Солнечный диск коснулся заснеженных вершин Джило-Сата и ломанные тени, густея тяжелой ночной синевой, поползли на затерянную в горах долину. В тот миг, когда сумерки укрыли ее дно, а указующий перст, отбрасываемый самым высоким пиком, добрался до дальних скал, навстречу ему со стороны мосульского перевала выехала группа путников.
Здесь, в дальних отрогах Восточного Тавра люди были редкими гостями поэтому хозяева долины - птицы и звери , не чуя в пришельцах смертельной опасности некоторое время продолжали жить обычной вечерней жизнью. Первыми на появление чужаков отозвались полохливые сойки. Вспорхнув с ветвей старого кедра они, издавая истошные вскрики, малой стайкой понеслись в сторону густых можжевеловых зарослей. Вслед за сойками в воздух поднялась жировавшая на спорыше стайка диких голубей. За кружением птиц наблюдал гревшийся в закатных лучах снежный барс. Высмотрев причину птичьего испуга он тихо рыкнул, потянулся передними лапами и пятнистым ковром заструился вдоль скал к пещере, где обычно проводил ночь. Старый окунь, хозяин озера, затерянного в глубине долины, ждал прихода сумерек, чтобы вывести на теплое песчаное мелководье стайку карасей, где они смогут в безопасности попастись до самой ночи а потом уйти на отдых в глубокую расщелину.
Последними о появлении в долине чужих прознали хищники, страшнее которых нет никого в подлунном мире.
Две пары глаз до рези вглядывались в путников, опускающихся по извилистой тропе до тех пор, пока черные точки не выросли в хорошо различимые силуэты. Один из хищников обернулся к другому, оскалился, показав желтые острые клыки и прохрипел:
- Клянусь тенью Каабы, это купцы, Аббас! Аллах наконец-то смилостивился над нами и послал караван из Мосула!
- Выплюнь нас, который застилает тебе глаза, Махмуд, - рыкнул в ответ второй. - Если это караван, то я - праздничный халат великого атабека. Их там не больше двух десятков и у них нет тяжелой поклажи.
- Ты прав, - вздохнул, присмотревшись, Махмуд. - Это действительно не торговцы, шайтан им в селезенку.
- И, клянусь бородой пророка, вооружены они получше, чем личная гвардия хорезмшаха, да упокоится с миром его душа!
Неведомый Аббас был прав. Глядя на всадников, двигающихся по дну долины, любой мало-мальски смыслящий в военном деле, сразу мог понять, что даже бухарские купцы, тайно возящие по здешним безлюдным местам бесценный китайский шелк, и имеющие на этом опасном деле такие барыши, которым позавидовал бы князь Мореи, и те вряд ли смогли бы нанять такую охрану. Что говорить о боевых, если даже вьючные лошади, которых каждый из воинов вел на длинном поводу, стоили не меньше сотни сарацинских динаров каждая, а острые наконечники копий и пластины доспехов были из кованого харалуга, ценящегося на вес серебра даже в видавшем виды Дамаске.
Махмуд и Аббас, перейдя на шепот, коротко посовещались, после чего первый сполз со скального карниза и вразвалку, походкой человека, большую часть жизни проведшего в седле, засеменил в сторону дальней рощи, а второй продолжал наблюдение.
Тем временем отряд спустился в долину и, продолжая двигаться по тропе, стал приближаться к высокой скале, с которой в несколько потоков обрушивался вниз небольшой водопад. Что привело в эти дикие и опасные места горстку храбрецов, оставалось только гадать. Среди скал, ущелий и долин, где не было селений, дающих укрытие путникам, чужаки, рискнувшие отправиться в путь и не знакомые со здешними местами, подвергали свою жизнь смертельному риску. Лишь одно обстоятельство могло если не оправдать , то хотя бы объяснить здесь их появление. Воины, подстегивающие коней, чтобы побыстрее добраться до озера, были монголами, покорителями и новыми хозяевами всех земель к востоку от Джило-Сата, одно лишь имя которых с недавних пор служило охранным фирманом, более надежным, чем личная печать грозного султана Каира.
Командовал отрядом совсем не старый багатур. Жестко взяв повод, он остановил коня у самой кромки воды, подергивая широкими плоскими ноздрями шумно втянул в себя чистый горный воздух, пахнущий сочными травами, хвоей и самшитом и огляделся по сторонам. Озерцо, размером в четверть полета стрелы заполняло каменную чашу, выбитую за тысячи лет упорной водой. Скала, с которой обрушивался вниз водопад, слева уходила вверх, образуя одну из стен длинного извилистого ущелья, над которым сияли ледники, а с другой опускалась вниз и плавно переходила в пологий подъем, ведущий к куполоподобной вершине покрытого лесом холма.
Багатур поцокал языком и недовольно засопел. Для него, выросшего в таежной Монголии и воевавшего под началом великого иль-хана Темучина в бескрайних степях, эти горные долины, перевалы и ущелья, по которым они двигались уже много дней, были чужими, непонятными, а потому смертельно опасными местами. Будь они сейчас на равнине, ему достаточно было бы бросить быстрый взгляд на кружащего в закатных лучах орла, чтобы определить, есть ли рядом кто-то еще или нет. Здесь же приходилось полностью полагаться на свое боевое чутье, да опытность нанятого в Мосуле проводника-киликийца. Он высмотрел среди воинов щуплого носатого человечка в смешной войлочной шапке, ткнул в него пальцем и, коверкая слова, обратился к нему на тюркском наречии:
- Подъехать ко мне, быстро-быстро!
Человечек, уже не раз на собственной шкуре ощутивший твердость командирской руки, проклиная себя за то, что купился на щедрое вознаграждение и нанялся к этим восточным варварам, не знающим пощады ни к себе ни к другим, выполнил приказание так быстро, как позволял выданный ему на время пути вьючный конь и умение управляться с поводом.
- Слушаю вас, господин!
- Рассказать мне подробно об этом месте. Только поживее шевелить языком. Пока не скрылось солнце, мы должны решить, что делать. Двигаться дальше или делать привал до утра.
- В эту долину, господин, сходятся две дороги, ведущие из Мосула и из Эдессы. Дальше тропа идет через скалы и ущелья над которыми господствует неприступная крепость Хааг. Все, кто желает перейти на другую сторону Восточного Тавра, должны получить на это разрешение хозяев крепости - неистовых франков. Дальше пути расходятся. Одна дорога ведет в Трапезунд, другая в сарацинский Иконий, Никейскую империю, где правит царь Ласкарис и во франкский Константинополь. Но если ты, господин, объяснишь мне конечную цель пути чуть подробнее, чем: 'По ту сторону тех вот гор', то возможно я смогу точнее ... Ой, ой, больно, не нужно меня больше хлестать!!!
Рассказ киликийца прервал свист плети-семхвостки - на голову и плечи любителя легкой наживы обрушились узкие кожаные ремешки с завязанными на концах узелками.
- Не твое дело, куда мы движемся, армянин. Еще раз спросишь - отберу коня, а тебя привяжу арканом к седлу. День-другой попрыгаешь по камням, перестанешь совать свой длинный нос в чужие дела. Как далеко отсюда до этой крепости?
- Полдня пути, господин. Ночью, конечно дольше, но если тронемся прямо сейчас, а небо не покроют тучи и можно будет в свете луны и звезд разбирать дорогу, то к рассвету, пожалуй, доберемся. - Киликиец хотел было добавить, что знакомство с неистовыми франками никоим образом не входит в его планы, и вообще, судя по тому что он слышал от мосульских купцов, монголам к ним лучше не соваться, но наученный горьким опытом, он потер исполосованное ухо и благоразумно промолчал.
Позабыв о проводнике, багатур тронул пятками коня и подъехал к стоящему чуть в сторонке воину. Это был человек лет сорока, с мужественным лицом и хмурым лбом. Его железный шлем с вделанным в шишак чубом из конского волоса был, в отличие от остальных, не надет на голову, а приторочен к седлу. Это было единственное, что отличало его внешне от других воинов. Но по тому, с каким уважением обратился к нему ведущий отряд багатур, сражу же становилось понятно, кто на самом деле здесь старший.
- С твоего позволения, великий нойон, - багатур говорил по-монгольски, и навостривший уши киликиец не смог разобрать ни слова, - я сейчас отправлю два разъезда - один на холм, другой ко входу в ущелье. Если в долине не окажется засады, то мы остановимся здесь на ночлег. В крепость ночью нас все равно не пустят, а на рассвете мы пройдем оставшуюся часть пути так быстро, что солнце не успеет подняться в зенит.
Тот, кого назвали великим нойоном, хмуро кивнул и потрепал шею тянущегося к воде жеребца. Багатур отдал несколько коротких распоряжений.
Но не успели разведчики отделиться от отряда и хлестнуть плетками по крупам сменных коней, переводя их с рыси в галоп, как бесконечное журчание водопада вплелся новый, грозный свистящий хор. На монгольский отряд дождем посыпались частые стрелы.
* * *
Первым за свою неосмотрительность был наказан не усмотревший опасности багатур. Не успел он вскинуть голову на приближающийся свист, как его жизнь оборвали сразу два костяных наконечника. Первый вошел точно в глаз, а второй впился в открытый участок шеи. Монгольский воин намертво сжал поводья и откинулся назад. Его конь, приняв судороги умирающего седока за команду, рванулся вперед. Безжизненное тело подпрыгнуло в седле и, вздымая брызги, обрушилось в прозрачную, как хрусталь озерную воду.
Окунь продолжал неспешное кружение вокруг стаи. Он уже присмотрел карася с кривым плавником и готовился к неспешному пиру, когда песчаное дно вдруг задрожало, а над серебряной пленкой поверхности замелькали серые тени. Окунь вздыбил спинной плавник и заработал хвостом, чтобы возвратить свое стадо в безопасную глубину, как вдруг, перед самым его носом в воду обрушилось что-то огромное и страшное. Вначале окунь решил было, что в озеро обрушился большой камень - такое случалось несколько раз. Но спустя мгновение он понял, что этот предмет состоит из плоти и крови.
Голова упавшего в воду человека стала затуманиваться красной дымкой. Ощутив железный запах , окунь запаниковал и, вместо того, чтобы уйти в спасительный омут, рванулся в противоположную сторону, на мелководье. Там его, словно острога, пришпилила к дну шальная стрела.
Монгольские воины не зря внушали страх своим врагам. Не успела вздыбленная вода сомкнуться над телом их командира а стрелы , выпущенные вторым залпом, впиться в щиты и доспехи, как всадники уже гарцевали, уклоняясь от прицельной стрельбы и прикрываясь кожаными круглыми щитами, которые они все время носили за спиной.
Нойон, мгновенно оценив обстановку, отвязал от седла свой шлем , надел его на голову и вытащил из ножен длинную саблю. По лезвию дамасской закалки заплясали багровые солнечные блики. Вселяя уверенность в нукеров, он грозно крикнул:
- Они на вершине скалы! Лучники, не давайте им прицеливаться, а вы пятеро, - он провел пальцем, указывая на ближайших к нему монголам, - за мной, обойдем их справа!
Но, как оказалось, настоящая угроза для попавших в засаду заключалась вовсе не в полутора десятках лучников, затаившихся на скале. Со стороны дальнего холма донесся многоголосый вой, и по пологому склону, набирая скорость, понеслась добрая сотня всадников. Без сомнений, это были не разбойничающие жители окрестных деревень, а настоящие воины, для которых нападение на вооруженные отряды не случайное занятие а, основное ремесло. Среди нападавших, судя по нарядам, были представители самых разных национальностей - тюрки, арабы, курды и даже персы, хотя более всего мелькало в толпе кипчакских меховых шапок. Правда было одно, что объединяло всех их без исключения. На древках пик, возвышающихся за плечами, либо опущенных в изготовке к атаке, трепыхались желтоватые волчьи хвосты.
- Хорезмийцы!!! Чуть не в один голос выдохнули монголы.
- Хорезмийцы! Только этого мне сейчас не хватало, - прорычал нойон. - Всего в полудне пути до цели!
Вслух же он, хорошо поставленным голосом полководца, привыкшего бросать в бой многотысячные армии, подал команду:
- Все под скалу, там нас не достанут стрелки! Обнажить сабли, встретим их на клинки! Смерть кипчакам и хорезмийцам!
- Смерть! Вперед! Угрраххх! - раздался в ответ дружный клич.
По прежнему прикрываясь от стрел щитами, монголы рванули с места и, огибая озеро, понеслись к спасительной скале.
Один из нукеров вытянул из колчана лук, бросил на тетиву длинную тяжелую стрелу, развернулся всем корпусом предоставив мчащемуся коню самому выбирать дорогу и сделал несколько выстрелов в сторону воющей и визжащей лавины. Хорезмийский конь споткнулся на бегу, упал, перевернулся , ломая хребет седоку и, сбивая с ног всех, кто попадался ему на пути, мешком прокатился по склону.
К тому времени, когда визжащая толпа скатилась вниз и веером рассыпалась по равнине, монголы выстроились под серой каменной стеной и ждали, готовясь дорого продать свои жизни.
Первая волна налетчиков разбились об монгольскую оборону, как утлые суденышки, выброшенные бурным морем на острые камни. После того нападавшие отхлынули, не меньше десятка тел осталось лежать на траве без движения.
Окрыленные первым успехом, монголы, ведомые в бой неукротимым нойоном, ринулись в контратаку. Но численный перевес хорезмийцев был был велик, и едва только общий строй начал разбиваться на отдельные схватки, опытный нойон приказал отступать . Хорезмийцы, легкие всадники, опасаясь ближнего боя с грозным и тяжело вооруженным противником, отошли на безопасную дистанцию, вытащили луки и начали на скаку обстреливать сгрудившихся всадников. В ответ монголы немедленно открыли ответную стрельбу. Луки у них были мощнее и монгольские стрелы летели дальше хорезмийских. Потеряв пять или шесть человек, нападавшие вынуждены были отступить.
Нойон, сопровождавший в походах еще самого Чингисхана, был хорошо образован и не понаслышке знаком с греческим словом "стратегия". То, что сейчас в боевых действиях принимало участие не несколько сот тысяч, а всего несколько десятков человек, ровным счетом ничего не меняло. Выжить и одержать победу всегда сможет тот, кто правильно распределит силы, обманет противника, аи в самый неожиданный момент сумеет нанести точный сокрушающий удар. Так следовало поступить и сейчас.
Вы, семеро, - обратился он к воинам, известным ему своей меткостью в стрельбе, - сделайте по два-три неточных выстрела, после чего начинайте кричать во весь голос, что у вас кончились стрелы. Как только собаки в это поверят и начнут приближаться, или даже окажутся столь глупы, что пойдут в атаку, бейте по лошадям в первых рядах. Вы же, - он окинул взглядом пятерых лучших рубак, - как только атака захлебнется, вместе со мной будете пробиваться к их командиру. Вон он, руками машет позади строя.
Но умудренный нойон, вслед за покоящимся на дне озера багатуром, также не смог до конца оценить характер непривычной горной местности. И потому не понял, кому и какие распоряжения на самом деле отдает главарь хорезмийской шайки. Вскоре выяснилось , что засевшие на скале стрелки, имеют в своем распоряжении еще одно, несравнимо страшное оружие. Сверху загрохотало, и огромный камень, плюща человеческие и конские тела, ломая кости, словно тонкие хворостины, обрушился сразу на двух всадников. Со стороны хорезмийцев донеслись ликующие крики. Вслед за первым камнем на монголов обрушился второй. Позиция, выбранная для обороны оказалась смертельной ловушкой.
Оставшись без прикрытия с тыла, нойон потерял надежду на успех задуманной контратаки. Теперь в том , что отряд обречен, ни у нападавших ни у обороняющихся не оставалось ни малейших сомнений. Оставалось лишь выяснить цену, измеряемую в людских и конских жизнях, которую хорезмийцам предстоит уплатить за свою победу.
- Все вперед, пока нас не перебили , словно глупых баранов. В атаку, и умрем как нукеры великого Темучина! - Хрипло прокричал нойон.
Подавая пример, он первый отбросил щит и бросился на врага.
- В атаку! - взревели нукеры.
Монгольские всадники, а их оставалось в строю не более десятка, сомкнувшись ринулись на многократно превосходящего врага.
Хорезмийский командир , намереваясь покончить дело в короткой стычке, начал истошно вопить, сгоняя своих всадников в подобие оборонительного строя. Но джигиты, непривычные к ближнему бою, делая вид что у них заложило уши, кружили с натянутыми луками, рассчитывая перебить приближающихся монголов с безопасного расстояния.
Дистанция между плотной кучкой несущихся во весь опор нукеров и рассыпавшимися по долине стрелками быстро сокращалась. До сшибки, результат которой мог бы предсказать даже самый бестолковый гадальщик, оставалось всего несколько мгновений. Рядовые разбойники, рассматривая монгольские доспехи уже мысленно прикидывали их на себя, их десятники порыкивали, представляя, как в их ножны лягут бесценные стальные клинки неосмотрительных врагов, а умудренный командир, бывший сотник кипчакской гвардии хорезмшаха Мухаммеда и командир правого крыла войска последнего его сына, несчастного Джалал ад-Дина, размышлял о том, какие ценности могут обнаружится в переметных сумах у монгольского военачальника, который, судя по немногочисленности отряда, следовал через горы с важной и тайной мисссией.
Кольцо вокруг монголов замкнулось. Предводитель хорезмийцев уже собрался, скорее отдавая дань традиции , предложить монголам сдаться в плен, как вдруг со стороны перевала раздался грозный клич, исторгаемый десятками глоток.
'Deus vult!'
Мусульмане не понимали латинских слов. Но все они отлично знали, что произойдет с теми, кто имел несчастье услышать эти звуки. И они не ошиблись. Перед глазами изумленных разбойников возникла картина, страшнее которой был разве что ад, куда, как гласит Коран, попадают грешники , избравшие ближнюю жизнь и ее роскошь, и проведшие жизнь, настаивая на богохульстве.
Со стороны дороги, идущей из Эдессы, по дну долины, всадниками апокалипсиса, посланцами демонов смерти, вселяя в души видавших виды мусульманских бандитов безотчетный ужас, неслись, смыкая на ходу ощетиненный копьями строй тяжелые франкские конники.
Хорезмийский командир, тут же позабыв о монголах, безошибочным чутьем степняка понял, что самым верным решением в сложившейся ситуации станет немедленное и, главное, очень быстрое отступление. Единственное, в чем он ошибся, это в выборе направления и, вместо того чтобы попробовать уйти через еще не перекрытый дальний конец долины, увлек своих воинов вверх по склону, на холм, с которого они напали на монгольский отряд. Легконогие степные кони, порядком уставшие в сражении, не смоги влет одолеть затяжной подъем и пошли тяжелой, замедляющейся рысью. Кони франков, выносливые тяжеловесы-дестриеры уже набравшие разгон, быстро смогли их догнать.
То , что происходило, когда франки поравнялись с хорезмийцами, всего напоминало евангельскую историю об избиении младенцев. Теперь и гордым хорезмийцам, до сих пор не вступавших в столкновения с западными христианами, на своих шкурах пришлось почувствовать то, о чем уже хорошо знали Сирия, Ливан, Палестина и Египет - нет страшнее оружия чем длинное копье, которое сжимает рука франкского всадника, и нет смертоноснее стали, чем та, из которой выкован длинный и прямой, словно крест, назарейский меч. Остро отточенные клинки легко пробивали кожаные доспехи степных конников, и те, не нанося существенного урона непробиваемым доспехам северян, снопами валились на землю. Уцелевшие монголы, без малейших раздумий бросились на помощь нежданым спасителям, и вскоре к боевым кличам крестоносцев и воплям разбойников добавилось грозное "угррах".
Оставшиеся на скале стрелки-хрезмийцы, наблюдавшие за разгромом отряда с безопасного расстояния, хотели, воспользовавшись неразберихой, оставить свою позицию и тихо раствориться в скалах. Но, как выяснилось, всемогущий Аллах оставил в своей милости налетчиков, не сделал исключения никому. Из ущелья, вгрызающегося вглубь горного хребта, сея смерть и сбивая застигнутых врасплох стрелков, защелкали арбалетные затворы.
* * *
Покончив с хорезмийскими лучниками, арбалетчики сели на-конь и поскакали в сторону холма, на подмогу рыцарям. Однако к тому времени, когда коренастый всадник, обращавший на себя внимание прежде всего торчащими в стороны огненно- рыжими усами, опередив свой отряд на несколько корпусов, достиг вершины, с неудачливыми разбойниками было покончено.
Рыжий рыцарь оглядел место схватки и одобрительно кивнул. Несмотря на отчаянное сопротивление хорезмийцев и невыгодную позицию для атаки, крестоносцы не потеряли ни одного человека. Теперь часть из них, спешившись, добивала раненых в то время как остальные , опасаясь засады, стояли в охранении. Пленные в горном походе были непозволительной обузой. Убедившись в том, что и единственным подспорьем для франков теперь могли стать разве что могильщики, рыжий рыцарь вложил меч в ножны, махнул догнавшим его арбалетчикам рукой, и, перейдя на шаг, двинулся в сторону обретенных союзников.
Франкскими крестоносцами командовал стройный рыцарь в остроконечном шлеме с низкой полумаской. Единственным его внешним отличием от конных сержантов, чьи нагрудники и наплечники были изготовлены из кири-многослойной дубленой кожи, почти не уступающей железу, был стальной пластинчатый доспех. Сразу же после первого копейного удара этот рыцарь отбросил длинное ясеневое копье , точными ударами меча лишил жизни двух повернувшихся под руку хорезмийцев, после чего вышел из боя и, заняв удобную позицию, наблюдал за ходом сражения, время от времени подавая скупые команды. Завидев приближающегося рыжеусого рыцаря, франк мотнул головой, словно не веря своим глазам и, дав коню легкие шпоры, двинулся ему навстречу.
Рыцари съехались вплотную и крепко обнялись. При этом стало видно, что рыжий по сравнению с крестоносцем - настоящий коротышка.
- Даже если бы на твоем щите не было герба, я бы узнал тебя, Жак, - радостно-сварливым голосом произнес рыжеусый. - За твой доспех из лучшей миланской стали, если к нему добавить этот вот меч толедской работы, в здешних местах можно без торга взять три, а то и четыре армянских деревни...
Крестоносец в ответ улыбнулся.
- Я ожидал увидеть тебя только завтра, Робер. И уж никак не расчитывал встретить здесь, в долине. Почему вы покинули крепость?
- Обычный миротворческий рейд, - проворчал коротышка. - Позавчера к воротом приковылял, даже скорее приполз раненый из охраны Антиохийского каравана. Эти шакалы, - он кивнул на добиваемых хорезмийцев, - напали на них и отобрали наш груз - почту и припас гарнизону. Не теряя не минуты я поднял своих бургундцев и двинулся в горы, чтобы задать им трепку.
Жак-крестоносец кивнул, соглашаясь и вскинул голову.
- Стало быть, Робер, если эти бандиты только что ограбили караван, то где-то неподалеку у них должен быть обоз?
- Еще бы, и, судя по тому, что рассказал бедняга-копейщик, вверенный заботам нашего лекаря, не маленький.
Робер окинул взглядом холм и начал внимательно рассматривать поросшую лесом вершину.
- Так вот почему их командир не рванул к перевалу, а решил уходить вверх по склону, - задумчиво произнес крестоносец и движением повода двинул коня к вершине холма. Рыжеусый Робер последовал за ним.
Справедливость этой догадки подтвердилась. После того, как всадники въехали под сень укрывающих холм деревьев, меж оранжевыми стволами гигантских сосен обнаружилось не меньше полусотни мулов и вьючных лошадей, чьи спины отягощали изрядные дорожные тюки. Рядом, на маленькой прогалине, испуганно переминалась с ноги на ногу кучка связанных людей. судя по всему, оставленная в обозе охрана предпочла не искушать судьбу и улетучилась так быстро, как позволяла резвость их коней.
- Воистину, - оглядевшись произнес рыжеусый Робер, - как сказал бы мой покойный дядюшка, граф Гуго де Ретель: жадный воин - слабый воин. А уж для этих сарацинских прихвостней тяга к стяжательству оказалась настоящим смертным грехом. Они отступили сюда, чтобы прихватить хоть часть добычи. На свою погибель.
На вершину холма начали подниматься остальные участники схватки.
- Пленных допросить и освободить! - спрыгнув с коня, начал распоряжаться рыжий коротышка. - Обоз отогнать вниз, к озеру, там же и разобьем лагерь.
Арбалетчики, и присоединившиеся к ним после одобрительного кивка крестоносца сержанты, кликнув слуг и оруженосцев, начали особождаться от тяжелого снаряжения. Жак крестоносец снял шлем и оказался красавцем-франком лет тридцати пяти с черными, тронутыми сединой волосами, опускающимися почти до стальных наплечников. Предоставив Роберу и дальше распоряжаться сборным отрядом, он шагом двинулся к подножию холма, где сбившись в плотную кучку, ждали решения своей участи чудом освобожденные монголы.
Признав в приближающемся старшего командира, нойон , сжимая рукой кровоточащую рану в плече, двинулся ему навстречу.
- Кто ты, рыцарь? - монгол говорил по гречески, - назови мне свое имя, чтобы я мог достойно отблагодарить того, кто спас от верной гибели меня и моих людей? Если, конечно ты не считаешь меня и моих нукеров своими пленниками.
- Я думаю в этом нет необходимости, Чормаган-нойон, -с улыбкой, ответил крестоносец. Улыбка у него оказалась доброй и мягкой, почти детской. И лишь две складки, побежавшие от уголков губ не давали позабыть о том, что собеседником монгольского военачальника был воин, не раз и не два глядевший в лицо смерти. - Ни в том, чтобы я называл тебе свое имя, ни в какой бы то ни было благодарности. Ведь мы не раз и не два сражались спина к спине. Лучше ты расскажи мне, как и почему полководец, у которого под рукой отборное войско лучших монгольских туменов, гроза халифата и хорезмийцев, оказался вдали от своей армии и в сопровождении всего двух десятков бойцов...
Слова крестоносца произвели на нойона действие, сравнимое с прямым ударом молнии.:
- Жак!? Рыцарь Святого Гроба? - вглядевшись в лицо собеседника воскликнул Чормаган и перекрестился. - Слава богу, мы встретились! Я шел в вашу крепость, почти не надеясь тебя там застать. Перед самым моим отъездом в лагерь прибыл лазутчик из Иерусалима и сказал, что тебя видели там..
- Это правда, нойон. Я действительно был в Иерусалиме и как раз возвращался обратно. Мы уж было собрались заночевать на перевале, но услышали звуки боя и поспешили на помощь.
Франк и монгол, разговаривая, двинулись в сторону озера.
- А где же твой друг Робер? Он тоже здесь?
- Я встретился с ним перед тем, как увидел тебя. Пока я был в Палестине, Робер оставался в крепости, которую рыцари нашего ордена избрали своим пристанищем. Мы на виделись ...
- Почти год, - рыжеусый рыцарь присоединившись к старым друзьям завершил его слова . Теперь, когда он снял шлем, стало видно, что и волосы на его голове по густоте, огненности и непослушанию полностью соответствуют топорщащимся усам. - Когда же я видел тебя в последний раз, брат Чормаган?
- Четыре весны назад, - ответил нойон.
- Ты рисковал, - нахмурился Робер. - В этих горах малому отряду не выжить. Думаю, что на столь опасное путешествие тебя подвигло что-то очень серьезное. в чем же дело, нойон?
- Для того , чтобы рассказать друг другу обо всем, что произошло за это время, нам , пожалуй , не хватит и ночи, - ответил за монгола Жак де Монтелье. - Давайте-ка лучше займемся более насущными делами и, для начала, решим, что будем делать - отправимся в крепость без привала или же заночуем здесь, в долине?
- И думать тут нечего, - решительно заявил де Мерлан. - Как говорил граф Гуго де Ретель: не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня. Я за последние два дня так наскакался по скалам, что любой горный козел позавидует. Так что давайте-ка разбивать лагерь и готовиться ко сну. Он подошел к воде, заметил на мелководье торчащую стрелу и выдернул ее из песка. На древке, словно на вертеле, трепыхался большой жирный окунь. - А заодно и поужинаем.
Вскоре стреноженные кони, напоенные свежей озерной водой и получившие на ужин двойную порцию овса, мирно паслись под охраной оруженосцев, а путники, люди бывалые, не медля расположились на ночлег. Солнце скрылось за пиками гор и теперь место недавнего сражения освещала яркая луна. Оставленные в живых плененные хорезмийцы закапывали общую могилу, которую вырыли для погибших товарищей. А походный лагерь уже жил своей собственной жизнью. Оруженосцы и слуги споро разворачивали костры, под походными котлами уже весело трещали жаркие сосновые сучья, сержанты распределяли меж собой часы ночных караулов. В ожидании пока будет готова похлебка из вяленого мяса и чечевицы, Предводители трех отрядов, сидели у отдельного костра и вели тихий неспешный разговор.
Кашевары уже готовились призвать их на ужин, когда к Жаку, Роберу и Чормагану подошел сержант, присматривавший за освобожденными пленниками.
- Прошу прощения, сир, - обратился он к де Мерлану, - но там один молодой ливанец , из освобожденных пленников проит его выслушать. До сих пор он со страху не мог и слова вымолвить, но как только пришел в себя, немедленно потребовал встречи с вами...
Нос рыцаря, по форме напоминавший рыхлый клубень, уже ощущавший запах еды, недовольно дернулся, а его усы немедленно взвились вверх.
- Пусть ждет до утра. Выслушивать благодарности за спасение я не люблю, ужин он получит наравне со всеми, а все остальные дела можешь уладить с ним ты сам. Так ему и передай.
- Неужели я бы обратился к вам, сир, если бы дело было только в этом? - отвечал сержант.
- Усы де Мерлана поднялись еще выше и встали торчком.
- Так в чем же дело, чтоб тебя черти взяли, Безен?
- Дело в том, что он назвал ваше имя.
Головы троих командиров одновременно развернулись в направлении, которое указал сержант. У плещущейся под порывами легкого ночного ветерка холщовой стены только что поднятого шатра стоял, щурясь от пляшущего пламени, тощий как жердь круглолицый юноша с острым маленьким носом, чуть оттопыренными ушами и по-детски наивными глазами. Оглядевшись, он, не дожидаясь приглашения, сделал шаг вперед и, улыбаясь во весь рот произнес:
- Ну как же, господин де Мерлан! Вы в точности такой, как вас описывала ханум Хафиза. После того, как нас захватили эти дикари, я уж и не надеялся когда-нибудь вас увидеть. Мама и тетя передают вам поклон ...
Речь молодого человека прервали громкие ругательства. Рыжий рыцарь вскочил с места и, размахивая в воздухе кулаками, на трех языках - франкском, арабском и греческом, начал костерить на чем свет стоит остолбеневшего юношу. Тот , не понимая в чем дело продолжал смотреть на ругающегося коротышку восторженными глазами. Что только распаляло доблестного рыцаря.
- В чем дело, Робер? - удивленно спросил Жак. - Это дитя выглядит столь мирным и невинным, что я просто уверен, оно ничем не могло тебе навредить. Тем более до такой степени, чтобы тебе пришлось вспомнить столь невероятное количество оскорблений...
- Мирным? - проревел де Мерлан. - Да будет тебе известно, что сегодняшняя стычка с хорезмийцами - это сущий пустячок по сравнению с тем погромом, который я устрою своим ливанским родственничкам, когда приеду в Тир. Чтоб им ни дна ни покрышки, они и здесь решили соглядатая ко мне приставить. Перед вами, друзья, исчадие ада. Палач, посланный положить конец моей спокойной рыцарской жизни. Будь проклят тот день, когда мы освободили этот треклятый караван.
Кто же это? - почти не скрывая веселья переспросил Жак.
Илларион из Тира, сын старшей сестры моей жены Хафизы, а стало быть, мой племянник!
Юноша расцвел и радостно кивнул, Робер, окончательно озверев, непроизвольно стал шарить по ремню в поисках рукоятки меча, Чормаган нахмурился, а Жак залился смехом. От неминуемой смерти незадачливого племянника спас слуга, несущий в двух руках большую миску, доверху наполнинную дымящейся вареной кониной.