). Но органический порок всех произведений искусства (и самых великих) в том, что их маленькая правда существует отдельно от Правды Божьей, от Истины. И потому склонна себя преувеличивать, заслонять собою, а чаще подменять Правду Божью. Искусство интересуют окрестности истины, блуждания вокруг нее. Сама истина искусству не нужна, потому что она неизменна и не может быть предметом искусства.
  На словах мы осуждаем и прелюбодеяние, и стяжательство, и насилие, ложь; но как двусмысленно, лукаво наше осуждение, как красивы, привлекательны порою в искусстве и прелюбодеи, и стяжатели, и мошенники, и убийцы... Мы сочувствуем им, а то и любуемся, а иногда и оправдываем их. Совсем немного найдем истинно нравственных произведений, где добродетель привлекательна. Зато не счесть оправданий порока, рядящегося в одежду добродетели. Вся наша классическая литература такова, включая и Пушкина, и Достоевского с Толстым.
  Я давно чувствовал какую-то неправоту тех (и себя тоже), кто, благодаря стечению обстоятельств, собственным склонностям получив определенные знания в области культуры, приобретя привычку быть потребителями (а иногда и производителями) культурных ценностей, на этом основании считает себя вправе относиться свысока к тем, кто таких знаний и привычек не имеет. Себя считают духовно развитее, выше. А следовало бы видеть просто разные социальные роли, разные уровни образованности, разные образы жизни.
  'Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание' (Гал.6:22-23).
  Такая ли духовность измеряется количеством прочитанных книжек, посещением театров, концертов, музеев?...
  Вспоминаю нашумевший в свое время художественный фильм 'Маленькая Вера' - о бездуховности провинциальной жизни 70-х годов 20-го века. Режиссер его, моих примерно лет и родом из моего города, свой фильм построил на реалиях жизни нашего города тех времен, а в одном из интервью так безоговорочно и определил ту жизнь как образец, символ бездуховности. Он и бежал из нашего города якобы от бездуховности (на самом деле, конечно, в поисках признания и успеха, если и имеющих отношение к духовности, то к 'духовности' сатанинской). Иной жизни он не захотел увидеть. Но я-то знаю, что как раз в нашем городе в те времена (и в другие тоже) духовная жизнь не замирала ни на минуту, знаю из опыта общения с баптистами и пятидесятниками. Другое дело, что признания в мире она не сулила, коммунистами скрывалась и подавлялась. Но действительно ищущие всегда находили, что искали.
  Только верующий человек может жить подлинно духовной жизнью. Когда я слышу, как о духовной жизни самоуверенно рассуждают люди неверующие, мне это напоминает рассуждения о вкусе меда человека, не пробовавшего его, а знающего разве что вкус сахара. Как бесприютный сирота не может по-настоящему знать, что значит жить в родном доме с любящими родителями, так неверующему недоступно понять, что такое подлинно духовная жизнь.
  Жизнь верующего человека протекает в постоянном диалоге, общении с Богом. И если в земной жизни встречи с духовно богатыми, умными, интересными людьми и нас как-то изменяет, обогащают, то что говорить о жизни с Богом, которая открывает в человеке такие захватывающие глубины, о каких иначе он бы и не заподозрил.
  Духовная жизнь должна давать плоды. Имея это в виду, образцами и симптомами бездуховности (или 'духовности' сатанинской) заслуживают считаться многие произведения художественного творчества (в последнее время растущие лавинообразно), таких плодов не дающие. То есть не способствующие росту в мире 'любви, радости, мира, долготерпения, благости, милосердия, веры, кротости, воздержания'. Вместо плодов духа с упоением культивируется то, что апостол Павел назвал 'делами плоти': '...они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное' (Гал.5:19-21).
  При этом мы не устаем изощряться в эстетической заманчивости упаковки.
  Мы всячески совершенствуем, украшаем и свое тело, и среду своего обитания. Однако чем комфортнее, изысканнее, 'красивее', 'гламурнее' становится внешний, предметный мир нашей жизни, чем больше сил и внимания расходуем мы на его обустройство, тем примитивнее, мельче наша духовная жизнь. В мире растет количество той 'красоты', которая не спасет его, а погубит.
  Литературные критики, пишущие о творчестве писателей-'славянофилов', не упускают случая отметить его более низкий художественный уровень, чем у писателей-'западников'. Ничего удивительного. Живущим духовными запросами 'славянофилам' не до ремесленных ухищрений 'западников', ослепленных 'красотами' видимого мира.
  А между тем, человек имеет счастливую возможность видеть подлинную красоту, которая 'спасет мир':
   Одна есть в мире красота -
   Любви, печали, отреченья
   И добровольного мученья
   За нас распятого Христа.
   (К. Бальмонт)
  Есть верный критерий для понимания роли в нашей жизни явлений культуры, искусства, литературы - Слово Божье, которое 'судит помышления и намерения сердечные' (Евр.4:12). Присутствует ли в этих явлениях то, что приближает нас к Богу -- вот главный вопрос.
  Мы, конечно, никуда не денемся от развращающего 'искусства для искусства', оно будет - по слову Христа: 'надобно придти соблазнам'. (К тому же, кто-то может прийти к Богу и, так сказать, от обратного.) В нашей власти выбирать, через нас ли эти соблазны придут, при нашем ли участии.
  Мы часто видим и привыкли уже к трагичности судьбы художника. Это верно - без трагедии нет художника. А причины трагедии обычно ищем в конфликте 'возвышенных' идеалов художника и косностью общества, 'толпы'. Есть и это. Но корень трагедии человеческого творчества в другом.
  У философов я встретил хороший термин - 'похищенное творчество', то есть творчество эгоистическое, направленное только на удовлетворение наших человеческих потребностей безотносительно к роли человека во Вселенной. Другими словами, данную нам Богом способность творить, которая и делает нас богоподобными, созданными по образу и подобию Божию, мы используем не по назначению. Искренний художник чувствует это. Отсюда и трагичность его судьбы.
  
  * * *
  Философы немало помудрили над происхождением чувства вины у человека. Христиане говорят о врожденности этого чувства и объясняют его просто и понятно - нашей изначальной греховностью. Но можно порассуждать и детальнее.
  Действительно, мы виноваты с момента появления на свет, виноваты, даже если не брать во внимание чисто религиозное обоснование этой вины, виноваты перед самими собой, перед человечеством, перед природой. Само наше появление на свет предполагает обретение нами каких-то обязанностей. Иначе не было бы смысла в нашем рождении. Мы должники. Еще не совершив как будто никаких по-настоящему значимых поступков, мы мучаемся беспричинной тоской, тягой к чему-то неосознаваемому. И так рождается мощный стимул к самосовершенствованию, а в основе всего - чувство вины, глубочайшая суть которого - в нереализованных божественных возможностях человека. Мы виноваты в том, что не выполняем или плохо выполняем свое предназначение.
  Не имеют врожденного чувства вины животные, потому что их жизнь на земле полностью соответствует их предназначению.
  Убивают в себе чувство вины атеисты, исключившие себя из Божественного Порядка Бытия.
  
  * * *
  И из Писания следует, и на самом деле так есть, что истинное христианство стоит вне общепризнаваемой мировой культуры. Вернее сказать, христианство имеет свою культуру, скромную, без претензий на высокие эстетические качества. Проблемы эстетики в христианстве вообще несущественны (если они есть) и неотрывны от этики. В той культуре, что мир называет христианской и ценит, он отдает предпочтение эстетическим качествам, а не духовному содержанию, о чем обычно и речи не заводится. Не случайно древнерусские иконы и храмы, церковная живопись и архитектура западноевропейского Средневековья и Возрождения заслуженно считаются вершинами мировой (мирской) культуры наравне с искусством Древней Греции и Рима, Индии и Китая. То есть в христианской культуре мы ценим как раз то, что в ней есть нехристианским, языческим.
  Для православного христианина икона - не живописная картина, не объект эстетического переживания, а материальный символ иной жизни, духовной.
  Плоды христианской культуры духовны и ведут нас в жизнь вечную, а прекрасные творения рук человеческих привязывают нас к этому миру, обреченному на уничтожение со всеми достижениями культуры, даже самыми совершенными.
  Имеется богатая христианская литература, но и с ней путаница немалая. Мир может назвать христианским писателя, который по-настоящему и христианином никогда не был (Л. Толстой, например), либо был плохим христианином (Ф. Достоевский), ценность писаний которого для мира не в христианстве автора, а в необычном взгляде на мир, в душевных сомнениях, терзаниях, умело и живописно выраженных. А сегодня до того доходит, что под христианскую литературу подводится вполне мирская литература о верующих, священниках, монастырях. Как если бы книги об индейцах проходили по разряду индейской литературы.
  С другой стороны - мир настойчиво старается объявить Библию величайшим памятником мировой человеческой культуры, с чем христианин согласиться никак не может, поскольку для него Библия - Слово Божье, а не продукт какой-то культуры.
  Долгое время (и сейчас от этого не совсем избавился) у меня вызывали досаду художественная беспомощность, примитивность, порой безграмотность христианских песнопений, нравоучительных рассказов, стихов. Искушенному в мирском изощренном искусстве уму больших усилий стоит понять и принять иные мерки, в расчет берущие в первую очередь не ремесленные навыки, а чистоту, искренность и глубину духовных порывов. Богу не важно, какими словами, насколько грамотно, красноречиво обращается к Нему человек; важно, насколько человек близок к Богу сердцем.
  Впрочем, грамотность, образованность, неверующему создающая дополнительные препятствия на пути к Богу, верующему отнюдь не повредит (в меру).
  
  * * *
  По привычке продолжаю читать много литературы и художественной, и общественно-политической, и научно-популярной, и всякой другой. Но получаю только сожаление о собственном не лучшим образом растраченном времени и о напрасном труде авторов всех этих книг. Горы не только бесполезной, но чаще всего вредной макулатуры. Но обходиться без этого не могу. Мы создали искусственную жизнь, состоящую из искусственных потребностей, и считаем ее нормальной, естественной. Мы отравлены литературой, телевидением, музыкой, всей нашей так называемой культурой. Натуральная наркомания, рабство.
  Почему мы уверены, что люди нуждаются в высоком культурном уровне? Почему мы думаем, что человеку лучше разбираться в музыке, живописи, литературе, чем не разбираться в них?
  Какой-то великий музыкант сказал собеседнику, не понимающему и не любящему классическую музыку: ну что ж, это всего лишь печальный факт вашей биографии. Но почему печальный? Почему этот музыкант не считает печальным фактом своей биографии то, что он не был, к примеру, алкоголиком, наркоманом, а значит не испытал те блаженные чувства, что испытывает опохмеляющийся алкоголик или уколовшийся наркоман? Чем его чувства лучше чувств алкоголика или наркомана?
  А я бы идолослужение музыканта назвал фактом биографии куда более печальным, чем алкоголизм или наркоманию. Потому что алкоголику или наркоману легче осознать ужас своего падения и спастись, чем уверенному в своем превосходстве музыканту.
  Я знал и образованных 'ценителей прекрасного', и невежественных алкоголиков. Порочных наклонностей хватает и там, и там. Но пороки недалекого алкаша просты, бесхитростны и откровенны. Они и самими их носителями воспринимаются как заслуживающие осуждения. Зато пресыщенные интеллектуалы ухитряются не только оправдывать пороки, но и делать из них культ.
  Благородный вкус интеллигентов XIX века оскорбляла, возмущала жизнь простого народа: нищета, грязь, неграмотность, забитость, пьянство, жестокость... Высказаться о 'свинцовых мерзостях' русской жизни, посочувствовать мужику считал долгом почти каждый. А самые совестливые и деятельные 'шли в народ', открывали школы, больницы, несли 'разумное, доброе, вечное', 'спешили делать добро'... Сам же народ своих печальников и благодетелей встречал настороженно, а иногда и враждебно (и был прав, как выяснилось впоследствии). Ему роднее были кровопийцы-угнетатели, самодуры и насильники. В отношениях с ними сомнений, по крайней мере, не возникало.
  Но эти нищие, грязные, неграмотные крестьяне хранили вечные нравственные ценности, без посторонней помощи, между пьянками и мордобоем, создали великую духовную культуру, на которой мы, чистые и образованные, можем лишь паразитировать, питаться ею, бессильные произвести что-либо подобное.
  'Вышедшая из народа' (а точнее - ушедшая от народа) образованная его часть заразилась гордыней - матерью всех грехов - и возомнила себя его лучшей частью, элитой, сливками, а в действительности оказалась пеной, шлаком, причем шлаком ядовитым, отравляющим и разрушающим весь народ.
  
  * * *
  Мир сейчас теряется, недоумевает, ужасается перед разгулом терроризма, не остается страны, места, где люди чувствовали бы себя от него защищенными. Самая настоящая война без фронтов ведется. В чем причины, чего добиваются убийцы, часто и себя не жалеющие? Их цели, требования, претензии самые разные, от религиозно-мистических, патриотических до откровенно корыстных. Действия же одни: насилие, убийства, пролитие крови. С террористами борются, но не очень эффективно, придумывают, вырабатывают новые стратегии, тактики, а методы те же - на подавление, на уничтожение, на убийства. Мы не способны решать свои проблемы без насилия. В той системе ценностей, в какой существует этот мир, в рамках общепринятых отношений между людьми по-другому и быть не может. Насильственная смерть неизбежно должна присутствовать в этом мире, куда она вошла еще с убийством Авеля Каином. Она ищет себе нравственные оправдания и находит их, достаточно убедительные для палачей, а иногда и для жертв. Человек никогда не будет жить в мире без насилия, без убийств - они часть его культуры, они подтверждают, что 'мир лежит во зле'.
  Но для христианина нравственного оправдания убийств быть не может. Потому что христианство находится вне культуры этого мира.
  
  * * *
  Многие так полагают, что вера в Бога, в посмертное воздаяние поддерживает в человеке нравственность потому, что Бог запрещает лгать, воровать, убивать, прелюбодействовать... Если бы не было Бога - то позволено все. Бог представляется этакой высшей судебной и одновременно исполнительной инстанцией, милующей человека за праведность и наказывающей за грехи.
  Но ведь не требуется доказывать, что человек, не убивающий и не ворующий только из страха наказания (от людей ли, от Бога, неважно), глубоко безнравственный человек. Нельзя по-настоящему нравственным назвать и человека, который просто воспитан, выдрессирован в необходимости соблюдать определенные правила человеческого общежития (не убивать, не воровать и т.д.). Знаем, как легко утрачиваются результаты дрессировки при изменении обстоятельств. Войны, общественные потрясения научили нас не удивляться нравственным метаморфозам.
  Распространен тип добропорядочных граждан, почитающих самих себя высоконравственными и другими уважаемых за то, что имели возможность безнаказанно украсть - и не украли, убить - и не убили, обмануть - и не обманули. Но уже тот факт, что эти возможности они допускают в своем воображении, должен заставлять нас таких людей опасаться.
  Человек, который кричит при всяком удобном случае, что всех прощает, на самом деле в сердце своем никого не прощает. Он помнит об обидах, он злопамятен. А простить - значит забыть, значит вообще не замечать обид. Прощает всех, обратившихся к Нему, Бог: 'И грехов их и беззаконий их не воспомяну более' (Евр.10:17).
  Почему традиционное христианство осуждало лицедейство? (Сейчас устами некоторых 'прогрессивных' священнослужителей даже благословляет.) Честный человек, если и захочет, не сможет обмануть кого-то, надеть чужую личину. Выдадут глаза, голос, жесты. Зато как умелы в искусстве обмана мошенники. Отец лицедейства и сам великий лицедей, обманщик, имитатор - сатана, пожелавший примерять на себя образ Бога, стать с ним вровень. Он, как мы знаем, и 'вид Ангела света' принимать может. Когда о человеке с талантом лицедейства (то есть обмана) говорят, что он имеет 'искру Божью', мы должны понимать, что на самом деле речь идет об имитации, об 'искре' сатанинской.
  Истинно нравственный человек по самой природе не способен ни на обман, ни на воровство, ни на убийство, ни на какой другой грех, ему и на ум такое не взбредет. Но таковым человек может стать, лишь родившись свыше, став сыном Божьим. Потому что от земных родителей человек рождается с природой греховной.
  Атеисты любят упрекнуть христиан в эгоизме, в 'шкурном' интересе. Им не понять, что христиане - люди иной природы, чем они. Разве упрекаем мы человека в 'шкурном' интересе за то, что он родился человеком, а не ослом, к примеру?
  Вот здесь и ответ на вопрос, почему истинно нравственным может быть лишь верующий человек.
  Честный, порядочный во всем, но неверующий человек - чужой для Царства Божьего. Без веры в Христа, без рождения свыше, невозможно стать сыном Божьим. А разница между своими и чужими детьми известна. Детей любят не за то, что они хорошие или плохие. Любим мы и чужих детей (Господь 'повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных' (Матф.5:45)), но свои - они и есть свои ('А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться' (Рим.8:17)).
  С точки зрения христианина не может быть ничего безнравственнее атеизма. Ведь сам по себе атеизм не что иное, как философское выражение запредельной человеческой гордыни, не только восстающей против Бога, но ставящей на Его место себя. Так в земной жизни верхом безнравственности представляется нам отказ детей от родителей.
  Я думаю, что в глазах Бога 'плохой' христианин лучше, чем 'хороший' атеист. Ведь и мы своего 'плохого' сына не поменяем на чужого 'хорошего'.
  Впрочем, если человек действительно честный и порядочный, он придет ко Христу. А если не придет, значит, не такой уж он честный и порядочный, значит, есть в нем невидимая миру глубокая червоточина (чаще всего непомерная гордыня, которая и вид скромности может принять).
  
  * * *
  Написано: '...праведный верою жив будет' (Рим.1:17, Гал.3:11).
  И вместе с тем: '...вера без дел мертва' (Иаков.2:20).
  И безбожный мир, и многие верующие понимают христианские дела только (или в основном) как действия, направленные вовне, на окружающий мир: благотворительность, забота о больных, нуждающихся и т.п.. Конечно, без любви к ближнему и связанных с этим добрых дел не может быть христианина. Однако не следует бездумно обольщаться любыми по кажущейся очевидности добрыми делами. Это хорошо понимали христианские подвижники. О. Иоанн Кронштадский как-то заметил, что 'без особенной благодати и помощи Божией человек не может делать сам по себе чистого добра, а все почти добрые дела его пропитаны самолюбием, расчетом, корыстью, лицеприятием, тщеславием, желанием славицы людской или страхом, раболепством пред сильными мира сего'.
  Бывает и такое. Человек преодолевает свои пороки, страсти, помогает ближним, в глазах окружающих благочестив дальше некуда. И на самом деле к нему как будто не в чем придраться. И никто не знает, что свое благочестие он считает личной заслугой, плодом собственных усилий. И сам он не подозревает, что, взрастив в душе гордыню, он тем самым отдал душу дьяволу, который и вид благочестия помог ему обрести, преследуя свои, дьявольские цели.
  Христос сказал: '...без Меня не можете делать ничего' (Иоанн.15:5).
  Если ты дал милостыню нищему и почувствовал и подумал при этом, какой ты хороший, то лучше бы ты этой милостыни не давал. Еще вопрос, на пользу ли пошла твоя милостыня нищему, но уж своей душе ты точно навредил, подпитав в себе гордыню.
  Монахи-отшельники, затворники не совершают никаких в общепринятом понимании добрых дел (за что и заслужили репутацию 'бездельников', 'дармоедов' в глазах и безбожного мира, и практичных протестантов). Но Церковь недаром высоко чтит их подвиги. Посвящая свои жизни молитвенному общению с Богом и ДЕЛАМ по обузданию плотских страстей, максимально не участвуя в практической жизни мира (неизбежно поддерживающей или увеличивающей уровень зла), христианские подвижники сохраняют спасительную для того же мира духовную высоту, пусть часто и неведомо для мира. Да и само по себе НЕДЕЛАНИЕ - тоже ДЕЛО.
  Так мы устроены, что для нас вернейший способ познания мира, приобщения к миру, воздействия на него - это познание самого себя, самоуглубление, работа над собой. Давно замечено, что как раз отшельничество, видимое отречение от мира становится условием обретения человеком и своей собственной истинной сущности, и значимости для того же мира. Распыляя себя во внешней активности, мы себя опустошаем, теряем и в конце концов оказываемся ненужными ни себе, ни миру.
  
  * * *
  Злую шутку сыграл с христианами сатана, подбросив им тему для спора: что важнее - дела или вера. Спор бессмысленный. Как правильно заметил один верующий, это похоже на спор о том, какое лезвие у ножниц важнее. Но многих увел он на ложную дорогу.
  Знал я хорошего человека, моего ровесника, так же, как и я, внука убежденного протестанта, страдальца за веру, соратника моего деда. Лет почти до сорока он вел образ жизни мирской, безбожный. Женился на женщине, абсолютно далекой от Бога, всецело преданной этому миру, смысл жизни видящей в материальном преуспевании. Растил детей, таких же мирских, как мать. Но наступил момент, когда Бог коснулся его сердца. И тут он столкнулся с яростным противостоянием семьи - как и предупреждал Христос, 'враги человеку - домашние его' (Матф.10:36). Их не устраивала его новая жизнь, не приносящая никаких материальных выгод. Но в это время для верующих открылся легкий путь на Запад, в Америку. И практичная супруга моего знакомого быстро сообразила, что вера ее мужа может им помочь переехать и обустроиться в заокеанском 'раю'. Она посетила несколько раз богослужения и - о, чудо! - уверовала и покаялась. Она действительно стала верующей. Но какой? Все христианство для нее сосредоточилось в словах Христа: 'И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите' (Матф.21:22). Что для нее христианская жизнь? Так, скучное нравоучение. Бог любви по вере все простит. И детей привела с собой, поучая: просите с верой, и все получите. Вскоре они уехали в Америку.
  Знаю я и другого человека, тоже моих примерно лет, с детства убежденного коммуниста. А значит и противника христианства. Для него вера в Бога была признаком дремучего невежества, умственной отсталости. Но коммунистом он был честным, верил в построение коммунистического общества и по моральным качествам во многом соответствовал 'Моральному кодексу строителя коммунизма': был безукоризненно честным, добросовестным, готовым всегда прийти на помощь, бескорыстным. До женитьбы он часть зарплаты тратил на подарки детям-сиротам из интерната, где 'на общественных началах', как тогда говорили, организовал кружок альпинизма. Там среди воспитательниц и жену себе нашел. Он и своих детей - четверых - воспитывал такими же, каким был сам. Крушение коммунистической системы его ошеломило. Помню, как мучался он, силясь понять: в чем же неправота коммунизма? А спустя года три я встретил его в одной из христианских церквей, где он был уже ревностным членом. Интересный момент: в церковь его и жену привели их же собственные дети, сами легко нашедшие туда путь.
  Да, без веры нет спасения. Но лукавая вера может и в бездну увлечь. Да, одними делами спастись невозможно. Но добрые дела, если они делаются от чистого сердца, могут привести к Богу.
  
  * * *
  Есть в Евангелии места, способные заронить в душу человека растерянность и сомнение: возможно ли вообще угодить Богу?
  'Не всякий, говорящий Мне: 'Господи! Господи!' войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: 'Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?' И тогда Я объявлю им: 'Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие' (Матф.7:21-23).
  'Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы' (1Кор.13:1-3).
  Что же это за 'беззаконие', каким ужасным оно должно быть, чтобы перед ним никакие дела веры (даже 'раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение') и даже сама вера ('могу и горы переставлять') ничего не стоили? Ответ дан: это дела, в которых нет любви. Но любовь управляет всеми нашими делами, в том числе и злыми, - '...люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы' (Иоан.3:19), '...возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию' (Иоан.12:43).
  В своей земной жизни мы обычно понимаем любовь как более или менее сильное чувство предпочтения кого-то или чего-то. Но это не христианская любовь. В христианской любви есть полнота, которая не знает предпочтений и степеней сравнения. Такой любви ждет от нас Отец Небесный: 'возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим': сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: 'возлюби ближнего твоего, как самого себя' (Матф.22:37-39). О такой любви Христос сказал: 'В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим, и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Иоан.14:20-21). Любить так - значит чувствовать свое единство со всем Сущим, чтобы Вечность не была чем-то приходящим к нам извне, а являлась нашим неизменным состоянием. Только такая любовь во всей полноте содержит в себе то, что сказал о любви апостол Павел:
  'Любовь долготерпит, милосердствует, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится' (1Кор.13:4-8).
  А апостол Иоанн пишет:
  'В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершен в любви' (1Иоан.4:18).
  Человеку, любящему Бога, пребывающему в Боге, НИЧТО не страшно, то есть он не подвластен страстям этого мира.
  Но любить так - и значит 'распять плоть со страстями и похотями' (Гал.5:24), отречься от мира, 'ибо проходит образ мира сего' (1Кор.7:31).
  Если я 'раздам имение мое и отдам тело мое на сожжение', буду 'бесов изгонять' и 'чудеса творить' не из любви к Христу, не по зову Вечности, а под влиянием земных страстей, - 'то я ничто', 'нет мне в том никакой пользы'.
  Так и открывается, что 'беззаконие' - это дела, привязывающие нас к миру, 'отлучающие' от любви Божией. Избегать таких дел мы можем и должны, чтобы не попасть в число 'делающих беззаконие', не оказаться 'ничем'.
  
  * * *
  Существование и отдельного человека, и всего человечества, и всей Вселенной, всего материального мира содержит в себе самом противоречие: все рождается, возникает, чтобы умереть, исчезнуть. Людям это противоречие известно. Не зная, как его разрешить, они объявили его общим законом существования, придумали диалектику.
  То, что 'единство и борьба противоположностей' является движущей силой, основой существования материального мира, указывает на его внутреннее вечное (на философском языке - перманентное) несовершенство. Но и на такое же перманентное стремление к совершенству.
  'Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего'(Рим.8:22-23).
  Мир, существующий во времени, не может бесконечно совершенствоваться. Для временного мира конечное разрешение противоречий наступает за пределами мира и времени, в вечности. Высшего возможного для него совершенства материальный мир достигает в человеке, который 'начатком Духа' выходит за пределы этого мира. И это его последнее противоречие - между материей и Духом.
  Марксисты правы, когда говорят, что последовательная диалектика может быть только материалистической. Законы диалектики (как, впрочем, и все другие законы) действительны лишь для временного материального мира. В духовном мире они проявляют себя постольку, поскольку этот мир привязан к материальному и зависит от него. В наших душах борются добро со злом. Однако в них, имеющих 'начаток Духа', вечности, имеется и возможность разрешения земных противоречий. 'Царство Божие внутрь вас есть'.
  В совершенной христианской любви, в которой 'нет страха', которая 'изгоняет страх', разрешаются все противоречия и человеческой жизни, и всего материального мира.
  В противоречивости, в дисгармонии земного человеческого существования некоторые философы видят источник страданий. Это правильно, но не совсем. Потому что и противоречия, и страдания имеют источник, общий для всей трагедии человеческого существования. И противоречия, и страдания порождены отпадением от Бога. Преодоление всех противоречий и страданий - в возвращении к Богу.
  
  * * *
  Придирчивый скептик давно мог спросить: а почему Богу нужны наши души именно такого качества? Чем не угодны Ему души людей, ищущих земного благополучия, привязанных к временным ценностям земного мира, особенно если они не приносят видимого вреда другим людям, а иногда даже совершают как будто бы добрые поступки? Более того: почему вообще зло - плохо? И даже: почему 'Бог есть любовь', а не что-то другое? Проще всего ответить (как это часто и делается), что такова данность, такова природа Бога. То есть не ответить совсем. Но я нахожу простой внятный ответ и на этот вопрос, естественно вытекающий из всего сказанного ранее: только такое качество обеспечивает единство всего Сущего ('всеединство' - по терминологии русских религиозных философов), то есть саму возможность существования.
  При честном подходе надо согласиться, что одной строгой логики недостаточно для доказательства истинности как материалистического, так и идеалистического или религиозного мировоззрений. Иначе спор между ними давно бы закончился в чью-то пользу. Обычно договариваются о неизбежности веры в том и другом случае. То есть всякое мировоззрение субъективно. Но почему бы не быть и объективному критерию истинности мировоззрения, не зависимому от логики?
  Когда-то я был озадачен логической безупречностью последовательного солипсизма, признающего единственной реальностью наши ощущения. Но что-то не устраивало меня в такой логике (как понимаю, не только меня). Мешал не пресловутый 'опыт', который в любом случае тоже всего лишь мои ощущения. Мне не хватало смысла в таком мировоззрении, как не хватало его в материализме, да и в других видах философского идеализма тоже. Какие бы головоломные философские системы человек ни придумывал, и без них мир не разваливается, не ими обеспечивается его существование. Никакие философские взгляды, более или менее убедительно объясняя что-то в окружающем мире и во мне, не могут быть источником, движущей силой и мира, и моей личной жизни, направлять жизнь мира, придавать ей смысл, быть его организующим, скрепляющим началом. Наконец я понял, что безусловно истинным является только то, что утверждает бытие в самой его основе, без чего бытия не может быть. Это должно быть не знание о жизни, которое всегда неполно, а сама жизнь. Такую истину следует искать не как результат умозаключений, а как данность, не требующую логических доказательств. Такую данность мы имеем в Христе. Проблема не в доказательствах, а в том, хотим мы эту данность принять или не хотим, отворачиваемся от нее, как отворачиваемся от многого, грозящего неудобствами нашей совести и благополучной жизни в этом мире. (Но и не желая знать Бога, богохульствуя, мы можем это делать только потому, что ОН ЕСТЬ.)
  И только теперь раскрывается истинное значение опыта - не скудного изменчивого опыта физических ощущений, а бесконечного опыта Богопознания, включающего и опыт самопознания.
  Отличить истину от лжи нам позволяет известный всем нравственный закон. Каждый человек приходит в мир если и не с уверенным знанием 'что такое хорошо, а что такое плохо', то со способностью к нравственным оценкам и с потребностью в них - это точно. Дальше все решается тем, кто большее место займет в душе - Бог или мир, 'лежащий во зле'.
  Истина не может быть безнравственной, аморальной. Все безнравственное потому и безнравственно, что разрушительно, а значит неистинно. Материализм аморален, потому что разрушителен, он обещает человеку уничтожение, лишает надежды, провоцирует вседозволенность. Поэтому он не может быть истиной.
  Поэтому и попытки мудрецов мира сего под видом 'честности', 'объективности' исследования разделить истину и мораль - не более как хитрый сатанинский ход, уводящий и от истины, и от морали. Невозможно находиться 'по ту сторону добра и зла'. Этим бессодержательным словесным оборотом прикрывается пребывание на стороне зла.
  При таком миропонимании в простых словах Евангелия часто обнаруживается полнота смысла, раньше ограниченная земным обыденным восприятием.
  'А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше'(1Кор.13:13).
  Сказано так просто, что мы обычно не вдумываемся в какой-то особый смысл этих слов помимо лежащего на поверхности. А между тем в этих трех словах изложены основы всего нашего бытия, земного и небесного.
  Мы живем только верой и надеждой на то, что за ночью наступит день, что посеянное нами зерно даст урожай, что построенный нами дом не рухнет нам на голову. Никакие наши расчеты не дадут нам безусловной, стопроцентной гарантии, что мы даже доживем до завтра. Но мы верим и надеемся.
  А что без любви (к Богу ли, просто к жизни) не остается места и для веры и надежды - тоже понятно. А вот сама любовь 'никогда не перестает', даже когда исчезнет необходимость в вере и надежде - в Царстве Небесном.
  
  * * *
  В ответ на осуждение современных нравов некоторые легкомысленные умники любят приводить почти дословно похожие примеры высказываний древних авторов. Ничего, дескать, не изменилось. Нет, изменилось многое, можно сказать, изменилось все. Где сейчас те кичливые древние народы, цивилизации (Египта, Вавилона, Рима), об упадке нравов которых сокрушались их самые прозорливые современники?
  Это правда, что нравственное состояние 'цивилизованного' общества выглядит угрожающе. Боюсь, что нас ждет - и уже происходит - нашествие мутантов, для которых религиозные, нравственные ценности останутся предметом внешних, абстрактных представлений, объектом словесных манипуляций, поводом блеснуть остротой ума, а то и просто заработать деньги. Примеров много, особенно на Западе. От самих западных миссионеров знаю, что у них процветают наемные проповедники-лицедеи, артисты, умело организующие 'служения пробуждения', доводящие слушателей до слез, а потом просаживающие 'заработанные' таким образом деньги в ресторанах и казино. Не говорю, что это однозначно плохо. Апостол Павел писал: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). А Христос о таких проповедниках говорил: 'Итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, а не делают' (Матф.23:3). Бог им судья. Кого-то, наверное, они и по-настоящему приведут к Богу; для кого-то будут непреодолимым соблазном. А я вижу в них признаки стремительного преображения духовного мира 'прогрессивного' человечества в направлении, противоположном христианскому идеалу. Чем, как не сознательным надругательством над христианством, можно объяснить множащиеся в протестантских церквах случаи 'венчания' гомосексуалистов. А чего стоит, например, попавшая на телеэкраны история с американским телевизионным проповедником-баптистом, пастором, который нанял убийцу для мужа своей любовницы-прихожанки. Куда уж еще вырождаться.
  Хотелось бы верить, что это исключения, подтверждающие правило. Бывает ведь и такое. Но почему таких 'исключений' становится все больше? Почему многие из них начинают входить в норму?
  'Христианский' мир упорно не желает видеть беспримерного лицемерия людей, называющих себя буддистскими 'монахами' - и устраивающих политические демонстрации, самосожжения, бунты. Понятно, почему. Сами такие. (Не доведи Господь услышать о демонстрациях православных или католических монахов.)
  Лицемеры были всегда. Но даже оправдывая свое лицемерие, они все-таки знали ему нравственную цену. Лицемерие как органическое, нравственно нейтральное качество, не требующее нравственной оценки, - признак человека последних времен. То же относится к предательству. Предавать нормально, если это выгодно. Современные иуды не вешаются.
  Земной прагматизм, привязанность к мирским ценностям обездушивают отношения людей на всех уровнях. Перед вступлением в брак супруги заключают 'контракт', переводящий отношения любви в финансовую сделку. Родители препоручют детей нянькам, потому что дети мешают им зарабатывать деньги, а бабушкам и дедушкам проводить время в свое удовольствие, пусть и в богадельнях, но, конечно, комфортных, благоустроенных, - взрослым детям они не нужны. Почему-то не приносит им удовольствия воспитание внуков, а их детей тяготит общение с престарелыми родителями. Люди разучились отдавать себя ближним бескорыстно, только из любви. Потому что и из любви-то осталась только любовь к себе. И все нормально, все довольны.
  Почувствовав разлад в душе, люди, вместо того, чтобы идти к Богу, идут к психоаналитику. И получают не исцеление души, которое может дать только Христос ('Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим' (Матф.11:28-29)), а ее анестезию, умерщвление, после чего обращение к Богу уже попросту невозможно.
  
  * * *
  Идя впереди всего человечества по скорости и масштабам нравственного вырождения, какое право имеют американцы навязывать свои ценности остальному миру, тащить вслед за собой в пропасть всех нас? (Впрочем, именно по причине первенства в аморальности они и присвоили себе это право.) А ведь не всегда американцы были такими. В суровых условиях освоения Америки невозможно было выжить без единения, без мужественной взаимоподдержки, без добровольного самоограничения. Но их общая цель - обогащение, личный материальный успех - их погубила. Ведь и вся их высокомерная демократия, свободы, уважение прав личности - ради одного, ради обогащения.
  Пуританский декларируемый (а поначалу и действительный) аскетизм выродился в примитивное ханжество либо вовсе был отвергнут, не устоял перед языческой алчностью, лучшей питательной средой для которой оказалось, как ни странно, тоже пуританское (и общепротестантское) совершенно не библейское отношение к труду как к служению, угодному Богу. Между тем, необходимость трудиться дана человеку как наказание, как проклятие.
  'Адаму же сказал: за то, что послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: 'не ешь от него', проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься' (Быт.3:17-19).
  Мы должны безропотно и даже с благодарностью принимать Божьи наказания. Тем более, что они являются и условием нашего существования на земле. Но относиться к ним как к служению Богу, культивировать их, умножать - не напоминает ли мазохистское извращение?
  В результате греховного обожествления труд из средства удовлетворения необходимых потребностей превратился в средство бесконечного производства и удовлетворения потребностей мнимых, из Божьего наказания превратился в средство порабощения человека стихиями этого мира.
  Вспомним еще, из-за чего произошел конфликт между Каином и Авелем. Каин был земледельцем, Авель - пастухом. Каин принес в дар Богу плоды своего земледельческого труда, Авель - 'первородных стада своего', то есть дары природы. Бог отверг дар Каина и 'призрел' дар Авеля. И труженик Каин из зависти убил свободного пастуха Авеля. Как же мы можем считать труд служением Богу, если Он не принимает плоды такого 'служения', порождающего зависть и убийства?
  Прогрессирующий процесс специализации, профессионализации человека, начавшийся после изгнания из рая, вовсе не безобиден и уж конечно не благотворен, как представляется некоторым. Специализация способствует ускорению и увеличению производства предметов потребления (не только материальных, но и, так сказать, духовных, которые в результате такого специализированного массового производства и превращения в товар приобретают качества 'духовности' сатанинской) и тем самым усиливает нашу зависимость от них. Не говоря об опасностях для души избыточного производства вообще, специализация сама по себе разрушает человека, делает его частичным, фрагментарным, лишает целостности.
  Когда я слышу похвалы 'профессионализму', назидательные изречения, вроде: надо знать понемногу обо всем и все о немногом, или: нет такой профессии - хороший человек, - я признаю их относительную правоту, но понимаю, что передо мною идолослужители, для которых необходимый, но частный, прикладной вопрос обеспечения нашей земной жизнедеятельности ('всего этого ищут язычники') превратился в смысл жизни.
  Разве благодаря своим земным профессиям, мастерству в ловле рыбы или шитье палаток апостолы сделались тем, чем они есть для нас? Да и не за искусство владения словом (чем они, кстати, не очень-то и блистали) ценим мы их.
  Человек должен рассматриваться как нравственное существо в его отношении к Богу, а не как представитель какой-то профессии или социальной группы.
  В сущности, почти всякая современная работа превратилась в средство духовного закабаления человека. Работы, явно предназначенные для нас Богом (сельское хозяйство, строительство, производство одежды и предметов обихода, педагогика, медицина), мы превратили в идолослужение. Хорошо, если человек имеет силы и возможности вернуть своей работе ее изначальный смысл - быть только средством удовлетворения необходимых потребностей. Проще это сделать в педагогике, медицине. Школьный учитель или участковый врач могут делать свою работу так, как угодно Богу. Но в производстве предметов потребления, в науке мы давно уже перешагнули пределы необходимого. Рабочий, участвующий в строительстве роскошного жилья, производстве современной техники и предметов комфорта, неизбежно становится соучастником сатанинских дел. Об инженерах, бизнесменах, разных начальниках, менеджерах и говорить не приходится. Так же, как и об ученых, вся деятельность которых сводится к бесконечному развитию и удовлетворению человеческих страстей. (Заметим, что и вознаграждение в этом мире человек получает в зависимости от степени соучастия в сатанинских делах. Обучение детей грамоте или работа в огороде никогда не сделают человека миллионером.)
  Есть еще одна сторона проблемы. В нашу природу заложена возможность получать удовольствие от деятельности, необходимой для сохранения и продолжения жизни. Мы можем наслаждаться едой, половыми отношениями, работой, охотой, рыбалкой. Но как только целью этой деятельности становится не сохранение и продолжение жизни, а получение удовольствий, извращается ее смысл, а значит начинается извращение человеческой природы, духовное и физическое вырождение человека. Появляется племя трудоголиков, которое ничем не лучше алкоголиков и наркоманов (если не хуже). Мы замечаем вред бесконтрольного увлечения едой, сексом, наркотиками - причем в основном относительно физического здоровья. Но пока не очень задумываемся о вреде увлечения работой. Физический спорт, являясь суррогатом физического труда, преследует с христианской точки зрения низменные, языческие цели, культивирует губительные для души качества: тщеславие, гордость, завистливость, азартность и пр.. То же относится и к превращенным в спорт охоте, рыбалке.
  Так или иначе, мы попадаем в плен страстей, в сатанинский плен.
  Печальная картина. Она наводит на мысль, что монашество - единственный выход, единственное условие спасения. Что ж, кто-то делает и такой выбор. Но 'не все вмещают слово сие, но кому дано', и способности Господь дал 'каждому по силе его'. Недаром монашество называют 'подвигом'. Не всем такой подвиг по плечу. Да и монахи не все равно приближены к Богу. Господь не требует от нас служения сверх наших возможностей.
  На подсознательном уровне правильно, по-библейски относится к труду православный русский человек, который 'имея пропитание и одежду, доволен тем'. Пусть и упрекают его в лени, разгильдяйстве, 'неумении жить', непрактичности.
  Как бы ни насмешничали, ни издевались над нашей 'обломовщиной', для меня Обломов - самый русский и самый положительный литературный тип. Как Штольц - самый нерусский и самый отрицательный.
  В одном из интервью живущий в Америке Н. Коржавин, известный поэт из советских эмигрантов, наблюдательно заметил, что свободные, общительные, улыбчивые, уверенные в себе американцы производят на него впечатление людей до грехопадения. Как будто доброжелательно заметил. А ведь это страшно, это уже видимый лик антихриста. Цель христианина - освобождение ОТ власти греха. В мире же происходит освобождение ВЛАСТИ греха, полное порабощение грехом человека. Такой вжившийся в систему греха человек может чувствовать себя свободным в греховном мире и 'напоминать' человека до грехопадения, то есть быть его сатанинской имитацией. Такая 'свобода' - это не свобода во Христе, а 'свобода' в антихристе.
  У мировосприятия русских совсем другие основания, к духовному вырождению отнюдь не ведущие. С давних времен русский человек превыше золота ценил Правду Божью. Весь наш фольклор, литература, история проникнуты стремлением к Правде. Только у нас могли родиться философы, вдохновляемые идеей Правды как таковой (Вл. Соловьев). То, что и во лжи мы достигали крайностей, лишь подтверждает размах наших нравственных возможностей.
   Слов нет, не один век уже, как завелась в нашем теле зараза, все прогрессирующая. Но почему мы должны ей радоваться, лелеять ее, зная уже, к чему она ведет.
  
  * * *
  Никакое богатство, существующее рядом с бедностью, каким бы путем оно ни приобреталось, не может иметь нравственного оправдания.
  Оберегая покой своей совести, люди научились 'уважать' богатство, приобретенное, так сказать, честным трудом. Однако подумаем, насколько такое богатство отвечает христианским нравственным требованиям. (Оставим в стороне вопрос о том, какой труд считать честным, а какой нечестным. Здесь лукавство человеческое тоже поработало.)
  И уличный карманник, укравший у нас кошелек, и респектабельный банкир, с помощью хитроумных комбинаций присвоивший миллионы, одинаково не производят никаких ни материальных, ни духовных ценностей, но оба 'потрудились', проделали какую-то 'работу' по 'перераспределению' богатств этого мира. Но почему-то одного мир сажает в тюрьму, а перед другим гнет спину. Очевидно, в мире больше уважаем тот, кто половчее его обманет.
   Возьмем личный физический труд, к примеру, земледельца - что может быть честнее? В течение многих лет, ограничивая собственное потребление (что угодно Богу), тяжким трудом человек накапливает некоторый избыток сверх крайне необходимого - чем уже нарушает христианские заповеди: 'Не собирайте себе сокровищ на земле. Но собирайте себе сокровища на небе... Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше' (Матф.6:19-21), 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тит.6:8). Дальше, по христианским представлениям, должно происходить следующее: имея в чем-то избыток, человек обязан поделиться с тем, у кого такого избытка нет, чтобы у всех все было поровну. Только тогда приобретенный честным трудом избыток будет нравственно оправданным. 'Кто крал, впредь не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтоб было из чего уделять нуждающемуся' (Ефес.4:28), 'Не требуется, чтобы другим было облегчение, а вам тяжесть, но чтоб была равномерность', 'Как написано: 'кто собрал много, не имел лишнего; а кто мало, не имел недостатка' (2Кор.8:13,15).
  Для многих маловеров великий соблазн: что же, я должен кормить и плодить бездельников и пьяниц? Не от Бога такое возмущение. Если ты христианин, то корми и терпи, потому что написано: 'С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение' (Иаков.1:2-3). А что до 'плодить', то, во-первых, бездельники и пьяницы уже осуждены Богом, их и назначение в мире такое - быть для христианина искушением и соблазном; а во-вторых (и главное) - твое верное служение не окажется ли животворным примером для многих из них. (Да и кроме пьяниц и бездельников найдется с кем поделиться - больные, сироты, голодные, беспомощные всегда будут в этом мире.)
  Конечно, редким подвижникам доступен столь высокий уровень самоотречения. Но стремиться к нему должен каждый искренний христианин, - осознавая при этом глубину своего несовершенства (но не пугаясь ее, зная, что Христос всегда с ним).
  Да и не так уж и мало, если присмотреться, в нашем бедном православном народе таких бескорыстных служителей ближним, ни одно село без них не стоит. Это только в богатых протестантских странах нуждающимся принято выделять необременительные для себя крохи (пусть по нашим меркам эти крохи и немалые), чем как раз и плодят армию нахлебников и завистников, потому что какой пример подают своим образом жизни, если даже и из такой помощи пытаются извлекать выгоду для себя.
  Вспоминая притчу о богаче и Лазаре, думаю: разве не 'пиршествуют блистательно' богатые протестантские страны? Куда до них библейскому богачу, понятия не имевшему ни об автомобилях, ни о компьютерах. И разве не похожи на Лазаря нищие народы Азии и Африки, желающие 'напитаться крошками, падающими со стола богача'?
  По человеческой слабости я соглашаюсь, что, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Невозможно осуждать помощь обездоленным, больным, откуда бы она ни приходила. Но мою совесть всегда смущала, коробила благотворительность богатых людей. Так ли уж она бескорыстна? Ограбив человека, вор возвращает ему часть награбленного, чтобы иметь возможность грабить дальше.
  Подкармливая неимущих (не в ущерб себе, конечно), богатые люди усыпляют свою совесть и развращают совесть других, приучая их к дармовым подачкам, ограждая от Богом посылаемых испытаний и тем самым закрывая и без того 'тесные врата', ведущие в жизнь вечную. Прежде, чем принять тарелку бесплатного супа от благодетеля-миллионера, задумаемся: а так ли уж она мне нужна? Неужели без нее мне грозит голодная смерть? Принимая поношенную рубашку с барского плеча, спросим себя: неужели мне нечем прикрыть свое тело?
  Я не понимаю, как можно называть себя христианином и при этом исповедовать 'священный принцип частной собственности'. Если этот принцип кем-то и 'освящен', то только сатаной, во владении которого находятся 'все царства мира и слава их'. 'Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него' (1Тим.6:7).
  Что мы знаем о частной собственности наших прародителей до их грехопадения? Думаю, они ее не имели. Частная собственность в виде 'смоковных листьев', которыми они 'сделали себе опоясания', потребовалась их падшей природе. Защитники частной собственности тем самым признают нашу греховность естественным, нормальным состоянием. Понятно, когда это делают атеисты, не знающие другого состояния, но странно слышать такое от христиан.
  Философ И.Ильин, называющий себя православным христианином и рьяно защищающий частную собственность, доказывает ее необходимость, помимо прочего, и тем, что без нее на земле 'угаснет хозяйство и с ним культура и человечество'. Этим он напоминает мне некую ученую даму, которая критиковала Л.Толстого за проповедь целомудрия: дескать, если все ему последуют, то тогда и род человеческий прекратится. Толстой смеялся: если род человеческий прекратится по этой причине (в силу добровольного воздержания), это будет прекрасно, это будет значить, что род человеческий свое предназначение на земле выполнил, потому что полное целомудрие - истинное, ненасильственное - предполагает и нравственное совершенство во всех прочих отношениях. Впрочем, не стоит опасаться - на земле мы этого не дождемся. Но стремиться к этому должны.
  В нашем мире, который 'лежит во зле', частная собственность, как и многие другие элементы зла (убийства, воровство, половая распущенность и пр.), не исчезнет вплоть до Второго Пришествия Христа, а даже будет все сильнее порабощать человека (что мы и видим). Но не к лицу христианину защищать зло.
  Коммунистическая экономика буксует и разваливается не потому, что ее принципы (отсутствие крупной частной собственности и пр.) плохи. Наоборот, они слишком хороши для мира, 'лежащего во зле'. Чтобы 'взбодрить' ее, приспособить к падшему миру, требуется подпитка злом - частной собственностью, конкуренцией и пр..
  Христос говорил: '...приобретайте себе друзей богатством неправедным'(Лука.16:9).
  У людей, верящих в возможность 'праведного' богатства, должен возникнуть вопрос (хотя обычно они от него прячутся): а как же быть с нашим 'праведным' богатством? Оно для приобретения друзей не годится? Или оно предназначено только для нашего собственного потребления? Что-то не сходится. А все потому, что из слов Христа следует: любое материальное богатство - неправедное. Если уж оно у вас почему-то появилось, раздайте его - и тем приобретете друзей.
  Впрочем, праведным богатство тоже бывает - духовное богатство любви и веры: '...не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верой и наследниками Царствия?'(Иаков.2:5).
  Среди бесчисленных искушений, со всех сторон подстерегающих христианина, одно из самых хитрых и опасных - услышать упреки в желании 'быть святее папы римского', в страсти к учительству и обличениям, в нетерпимости и т.п., - другими словами, в отсутствии смирения. Упреки тем коварнее, что иногда для них имеются основания и раздаются они со стороны самих же христиан. 'Приватизированное' христианство боится религиозного вдохновения, экстаза, обличительного пафоса больше, чем мирских соблазнов (для апостолов было нормальным приходить в 'исступление'(Деян.10:10)). Но плох тот христианин, который считает гордыней следование заповеди Христа: 'Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный'(Матф.5:48). А во что превратилась бы проповедь апостолов без 'учительства' и 'обличений'? Не для красного словца же апостол Павел, наставляя нас: 'И не участвуйте в бесплодных делах тьмы', добавляет: 'но и обличайте'(Еф.5:11).
  
  * * *
  Когда Господь говорит: 'Не кради... Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего' (Исход.20:15,17), этим Он не освящает чужую собственность, а запрещает нам присваивать что-либо в этом мире, то есть 'входить в долю' к сатане, во власть которого 'преданы' 'все царства мира и слава их'.
  
  * * *
  Известный наш культурный деятель (по-современному - 'культовый') режиссер и актер Никита Михалков, претендующий на 'русскость', высказался как-то в таком духе, что, дескать, наша основная проблема в том, что русский человек не хочет жить. Броское замечание не лишено наблюдательности, но и характерно поверхностно, что делает его лживым. Надо бы сказать так: русский человек не хочет жить по прагматичным меркам буржуазного мира, в котором царствует культ наживы, то есть сатана. Он не хочет жить в мире, который 'лежит во зле'. Мы ищем Правды, а не богатства. Мы на генетическом уровне воспринимаем жизнь не как обузу, а как крест. Как страдание, для которого мы и рождаемся, 'как искры, чтоб устремляться вверх' (Иов.5:7). Скажем так - и понятной становится вся наша история с потрясениями и революциями, с церковным расколом, крестьянскими восстаниями и энтузиазмом строителей коммунизма. И современные события, если на них посмотреть под этим углом, видятся яснее. Нам, пока еще успешно, навязываются враждебные нашему духу буржуазные ценности (каюсь, по молодости сам имел грех принимать их как ценности общечеловеческие). Но сопротивление есть - и надежда поддерживается.
  На Руси испокон века не любили богатых. Недоброжелатели русского народа взахлеб спешат объяснить это завистью. По себе судят. Это их зависть толкает изо всех сил тянуться за богатыми, стараться превзойти их. Русский человек не завидует богатству, он не принимает богатство, он его презирает, он не создан быть богатым, богатство его возмущает. Даже если каким-то образом богатство сваливается на него, он и распорядиться-то им толком не умеет. Ни на одну другую душу богатство не действует так непредсказуемо, как на русскую. Сумасбродствам русских богачей дивится весь мир. Быть богатыми нам просто опасно и для себя, и для окружающих. Наш бедный человек скорее желает не собственного обогащения, а разорения богатого соседа. По нормам 'цивилизованного' общества - зла желает. А по высокому счету, по счету спасения души - добра. Потому что 'трудно богатому войти в Царство Небесное'.
  Коммунистов обвиняют в том, что они хотели уравнять людей в бедности. А ведь правильно они хотели. Только не с того конца подходили.
  Из начала смутных 90-х помню рассуждения простой старой женщины: 'Чего только не было на веку - войны, разрухи, голодовки... Пухли, умирали с голода - не то, что сейчас. А такой злобы, грызни, зависти не было. А почему? Потому что беда была у всех, всем было плохо...'
  И сам я, оглядываясь в 50-е годы, на свое по нынешним понятиям нищее детство, не вижу там уныния, не слышу ропота ни дома, ни на улице. Это сейчас какой-нибудь ничтожный дефицит легко пробуждает и уныние, и недовольство, и ропот. Нет, не восторгаюсь я новыми поколениями.
  К месту и не к месту часто любят цитировать Р. Киплинга: 'Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут', понимая эти слова как утверждение о несовместимости Востока и Запада (баллада Киплинга несколько об ином).
  До крайности огрубляя ситуацию, я могу сказать так: Восток - это царство духа, Запад - царство брюха. Вместе они сходятся на просторах русской души, которая, по Достоевскому, так широка, что не мешало бы ее сузить. (Говоря о царстве духа, не забудем, что в этом царстве не один только Бог обитает.)
  
  * * *
  Одурманенный европейским 'свободомыслием', П.Чаадаев когда-то такой увидел свою родину:
  'Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества не для нас. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его. Мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих; ничем не содействовали прогрессу человеческого разума и исказили все, что нам досталось от этого прогресса. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды. Мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь'.
  Ему бы задуматься о том, что несет миру и человеку 'прогресс человеческого разума', и восхититься нравственной глубиной и чуткостью русского народа, бессознательно отвергающего ведущий к гибели 'общий закон человечества'. Но, видно, время еще не пришло. Правда, как честный философ, Чаадаев уже тогда не мог не догадаться, что мы 'существуем как бы для того, чтобы дать какой-нибудь урок человечеству'.
  Я не идеализирую мой народ. Много в нем пороков, несуразностей, бестолковщины; может быть, больше, чем у других народов. Но я вижу, что все наши нелепости и пороки - это результат напряженного, беспокойного состояния духа, без чего и к святости не приблизишься.
  
  * * *
  Надежда, вера в лучшее будущее если не для себя, то для потомков, способность отдавать себя работе для отдаленного, даже не своего будущего - это природные, в основе своей религиозные качества. И как их извращают, как цинично используют люди в своих отношениях. Нечего уж говорить о строительстве таинственного коммунизма, каждый мелкий политик рисует для доверчивых граждан свою химеру счастья. Тем и движемся мы куда-то, стремясь к каким-то влекущим земным целям, исчезающим из-под носа. И не хотим уразуметь, что вера, надежда, любовь заповеданы нам Богом как основа для взаимоотношений с Ним.
  С удовлетворением предрекая 'отмирание' религии 'благодаря прогрессу человеческого разума', марксист Г.Плеханов добавляет: 'Прогресс человечества несет с собой смертный приговор и религиозному чувству'. При этом сам не замечает, что в своих мечтах о коммунизме движим тем же религиозным чувством. Дело в сатанинском извращении, 'переориентации' этого чувства.
  Без религиозного чувства, как и без других естественных чувств, человечество жить не может. Мы не можем жить без идеалов, хотя бы самых простеньких. Сделать карьеру, разбогатеть - тоже идеалы. Так пусть уж наше религиозное чувство будет 'переориентировано' на недостижимый, но так или иначе возвышающий нас над унылой повседневностью коммунизм, чем на убивающие душу идеалы тщеславия и комфорта. 'Смертный приговор религиозному чувству' - это смертный приговор человечеству.
  А вот фашизм, нацизм, как и сатанинские секты, культ насилия и аморализма в современном мире - это не простая 'переориентация' религиозного чувства, это вытеснение и замена его сатанизмом, это открытый вызов темных сил, не скрывающих своего сатанинского происхождения. В буржуазных обществах, служащих 'маммоне', такие всплески животной активности предсказуемы, легко объяснимы. 'Волк в овечьей одежде' не может время от времени не показывать свои клыки.
  
  * * *
  Раньше меня смущало, что для Бога менее неприятно откровенное богоборчество, чем умеренное, компромиссное христианство. Разве не предпочтительнее благонамеренный обыватель явного разбойника? - для большинства тут и вопроса нет. Но Бог говорит недвусмысленно: 'Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих' (Откр.3:15-16).
  Способность к самоотдаче, самопожертвованию во имя любых, даже ложных идеалов - угодное Богу качество души, обусловленное природой человека, его назначением в этом мире.
  В животном мире действует инстинкт самопожертвования ради сохранения потомства. Жизнь рода важнее жизни отдельного его представителя. Есть такой биологический инстинкт и у человека. Но только у человека есть еще и инстинкт самопожертвования ради сохранения идеалов, 'инстинкт духовности'. Как для биологического выживания рода необходим биологический инстинкт самопожертвования, так для нашего духовного существования необходима готовность пожертвовать собой ради идеалов. Причем очевидно, что ослаблению 'инстинкта духовности' сопутствует ослабление биологического инстинкта продолжения рода. Человечество вырождается.
  В истории западноевропейских народов последний великий всплеск духовной активности произошел в эпоху Реформации. Но в результате коварной сатанинской игры этот порыв оказался не только началом, но и причиной последующего духовного 'потепления'. Нас от этого Бог пока хранит.
  Я думаю, что в глазах Бога предпочтительнее бескорыстный энтузиазм безбожных строителей коммунизма, - с неизбежным разочарованием и поисками новых идеалов, чем 'теплое' буржуазное существование, исключающее саму возможность какой-либо духовной активности (либо провоцирующее активность животную, сатанинскую).
  Знаменитый блоковский Христос впереди красногвардейцев, возникший неожиданно и для автора, - оказывается как раз на Своем месте.
  
  * * *
  В центре христианства находится искупительная Жертва Христа. Принимая ее, 'сораспинаясь' Христу, мы спасаемся от бессмысленности жизни, приобщаемся к вечности, к Божьей любви. 'Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос'(Гал.2:19-20).
  Христиане верят, что Христос пострадал за наши грехи, искупил нас Своею Кровью. Думать так правильно, об этом говорят и апостолы. Но я не верю, что Бог кровожаден, что для нашего оправдания Ему нужны чьи-то страдания и кровь сами по себе. Я верю, что Богу нужна наша любовь. Жертва Христа необходима потому, что без жертвы не бывает любви. 'Любовь познали мы в том, что Он (Христос) положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев'(1Иоан.3:16). А поскольку любовь является условием бытия, таким условием является и жертвенность. Так или иначе, но чем-то жертвовать нам приходится в жизни на каждом шагу. Вот только чем и ради чего?
  Все чаще противники коммунизма (в том числе и называющие себя христианами) доказывают несостоятельность коммунистической морали тем, что она требует от человека принесения себя в жертву ради счастья будущих поколений. Люди не хотят быть 'навозом' для своих потомков, считают это 'несправедливым'. Им нужно счастье сейчас и здесь. Они забывают слова Христа: 'Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих'(Иоан.15:13). Они не понимают, что принесение себя в жертву другим людям может быть для человека наивысшим счастьем, смыслом и кульминацией жизни. Чем непроизвольно выставляют напоказ свою истинную антихристианскую сущность. Это их стараниями разрушаются бескорыстные связи между людьми, обесценивается жертвенная супружеская, родительская и сыновняя любовь, оправдываются ('одухотворяются') ложь, воровство, предательства и убийства, если это выгодно 'себе, любимому'.
  Дискредитируя высокую жертвенность служения людям, мир весьма доброжелателен к жертвенности иного порядка - к жертвенности идолослужения. Мы неистощимы в придумывании пьедесталов для разжигания и удовлетворения тщеславия идолослужителей политики, бизнеса, искусства, науки, спорта... Что ж, виртуозное умение сатаны паразитировать на высоких чувствах дает себя знать и здесь. Даже служение людям, осуществляемое вне христианства, он легко оборачивает во зло - как в случае с тем же коммунизмом.
  
  * * *
  Почему западный мир не понимает, не любит, боится русских? Как, впрочем, не слишком жалуем Запад и мы? Сейчас придумали говорить о разных 'менталитетах'. Но лучше сказать проще и точнее: мы разного ДУХА.
  Христиан мало. Их национальность не имеет значения, Бог призывает их, так сказать, в индивидуальном порядке. Как не может быть христианского мира, так не может быть христианских народов. Но могут и должны быть народы, генетически предрасположенные к христианству, предназначенные хранить в себе его духовные основания, быть колыбелью, горнилом христианского духа.
  Всемирная отзывчивость русской души, о которой говорил Достоевский, делает русских не этнической единицей, а мировой духовной общностью, вбирающей в себя и отдельных людей разных национальностей, и целые народы. Когда русский мужик в ответ на замечание, что Иисус Христос по национальности еврей, запальчиво возражает: 'Врешь! Христос наш, русский!' - он глубоко прав по сути. Разве не русские тысячи 'варягов', греков, татар, украинцев и поляков, немцев и французов..., общими усилиями которых творились и русская культура, наука, и русская государственность, да и сама народность? И, с другой стороны, что русского в тех этнических русских, которые с подобострастием смотрят на Запад и мечтают об американском 'рае'?
  Существует и другая духовная общность, западная, в полной мере воплощаемая в американцах и тоже не ограниченная национальной принадлежностью. Но язык не повернется назвать Иисуса Христа американцем. Впрочем, и евреем тоже, хоть и вышел Он из еврейского народа.
  Русской идеей всегда была Святая Православная Русь. Но была в этой идее какая-то ущербность, не устояла она перед языческой идеей коммунизма. А какая именно ущербность - долго думать не приходится: она ослабила сама себя, покорно принимая, а то и благословляя наглое вторжение духа наживы, 'прогресса'. (В. Ленин об этом отдельную книгу написал - 'Развитие капитализма в России'.)
  Обезоруженный, растерянный народ, подсознательно не принимая враждебную, чуждую ему идею, бросился в языческую крайность коммунизма, ввергнув себя в пучину несчастий. Но другого выбора и не было.
  Коммунисты должны отрекаться от Бога, потому что их цель - построение справедливого общества на земле - безбожна изначально. Что они честно и делают (в отличие от лживых демократов, на словах взывающих к Богу, а на деле рабски угождающих плоти, то есть сатане).
  Не удивительно, что именно безбожный коммунизм нашел место в русской религиозной душе, ищущей 'Царства Божия и правды Его'.
  Откровенно безбожные идеалы коммунизма оказались ближе христианской душе, чем бесстыдно прикрывающиеся именем Бога сатанинские идеалы 'свободы' и 'демократии'.
  По сути дела, ценою огромной крови и лишений большевики спасли Россию и русский народ от распада и превращения в придаток 'цивилизованного' мира. Более того, преследуя Православие, они и его спасли от вырождения в 'теплую' буржуазную религию. Десятилетия разнузданного атеизма были посланы русскому христианству как 'огонь', что 'испытает дело каждого' (1Кор.3:13), 'дабы испытанная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота' (1Петр.1:7).
  Сейчас, освободившись от коммунизма, мы опять оказались безоружными перед нашествием 'маммоны', который все увереннее шагает по нашей земле, а мы робко с ним заигрываем.
  'Агенты влияния' Запада среди православных славянских народов фальшиво округляют глаза и разводят руками: чем нам угрожает Запад? Возможно, и вправду не понимают - их души и умы уже 'перестроились' на западный лад. Им лично Запад не угрожает. Но православный русский человек (и украинский, и белорусский) хорошо знает и чувствует растущую с Запада угрозу христианству, а значит и ему лично, его православной и славянской идентичности.
  По праву устойчивое словосочетание 'загнивающий Запад' давно стало объектом иронии и издевок у наших демократов-западников. Дескать, очень уж привлекательно он 'загнивает', нам бы так 'позагнивать'. По-своему они правы. В разлагающемся теле привольно чувствуют себя черви и гнилостные бактерии, несущие смерть. Но для жизнеспособных организмов гниение невыносимо и может быть губительным из-за заразности.
  Есть какая-то настораживающая, опасная символика в сегодняшнем массовом прорыве в нашу жизнь западной идеологии 'прогресса' - по счету он третий, то есть, как считается, решающий.
  Первый мы с трудом выдержали в эпоху Петра Первого, с болезненными последствиями, но как-то переварили его. Против второго вынуждены были воздвигнуть бастион коммунизма. Что ждет нас теперь? Какое противоядие изберем мы?
  Н. Бердяев правильно писал: 'Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен'. Но преодолен - чем? Неужели 'свободой и демократией'?
  Со сложным чувством должен я признать, что упомянутая 'ущербность' русской идеи в общем-то закономерна. В этом мире мы обречены, антихристу суждено в нем победить. Но значит ли это, что мы должны ему подчиниться добровольно? 'Противостаньте дьяволу', - учит нас Евангелие.
  Дьявол властвует в мире. Что ж, на то воля Бога. Значит, так нужно для нас. Наша задача - не допустить дьявола в душу. Сохраняя верность Христу, мы можем свое поражение на земле сделать своей победой в вечности. Как сделал это Христос, 'смертию смерть поправ'. Он ведь тоже был обречен на распятие. А для христианина нет больше чести, чем пройти путем Христа.
  
  * * *
  В Православной Церкви всегда сосуществовали две сильные разнонаправленные тенденции: стяжание Царства Небесного, аскетизм, отречение от мира - и сотрудничество с миром, даже притязания на мирскую власть. Самое интересное, что ни одна из них не отрицает другую и обе в общем-то мирно уживаются в лоне одной Церкви, а иногда и в лице одного святого. От того, какая тенденция преобладала, зависело влияние Церкви на духовное состояние народа. В этом смысле для меня символичны фигуры святых о.Сергия Радонежского и о.Иоанна Кронштадского. Оба были великими христианскими подвижниками, молитвенниками, чудотворцами, но ведь оба и с миром сотрудничали. Но как отличаются и их христианское подвижничество, и сотрудничество с миром! В первом случае - живущий в глухом монастыре монах-аскет, монах-плотник, своими руками и жилье рубивший, и скромную еду готовивший, и грубую одежду шивший, благословляет князя на вооруженную защиту родины и Церкви от иноземных врагов-язычников, предварительно настойчиво советуя ему сделать все возможное для предотвращения войны. Во втором - высокопоставленный священнослужитель в роскошной шелковой рясе, увешанный орденами, не чуждающийся заморских деликатесов и тонких вин, требует от правительства вооруженной силой усмирить недовольных соотечественников-единоверцев. И так получилось, и понятно почему, что один знаменует собой подъем и расцвет православного духа (а вместе и народа, и государства), а другой - катастрофический кризис и Церкви, и народа, и государства. (Не в победе ли одной из тенденций надо искать и причины позорного падения Византийской империи?)
  
  * * *
  Государственное внедрение обязательных индивидуальных номеров налогоплательщика (ИНН) всколыхнуло русское православие распрями серьезного накала, вызывающими в памяти церковный раскол XVII века. Принимать или не принимать? Не печать ли это антихриста? Для западного ума, давно уже благосклонно принимающего подобные нововведения лежащего во зле мира, явление непонятное, объяснимое только 'темнотой', 'суеверностью'. Но меня эти распри 'на пустом месте', как ни странно, радуют - есть еще, значит, в нашем христианстве силы, способные различать шаги антихриста и противостоять ему. Протест, конечно, наивный, сумбурный, часто безрассудный, но характерный. Дело не в цифрах. В такой 'нецивилизованной' форме дало знать о себе сохраненное в наших душах подсознательное неприятие всей системы ценностей безбожного мира. Так покорный раб взрывается вдруг бунтом по поводу случайному и, казалось бы, самому незначительному.
  Снаружи мы все облеплены 'печатями зверя' - 'великими' научными и техническими достижениями, телевизорами и компьютерами, автомобилями и самолетами - 'чудесами', которыми 'зверь' 'обольщает живущих на земле'. И компьютерные номера - из тех же 'печатей'. Одной больше, одной меньше - какая разница, не нам с ними бороться, они все равно будут. Лишь бы они оставались снаружи, в мире. От нас зависит допустить 'печать' на душу, то есть согласиться с благотворностью этих 'чудес', воспеть им хвалу - поклониться 'зверю'. И как же много вокруг - и все больше, и даже среди священнослужителей - этих запечатленных дьявольской печатью.
  Человеку, свободному во Христе, не повредят ни номера, ни компьютеры, ни другие выдумки антихриста. Но как бы не подменить нам свободу ВО Христе свободой ОТ Христа. Как близок здесь соблазн двоемыслия, лицемерия. Очень легко и просто словами, и даже в мыслях, уверять других и себя в своем 'равнодушии' к 'чудесам' антихриста, даже верить этому, на деле находясь от них в полной добровольной зависимости. Христианин к игрушкам антихриста не 'равнодушен'. Он их отвергает - как цепи, удерживающие человека в плену у мира.
  О тех, кто не принимает номеров, бежит 'в пустыни, в потаенные комнаты', можно сказать словами апостола Павла, что они 'немощны в вере'. Но они хоть имеют веру. А имеют ли ее служители мира сего, называющие себя христианами?
  
  * * *
  Христиане с Воскресения Христова ожидают скорого Второго Пришествия и конца света. Настолько скорого, что еще первым апостолам приходилось убеждать нетерпеливых последователей набраться терпения. Тысячелетия длится ожидание, но Библия не дает оснований и сейчас твердо рассчитывать на Второе Пришествие в обозримом будущем. Помимо многих пока не сбывшихся (или сбывшихся) пророчеств и обещаний, допускающих разные толкования в зависимости от умственного и духовного состояния человека, нам дана способность размышлять, делать собственные выводы, а у меня они таковы: для каждого из нас часом Второго Пришествия и конца света есть час физической смерти. Этот час нам неизвестен, но близок и реален, и готовы мы должны быть к нему в любой момент. О чем и предупреждает нас Христос. А общего Второго Пришествия и конца света мы тоже дождемся, но время его прихода для нас не так уж и важно. Признаки его неотвратимости наблюдаются в мире со времен апостолов.
  
  * * *
  Ученые все детальнее вникают в механизмы эволюции и человечества и всей нашей планеты. Для христианина - пустое, ненужное занятие. Так ли уж необходимо нам знать механизм получения какого-то результата, если этот результат заранее известен и неотвратим? Оказавшись в зоне пожара, мы не изучаем процесс горения, а ищем пути спасения. Для нас важно знание не об устройстве мира (в законченном виде мы его никогда не достигнем), а знание о том, как жить в этом мире (что нам доступно).
  (Для неверующего изучение может оказаться полезным - 'Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы' (Рим.1:30).)
  Только к концу 2-го тысячелетия от Р.Х. наука подошла к выдвижению гипотезы об 'эндо-экзогенном происхождении глобальных кризисов', а на человеческом языке - ученые начали догадываться, что причиной сопровождающих историю человечества катастроф являются не внешние воздействия, а изменения во внутреннем мире самого человека. (А.П. Назаретян. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории.) Но каждый христианин и без научных исследований знает, что и потоп, и гибель Содома и Гоморры, и разрушение Вавилонской башни вызывались не природными катаклизмами, а нравственным падением человечества. Знает христианин и о том, что современный мир погибнет в огне, но причиной гибели будет не огонь, а нравственное вырождение.
  Не о проблемах загрязнения среды, глобального потепления, ядерных вооружений, терроризма, СПИДа и пр. надо бы нам беспокоиться, а о нашем нравственном состоянии. Остальное 'приложится'.
  А наивная слепота тех, кто бодро рассчитывает на 'практическую' неисчерпаемость энергии Солнца, на малую вероятность попадания Земли в космическую катастрофу, вызывает только сочувствие. Никакого отношения не имеют эти обстоятельства к проблемам бытия человечества. Мы съедим себя сами.
  Перегруженные эмпирическими знаниями, но не знающие Бога современные философы изобрели и такой велосипед. Сводя все Бытие к потреблению, преобразованию и выделению энергии, они пришли к давно известному верующим выводу об уничтожении Земли и Вселенной в результате деятельности человека. Все бы ничего, если б в подготовке 'взрыва Вселенной' они не видели смысл существования человечества. Но иначе, не зная Бога, они думать не могут. Ну никак не хотят они признать, что за пределами энергии, которая при всех ее превращениях остается материей и подчиняется законам материального мира, находится сфера Духа, которая сама диктует эти законы, но им неподвластна. Все, происходящее в материальном мире, - всего лишь механизмы воплощения Божьей воли. Поэтому и смысл существования человечества они привычно замыкают на нем самом.
  Можно ли назвать осмысленным и плодотворным изучение устройства и принципов работы, скажем, двигателя внутреннего сгорания, если при этом не то, чтобы не знать, зачем, собственно, этот двигатель создан, а даже не хотеть этого знать, или даже быть уверенным, что существует он только для того, чтобы израсходовать все запасы бензина и саморазрушиться? К чему такое 'изучение'? Но чем-то похожим и занимаются все наши ученые, философы, писатели...
  Наращивая горы знаний, бесконечно систематизируя, анализируя их, мы нисколько не проникаем в сущность и смысл человеческого бытия. Скорее, больше запутываемся. Лишь осознав собственную земную слабость и ограниченность, мы способны приблизиться к пониманию величия своего назначения в мироздании. Такая вот диалектика.
  Западные интеллектуалы со многими научными обоснованиями пророчествуют о грядущей - и уже целенаправленно осуществляемой - глобализации мира на основе их же, западной, 'высокоразвитой' цивилизации. И они правы. Нас ждет и единое безбожное общество, и единая безбожная религия поклонения человеку и предметному миру, что и будет временем правления антихриста. Но чтобы это предвидеть, не нужны научные исследования, достаточно почитать Библию. Нам остается только наблюдать исполнение библейских пророчеств и, если есть призвание, анализировать их - в надежде открыть глаза непокорным Божьему Слову. Надо спокойно принимать тревожащий многих процесс глобализации - со слиянием и поглощением белой европейской расы желтой и черной. Если это происходит, значит, так надо, значит, есть религиозный смысл этого процесса, как и всех прочих. С высоты христианского миропонимания этот смысл можно увидеть. Он богат и многозначен, о нем можно писать книги. (В конце концов, только это и заслуживает быть предметом и целью любого и научного, и художественного исследования.) Один из моментов - необходимость проповеди Евангелия 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам' (Матф.24:14). Как еще лучше донести Евангелие до народов Азии и Африки, чем слившись с ними всем так называемым 'христианским' миром? Обратная сторона происходящего, уже упомянутая, - подготовка почвы для антихриста.
  Как Христос и личность, и символ пути к спасению человека, к новой вечной жизни, так и антихрист - и личность, и символ пути к гибели, к полному укоренению в ценностях земного мира, обреченного на уничтожение. Как явлению Христа предшествовали многие частичные духовные прозрения человечества (в религиях, философии), объединенные подсознательным стремлением преодолеть привязанность к земному миру, так явлению антихриста предшествует буйный расцвет учений и деятельности по наилучшему устройству жизни на земле и всего человечества, и каждого отдельного человека.
  Христос предупреждает нас: '...где сокровище ваше, там будет и сердце ваше'. Сокровище верующего человека - Царство Небесное; к достижению Царства Небесного направлены все помыслы и дела верующего.
  Сатана вкрадчиво нашептывает: где сердце, там и сокровище. Сердце земного человека жаждет земных сокровищ: богатства, славы, власти, наслаждений...
  К какому голосу прислушаемся?
  (Распутывая мысленные и словесные хитросплетения философов, я часто ловлю себя на ощущении, схожем с тем, что возникает при виде залетевшего в комнату и бьющегося об оконное стекло шмеля. Ведь вот же, рядом открытая форточка, прямая и свободная дорога к солнцу. И помочь ему непросто, отказывается он от помощи. Надо причинить ему боль, чтобы помочь выбраться на свободу. А бывает так, что в такую щель он забьется, избегая помощи, откуда не вытащишь его, погибает шмель. Не в подобных ли отношениях и мы с Богом?)
  
  * * *
  Исторически молодой так называемый 'христианский' мир Запада катится к гибели гораздо быстрее, чем вытесняющие его, идущие ему на смену древнейшие народы Востока и Юга (чье время тоже придет). 'Живучесть' нехристианских народов объясняется не 'преимуществами' их верований перед христианством, а тем, что Бог дает им время для приобщения к христианству, которого (времени) им по разным причинам требуется больше. Но они будут приобщаться - с неведомыми еще для нас искажениями, извращениями (как это происходит с нами), но и с редкими вершинами истинно христианского духа.
  'Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию' (2Петр.3:9).
  Действие христианства в мировой истории имеет признаки своеобразного 'коварства'. Христос 'исполнил' закон Моисея и освободил человека от его власти, поставив выше закона. 'Если же вы духом водитесь, то вы не под законом'(Гал.5:18). Но 'приватизированные' христиане, 'преклонившиеся под чужое ярмо с неверными'(2Кор.6:14), 'имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся'(2Тим.3:5), опустились ниже закона. Поэтому именно в так называемом 'христианском' мире сатанизм получил свободу, невозможную среди иудеев и мусульман, подчиненных закону. Проповедуя скорый конец человеческой истории, христианство, в его 'приватизированном' виде, само же этот конец и приближает. В то же время 'приватизированное' христианство и придерживает распространение сатанизма, тем самым как бы 'регулируя' неизбежный приход антихриста.
  Грядущий уход с мировой арены современной 'христианской' цивилизации подтвердит, что христианство проповедано в ней в достаточной степени, неразрешимое противоречие между духом и плотью достигло крайнего напряжения, те немногие, что должны были спастись, - спаслись, остальные - свое назначение (быть соблазном) исполнили. Освободившаяся от духа, потерявшая 'инстинкт духовности', подчинившая всего человека, торжествующая плоть существовать не может, потому что теряет смысл своего существования.
  Цивилизации, 'приватизировавшей' христианство и в таком виде принявшей его своей идеологией, предстоит стать последней в истории человечества. Сравнительная краткость срока, отведенного историей для западной 'христианской' цивилизации, - лучшее свидетельство правоты христианства, не устающего напоминать, что 'время близко'.
  
  * * *
  'Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею? Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него' (Матф.7:7-11).
  Есть большой соблазн в этих Божьих обещаниях. Многим людям нужен Бог, помогающий жить на этой земле, Бог, ублажающий бесконечно растущие материальные потребности (апостолы не имели потребностей в автомобилях, холодильниках, телевизорах), пекущийся о комфортности быта (первые христиане обходились и без электричества, и без центрального отопления, без газа, что ничуть не умаляло их преданности Христу). К такому Богу и все их молитвы. Но подлинный ли это Бог Библии?
  Слышал я, как одна девушка в молитве просила у Бога новую сумочку, другие - выгодно продать мотоцикл, обменять квартиру, успешно сдать экзамен в институте.... Весьма популярный в городе пастор так и говорит в проповедях: нужен дом, автомобиль, телевизор, холодильник - просите с верой у Бога, и будет вам.
  И так убедительно проводятся при этом аналогии между Отцом Небесным и земными родителями. Действительно, какой родитель откажет ребенку в игрушке, в красивой конфетке, если тот его об это очень просит? Что уж тут говорить об Отце Небесном, Который есть сама любовь. Но продолжим аналогию и представим, что ребенок просит у отца поиграть заряженным пистолетом, или попробовать красивую ядовитую ягоду, алкоголь, наркотик. Тут уж, конечно, никакие просьбы, никакие капризы и плачи не помогут. Представим далее, что у отца и ребенка имеется смертельный враг, жестокий и коварный, целью имеющий погубить ребенка, к тому же способный выполнить любое его безрассудное желание, сам умеющий принимать 'вид Ангела света'. Уж он-то воспользуется случаем, подсунет ребенку и заряженный пистолет, и отравленную ягоду.
  Вот и задумаемся: от кого получаем мы и дома, и автомашины, и телевизоры, и холодильники (да и новые сумочки тоже), если через апостола Павла нам сказано: 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:8).
  Об удивительном случае рассказала одна свидетельница Иеговы, работающая проводницей на поездах дальнего следования. Как широко у нас практикуется, она подрабатывала тайной перевозкой безбилетных пассажиров. Однажды непредвиденно нагрянули неподкупленные ревизоры. И перепуганная проводница воззвала к Иегове: 'Иегова, помоги!' 'И Иегова помог! - восторгалась Его верная свидетельница. - ни одного безбилетника не поймали!' Но что же это за 'Иегова' у них такой, что помогает обманывать государство, нечестно обогащаться?
  У кого-то возникнет традиционный вопрос: а куда смотрит Бог? Почему Он позволяет сатане действовать от Своего имени? Да нет, не Бог позволяет, а мы. Человек может думать, что он обращается к Богу, а сердцем быть расположенным к 'маммоне', к земным ценностям. Вот и приходит к нему на помощь 'маммона', потому что в сердце такого человека Бога нет. Да и не будет человек, в сердце которого живет Бог, просить Его о лишнем. А если по слабости, по ошибке, по недоразумению о чем-то и попросит, то не получит - и будет Богу за это благодарен, зная: 'Просите и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений'(Иаков.4:3).
  Такая парадоксальная на первый взгляд ситуация складывается: Богом благословенным надо признать не того христианина, на которого по его молитве сыпятся материальные блага, а того. который, если и просит о чем-то, получает лишь необходимый для жизни минимум, не ропщет, оставаясь 'благочестивым и довольным'. Не за материальное изобилие должны мы благодарить Бога, а за невзгоды и испытания, духовно укрепляющие нас и приближающие к Богу. Один хороший верующий предупреждал меня: если ты просишь у Бога терпения, смирения, то будь готов получить какие-то трудности, болезни, потому что только через их преодоление ты получишь и терпение, и смирение. Другой - в молитве благодарил Бога за сломанную руку. 'Господь кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли такой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы - незаконные дети, а не сыны' (Евр.12:6-8).
  
  * * *
  Помню проповедь в одной из новых евангелических церквей об отношении к материальному достатку, к богатству. Казалось бы, неоднократно и недвусмысленно высказался Христос по этому поводу, но все тревожат нас сомнения, все ищем мы каких-то дополнительных разъяснений, лазеек, оправдывающих наши слабости, - очень уж насущный вопрос, каждую жизнь, каждую совесть затрагивающий.
  Аудитория во многом состояла из детей, и проповедь строилась с расчетом на их понимание, с примерами из Библии, с наводящими вопросами в зал. Один из таких неловких вопросов: 'Дети, скажите, чем был богат Авраам?' Задумались все и даже растерялись, ожидая подвоха, проповеднической хитринки. Робкий детский ответ меня восхитил, а проповедника поверг в смущение. 'Верой...' - раздался тонкий голосок. 'Да, да, конечно, - должен был подтвердить проповедник, неловко посмеиваясь. - Все мы это знаем... Но разговор у нас о другом'.
  И пошел этот разговор о 'другом' - золоте, скоте, хлебе, рабах...
  
  * * *
  Был праздничный обед в одной из 'обновленных' протестантских церквей по поводу важного события - водного крещения большой группы новообращенных. Новомодный 'шведский' стол, что называется, ломился от кулинарных выкрутасов. Мясные рулеты, паштеты, салаты, соусы, рыба жареная, фаршированная, заливная, а торты и пирожные просто подавляли, страшили разнообразием форм и начинок. Видно было, что здешние Марфы трудились не покладая рук, изощряясь друг перед другом в кулинарном искусстве.
  'Обновленный' пастор с довольным, благодушным лицом говорил:
  - Слава Богу, теперь мы можем себе это позволить! Старые верующие рассказывали, как они когда-то отмечали праздники: на столе хлеб, картошка, селедка, огурцы...
  И все снисходительно посмеялись над ненужной простотой своих предшественников.
  
  * * *
  Пастор обращается к собранию:
  -- Поднимите руки те, кто считает себя святыми?
  В зале легкое шевеление, недоумение, потом несколько рук нерешительно приподнимаются, готовые тут же спрятаться.
  Пастор ждет, снисходительно улыбается и наконец такую назидательную речь произносит:
  -- Не смущайтесь! Смело считайте и называйте себя святыми! Потому что Сам Господь устами апостола так назвал нас. Откройте первое послание Петра, глава 2, стих 9: 'Но вы - род избранный, царственное священство, народ святый, люди взятые в удел, дабы возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет'. Вдумайтесь: род избранный, царственное священство!...
  На каких-то из последующих собраний (не на одном) на вопрос, кто считает себя святым, радостно взлетает лес рук.
  Что это? Не хотелось бы обижать пастора, человека пусть и не очень образованного, но неглупого, поднаторевшего в Писании красноречивого проповедника. Но при всей возможной осторожности я назвал бы это гордыней, помрачающей ум. Печальнее всего, что своей гордыней он заражает и других, верящих ему.
  А как же нам относиться к словам апостола Петра? Добавлю: и не только Петра. Апостол Павел почти во всех своих посланиях адресуется к 'святым', призывает 'служить святым', учит поступать, как 'прилично святым'. Но заметим: нигде ни один апостол не называет 'святым' самого себя, хотя оснований для этого у них, наверное, было побольше, чем у слушателей нашего пастора. Более того, апостол Павел себя 'извергом' называет, 'наименьшим из Апостолов, недостойным называться Апостолом' (1Кор.15:9).
  В обыденном мирском понимании святой - значит безгрешный, нравственно совершенный. Но таким человек не может быть. Называя святым себя, христианин, и без того находящийся под пристрастным вниманием мира, навлекает на себя еще и презрительное осуждение этого мира, становится соблазном для него. Ведь и в быту мы не очень высокого мнения о нравственных достоинствах человека, подчеркивающего свой ум, талант, положение в обществе, другие преимущества перед остальными людьми. А что же сказать о христианине?
  Апостольское определение 'святой' - значит принявший Христа и освященный Божьей благодатью, борющийся с грехом, стремящийся к совершенству, но отнюдь не безгрешный и не совершенный. 'Царственное священство, народ святый' - это указание перспективы, идеала. Так понимает святость православие.
  Кого-то считать и называть святым мы можем, отдавая должное нравственным победам человека, но называя и считая в душе святым себя, человек тем самым лишается всяких признаков святости, убивая свою душу грехом гордыни. То, что мы 'род избранный', не дает оснований превозноситься, наоборот, накладывает величайшую ответственность. Кто может сказать о себе, что он своей жизнью в полной мере исполняет долг 'возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет'? Знаем ведь, сказал Христос, что 'всякий, возвышающий себя, унижен будет, а унижающий себя, возвысится' (Лука.18:14). Но трудно доходит это до людей.
  Истинный христианин осознает глубину пропасти между собой и Богом, который Один свят.
  Между прочим, невообразим подобный разговор о собственной святости среди православных.
  
  * * *
  Однажды среди пятидесятников я услышал рассказ о видении, посетившем одного из них. По широкой дороге бодро шагает многолюдная колонна веселых, здоровых, жизнерадостных, красиво одетых людей, мужчин и женщин. Они идут группами, над каждой из которых яркий плакат: Православные, Католики, Баптисты, Пятидесятники, Свидетели Иеговы и т.д.. Доходят до какого-то места - и с воплями ужаса проваливаются под землю, в преисподнюю. Дорога суживается, превращается в узенькую кочковатую тропинку. Теперь по ней с трудом, спотыкаясь, поддерживая друг друга, бредет кучка истощенных оборванцев со скромным плакатиком: Христиане. Доходят до того же места - и под ангельское пение возносятся на небо.
  В простых наивных образах выражена верная суть. Те земные объединения, организации, что называют церквами, конфессиями, деноминациями и т.д., связывают людей близостью психического, умственного склада (свойствами душевными, а не духовными), происхождением, национальностью, традициями, воспитанием и пр.. Для многих их членов христианство - лишь подходящая форма существования, а не смысл жизни.
  Христиан мало. Они - 'свет мира', 'соль земли'. Их и должно быть мало, потому что если бы их было много (большинство), то и мир был бы другим, не соответствующим великому Божьему замыслу. То есть, к чему тогда и мир?
  
  * * *
  По своей земной природе не может ни одна земная Церковь со своим четко оформленным уставом и вероучением отражать полноту Божественной Истины. Если бы это было возможно, такие устав и вероучение были бы даны нам в Библии. То обстоятельство, что мы пользуемся определенным простором в возможностях толкования Библии, должно иметь и, конечно, имеет свое объяснение.
  Несомненно, в Библии содержится вся истина в самом точном и доступном для человека изложении. Приняв Христа, человек может познать всю истину духовно, словами невыразимо; но в категориях земного, ограниченного ума всю истину объять невозможно. Земным умом человек может познать лишь 'кусочек' истины. Но в силу привычной гордыни свой 'кусочек' истины он пытается выдавать за всю истину. Человека можно понять. Для него его 'кусочек' действительно вся истина - но только для него. У другого человека всей истиной будет другой 'кусочек'. Как в известной восточной притче, где слепые описывают слона.
  Подлинная Церковь Христова 'не от мира сего'. Поэтому и существует она в ином мире, в духовном, объединяя всех христиан - и умерших, и ныне живущих, и будущих. Те церкви, что мы видим на земле, - лишь слабое отражение, символ, прообраз Небесной Церкви. Соответственно, с земными несовершенствами, искажениями. Однако все они так или иначе, в той или иной степени, по-своему преломляют и отражают свет христианства.
  У христианских церквей, ставших частью культуры этого мира, есть своя земная нужная роль. Они участвуют в обустройстве дел в мире, как-то регулируют отношения между людьми, сообразуясь с христианскими ценностями, пусть не всегда и не во всем, тормозят, придерживают разгул сатанизма в мире (остановить совсем, конечно, не могут). Вот только 'косметическое' прихорашивание мира большинство так называемых 'христиан' ('теплые', 'приватизированные') считает единственной задачей христианства, в чем поддерживается миром.
  Но главное их назначение в другом.
  Даже будучи частью земного мира, который в целом 'лежит во зле', земные христианские церкви являются его лучшей частью, наименее 'лежащей во зле'. Через проповедь Иисуса Христа они соприкасаются с Царством Божиим, они как бы дверь в это Царство - не всегда, правда, удобная. Поэтому для человека путь к Царству Божьему лежит только через участие в жизни какой-либо из христианских церквей; обминуть их, пробраться в Царство Небесное с другого хода невозможно. Так или иначе, даже нарушая и извращая Божьи заповеди, даже 'огнем и мечом', но они несут весть о Христе 'по всей вселенной, во свидетельство всем народам'(Матф.24:14). Недаром говорил апостол Павел: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). 'Любящие Бога, призванные по Его изволению' разберутся что к чему. (Поэтому, резко высказываясь о лицемерии 'приватизированного' христианства, я не выношу ему осуждающий приговор. Свое нужное Богу дело оно делает.)
  Опасна абсолютизация роли земной Церкви в процессе Богопознания. Видимые учреждения земной Церкви иногда (и даже часто) могут теснить в душе человека невидимые 'учреждения' Небесной Церкви - сам дух ее. Известный защитник православной Церкви К.Леонтьев сказал о ней много хорошего и правильного. Но его 'эстетическое' отношение к Церкви, заклинания 'любите прежде всего Церковь' помешали ему по-настоящему проникнуться христианским духом. К.Леонтьев пишет: 'Никакой искренний человек не станет уверять, что для семейного согласия и мира достаточно одной религиозности. Это, конечно, была бы бесполезная ложь'. Человек не понимает, что истинно религиозные люди, христиане, 'рожденные свыше', по природе своей не могут жить иначе, чем в 'согласии и мире'. Если же это у них не получается, значит, религиозность их ущербна или лицемерна. Похоже, К.Леонтьев не знает, что такое христианская любовь, для которой земная человеческая любовь - лишь знак, символ, данный нам в назидание и утешение, для украшения земной жизни. 'Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как ангелы Божии на небесах' (Матф.22:30).
  В то же время 'философ свободы' Н.Бердяев, называющий себя христианином, в своих 'свободных' философствованиях так 'развивает' христианство (как и многие другие религиозные философы), что порой оно перестает быть собственно христианством.
  Конечно, принадлежность к тому или иному христианскому вероисповеданию не гарантирует и не исключает возможность спасения. Но может облегчить или затруднить путь к нему. Это как в бушующем океане. Можно спастись на комфортабельном корабле, а можно, цепляясь за случайное бревно, отбиваясь от акул. Но самому спастись практически невозможно. Впрочем, можно попасть и на разбойничий корабль. А можно не спастись и на комфортабельном корабле, не соблюдая техники безопасности.
  О возможности спасения даже в 'мертвой' церкви говорит и Евангелие: 'Ангелу Сардийской церкви напиши: так говорит имеющий семь духов Божиих и семь звезд: знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв... Впрочем у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны' (Откр.3:1,4).
  На земле мы никогда не придем к ясности и согласию в отношении к Богу. Такое единодушие возможно только в Царстве Небесном. Не может быть единой для всех 'правильной' религии. Когда что-то подобное появится, это будет означать наступление эры антихриста, потому что такой может быть только религия антихриста, о котором сказано: 'И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. Кто имеет ухо, да слышит' (Откр.13:7-9).
  Это будет религия поклонения человеку и земному миру. Ее формирование и внедрение в человеческое сознание идет полным ходом уже давно.
  Число 'зверя' из Откровения Иоанна Богослова - шестьсот шестьдесят шесть - расшифровывается просто. В библейской цифровой символике шестерка символизирует человека (человек был создан в шестой день Творения). Три шестерки - дьявольская подмена Святой Троицы (Отец, Сын и Святой Дух) образом человека.
  
  * * *
  Неожиданно для многих умер знакомый мне пастор одной из евангелических церквей нашего города.
  Его смерть была неожиданной в том смысле, что ничем смертельным он не болел, возраст имел сравнительно нестарый (54 года), просто вдруг умер - и все. Но из близкого его окружения вышли слухи, что через кого-то было пророческое слово, предупреждающее его готовиться к переходу в иной мир. И он, и его семья спокойно ждали этой смерти. Только гадали: от чего она может произойти со здоровым нестарым человеком? Склонялись к вероятности несчастного случая, автомобильной катастрофы, например (пастор часто пользовался личным автомобилем). А он просто умер неизвестно от чего. Я знаю, у скептиков объяснение на языке: самовнушение. Но факт остается фактом: пророчество исполнилось.
  Я побывал на процедуре прощания. Гроб с телом (не вызывающе роскошный, но и далеко не бедный, лакированный, с резными завитушками) выставили на сцене в зале кинотеатра, арендуемом для богослужений. Играла негромкая музыка, не помпезно траурная, а спокойно печальная, умиротворяющая - что-то из классики. Неяркое освещение, при уличной жаре кондиционированная прохлада. Желающие подходили к открытому гробу, некоторые говорили какие-то прощальные слова, вспоминали о христианских добродетелях покойного. Время от времени незнакомый проповедник из приезжих выступал с короткими проповедями на соответствующие моменту темы. Общий смысл таков: смерти нет, есть переход в вечность, к Богу. Мы, конечно, грустим, расставаясь с близким человеком, но на все воля Божья, а зная о благочестии, святости покойного, о его заслугах в распространении Благой вести, мы уверены, что сейчас он пребывает с Христом, и рады за него.
  Все мирно, благопристойно; вышел я оттуда с настроением не подавленным, тяжелым, как часто на похоронах, а даже как бы просветленным, с желанием и самому жить и умереть во Христе. Так и нужно относиться к смерти, думал я.
  И все же не обошлось без досадной тени в душе. Прикосновение к смерти - это прикосновение к тайне, вечности. Не может оно принимать форму общественного мероприятия. А так слишком уж откровенно похоже все на какое-то театрализованное шоу. Но с другой стороны - как иначе? Вся наша мирская жизнь состоит из таких шоу...
  
  * * *
  В Библии слово 'смерть' имеет разные оттенки значений: отлучение от Бога, смерть 'первая' и смерть 'вторая', разрушение тела и разрушение души. Смерть - такая же 'тварь', как и все остальное в этом мире. Она сопутствует нам как признак отверженности от Бога. Причем нет никаких оснований видеть в смерти абсолютный конец чего бы то ни было. Зато о бессмертии и физического тела, и души в Библии говорится открытым текстом.
  Поэтому мы должны относиться к смерти спокойно и ответственно - как к важному, но все-таки этапу в нашей жизни. А бесконечные, путаные, часто на грани истерики философствования вокруг смерти - одно из многих подтверждений ограниченности человеческого ума, не умеющего и не желающего вырваться из клетки земных страстей.
  У человека страх перед смертью - это не просто проявление животного инстинкта самосохранения. Это еще и страх перед будущим воздаянием за неправильно прожитую жизнь, за вражду с Богом. Спокойно, и даже радостно, умирают люди верующие, знающие, куда идут.
  Как-то на мой дежурный вопрос 'как поживаешь?' один верующий ответил: 'Жду'. А видя мое недоумение, пояснил: 'Жду встречи с Христом'.
  
  * * *
  Что бы там и как ни говорили о своих впечатлениях от опыта 'потусторонней' жизни ожившие после клинической смерти ('неземной свет в конце тоннеля', встреча с неким добрым существом и пр.), какие бы захватывающие выводы и предположения ни изобретали любители пофантазировать, достоверно одно, пережитое многими тяжело болевшими, подступавшими к роковой черте: отчуждение от земных хлопот, проблем, разрыв связей между собой и окружающим миром. Таким все начинает представляться не стоящим внимания. Так слегка приоткрывается истина. А рассказать об увиденном и пережитом 'там' не может никто, потому что 'смерть', после которой оживают, не есть настоящая смерть (если мы не имеем дело с чудом).
  Верующему хватает свидетельств о потусторонней жизни в Библии.
  
  * * *
  Часто приходится слышать, читать о неких неиспользованных возможностях и в истории народов, и в жизни отдельных людей. Не говоря о том, что история не имеет сослагательного наклонения, и в настоящем и будущем такие гадания вряд ли предостерегают нас от ошибок. Неизвестно еще, что считать ошибкой. Может быть, самой страшной ошибкой был бы наш несовершенный, но задним умом желаемый поступок. В силах ли мы предугадать все его бесконечные последствия, осознать его место и значение в системе мироустройства?
  Все мы проходим единственно возможный путь. Из множества доступных вариантов поведения нам дано выбрать единственный. Это и есть наш свободный выбор и Божественное предопределение одновременно. Если б меня спросили, что бы я посоветовал себе маленькому, я бы не нашелся, что ответить. На свою прошедшую жизнь я оглядываюсь с отвращением (иногда с недоумением - я ли это был), но другой ее не представляю.
  Сожалея о неиспользованных возможностях, начинать следовало бы с грехопадения Адама. Но человечеству надо пройти ту школу испытаний, которую оно проходит.
  Проблема в том, как откликнутся наши души на неизбежные испытания, а конкретные формы, которые эти испытания принимают, повороты судеб, как бы случайные, значения не имеют.
  Неиспользованные возможности всегда будут оставаться, но нечего расстраиваться по этому поводу.
  Мы в любой момент находимся 'в нужное время и в нужном месте'. Только понимаем это редко и чаще всего превратно.
  
  * * *
  Сталкиваясь со смертью, особенно близких, знакомых людей (а с годами это происходит все чаще), чувствуешь и думаешь всякое. По-новому начинаешь понимать беспредельное, непреодолимое одиночество человека не только перед лицом смерти (каждый умирает в одиночку), но и в жизни вообще. На социальном, бытовом уровне без других людей мы немыслимы и сами людьми быть не можем. Сознательно или бессознательно стремимся к единению, сбиваемся в партии, кружки, всякие группы и группки, ищем единомышленников и близких по духу. Но так мы устроены, что проникнуть в мысли и духовный мир другого человека никто не может, каждый до последнего остается 'вещью в себе'. И так должно быть, потому что только так мы можем сохранить свою личность, по крайней мере в земных условиях.
  И все же одиночество преодолимо - в Боге, знающем нас лучше, чем мы себя, Который всегда с нами. Христианин никогда не бывает одинок еще и потому, что он всегда чувствует свое единство не только с Богом, но и со всем Его творением. А наша земная социальность, потребность в общении с себе подобными - по-земному преломленная потребность в общении с Богом. Известно, что тяжелее всего одиночество переносят люди духовно пустые.
  Слышал рассказ о ксендзе (по обету, по положению безбрачном), который на подшучивания: а что, святой отец, хочется, наверное, иметь семью, детей? - отвечал спокойно и убежденно: Христа достаточно.
  
  * * *
  Пытаясь понять себя, я неизбежно должен копаться в прошлом своей семьи. Но тут, как шлагбаум, встает передо мной предостережение апостола Павла, чтобы '...не занимались баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере' (1Тим.1:4). Не занимались родословиями. Что же теперь? Имел ли в виду апостол Павел забыть свое происхождение? А ведь вполне возможно. Богу нужны наши возрожденные чистые души, а кем и какими были наши предки - вопрос другой, к нашему спасению имеющий не самое прямое отношение. Чрезмерно вникать в подробности происхождения - не значит ли порождать и питать ненужные дополнительные комплексы?
  И все же: не случайно в Библии так тщательно прослеживаются многие родословные, в том числе и Иисуса Христа - от самого Авраама. Да и сам апостол Павел при случае не избегает напомнить своему ученику Тимофею о 'нелицемерной вере', 'которая прежде обитала в бабке твоей Лоиде и матери твоей Евнике' (2Тим.1:5).
  Очевидно, объяснение в слове 'бесконечными'. Надо знать и чувствовать меру, уметь быть по-хорошему избирательными. В прошлом для нас важно то, что приближает нас к Богу.
  А что до своей души, то тут апостол Павел прямо рекомендует: 'Вникай в себя и в учение, занимайся сим постоянно' (1Тим.4:16).
  
  * * *
  Есть семьи, замкнутые сами в себе, не имеющие и не могущие иметь продолжение. По причинам не внешним, вызванным какими-то житейскими обстоятельствами, а в силу особого духовного уклада, свойственного только этой семье, берущего в плен всех ее членов и не поддающегося тиражированию. Говорю о своей семье. Но догадываюсь, что были и есть другие. Ни два моих брата, ни я так и не смогли создать собственные семьи, продолжающие ту, из которой вышли, несмотря на попытки. Мы так и остались внуками и детьми своих дедов и родителей. А наши дети, живущие без нас, - чужие, как это ни горько, у них другой мир, другие семьи. Наш мир, от которого на земле остался я один, им не нужен и не интересен. А значит, семья закончилась без продолжения.
  Думаешь еще: а так ли уж необходимо продолжать род?
  Первоначальное Божье предписание 'плодитесь и размножайтесь' человек выполнил давно. После Христа продолжать населять и перенаселять землю вроде бы уже бессмысленно. О новом времени апостол Павел говорит: 'Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего'(1Кор.7:29-31).
   Новый Завет не требует от нас жениться и иметь детей, но всего лишь позволяет, как снисхождение к нашим слабостям. О безбрачии апостол Павел пишет: 'За лучшее признаю, что хорошо человеку оставаться так' (1Кор.7:26). Но он же и советует: 'Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться' (1Кор.7:9). Тут уж кто на что годен. Христос по тому же поводу сказал: 'Не все вмещают слово сие, но кому дано' (Матф.19:11). Конечно, лазейка для нас. Протестанты пользуются ею вовсю.
  Принято умиляться многодетности протестантских семей. Но откуда эта многодетность? От сознательного желания умножать человеческий род? Вряд ли. Запретив себе многие слабости (алкоголь, курение, непристойные мирские развлечения), протестанты вознаграждают себя тем, на что вычитали позволение в Евангелии.
  Греховно предохраняться от беременности (не говоря о ее прерывании). Но не менее греховно идти на поводу у страстей.
  Советуя: 'не уклоняйтесь друг от друга', апостол Павел добавляет: 'разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве'(1Кор.7:5).
  И тут закрадывается нехорошее подозрение: а нет ли связи между количеством детей и отношением к 'посту и молитве'?
  Мне, кстати, и встретился однажды такой многодетный протестант, признавшийся как бы полушутя, но конечно же честно: 'А мне нравится этим заниматься!'
  
  * * *
  Мы часто заблуждаемся, с одинаковой строгостью примеряя Божьи заповеди ко всем людям, вынося приговоры. Правильному взгляду на возможности человека нас учит притча о 'талантах', которые Господь дал 'каждому по его силе'. И спросится с 'каждого по его силе'. Не в количестве и качестве плодов дело, а в том, что таланты свои ты не зарыл в землю, а использовал в полной мере и по назначению.
  При всей суровости христианских требований к человеку, именно благодаря христианству я научился быть к человеку снисходительным. В отличие от автора человеконенавистнической сентенции 'чем лучше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки', я, узнавая людей, нахожу все меньше причин для их осуждения и больше - для сочувствия.
  Нашими человеческими мерками мы не можем определить степень совершенства или несовершенства души, за которой наступает спасение или гибель. Но если мы во всем искренне доверяемся Христу, в собственном спасении можем быть уверены. 'И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется' (Иоиль.2:32). 'Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, - каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду; а у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня' (1Кор.3:11-15). Даже неумелым, нерадивым обещается спасение, пусть и 'как бы из огня'. Нужна вера.
  Однако уверенность христианина в спасении не означает самодовольство. Чем ближе человек к Богу, тем требовательнее его совесть. Будучи доволен своим земным положением, 'имея пропитание и одежду', духовным своим состоянием христианин никогда не может быть удовлетворен.
  Я уверен в любви своего отца. Но как раз его любовь побуждает меня отвечать тем же, быть в его глазах как можно лучше. И если это мне не всегда удается, то любовь отца ко мне ничуть не уменьшается.
  'Блаженны плачущие', - говорит Христос. И Он же говорит: 'Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах' (Матф.5:12). И апостол Павел настаивает: 'Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь' (Фил.4:4). В сердце христианина есть место и для плача о грехах, о собственном несовершенстве, и для радости о спасении. Но важно, чтобы 'плач' не превращался в уныние, в ропот, а 'радость' - в самодовольство.
  Признаки самодовольства, свидетельствующие о затухании духовной жизни, со все большей отчетливостью и сожалением я вижу в наших молодых американизирующихся протестантах (о самих американцах и говорить нечего - в своем самодовольстве они превзошли все народы). Неизбежное явление, сопутствующее укоренению в душах ценностей этого мира.
  Для православного человека естественно сокрушаться о своих грехах.
  
  * * *
  Часто по ночам в болезненных снах видятся разные дикие и несуразные кошмары. Но иногда и что-то такое как будто вещее, вроде откровения.
  Такое к примеру видение.
  Плетусь я с трудом по пустынному берегу моря, еле вытягиваю ноги из сыпучего песка. Прилег отдохнуть, а подняться не получается. И вдруг с ужасом замечаю, что меня держит за плечо какая-то черная волосатая рука, высунувшаяся из песка. И я понимаю, что это сам дьявол. Я знаю, как с ним бороться: начинаю молиться, отгоняю его именем Христа, даже неумело перекрестил эту жуткую руку. Помощь есть: я встаю, плетусь дальше, но уже из последних сил, рука меня до конца не отпускает, она тянется за мной, тащит назад, вниз. Тут мимо меня проходят несколько женщин явно порочного вида, нетрезвые, грязные. И я не задумываясь, непроизвольно восклицаю: сатана, оставь меня, иди к этим женщинам, они грешнее меня! И сатана оставил меня! Я почувствовал облегчение - и проснулся. Но снова заснуть уже не мог. Какое страшное открытие для меня, и не подозревал, насколько эгоистичен я. Выходит, ради себя готов пожертвовать другими людьми? Есть над чем задуматься, о чем молиться.
  А вот другое видение, не менее многозначительное.
  Снится мне, что я оказался приглашенным на собрание какой-то религиозной секты, незнакомой мне. В прихожей, как водится, предлагают раздеться, я снимаю верхнюю одежду, но мне подсказывают: все, все снимай. И я, недоумевая, в душе противясь, ошарашенный, сбрасываю с себя всю одежду, оставаясь абсолютно голым. Меня вводят в большую комнату, заполненную голыми мужчинами и женщинами, где происходит настоящая содомская оргия. Как же так, куда меня привели? - возмущаюсь я. Но откуда-то из груды тел выдвигается лицо приведшего меня (он же главный здесь) и говорит примерно следующее: по-настоящему смириться и покаяться можно, лишь погрузившись на самое дно греха, познав грех во всей его глубине и многообразии. Чем больше грех, тем глубже покаяние. И я проснулся озадаченный.
  
  * * *
  Знакомо многим, наверное, это состояние. Веришь в Бога, знаешь, что такое грех, как он губителен, но продолжаешь грешить, мучаешься сознанием своей греховности, но не имеешь сил, воли бороться с нею плодотворно. Каешься, молишься, а в душе сомнения: нет, вряд ли смогу. Понимаешь, что гнать надо сомнения, положиться во всем на Христа, а не получается, что-то грызет. Ведь лукавство это перед Богом: каяться и продолжать грешить. Совсем пропащим чувствуешь себя. Что это: слабость, недостаток веры, происки сатаны? И то, и другое, и третье, конечно. Крепко вошел грех в этот мир.
  А ведь по-настоящему уверовавший должен бы органически не принимать грех, не грешить не из страха наказания, не из каких-то иных побуждений, а просто из нежелания грешить. Грех должен быть несовместим со мной - вот идеал. Как несовместим он (грех) с Христом.
  А вот тут и выход - во Христе, в рождении свыше. Значит, не до конца отдался я Христу, не облекся в Его тело, сомневаюсь в Божьем усыновлении. Горько признавать это. А требуется от меня: молитва и личные усилия. 'Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его' (Матф.11:12).
  А борения эти жестоки, и никто не избегает их. Всякое рождение связано с болью. Чем и слабо утешаешься.
  И апостол Павел сокрушался:
  'Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю' (Рим.7:15).
  Есть темноватые слова у апостола (что в посланиях апостола Павла есть 'нечто неудобовразумительное', замечал еще апостол Петр (2Петр.3:16)).
  'И чтоб я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтоб я не превозносился. Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня. Но Господь сказал мне: 'довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи' (2Кор.12:7-9).
  Кто поосторожнее, усматривает здесь намек на какую-то мучавшую апостола Павла хроническую болезнь. Возможно. Но с учетом других его слов ('Доброе, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю... Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?' (Рим.7:19,24)), можно предположить, что речь идет о каких-то тайных порочных наклонностях, преодолеть которые и апостолу не удается (сильно ведь сказано: 'ангел сатаны'). Да и здравый смысл подсказывает, что человеку такие 'жала' нужны - для усмирения гордыни, для осознания полной своей ничтожности. Ведь не боги же мы, в самом деле.
  Неспокойный ум защищается: да, я живу неправильно, но я хотя бы знаю это и не оправдываю себя; я плохой сын Божий, но все-таки сын, могу надеяться на милость.
  
  * * *
  В повести Льва Толстого 'Отец Сергий' герой, чтобы побороть искушение женщины легкого поведения, топором отсекает себе палец на руке. Так буквально он понимает слова Христа: 'Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя... И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя...'(Матф.5:29-30). Кто-то может увидеть в этом изуверском поступке пример большой веры и решительности в борьбе с соблазнами. В жизни люди доходят и до больших крайностей - чего стоит хотя бы скопчество. На самом деле, конечно, перед нами пример извращений, порождаемых маловерием и гордыней. Я уверен, что Господь не хочет, чтобы мы калечили свои тела, которые 'суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои'(1Кор.6:19). Человеку, у которого хватает воли отрубить руку, чтобы не соблазниться, хватит ее и чтобы не соблазниться без членовредительства, - была бы вера. Я думаю, именно это имел в виду Христос: готовность пожертвовать своим телом ради Него. А всякое изуверство отдает мазохизмом и тешит нашу гордыню, а тем и дьявола. Человек хочет не столько побороть соблазн, сколько что-то доказать и продемонстрировать себе (а часто и окружающим). Прибегнув к членовредительству, он не преодолел искушение, а поддался ему, только в другой форме. Такой человек бывает готов и 'раздать все имение', и 'тело отдать на сожжение' якобы ради Христа, а на самом деле ради 'самоутверждения', ради утоления дьявольской гордыни.
  
  * * *
  На себе испытав многие доступные человеку способы удовлетворения страстей, я убедился в давно известном: засасывающая сладость греха обманчива, несет разочарование и опустошение. Но так устроены мы, что поверить в это можем лишь через собственный опыт. Библейская мудрость такой опыт допускает: 'Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд' (Экклезиаст.11:9). 'Все испытывайте, хорошего держитесь' (1Фес.5:21).
  Мечтания 'о доблестях, о подвигах, о славе' противопоказаны христианской душе. Однако нормальный человек в своем взрослении должен пройти через эти соблазны. Юноша, который не мечтает о великих свершениях, не только никогда их не совершит, но и в своей текущей жизни останется навсегда привязанным к земной обыденности, лишенным влечения к духовным высотам.
  Мы не для того посланы в мир, чтобы прятаться от мира, а чтобы узнать его - и отречься, зная, от чего отрекаемся.
  Религиозный смысл погружения в мир, познания мира в том, что чем глубже человек в мир погружен, чем крепче к нему привязан, тем труднее человеку от мира отречься, тем ценнее его отречение. (Но и тем большая опасность погрузиться в мир без возврата.)
  Вот эпизод из жизни.
  Бывший наркоман, недавно уверовавший, сокрушается:
  -- Если бы вы знали, в какой грязи я валялся!..
  Пожилой верующий, с детства воспитанный в строгой протестантской семье, непоколебимый в вере, перенесший за это гонения при коммунистах, возразил:
  -- И слава Богу, что не знаем! И тебя мы туда не толкали...
  Глубокого уважения заслуживает с младенческих ногтей через всю жизнь пронесенная твердость в вере. Но не могу избавиться от ощущения, что таким праведникам чего-то не хватает. Не случайно, наверное, оказалось так, что устоявший перед плотскими страстями и государственным давлением старый баптист поддался сладкоголосым заезжим проповедникам, поверил в Божье благословение погони за богатством, роскошной жизни на этой земле.
  Слышал рассказ, что кто-то из пятидесятников в духовном видении Царства Божия на самом почетном месте, рядом с Христом, увидел 'благоразумного разбойника'. Да и Сам Христос сказал: '...на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии' (Лука.15:7).
  И земные родители обычно отдают больше любви своим 'неудачным' детям, чем благополучным.
  Записывая эти мысли, я чувствую себя как на раскаленной сковородке. Выходит, я оправдываю грех? Неужели мы можем сознательно грешить, рассчитывая своим будущим покаянием заслужить особую милость в глазах Бога? Ни в коем случае. Расхожей поговоркой 'не согрешишь - не покаешься' люди научились легкомысленно отмахиваться от своих грехов. Однако так поступающие лукавят перед Богом и рискуют совсем остаться без покаяния. Знание положения дел в мире далеко не всегда должно служить руководством к действиям, закрепляющим это положение. Мы знаем, что от несчастных случаев в мире ежедневно страдает множество людей, но устраивать несчастные случаи сознательно, чтобы подтвердить статистику, было бы безумием и преступлением. И не станем же мы претворять в жизнь трагическое пророчество Христа: 'Предаст же брат брата на смерть, и отец сына; и восстанут дети на родителей и умертвят их'(Матф.10:21).
  Пути Господни неисповедимы. Но о познавших истину и продолжающих сознательно грешить апостолом Павлом жестко сказано: 'Ибо невозможно - однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святого, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему'(Евр.6:4-6).
  
  * * *
  В принципе я согласен с протестантским учением об оправдании верой. Все мы верой не только оправдываемся, но и живем. Но зачем нужно было дополнительно к Библии создавать еще и тщательно разработанное 'учение', вырывать из Библии часть и подменять этой частью целое? Зачем втискивать невообразимое, бесконечное богатство отношений между Богом и человеком в узкие рамки земной юриспруденции? Даже земные отношения людей далеко выходят за эти рамки. Библия использует аналогию с земными судами для доходчивости, наглядности. Но нам, 'достигшим последних веков', пора понять, что Божий Суд - это вечный процесс становления человека, который похож на наши земные суды не больше, чем Царство Небесное на горчичное зерно, на закваску, на невод, на жемчужину... ('Царство Небесное подобно зерну горчичному...' и т.д. - Матф.13:31-47). Мы виноваты перед Богом, но наша вина - не вина уголовного преступника. Это вина неподатливого материала в руках скульптора, вечная вина детей перед родителями (впрочем, тоже слабые аналогии).
  Человеку, живущему с Богом, никакие 'учения' не нужны. 'Учения' нужны неверующим. Ведь как было с Лютером? Ученый богослов Лютер мучался неуверенностью в собственном спасении, тем, что недостаточно делает для своего спасения, то есть маловерием. А помог ему простой католический монах, указавший на место в Писании: 'праведный верою жив будет'. Но вместо того, чтобы утвердиться в вере, Лютер придумал 'учение' о вере, об оправдании верой, в которое и поверил. Он поверил не Богу, а 'учению' о Боге.
  Этим учением широко распахнулась дверь для беспрепятственного сотрудничества с миром. 'Оправданным верой' не требуется отречение от мира, обуздание страстей, в сущности, ничего не требуется, кроме 'благоразумного' служения плоти.
  В одном из протестантских изданий Евангелия от Иоанна к словам Христа: 'Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную' (Иоанн.6:47) дается такой комментарий: 'Заметьте, что к простой вере ничего не добавлено. Нет упоминания о крещении, о подчинении кому-то, о церковном членстве или добрых делах. Если мы верим, мы имеем вечную жизнь'. Прочитаешь такое - и понимаешь: нет границ фарисейству.
  'Оправданные верой' подобны неблагодарным детям, которые, зная, что отец их любит и не оставит, садятся ему на голову.
  Веря в любовь Бога, в спасительную Жертву Христа, мы можем быть уверены в своем спасении. Но мне понятнее и ближе страдающий от собственной греховности, зависимости от мира, делающий все возможное для обретения Царства Небесного, которое 'силою берется', православный монах, чем приспособившийся к миру самодовольный протестант.
  Человек идет к Богу, чтобы что-то получить от Него. С материальными приобретениями понятно. Господь обещает великие духовные приобретения, Он обещает ни много, ни мало, а 'жизнь вечную', Царство Небесное. Но первое наше приобретение: '...и найдете покой душам вашим'. Мы получаем Божье усыновление, жизнь со Христом, уверенность в Его покровительстве и защите. Но никакая жизнь, а тем более жизнь со Христом, не может исчерпываться одним 'покоем'.
  Найдя покой в Божьем усыновлении, наша душа получает великий стимул для беспокойства о своем несовершенстве, жажду быть достойной своего Усыновителя. Если же такого стимула не возникает, значит, 'усыновил' нас кто-то другой, тот, в чьей власти 'все царства мира и слава их'.
  Впрочем, и среди протестантов я встречал истинно верующих, живущих со Христом, которые часто даже не знают о каком-то 'учении'.
  
  * * *
  Не дожив полгода до пятидесяти, умер мой младший брат. Из всех известных мне жизней его жизнь была мне наиболее известна. И смерть его коснулась меня более других смертей - во всех смыслах: и мысли всколыхнула, и душу разбередила, да и в бытовом плане жизнь повернула.
  Завершая наше земное существование, смерть как бы вносит в него законченность, определенность. Живущий человек - еще незаконченный человек, у него еще есть возможность свернуть в ту или иную сторону, изменить себя, даже начать жизнь сначала, даже родиться заново - свыше. Он него всегда можно чего-то ждать. Драгоценные возможности! И как многие ими пренебрегают, откладывают, переносят на неопределенное будущее (сам постоянно грешу этим). И как часто это будущее не наступает. Горько сознавать, что кончились, остались неиспользованными многие данные Богом возможности и для моего младшего брата (как в свое время и для старшего). Теперь его земная жизнь - событие завершенное, можно увидеть его в целом. И что же? По обычным житейским представлениям не осталось от него достойного материального следа в этом мире - ни дерева не посадил, ни сына не родил, ни змею не убил, как говорится; только дух распада, разрушения исходил от него в последние годы. А из нематериального только досадные воспоминания остались у меня, а у других, верно, и того не осталось. (Вот еще перебрать поподробнее его бумаги - в молодости какие-то стихи иногда он записывал.)
  В растрепанной школьной тетрадке я нашел корявые, пьяные строчки:
   Как плохо знать, чего не надо знать.
   Хотелось бы не знать, но знаю.
  Догадываюсь, что именно он не хотел знать, и знанием чего он мучался. Для него жизнь была страданием без всяких оговорок. Он с детства заполнил и любил повторять слова из Книги Иова: '...человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх', бывшие для него, очевидно, и оправданием и утешением. Жаль, что в смысл второй части высказывания он, похоже, не вдумывался. Все немногие слабые его усилия сводились к бегству от жизни, просто от знания жизни. И никак не замечалось стремления вверх, к совершенствованию. Наоборот, видимая, подавляюще быстрая деградация, им и самим осознаваемая и без сопротивления, иногда даже с вызывающей бравадой принимаемая. В последние свои годы он так и говорил: я не живу, я выживаю.
  Он жил, упорно отворачиваясь от будущего, не планируя, не желая его предугадывать ни в чем. У него не было настроения жить заботами этого мира.
  Что ж, такое отношение к жизни очень похоже на религиозное, но никакие поступки моего брата, отношения с людьми, разговоры не дают возможности предположить в нем какую-то деятельную, живую веру. Правда, в пьяном полузабытьи он бормотал иногда: Бог надо мной, Бог со мной, Бог во мне.... Знал он что-то все-таки, знал.
  Не хочу и не могу гадать о его судьбе в вечности. Божьим предостережениям не верить нельзя. А так хочется хоть крохотную надежду иметь, что не все для него потеряно, что как-то учтется то хорошее, что все-таки было, конечно, в нем, учтется его страдальческая жизнь. Но все-таки грызет червь. Допустил Бог ему быструю, неожиданную, в общем-то легкую смерть, но тем самым не дал покаяться, не заслужил, значит, брат в Его глазах покаяния...
  Так должно бы думать; и все-таки стоит в памяти брат через минуты после смерти (я подошел к нему еще теплому): умиротворенно сложенные на груди руки, спокойствие и мир на лице. Кто знает, что виделось, что думалось ему в последние мгновения? Не даровал ли Бог брату такую милость: в последний миг обратиться к Нему? Верю, что все возможно.
  О бесконечной милости Христа, не связанной пределами земной жизни, есть у апостола Петра многообещающие слова:
  '...Он и находящимся в темнице духам, сошед, проповедал, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя, во время строения ковчега, в котором немногие, то есть, восемь душ, спаслись от воды' (1Петр.3:19-20).
  Здесь упоминаются души грешников времен Ноя, но, зная о символической образности Библии, мы вправе предположить, что проповедь Христа обращена к душам всех грешников, 'некогда непокорных ожидавшему их Божию долготерпению', в земной жизни пренебрегавшим его словом подобно тому, как пренебрегали словами Ноя его современники.
  Моя надежда укрепляется не только словами апостола Петра, но и моим предположением об аде как о вечной заброшенности в земной мир страданий, из которого благодаря проповеди и Жертве Христа так же вечно существует и выход.
  Не случаен смертный час каждого из нас. Своих (не обязательно во всем праведных) Господь через смерть призывает к Себе, когда их земное предназначение, путь духовного совершенствования исполнены во всей доступной им полноте. Грешников Господь оставляет, когда исчезает всякая надежда на покаяние. Все мы в руке Божией, на всех нас 'являются дела Божьи', но как же много зависит от нас лично.
  
  * * *
  Однажды Борису Ельцину западный журналист задал такой каверзный вопрос: не помешает ли православная церковь, проповедующая аскетизм, развитию рыночной экономики, частного предпринимательства, стремлению к личному преуспеванию? Ельцин самоуверенно отмахнулся: мы, дескать, найдем, как это противоречие преодолеть. Найдут, конечно; и находят. Но кажется мне, что зарубежный иноверец лучше понимал духовную суть православия, чем его властвующий собственный защитник.
  В 90-е годы прошлого века вдруг воспылали религиозным рвением многие бывшие комсомольцы и коммунисты, особенно из активистов, замелькали с телевизионных экранов с церковными свечками в руках; вспомнили о Боге и шалеющие от дурных денег 'новые русские', разбогатевшие на ограблении страны. Последние начали от избытка вкладывать средства в 'богоугодные' дела: в восстановление старых монастырей и церквей, в строительстве новых, в благотворительную помощь, в подачки ими же ограбленным и униженным людям.
  Не будем строго судить об искренности этих людей. Я думаю, в большинстве они так же искренни, как искренни все мы, без сомнений, угрызений совести подчиняясь колебаниям изменчивой моды. А в Евангелии можно найти подходящий комментарий и на этот случай: 'Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться' (Фил.1:18). Другое дело, насколько оправданы будут они перед Богом. Но опять-таки, и об этом не нам судить.
  Неподалеку от моего дома, на возвышенном берегу с широким обзором на море, пятиглавая, величественная, скорыми темпами воздвиглась такая церковь - на подозрительные средства. Инвестор не постеснялся даже увековечить свое имя в камне. С одной стороны - немалый соблазн. Вид сверкающих под солнцем куполов, искусной архитектуры, кованых оград и решеток может вызвать - и вызывает - мысли не только о величии Бога, но и о могуществе больших денег, допустимости любых средств для обогащения. Я бы ходил в эту церковь, если б не знал, на какие деньги она построена, - приходилось слышать и такое. Приняв сомнительные деньги, церковь как бы освящает их, - а вместе с ними и способы их добычи. Она как бы говорит: воруй миллиардами, потом пожертвуешь миллиончик - и очистишься, даже прославишься как благодетель.
  С другой - пройдет некоторое время, слухи, разговоры поутихнут, а потом и забудутся. А останется церковь - как место общения с Богом. (Куда только денется выбитое на камне имя благодетеля?) Может, и вправду неважно, откуда деньги, если они вложены в богоугодное дело? Помня вышеприведенные слова апостола, нетрудно найти удобный оправдательный ответ на этот вопрос.
  Но я уверен, что на всем существующем лежит неисчезающая тень происхождения не только материального, но и нематериального, духовного порядка. И эта тень будет всегда с нами, так или иначе напоминая о себе: раздорами, болезнями, нравственными утратами... Когда мы принимаем богатства этого мира, мы должны помнить, ЧТО принимаем и от КОГО, и не удивляться, не сокрушаться, получая в нагрузку весь длинный шлейф их наследственности.
  Призвав имя Божье, мы можем благословить и очистить и себя, и многое вокруг нас. Однако нельзя забывать, что Господь благословляет лишь то, что угодно Ему. Не дождемся мы благословения от Господа, как бы ни молили Его, ни убийствам, ни воровству, ни обману, ни жадности, ни зависти, ни злости.... На помощь в этих 'делах тьмы' приходит известно кто.
  Заходя иногда в эту новую церковь, я как-то во время пасхального богослужения встретил там бывшего своего соученика по университету. Я знал его как хорошего человека, честного и простодушного, любителя поэзии Есенина. О вере в ту далекую уже комсомольскую юность речи среди нас не возникало, как бы отдельно от нас она где-то прозябала. Теперь он смутился, почему-то начал объясняться, оправдываться. Дескать, было такое время, ничего мы о Боге не знали, скрывали его от нас, а тут узнали... Такое вот объяснение. Не взгляды переменились, а жизнь переменилась, а с жизнью надо идти в ногу. Но он хоть какую-то вину чувствовал, непонятную, конечно, для него самого. Другим, подобным, и это недоступно. Повернется жизнь каким-то иным боком - со спокойной совестью примем ее и такой.
  Для них, шагающих в ногу со временем, - такие новые церкви как раз то, что надо. Здесь немым упреком не встанут наглядно тысячелетия христианства, не так остро уколет вопрос: где ты был раньше?
  В собраниях верующих разных течений христианства я встречался и знакомился с разными людьми. По верному слову Христа: 'Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас...', - многие находят здесь утешение, успокоение, согласие с собой и с Богом, смысл жизни. Для других такие собрания - удобный способ общения, средство уйти от одиночества, нечто вроде клуба по интересам и кассы взаимопомощи. Люди идут не к Богу, а к таким же людям. По человеческой слабости хочется думать, что такая основа для общения все же лучше, чем водка, наркотики, карты, политические игры.... (Но прорывается, тревожит крамольная мысль: а не ближе ли к Богу, не перспективнее ли для Царства Небесного бездомные бродяги, бездельники и пьяницы, плюющие на обывательские ценности, чем благочестивые христиане, только тем и озабоченные, как бы поуютнее устроиться в этом мире?)
  И вот хлынула и растет в нашем многоликом христианстве волна американизирующихся верующих (вполне искренних), для которых вера в Бога - условие и средство покомфортнее провести свою жизнь на земле (в своем посмертном блаженстве они тоже уверены, забывая об отношении Христа к тем, кто 'получил уже доброе свое').
  Говорят, дьявол силен действовать через мелочи, детали. Вот смотрю протестантский телевизионный канал, созданный с казалось бы несомненно благородной целью - распространения Слова Божьего. Энергичные, располагающие к себе молодые люди, поминутно восхваляя Бога, призывают нас становиться 'партнерами' в деле благовествования, вносить для этого посильные материальные пожертвования. Как не откликнутся христианскому сердцу на такие призывы? Но при этом с экрана звучат письма, имена жертвователей, обещаются им великие успехи ('Божьи благословения') в земных делах. И я понимаю, что вижу служителей сатаны (верю, что невольных), принявших вид служителей правды. Мало того, что они христианские отношения переводят в плоскость предпринимательского 'партнерства'. Они исподтишка подогревают самые низменные человеческие чувства: тщеславие, корыстную расчетливость. А сказал же Христос: '...пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне' (Матф.6:3-4). И награды мы ждем (и получаем) не земные, материальные, а небесные, духовные: '...велика ваша награда на небесах' (Матф.5:12), - обещает нам Христос.
  Доходит до того, что организуются специальные 'семинары' для бизнесменов, политиков, на которых протестантские проповедники (с пугающей точностью подходящие под евангельские определения 'лжеучителей', 'лжесловесников, сожженных в совести своей') учат, как использовать Бога в решении конкретных земных проблем, когда сами эти проблемы (бизнеса, политики) не должны быть предметом внимания христианина.
  'Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и все это приложится вам' (Матф.6:33). Под 'этим всем' они хотят понимать и автомобили, и яхты, и виллы, и все остальное безумие роскоши, забывая апостольское: 'Имея пропитание и одежду, будем довольны тем' (1Тим.6:8).
  Вижу и такое угнетающее меня явление: из старых баптистских и пятидесятнических общин, где я всегда находил образцы чистой веры, много молодежи уезжает на Запад, в основном в Америку. Зачем? - спрашиваю я. - Неужели невозможно служить Богу дома? Понятна еще слабость тех, кто бежал от гонений, бежали и многие первохристиане, но какие гонения сейчас? Ответы получаю самые невразумительные и неубедительные, вроде: едем к родственникам. Или: нас посылает туда Господь. Но почему Он не посылает вас, к примеру, в Эфиопию?.. Настоящий ответ непроизвольно высказался в письме одного из уехавших: я знал, что здесь хорошо, но никогда не думал, что настолько хорошо. Ищут земного рая, обманывая себя и других.
  В начале 90-х годов, в недолгий период моей работы в одной из частных строительных фирм-однодневок, мне пришлось пообщаться там с молодым парнем, заурядным на первый взгляд. Ни особого ума, ни образованности. Но была в нем этакая кулацкая хозяйственность, оборотистость. Во всем он искал материальной выгоды. Предприимчивость его не гнушалась даже мелкого воровства, если что-то где-то плохо лежало. Он не пил и бросил курить из чисто практических соображений экономии и сбережения здоровья. Тип, формируемый 'новым рыночным мышлением', мне органически чуждый. Что и говорить, почвы для религиозной проповеди я в нем не предполагал. И вдруг он проявил неожиданный неподдельный интерес к случайно возникавшим среди нас разговорам по поводу призывных объявлений множившихся в то время протестантских церквей. Я подумал: силен Бог, нет для Него ничего невозможного, - и осторожно поддержал в нем этот интерес разъяснением некоторых основ христианского учения, познакомил с христианской литературой (впрочем, читателем он оказался никудышным), помог войти в круг верующих. Будучи общительным, деятельным по натуре, дальше в моей помощи он не нуждался. Да и наша общая работа закончилась. Но, живя в одном районе, встречаясь иногда на улице с ним, с его женой, я мог со стороны наблюдать ход его дальнейшей жизни.
  Он быстро завел знакомства среди активистов не только местных церквей, но и в столице. Причем, я заметил его предпочтительное внимание именно к новым, не устоявшимся, не определившимся общинам. Где-то в Киеве он разыскал миссионеров какой-то американской церкви, еще не имевшей последователей в нашем городе, и взял на себя роль их представителя. Словно по щучьему велению в распоряжении его и сложившегося вокруг него кружка оказалось здание заброшенного детского садика, где в короткий срок был произведен капитальный евроремонт. И открылась новая церковь, в которой, к моему несказанному удивлению, мой приятель объявился в роли пастора. Между этими делами он с семьей поменял сначала 'гостинку' на 'хрущевку', а потом 'хрущевку' на шикарную четырехкомнатную 'сталинку' с лоджией. На мои бесхитростные вопросы об источнике его благосостояния он отвечал поучительно, с достоинством, как бы даже обижаясь: Бог дает, - прерывая дальнейшие расспросы.
  Я верю в евангельское чудо преображения Савла в Павла, я знаю, что подобными 'рождениями свыше', 'воскресениями' полна история христианства, происходят они и сейчас; но я не могу поверить, что случай с моим знакомым из того же ряда.
  Но я буду несправедлив, если скажу, что 'обращение' сделало моего знакомого (как и многих подобных) хуже с человеческой точки зрения. Наоборот, он стал лучше. Он неуязвим для алкоголя, наркотиков, табака, он не ворует, не раздражается, он заботливый семьянин, он и окружающим готов прийти на помощь в случае необходимости (в разумных пределах, конечно). Не знаю, что у него в душе, но, думаю, бурь там не происходит. Что еще требуется от добропорядочного члена общества?
  Добавлю, что и среди знакомых мне американских миссионеров я не встречал злоумышленников. Вряд ли они и есть. Простые, дружелюбные, улыбчивые люди искренне стараются нам помочь и недоумевают, когда их помощь не всегда принимают с восторгом. Кто поумнее, те задумываются. Один признался: я ехал сюда дать вам что-то хорошее, а оказалось, что сам многое у вас получил.
  Не могу ни о ком из них в отдельности сказать что-либо плохое. Милые люди для повседневной жизни. Но почему после общения с ними меня с особенной силой тянет к русскому человеку с его пороками и несуразностями? Почему, впервые и ненадолго посетив православный монастырь, я потом вспоминал об этом так, словно побывал у себя на родине, дома?..
  Честно признаюсь: пишу эти строки скрепя сердце. Мне близки все люди, ищущие Бога, - и русские, и американцы, и православные, и католики, и протестанты.... Но что делать? Я не могу прятать голову в песок. Внимательный взгляд с библейских позиций на роль протестантизма в жизни человечества заставляет меня сделать вывод: протестантизм - одна из самых больших хитростей сатаны, превратившего его в передовой отряд мирового зла. К этому случаю в полной мере применимы слова апостола: '...сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их' (2Кор.11:14-15).
  Они называют себя 'святыми', 'царственным священством', объявляют себя прямыми наследниками первоначальной апостольской церкви.
  Но вот в Евангелии я читаю о жизни первых христиан:
  'Все же верующие были вместе и имели все общее: и продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого; и каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца' (Деян.2:44-46).
  'У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. Апостолы же с великою силою свидетельствовали о воскресении Господа Иисуса Христа; и великая благодать была на всех их. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавали их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду' (Деян.4:32-35).
  И слышу уклончивые, смущенные пояснения: дескать, время было другое, еще живы были апостолы, Дух Святой имел в Церкви очень большую силу...
  Но что мешает Духу Святому с такой же силой действовать и сейчас?
  И смиренный, правильный ответ: наши грехи, маловерие...
  И не хотят видеть, что та жизнь, какой жили первые христиане, доступна и для современных христиан (иначе и быть не может) - в монастырях, например.
  (Кстати, и в первоапостольских церквах не все было в порядке. О иерусалимских верующих сказано, что они находились 'в любви у всего народа'(Деян.2:47). Но Христос предупреждал: 'Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо'(Лука.6:26). Дальнейшая мученическая судьба иерусалимской церкви подтверждает верность слов Христа. На болезненные проблемы христианских церквей обращают внимание и апостол Павел, и особенно апостол Иоанн в Откровении.)
  Традиционные церкви, снисходя (но не оправдывая!) к человеческим недостаткам и слабостям, в то же время оставляют открытым путь к максимально доступной каждому человеку приобщенности к Богу, к Царству Небесному.
  Протестантизм же, сурово осуждая мелкие человеческие недостатки и слабости, мешающие не столько общению с Богом (не без того, конечно), сколько благополучной жизни в этом мире (пьянство, курение, сквернословие, раздражительность...), с понятной последовательностью отвергает монашество и тем самым ставит заслон на путях стяжания человеком Царства Небесного. И со столь же закономерной последовательностью дальше протестантизм переходит к постепенному оправданию (не к снисхождению!) тех недостатков и слабостей (отнюдь не мелких), которые делают жизнь в этом мире удобной и приятной (сребролюбие, чревоугодие, тщеславие, многие другие все новые виды идолослужения - от конкурсов красоты до интернетомании, а теперь кое-где и гомосексуализм). В конце концов протестантизм все крепче, органичнее вживается в этот мир, сам становится миром.
  Они говорят, что они 'гости' в этом мире, но им очень нравится гостить в мире, 'лежащем во зле', они чувствуют себя в нем как рыба в воде и изо всех сил стараются задержаться 'в гостях' подольше с помощью режимов, диет, спортивных тренировок, достижений медицины, 'здорового образа жизни'...
  Склонность христиан к 'разномыслиям', поначалу в общем-то невинную и даже полезную ('Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные' (1Кор.11:19)), сатана, в соответствии со своей природой (лжец и клеветник), использовал, так сказать, по полной программе. Ничего нового он изобрести, конечно, не мог. А вот на извращения он мастер непревзойденный. Произошло прямо противоположное тому, что случилось с Валаамом, который, желая проклясть Израиль, по воле Бога дважды благословил его. Искренне стремясь как можно лучше угодить Богу, протестанты превратились в проводников зла.
  Протестантизм возник не в результате разделения Церкви (как в случае с православием и католицизмом), а в результате бунта против уже существующей Церкви. Была нарушена преемственность в жизни Церкви. Протестантизм начал, можно сказать, с нуля. Он отбросил практически все, идущее со времен апостолов учение об устройстве земной Церкви (пусть и несовершенное, что естественно, потому что несовершенен человек), и создал новое, свое. Уже в самом названии движения - Реформация - скрыта ложь. Происходило не реформирование старой Церкви, а создание новой. Это очевидно. Если бы действительно произошла Реформация, то не было бы протестантизма, а была бы реформированная Католическая Церковь.
  А кто отец бунта и лжи - известно.
  Западное протестантское миссионерство конца 19-го - начала 20-го вв. дало на нашей почве устойчивые и во многом благотворные плоды помимо прочего еще и потому, что ложилось именно на православную почву. Русский, православный по духу человек, ищущий правды Божьей, доверчиво отозвался на видимость очищения христианства, немало скомпрометированного сросшейся с властью официальной церковью. В условиях жестоких государственных гонений (естественных для подлинного христианства), в океане воинствующего атеизма, когда деморализованная православная церковь склонялась перед языческой силой, а порой и позорно благословляла ее, - негромкий, полуподпольный российский протестантизм невидимо для мира хранил чистоту христианских заветов, рождал героев и мучеников веры.
  (Но мы знаем - и в этом Божье благословение, - что и в глубинах православной церкви свет истинного христианства не угасал никогда, независимо от непоследовательных, приспособленческих действий иерархов.)
  Демократизация последнего времени оказалась губительной для российского протестантизма (и тяжелым, не для всех посильным искушением для всего народа). Быстро проявились, разрослись и взяли верх те тенденции протестантизма (как оказалось, изначально главные, определяющие), что сделали его ведущей религией западного 'демократического общества', 'общества потребления': поощрение материального преуспевания, бесконечная приспособляемость к меняющемуся (гибнущему) миру и человеческим слабостям и страстям.
  Любимое дело 'просвещенных' противников православия - уязвить его 'темнотой', патриархальностью (то есть особо ценным в православии), идолопоклонством, суевериями. Да, Евангелие прямо не предписывает соблюдения строгой обрядности, пышных ритуалов богослужения, поклонения иконам и тому подобное ('Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду', 'Итак мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого' (Деян.17:24-25,29)). Но если это приближает человека к Богу, помогает с Ним общаться (да и просто дисциплинирует, вносит порядок в духовную жизнь), то разве вправе мы все это отвергать. Такие уж условия нашего земного бытия, что достижение духовных целей связано с материальным миром, с нашей физической природой.
  От протестантов я слышал приводящие меня в дрожь горделивые рассказы о том, как после обращения они рубили топорами, сжигали до этого хранившиеся дома иконы, воображая, что уничтожают 'идолов'. Но если вы такие решительные борцы с материальными символами веры, то почему вы не сжигаете Библию, которая в написанном, напечатанном виде тоже всего лишь материальный символ Слова Божьего? Слово Божье становится таковым, будучи произнесенным, а не написанным. В древности это понимали лучше - священные тексты не читали 'про себя', а произносили вслух: 'Да не отходит сия книга закона от уст твоих'(И.Нав.1:8). Были времена, когда Слово Божье передавалось из уст в уста. Но Бог предусмотрел для этого и письменность. Очевидно, для лучшего общения с Ним пригодны и другие материальные символы. Да и сам факт Боговоплощения, то есть пребывание Бога в материальном теле, дает нам право верить в возможность освящения Богом, Который 'все во всем', любых предметов материального мира (и даже Его присутствия в них).
  Когда фарисеи упрекали учеников Христа в несоблюдении субботы, Христос ответил: 'Если бы вы знали, что значит: 'милости хочу, а не жертвы', то не осудили бы невиновных' (Матф.12:7). В Ветхом Завете эта мысль звучит так: 'Ибо Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений' (Осия.6:6). Наши праздники, обряды, ритуалы, посты и прочие 'служения рук человеческих' сами по себе Богу не нужны. Ему нужны наши чистые возрожденные сердца. Жертвы нужны нам. Ими мы очищаемся.
  На поле сражения бойцы не ходят строем, вытягивая носок, но обучаясь этому в многодневных тренировках, они воспитывают в себе те качества, без которых в бою не обойтись. Протестанты от 'тренировок' отказались - и потерпели сокрушительное поражение в противостоянии с дьяволом, а в итоге оказались его невольными союзниками.
  Ссылаясь на Евангелие, протестанты до крайности упростили богослужения, превратив их в 'собрания'. Однако, думаю, тут просматривается другое: участие в длительных службах, соблюдение обязательных постов, сложных ритуалов и пр. отвлекает от 'попечений о плоти', от мирских забот.
  Традиционные церкви своими 'суевериями', 'идолопоклонством' лишь подчеркивают, увеличивают свою 'неотмирность', 'надмирность'. Совершая действия, абсурдные с точки зрения земной целесообразности, веря в их сверхъестественную, несоизмеримую с практической пользой значимость, человек сохраняет ту часть души, которая принадлежит нездешнему миру. Решающий момент - во имя чего он это делает.
  Очень даже можно, предавшись всей душой средствам, на том и остаться, упустить цель. От такой опасности не застрахован ни один христианин. Православная Церковь часто напоминает о соблазнах, 'прелестях' 'самовольного служения' (Кол.2:23). Но в протестантизме принцип постепенной подмены цели средствами заложен в самое основание. С самого начала протестантизм нацеливает человека не столько на стяжание Царства Небесного, сколько на достойное исполнение своего земного призвания, понимаемого как соблюдение общепринятых бытовых норм морали и добросовестный труд для достижения земного благополучия.
  Умеренность, бережливость - это хорошо, это невредно для христианина, даже полезно. Но и только. Превращенные же протестантами в культ, они подменили собой стяжание Царства Небесного, оказались не только препятствием к освобождению от власти мира, но и, как всякий земной культ, средством порабощения этим миром.
  Отвергая поклонение отдельным материальным предметам (иконам, мощам и т.д.), на первое место ставя веру, духовность, протестанты на практике делают предметом поклонения весь материальный мир. Воистину сатанинская подмена, человеку до такого не додуматься.
  Вчитываясь в каждую буковку Священного Писания, пытаясь истолковать его по своим человеческим меркам, приспосабливая к этим меркам, протестанты, на словах придающие такое большое значение Святому Духу, на деле Его угашают, вытесняют веру внешним благочестием. И вот уже в их церквах под видом Святого Духа орудует совсем другой дух.
  Легковерному, неразумному, слабому человечеству простительно заблуждаться. 'Отче! Прости им, ибо не знают, что делают' (Лука.23:24), - просил Иисус о распинающих Его. Но сейчас, когда протестантизм открыто поддерживает сионизм и иудаизм (для всякого христианина невыносимо кощунственный, так как объявляет Христа сыном блудницы и римского солдата) и тем самым помогает приходу антихриста, его подлинный религиозный смысл ни для кого не должен быть тайной. Так что мы уже не можем оправдываться неведением.
  И нам надо согласиться, что в развращаемом мире последней твердыней христианства, оправдывающей само существование этого мира, остается Православная Церковь в ее неизменной основе и в лице немногих неприметных подвижников.
  Думая, на чем бы остановиться в этих записках, я не нашел лучшего, чем напомнить и себе, и другим шестивековой давности, но всегда современное простое поучение пр.Сергия Радонежского:
  'Внимайте себе, братья, всех молю: прежде имейте страх Божий и чистому душевную и любовь нелицемерную; к этому и страннолюбие, и смирение с покорностью, пост и молитву. Пища и питье в меру; чести и славы не любите, особенно же бойтесь и поминайте час смертный и Второе Пришествие'.
  
   _________
  
  Мариуполь
  2008
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Робский "Блогер неудачник: Адаптация "(Боевое фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) С.Панченко "Вода: Наперегонки со смертью."(Постапокалипсис) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"