Turandot: другие произведения.

Via Combusta

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс Наследница на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
Оценка: 8.62*17  Ваша оценка:

phoenix []
   VIA COMBUSTA
  
  
  
  
   Via Сombusta (лат.) - Сожженный
   Путь, небольшой участок эклиптики,
   символизирующий собой в астрологии
   силу, способную сжечь
   и создать заново, полностью
   перерождая.
   О точном местонахождении
   Via Combusta у астрологов до сих пор
   нет единого мнения.
  
   ____________________________________
  
   Я выберу звонкий, как бубен, кавун -
   И ножиком вырежу сердце.
   Э.Багрицкий
   _____________________________________
  
  
  
   1.
  
   "Навстречу "Седову"
   БОРТ ЛЕДОКОЛА "И. СТАЛИН"(Радио ТАСС). За последние три дня в положении "Седова" произошли некоторые изменения. С 30 декабря дрейф "Седова" значительно усилился под влиянием западных - северо-западных ветров. Его координаты 81 градус 21 минута северной широты, 4 градуса 30 минут восточной долготы. Битый лед с одной стороны корабля отнесло. С левого борта - вода на расстоянии в 500 метров. Правый борт припаян к корме сплошного льда.
   Седовцы стараются к нашему приходу привести ледокол в плавучее состояние. Они добыли воду для котлов. Вероятно, им удастся сегодня же поднять в котлах пар.
   Ледокол "Иосиф Сталин" 31 декабря прекратил бункеровку угля и вышел навстречу "Седову".
  
   Газета "Правда", январь 1940
  
   ***
  
   1940 год, июнь
  
   ...зеленое марево Карпат подпирало горизонт - спокойно и величественно, как и положено горам.
   Ну и что, что не самые высокие в мире - для Ники, никогда ранее никаких гор не видевшей, это зрелище было подобно самому настоящему чуду. Затаив дыхание, она осторожно положила голову на руки, скрещенные на раме вагонного окна. Теплый летний ветер взъерошил каштановую челку, но сдался, дотронувшись тяжелых кос, обнявших друг друга на затылке.
   Поезд фыркал, не торопясь, извлекая иногда из недр своей топки невнятное бормотание, переходящее в жизнерадостный гудок.
  
   - Степан Афанасьевич, чаю не желаете? - покачиваясь в такт мерному колыханию вагона, в дверях возникла пухлая приветливая проводница в украинской вышиванке.
   В руке ее так же плавно покачивались два стакана в серебряных затейливых подстаканниках.
   Отец рассеянно оторвался от газеты, несколько секунд, сосредотачиваясь, глядел на улыбающуюся проводницу:
   - Да, спасибо - и для дочери тоже, будьте добры. С сахаром, - он снова вернулся к газете, встряхнув ее, подняв повыше и отгораживаясь от хлопотания над столиком купе.
  
   Ника села, подперев подбородок рукой и завороженно глядя на чай цвета темного янтаря, льющийся за серебряную филигрань.
   - Скажите, пожалуйста, долго еще ехать? - этот вопрос хотелось задавать чуть не каждую минуту.
   Проводница даже не повела соболиной бровью, опять улыбнувшись:
   - К вечеру будем.
   Ника радостно вздохнула в ответ, вновь переводя мечтательный взгляд на Карпаты.
   Жизнь представлялась яркой и звонкой, как петушок-леденец на палочке.
  
  
   ***
   - От сюды, проходьте, - размеренный негромкий голос хозяина был под стать его внешнему облику: худощав, сутул, невысок.
   Одет он был в меховую, не по сезону, безрукавку, а простая полотняная рубаха навыпуск, казалось, принадлежала кому-то чуть не вдвое выше его. Но производил он, тем не менее, впечатление крупного человека из-за воистину внушительного размера стоп и кистей рук. Да и передвигался плавно и медлительно - так что, невзирая на угловатое сложение, рождалась невольная ассоциация со степенно ползущей садовой улиткой.
   Ника так про себя его сразу и окрестила: Улит. Однако хозяйские глаза, прячущиеся под седыми густыми бровями, были живыми и хваткими. Цвет их определить было почти невозможно - покалывали, оценивая, только черные зрачки.
  
   Закрытый фонарь в большепалой узловатой руке слегка колыхался от шагов, тени обеспокоенно бегали в ответ по стенам, не находя себе удобного места. Ника шла вслед за отцом со своим новеньким синим чемоданчиком, купленным по случаю столь ответственной поездки - первой, вообще-то, в ее жизни - и чуть не жмурилась от восторга: наконец-то они доехали!
   Ей предстояло прожить в этом замечательном селе, среди таких чудесных гор, целых два месяца - до начала вступительных экзаменов в институт, которые она сдаст непременно на все пятерки, как и выпускные.
  
   Хозяин, зайдя в комнату, посторонился, пропуская Нику: узкая кровать, застеленная вышитой капой, спрятавшиеся под капу от глаз подальше подушки; грубый, но добротный деревянный стул подле кровати. В углу пристроился небольшой комод, явно не сельского происхождения, с почерневшим от времени зеркалом. Темный квадрат окна смущенно наполовину прикрывался двумя белыми занавесками с вышивкой ришелье по канве.
  
   Ника быстро огляделась, поставив чемодан на пол, восхищенно вздохнула и повернувшись к Улиту, схватила его за руку с намерением пожать:
   - Спасибо, спасибо вам огромное! - она никак не могла вспомнить имя-отчество хозяина, уж очень они были замысловатые.
   Улит что-то буркнул в ответ, опустив глаза, извлек свою лапищу из никиных ручек и пошел показывать комнату ее отцу.
  
   ***
   "...Открывающий торжественное траурное заседание председатель городского совета тов. Шевцов предлагает почтить память В. И. Ленина вставанием. По залу несутся траурные звуки марша Шопена.
         Слово для доклада предоставляется заместителю заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б)У тов. Лысенко. О гигантском пути, пройденном за 15 лет советским народом по ленинскому пути под руководством товарища Сталина, о всемирно-исторических победах социализма в нашей стране докладывает он собравшимся. И каждый раз, когда докладчик упоминает имя товарища Сталина, победоносно ведущего народы Советского Союза к сияющим вершинам коммунизма, в зале гремят овации".
   Газета "Труд", 22 января 1940
  
   ***
  
   Ах, какое было утро! Яркое, росяное, солнечными суматошными зайчиками дразнившее сначала в воде умывальника, потом в кадке с дождевой водой, потом в стеклах хозяйского дома - самого красивого дома, между прочим, на всю округу!
   Ника засмеялась сама себе, доплетая вторую косу, привычно укладывая ее на затылке. Ей не терпелось поскорее посмотреть село, лежащее перед домом как на ладони. Наскоро проглотив сдобный калач с парным молоком - немудреный завтрак, приготовленный для нее молчаливой и незаметной хозяйкой маетка - Ника оделась: тщательно отутюженное платье, белые носочки, новые лаковые туфли. И отправилась в долину.
  
   Идя вниз по тропинке, петляющей среди тенистых высоких деревьев, она даже радовалась, что отца не послали строить новую ветку Магнитки, как ей бы того хотелось: ведь в казахских степях никогда не отыщется такой красоты. К тому же Западной Украине просто необходимы новые железные дороги, соединяющие ее теперь со всей страной. А главное - с Москвой!
   Вспомнив Москву, Ника улыбнулась, перепрыгивая через корневище здоровенного дерева: вот подруги будут завидовать, когда она расскажет о своих приключениях! Правда, что за приключения и когда они намерены состояться, Ника толком не знала, но была твердо уверена, что такое чудесное лето просто не может пойти насмарку. К тому же отец будет чаще всего на cтройке - и ее свободу ничто стеснять не станет.
  
   Село лежало, как спящий гуцул, разбросав руки-дороги в Карпаты.
   Свежее в утренней яркости, как надоенное молоко в глиняной крынке; говорливое, с куриным всполошенным клекотом, собачьим зычным брехом, с пряным духом хлевов и комор, напевами речки снизу, с удивленно разинувшими рты мальвами возле парканов.
   На майдане указующе уперлась крестом в небо толстостенная церковь с непривычно крутоскатной крышей - смотревшаяся в селе одновременно и чужой, и хозяйкой.
  
   Ника слегка придержала бодрый шаг: в таком темпе село она бы прошла насквозь и за полчаса - а дальше что? В некоторой нерешительности она остановилась возле пятерых молодух, судачивших неподалеку на майдане.
   - Доброе утро, - Ника улыбнулась как можно более приветливо, подходя поближе, отчего молодухи слегка подались в стороны, как куры на насесте.
   - Чому ж - оно й добре, то так, - неуверенно отзвалась одна из них, в красном платке и с карими быстрыми глазами. Остальные глядели без особого интереса, но и без неприязни.
  
   Ника воодушевилась:
   - Я тут решила пройтись... познакомиться. Мы с отцом вчера приехали - из Москвы, - она втайне ожидала, что упоминание столицы произведет магическое действие, но брови востроглазой молодухи лишь дернулись, слегка сойдясь к переносице. Остальные перестали шептаться.
   - Ой, я столько болтаю, а совсем неучтиво с моей стороны было не представиться! Меня зовут Ника, - тут она порывисто протянула ладонь кареглазой.
   Та оторопело глядела несколько мгновений на предложенную руку, потом оглянулась на товарок - те неотрывно смотрели на лаковые туфли, - несмело дотронулась кончиками пальцев:
   - Мене Оленою.
   - Алена? Какое красивое имя! Здесь вообще все такое... такое... - Ника не знала, как выразить толком переполнявшие ее чувства, разведя руками и улыбнувшись, - В общем, я тут два месяца буду жить. Вооон там, на горе, - тут она указала вбок и вверх, на улитовский дом.
  
   Молодухи переглянулись, быстро позабирали ведра с водой и начали расходиться.
   Ника растерялась:
   - Что?... Отчего?... Алена, погодите, - догнав, она дотронулась осторожно до рукава кареглазой. - Я разве что-то не так сказала?
   - То прощавайте, паненка, мени додому... - уводя взгляд, Олена приостановилась, но снова направилась прочь.
   - Кто?... Что вы, вы не так поняли! - облегченно рассмеялась Ника. - Мы же живем в советской стране - какие тут могут быть паны и паненки? Теперь все равны!
   Олена вдруг остановилась, посмотрела Нике в лицо, собираясь что-то сказать, но резко повернулась и, опустив голову, быстро пошла вверх по улице.
  
   ***
  
   Ну вот - кто их поймет, этих местных? Ведь ничего дурного не хотела, только познакомиться, а они разбежались, как младшеклассники перед школьным хулиганом. Вспомнив школу, Ника снова повеселела: как все-таки хорошо, что выпускные уже позади.
   Она сидела, забравшись с ногами на стул, в своей комнате - упершись локтями в подоконник. Окно было распахнуто, приглашая вовнутрь медвяные и резкие запахи леса. Карпатами, как морем, можно было любоваться бесконечно.
   Ну что ж - не вышло со светскими знакомствами, так можно пойти на разведку окрестностей. Ника переоделась в свое старенькое домашнее платье, обула сандалии и выскользнула за ворота, покуда хозяйка задавала корм бессчисленному цыплячьему выводку в глубине маетка.
  
   Побагровевшее солнце уже опрокидывалось за высокую линию горизонта, обещая скорые лиловые сумерки.
   Ника решила идти вверх по тропке, скользившей среди громадных деревьев. В прошлом году они ходили в поход всем классом и она помнила, как нужно правильно подниматься вгору.
   ...Два шага - вдох, три шага - выдох, как учили.
   Тропинка дразнилась, виляя ускользающим хвостом, подсовывая тяжелые корневища.
   Два шага - вдох, три шага - выдох...
   Ум-ный-в-гору-не-пой-дет...
   Обещанная лиловость сползала с крон, занавешивая воздух.
   Два шага - вдох, три шага - выдох...
   Все выше, и выше - и выше стремим - мы полет - наших птиц...
   Два шага - вдох, три шага...
  
   ...От неожиданности Ника ухватилась за ветки какого-то куста, предательски растущего аккурат на повороте и закрывавющего собой срывающуюся вниз каменную слоистую стену.
  
   Стараясь унять скачущее сердце, она осторожно отошла от края ущелья, прислонившись спиной к стволу раскидистого дерева и замерла, глядя на книгой распахнувшийся во все стороны горизонт.
   Закат степенно догорал на вершинах гор, подпаливая лес своим цветом; в глубине долины огоньки в хатах прокалывали одеяло темноты. Вечерний воздух тихо оседал легкими складками, предполагая открыть вскоре праздник звездного небосвода.
  
   И тут вдруг - совсем неподалеку - послышались негромкие звуки то ли флейты, то ли свирели. От неожиданности Ника непроизвольно вжалась в узловатую кору дерева. Невидимый музыкант находился тоже наверху и, видимо, правее - и было немного странно, кто же из села может в такой час бродить по этим кручам.
   Ника стояла, затаив дыхание - никогда ничего подобного ей слышать не доводилось. Конечно, она нередко ходила с отцом на концерты в филармонию или на театральные премьеры - но все же там обстановка была иная, под стать тяжелому бархату занавеса: помпезна, нерадушна, с шуршанием программок, деликатным покашливанием, поблескиванием театральных биноклей и антрактными бутербродами.
   Теперь же эта музыка жила просто потому, что не могла не существовать здесь и сию минуту. И мелодия была настолько естественна среди этих гор и в этом просторе, что, казалось, сами Карпаты пели себе колыбельную - расчесывая сумерки серебряным гребнем, убаюкиваясь, печалясь...
  
  
   Когда последние звуки рассыпались в прохладный воздух, Ника спохватилась: в долине было совсем темно, а ведь надо было еще добираться до дому по тропинке... которую теперь уже почти нельзя было различить.
   Мысленно выругав себя за проявленную безответственность, она заторопилась обратно. В темноте, то и дело спотыкаясь, инстинктивно выставив вперед руки, она старалась идти как можно быстрее, но ей все более становилось не по себе. Упала, больно ссаднив коленку, но времени и света на поиски подорожника не было - и через десяток минут Ника поймала себя на желании всхлипнуть.
  
   ...Нет, этого быть не может - она встряхнула головой, отгоняя наваждение, но не так уж далеко впереди на тропинке мелькал за деревьями огонек. Ника прибавила шагу, радуясь так вовремя нашедшемуся попутчику. Но тот, скорее всего, не торопился встретиться с нею: огонек прыгал все так же впереди, не приближаясь, но и не удаляясь.
   - Эй! - не выдержала Ника. - Погодите, пожалуйста! Я не успеваю так быстро!
   Как бы в ответ на это огонек замер.
   Приободрившись, она добралась наконец до источника света - громоздкого чугунного фонаря с желтоватыми от времени стеклами. Владельца было не видать: фонарь одиноко цеплялся за толстый надломленный сук дерева.
   - Эй!... - вновь в нерешительности позвала Ника, - Тут есть кто-нибудь?...
   Окружающий лес сонно безмолствовал.
   - Ну... я... я заберу ваш фонарь!... Можно?...Я потом верну, честное слово! - подождав в еще большей неуверенности, она сняла с ветки тяжеленный фонарь, оттягивающий руку, и направилась вниз по тропке.
  
   К тому времени, когда она наконец появилась в воротах усадьбы, небо было сплошь забрызгано звездами. Молчаливая хозяйка забрала фонарь и провела разминающую кисть Нику ужинать.
   Когда пирог с курятиной был съеден, а прохладный узвар допит - Ника вдруг вспомнила, где же она ранее видела этого раритетного чугунного монстра: в руке Улита вчера вечером.
  
   ***
           "В официальной сводке испанского министерства обороны сообщается, что 20 января войска интервентов и мятежников продолжали яростные атаки на восточном (каталонском) фронте при поддержке многочисленной авиации и артиллерии. Врагу удалось продвинуть свои линии в секторе Калаф, Понтос (провинция Барселоны) и Вендрель (провинция Таррагоны).
        Республиканские самолеты успешно бомбардировали неприятельские колонны грузовиков. В воздушном бою республиканские самолеты сбили германский самолет "Мессершмидт", который упал, загоревшись в воздухе.
        На других фронтах - без перемен.
        Фашистские самолеты подвергли бомбардировке Вильянуэва-и-Хельтру, а также Вильяфранка де Панадес (юго-западнее Барселоны), Манльеу, Вич (провинция Барселоны) и Валенсию. Среди гражданского населения много убитых и раненых женщин и детей."
  
   Газета "Труд", январь 1940
  
   ***
  
   Нику всегда интересовало значение выражения "базарный день". В Москве на рынке она не бывала - закупками занималась домработница, а из книг понять что-то можно было лишь весьма смутно. Поэтому, когда отец, приехав в пятницу, сообщил, что завтра базарный день и они поедут в соседний городок, Ника очень воодушевилась: еще одно новое понятие в ее жизненном опыте. Что ни день, то открытие здесь!
  
   Пестрое мельтешение толпы вначале закружило ей голову. Казалось, все двигаются одновременно во всех направлениях, говорят тоже одновременно, и - запахи!... Запахи было совершенно необычны для ее столичного носа, смешиваясь в удивительную, щекочущую ноздри смесь.
   Ника шла вслед за отцом, время от времени взглядывая на его спину в городском парусиновом пиджаке и думала, что за те две недели, которые они провели вдали друг от друга, она мало о нем вспоминала. Не потому, что слишком много впечатлений, а потому, что разделить их с отцом в той же мере казалось почему-то чересчур сложным. И почему часто люди кажутся такими родными, а потом вдруг что-то происходит и - раз! - их вдруг разводит по разные стороны и осознаешь, что понимание другого - ничуть не меньшая работа, чем понимание самого себя.
   Отец наконец остановился возле ряда с кованой домашней утварью, заинтересованно разглядывая какие-то крюки и петли, а Ника поспешила в сторону шумного участка с домашней птицей и животными.
   Видевшая поросят лишь на картинках и в фильме "Веселые ребята", она никак не могла поверить, что видит их вживую, а невесомые желтые шарики цыплят привели ее просто в восторг.
  
   Ника, испросив разрешения, осторожно усадила одного нахохлившегося птенца себе в сложенные ладони, приблизив поближе к глазам - и так увлеклась разглядыванием сияющего на солнце желтого пуха, что не сразу обратила внимание на притихший гомон вокруг. Когда она подняла взгляд, - по символическому проходу, образованному толпой, шли странно одетые люди. По крайней мере, Ника, уже вполне привыкнувшая к местным плахтам, чичкам и кептурам, такой одежды еще не видала.
  
   Впереди с достоинством шагал седоусый высокий старик. Был он крепок, длинноволос, в малиновой рубахе с широкими рукавами, кожаном жилете и с большой золотой серьгой в ухе. В руке у него так же степенно дымилась короткая трубка, украшенная затейливой резьбой и красной лентой.
   Чуть поотстав, настороженно, хотя и с некоторым вызовом глядя на селян, шли еще пятеро: трое молодых мужчин, одетых почти как старик, но попроще - и две пожилые женщины, босиком, в широких оборчатых юбках, с платками на головах и большим количеством блестящих монист на шее.
   "Кэлдэрары" - прошелестело над толпой непонятное Нике слово.
  
   - Поприходили, - неодобрительно прошептала стоявшая неподалеку селянка другой. - Знову повыкрадають ото усе...
   Та, которой адресовано было сообщение, согласно закивала, придвигаясь поближе к товарке и что-то быстро шепча ей на ухо.
   Неожиданно Ника ойкнула: цыпленок, почуяв ослабевшие путы ладоней, выпорхнул, плюхнулся на землю и помчался, подскакивая, как мячик, прочь. Хозяйка запричитала, толпа отвлеклась от цыган, смеясь, а Ника, чуть не падая, пыталась догнать мечущегося среди людских ног беглеца, с ужасом представляя, что же будет, если кто-то наступит на него.
  
   Вдруг цыпленок взвился в воздух - и остановился прямо перед ее носом. Недовольно сверкающий глазами неудавшийся беглец сидел, нахохлившись, в чьих-то ладонях. Ника была так рада, что даже не обратила внимания на спасителя, осторожно пытаясь забрать цыпленка.
   - Держи крепче, а то этот незадачливый Монте-Кристо снова упорхнет, - сказал слегка нараспев чей-то молодой звонкий голос: будто искры взлетели над костором.
   Ника подняла глаза на говорящего и застыла, округлив глаза и непроизвольно приоткрыв рот.
  
   Парень был рыж - огненно рыж: как смешливый апельсин на полуденном блюде жары, как притаившаяся на солнцепеке спелая тыква, как зазевавшийся одуванчик в венке пастушки; его вихры в полном беспорядке вызывающе щетинились в разные стороны, рождая сходство с молодым подсолнухом. И подо всем этим бушующим огненным великолепием - неожиданно серые глаза, смеющиеся и умные.
   Долговязая его фигура, обнаруживавшая неожиданную ловкость и законченность каждого движения, была облачена в обычный гуцульский костюм: вышитую рубаху, узкие белые штаны, постолы и отделанный вышивкой же кептур. Короткополой шляпы, по местным обычаям, рыжий незнакомец не носил.
  
   Парень прикусил крепкими белыми зубами невесть откуда взявшуюся травинку, засмеялся, глядя на Нику и, развернувшись, неспешно углубился в толпу.
   Цыпленок беспокойно завозился в ладонях, и Ника, опомнившись, поспешила передать его недовольно ворчащей под нос хозяйке.
  
   Рыжая голова странного гуцула мелькала где-то впереди, и Ника упорно протискивалась между продавцами и торгующимися, вызывая недоуменные взгляды и сердитые замечания.
   - Погодите, пожалуйста! - догнал рыжего ее окрик.
   Тот неторопливо повернулся, положив ладони на широкий пояс и слегка склонив набок голову, улыбаясь. Приветливо и выжидающе.
  
   Подбежав, Ника смешалась, не зная, как начать разговор.
   - Вы... Вы откуда про Монте-Кристо знаете? - задала она первый пришедший в голову вопрос.
   Рыжий от души расхохотался:
   - А я-то, наивная душа, ожидал, что столь импозантная девица в лаковых туфлях бежит за мной, не опасаясь шлепнуться в какую-нибудь корзину с яйцами, с единственно благородной целью: восторженно сообщить о моем неотразимом обаянии! - тут он ослепительно улыбнулся и потрепал ошеломленную Нику по плечу, - Да не переживай ты так, я просто шучу.
  
   Ника резко вздохнула-выдохнула:
   - Вы... кто?
   - Меня звать Миояш, - просто сообщил рыжий и добавил доверительным шепотом, слегка наклонившись и подняв бровь, - А как зовут очаровательную столичную барышню?
  -- Я... я не барышня, я... - тут Ника смутилась.
   Назвать себя "девушка" было как-то не по-советски, "комсомолка" - выглядело странно в этих местах, к тому же, гуцулы еще наверняка не очень знали, что такое Союз Молодежи.
   - Я Ника, - наконец она решительно протянула ладошку Миояшу.
   Тот почтительно, без тени издевки, пожал ее обеими руками. Пальцы у него оказались тонкими - и твердыми, как гранит.
  
  
  
   ***
  
    "Перед от'ездом из Москвы министр иностранных дел Германии г. фон-Риббентроп сделал сотруднику ТАСС следующее заявление:
        "Мое пребывание и Москве опять было кратким, к сожалению, слишком кратким. В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше. Тем не менее мы хорошо использовали эти два дня. Было выяснено следующее:
        1. Германо-советская дружба теперь установлена окончательно.
        2. Обе страны никогда не допустят вмешательства третьих держав в восточноевропейские вопросы.
        3. Оба государства желают, чтобы мир был восстановлен и чтобы Англия и Франция прекратили абсолютно бессмысленную и бесперспективную борьбу против Германии.
        4. Если однако в этих странах возьмут верх поджигатели войны, то Германия и СССР будут знать, как ответить на это.
         В заключение г. фон-Риббентроп заявил: "Переговоры происходили в особенно дружественной и великолепной атмосфере. Однако прежде всего я хотел бы отметить исключительно сердечный прием, оказанный мне Советским Правительством и в особенности г.г. Сталиным и Молотовым". (ТАСС)".
  
   Газета "Пионерская правда", сентябрь 1939
  
   ***
  
   - А это что? - Ника осторожно потрогала пальчиком гладкую, как атлас, серую кору.
   - А это - бук, - в который раз терпеливо пояснил Миояш, концом посоха разрыхляя прошлогоднюю листву вокруг молоденького побега и открывая его свету. - А вот этот вот зеленый упрямец - будущий тёрен.
   Ника послушно рассматривала росток, но он для нее ровным счетом ничем не отличался от травы. Она вздохнула:
   - Все-таки удивительно, как я получала пятерки по ботанике. Я совсем ничегошеньки не могу запомнить.
   Миояш рассмеялся, разворачивая ее за плечи и легонько подталкивая дальше по тропинке:
   - А ты не смотри на все, как на ботанику. Смотри - как на жизнь.
   Недоуменно нахмурившись, Ника послушно зашагала по едва заметной тропке вслед за Миояшем.
  
   Ей не стоило особых усилий улизнуть сегодня из маетка еще до зари: Улит был только рад, когда пришлые не мелькали перед его хозяйским цепким взором.
   Накануне Миояш обещал показать ей необычную то ли церковь, то ли часовню в горах. Поначалу Ника возмутилась: зачем ей эти поповские штучки? Но любопытство пересилило: раз Миояш сказал - необычная, значит, так оно и есть.
  
   Уже две недели кряду они с ним были не разлей вода: с той встречи в субботней толчее базарного дня. Но дружба их носила характер странный, самой Нике не совсем понятный: иногда ей казалось, что Миояш ее ровесник, хотя и выглядел явно старше, иногда - что ему лет эдак триста с гаком.
   Когда он говорил, она нередко ловила себя на том, что слушает с полуоткрытым ртом. Слова сплетались, сплавлялись, взрывались, как рыжие протуберанцы на голове их обладателя - рождая нечто неожиданное, как цокающий по крыше град в жаркий июльский полдень или взгляд мавки во время грибной охоты.
   Миояш охотно шутил, заставляя Нику сгибаться в три погибели от смеха; мог быть язвительным, как уксусная примочка - и в той же мере лиричным, как красный клёст, задумчиво сидящий на зимней шишке.
  
   Его рассуждения были необычны, странны, хотя ни неправильными, ни какими-то мракобесно-религиозными их назвать было нельзя.
   Казалось, он знал все на свете - во всяком случае, на бесконечные и сыпящиеся горохом ее вопросы он отвечал неизменно обстоятельно, терпеливо и с улыбкой, не забывая подтрунивать над нею. Впрочем, Ника ничуть не обижалась.
   Миояш появлялся всегда неожиданно - но лишь тогда, когда Ника заканчивала свою утреннюю учебу, распорядка которой она придерживалась неукоснительно. Обычно он догонял ее на тропинке, ведущей в горы - или к селу, смотря куда она направлялась в тот день. И так проводили время до сумерек: разговаривая на все в мире темы или просто весело болтая.
  
   При этом Миояш мог, не прерывая разговора, помогать подтолкнуть увязший в колее крестьянский воз, давать легкий подзатыльник одному из дерущихся сельских мальчишек, кланяться встречным селянам и подмигивать молодухам, не забывая при этом скупой, но энергичной жестикуляцией вырисовывать свои фразы в воздухе.
   Ника отметила, что местные на Миояша смотрят как-то странно: без боязни или враждебности, но будто есть какая-то невидимая полупрозрачная стена, что отгораживает его от них и долговязый силуэт с рыжей макушкой становится малопонятен и столь же малоразличим за радужным преломлением стекла.
   На нее смотрели совсем иначе.
  
   Он отказывался обсуждать свое прошлое и свое происхождение, всегда незаметно и ловко уходя в сторону от прямых ответов - и Ника оставила эти попытки. Для себя она решила, что Миояш, видимо, какой-то скрывающийся от властей аристократ. И, хотя дружить с человеком такого происхождения было не по-комсомольски и даже не по-советски - она, неожиданно для себя самой, научилась не обращать внимания на эту досадную помеху его биографии.
   В конце концов - он же не виноват, что так неудачно родился в такой семье.
   А дети за родителей не отвечают.
  
   - Почти пришли, - тропинка вымахнула их на открытый участок и Ника посмотрела в ту сторону, куда указывал Миояш.
   Из-под густого темно-зеленого одеяла леса выглядывала светлая головешка храма. Но ходу до него еще было немало, к тому же - вверх: здание лепилось над самым ущельем. Представив, сколько еще предстоит карабкаться, Ника тихо заныла.
   - Ну-ну, столичная красавица, - Миояш подтянул свою холщовую котомку, подхватил посох одной рукой. - У тебя сейчас только два варианта: либо ты стоишь здесь и продолжаешь подвывать, глядя на вполне доступные высоты, которые твоя лень делает недосягаемыми, либо по примеру славного барона Мюнхгаузена хватаешь себя за косички и тащишь вгору. И скажи спасибо, что ты не верхом, и что у тебя не парик, - Миояш подмигнул, взъерошивая пятерней буйство рыжей шевелюры.
   Сбитая с толку, Ника удивилась:
   - А почему хорошо, что не верхом? Лошадь бы нам не помешала, наверное.
   Миояш расхохотался - как брызги в кузнице разлетелись:
   - В таком случае, тебе пришлось бы втаскивать на эту Джомолунгму еще и вполне стопудового коня.
  
   Про Джомолунгму Ника учила в школе, но про какого-то барона слыхала впервые. Видимо, Миояш ненароком проговорился про одного из своих аристократичных знакомых. Поэтому переспрашивать она на всякий случай не стала, лишь подтянула такую же котомку, подаренную ей Миояшем, и скорбно вздохнула.
   - Я бы хотела тогда хотя бы иметь крылья, чтобы взлететь туда, - проворчала она, продолжая путь.
   Миояш удивленно обернулся:
   - Почему ты решила, что летать - занятие попроще?
  
   ***
   - Тшшшш... не шуми, нельзя так сразу врываться, - Миояш придержал за плечо устремившуюся было вовнутрь храма спутницу.
   Ника возмутилась:
   - Мы что же - пришли только снаружи на это посмотреть?
   - Нет, - Миояш улыбнулся и, отойдя на несколько шагов в тень деревьев, комфортно уселся под одним из них, оперевшись спиной о бугристую кору и скрестив на груди руки. - Просто заходить нужно все же правильно, - и тут он блаженно зажмурился, откинув голову на ствол дерева и улыбнувшись.
   Ника оторопело посмотрела на него, но ничего другого ей делать не оставалось - и она устроилась под соседним... грабом, наверное. Старательно разгладив платье, чтобы не помять.
   Спустя несколько минут она подозрительно покосилась на Миояша: тот молчал, закрыв глаза, улыбаясь одними уголками губ, и Нике показалось, что он просто подсматривает за ней исподтишка, посмеиваясь. Но наверняка она того сказать не могла, а потому махнула рукой и тоже закрыла глаза, осторожно опершись о спину дерева.
  
   ...И сразу мир наполнился звуками и запахами: ветер пробежался по свободно вздохнувшим кронам, стряхивая запах теплой листвы; а вот он спрыгнул вниз и перебирал травинки длинными пальцами, разнося аромат щедро цветущего клевера; вот принес тяжелого шмеля, прогудевшего где-то неподалеку; а вот откуда-то совсем снизу подает свой зыбкий голос всегда торопящаяся речка; посвистывает в лесу заинтересованно какая-то птица, ей ласково вторит другая; солнце светит куда-то в макушку тяжелым зеленым грабам, проскальзывая сквозь листву и вспыхивая безудрежно алым и теплым под сомкнутыми веками... и совсем-совсем не хочется открывать глаза...
   - Пойдем, - Миояш присел рядом, легко дотронулся ее плеча, улыбаясь.
   Совсем не насмешливо.
  
   - Это кто? - Ника стояла совсем близко возле стены на цыпочках, стараясь разглядеть на полустертой фреске лицо человека в странной синей одежде, ниспадающей складками долу. В одной руке он держал непонятный ящичек.
   - Пантелеймон-целитель, - негромко ответил Миояш, подойдя. Он осторожно провел ладонью по фреске, стирая пыль. Теперь человек со стены смотрел на Нику - грустно и немного с укоризной.
   Внутри храма стены мягко отгородили их от внешних звуков лета, тесно обступив кругом, но не давя. Тишина ровно дышала, прочерченная насквозь лучами света, что скользили сквозь маленькие окна наверху.
  
   Ника неожиданно почувствовала внутреннее смятение и робость.
   - Не понимаю, - помолчав, сказала она медленно. - То есть, я понимаю, что все это поповские штучки и опиум... и так далее... Но я почему-то не чувствую... не вижу... - она замялась, стараясь подобрать слова.
   - ... не ощущаешь столь закономерного, казалось бы, в данном случае, негодования против задурманивания твоих, эээ... мозгов? - усмехнулся Миояш.
   Ника нехотя кивнула, отводя взгляд от фрески.
   - Это ведь не просто картинка, - более миролюбиво продолжил он, -- предназначенная для, хм, всяких зловредных поповских штучек. Этот человек действительно жил, много веков назад - и был застенчивым худощавым парнем, без памяти любившим мать, разговаривавшим со старыми смоковницами в своем саду и страстно мечтавшим исцелить всех на свете... - его голос стал совсем тихим и непривычно мягким.
  
   Ника удивленно посмотрела на Миояша, потом перевела взгляд на святого:
   - А... потом?
   - А потом... - Миояш вздохнул, отходя на несколько шагов назад и подняв глаза к куполу. - Потом его пытали, отрубили голову, пытались сжечь тело в костре, но оно так и не сгорело. А голова хранится до сих пор как святыня в одном монастыре.
   Нику передернуло, когда она попыталась представить себе отрубленную голову этого юноши с печальными темными глазами, что смотрел сейчас на нее и чьи худые пальцы сжимали ящичек с лекарствами для исцеления всех на свете.
   - И... и зачем он здесь? - она не знала, как правильно выловить тот вопрос, что, как сом, тыкался носом ей в ладонь.
   Но Миояш, казалось, понял:
   - Чтобы помнили. И вспомнили.
  
   К вечеру они уже были неподалеку от ворот улитовского маетка, спустившись по знакомой Нике тропинке.
   - Послушай... - она вдруг вспомнила, разминая гудящие ноги, - ты же говорил, что эта часовня какая-то особенная. Что же в ней особенного?
   Миояш рассмеялся, по обыкновению взлохматив огненный беспорядок на голове:
   - Разве ты не чувствуешь себя теперь немного иначе?
   - Ну... - озадаченно протянула Ника: некое новое ощущение в душе у нее и вправду было, хотя она не знала, как его пояснить. - Да... Но... но ведь Бога нет!
   Она беспомощно посмотрела на Миояша, ожидая, что тот опровергнет либо подтвердит эту всем известную аксиому.
  
   Но тот только воздел очи горе, снова рассмеялся беззлобно и, махнув ей рукой на прощанье, направился обратно вверх по тропинке.
  
   ***

"С ЧЕСТЬЮ И СО СЛАВОЙ!

           Танковая колонна быстрым маршем двигалась к городу Львову. Неожиданно у танка лейтенанта Пыльнова испортилась тормозная лента. Новую ленту взять негде, и танкисты решили отремонтировать машину в деревенской кузнице.
        Замаскировав танк в саду, танкисты сняли тормозную ленту и стали ее клепать. Вдруг за селом послышался шум автомобилей.
        "Кто едет? Свои или чужие?" - эта мысль возникла одновременно у всех.
        Взобравшись на дерево, лейтенант Пыльнов увидел, что к селу движется польский моторизованный полк. Впереди в трех автобусах ехали офицеры. Сзади на грузовиках, легковых автомобилях, на многочисленных мотоциклах двигались солдаты.
        "Придется принять бой, - подумал лейтенант. - Хотя силы и не равные, все же посмотрим, чья возьмет".
        - Личное оружие к бою! - скомандовал Пыльнов.
        Вынув револьверы, шестеро танкистов и один пехотинец, ехавший в танке, вышли навстречу врагу.
        Польский полк приближался, видимо, ничего не подозревая. И когда голову колонны отделяло от замаскированного танка не больше десяти метров, неожиданно раздалась команда:
        - Стой! - и семь смельчаков выскочили на дорогу.
        - Сложить оружие! - приказал Пыльнов.
        Поляки растерялись. Они не ожидали такого требования.
        - Да прикажите их пристрелить, - сказал по-польски офицер своему начальнику.
        Поняв намерение поляков, Пыльнов подал знак водителю танка. Тот немедленно кинулся к машине - и стальная громада, грохоча, двинулась навстречу врагам.
        Увидав советский танк, поляки струсили. Между вояками произошел раскол. Одни хотели сдаться, другие требовали сопротивления. Но орудие и пулеметы, направленные из танка в упор, убедили даже самых петушистых, что сопротивляться бесполезно. Офицеры первыми подняли руки.
        - Выходи поодиночке, сдавай оружие! - приказал Пыльнов.
        Разоружив офицеров, танкисты стали обезоруживать солдат. На каждом автомобиле они нашли по 4-6 станковых пулеметов, много гранат и другого оружия.
        "Что же мне делать с этакой оравой?" - подумал лейтенант Пыльнов. И он решил: солдат распустить по домам, а 47 офицеров отправить под конвоем в тыл. Так он и сделал.
        Отремонтировав танк, танкисты быстро догнали свою часть."
  
   Газета "Пионерская правда, январь 1940
  
   ***
  
   - Та що воно таке деется! Понаприходили, волоцюги, хоч усе ховай з двору до коморы! Хапайте цю хвойду, добродии! - толстая галасливая тетка кричала так, что у Ники закладывало уши.
   Она подошла чуть поближе к селянам, стараясь все же не входить в толпу, хотя ей ужасно хотелось посмотреть, из-за чего поднялся такой шум и гам.
  
   Толпа беспокойно колыхалась в узкой улочке, натыкаясь на парканы и шумела все сильнее. Вдруг из центра ее вырвался резкий крик - женский и на странном непривычном языке. Хрипловатый гортанный голос причитал и упрашивал, плакал и протестовал.
   Ника наконец смогла увидеть причину негодования окружающих: то была молодая цыганка, кэлдэрарка, босая и в каких-то невообразимых пестрых одеяниях. Та самая галасливая тетка держала свою жертву за волосы, пригибая ее голову вниз, отчего многочисленные мониста кэлдэрарки золотым дождем дрожали в воздухе.
  
   Цыганка опять протяжно завыла, подняв новую волну возмущения окруживших и Нике стало по-настоящему страшно. Не то чтобы она сочувствовала цыганам: они все были такие грязные, неухоженные... (Отец на днях за ужином на вопрос Ники о кэлдэрарах вздрогнул, съежился, резко сложил газету и так же резко бросил: "Тунеядцы. Безыдейные прихвостни. Отлынивающие от работы и от службы в Красной Армии. Позорное пятно на дружбе советских народов" - и строго посмотрел поверх очков на оробевшую Нику.)
   Но сейчас ее волновало иное: хоть цыгане сочувствия и не достойны, но толпа грозилась растерзать пришлую, когда бы по закону ее надо было судить - и она бы наверняка раскаялась в содеянном.
  
   Тетка продолжала кричать, обращаясь к православным селянам и добродиям, не отпуская волосы кэлдэрарки.
   Неожиданно как вздох пронесся среди людей - и напряжение как-то сразу стало комкаться и угасать свечным огарком. Сначала Ника ничего не поняла, но постепенно до ее сознания начал доходить чей-то спокойный, но твердый голос, говорящий на гуцульском наречии - он как будто бестрепетно проводил четкие линии от одного человека к другому, кристаллизуя расстояние, не давая им смешиваться, склеиваясь в толпу.
  
   Переведя дыхание, Ника повернулась: лицо говорившего Миояша было строгим, но не гневным, хотя глаза смотрели так, что под этим весом хотелось втянуть голову в плечи или хотя бы задумчиво почесать в затылке. Вся его долговязая фигура излучала уверенное спокойствие ястреба на руке у ловчего. Некоторые переглядывались и, пряча глаза, потихоньку отходили прочь.
   Толстая тетка отпустила цыганку и, победоносно хмыкнув, ледоколом удалилась. За нею стали быстро рассыпаться остальные - по двое, по трое, негромко переговарияваясь и оглядываясь на оставшихся на улице.
  
   А остались четверо: кэлдэрарка, Ника, Миояш и - возле перелаза стояла, смущенно теребя рукав своей рубахи, кареглазая Олена.
  
   Цыганка неожиданно упала на колени, что-то быстро говоря, гортанно перекатывая слова, схватила руку Миояша и попыталась ее поцеловать. Тот осторожно присел рядом, рыжие вихры на его макушке всколыхнулись - и начал говорить что-то успокаиювающее в ответ на языке кэлдэраров.
   Ника стояла, открыв рот. Поглядев в сторону, она заметила, что Олена наблюдает эту сцену очень серьезно.
   Миояш ласково коснулся черных волос цыганки, погладив, отчего она испуганно вздрогнула, отшатнувшись. Но тут же смущенно улыбнулась и, утерев слезы, земно поклонившись, быстро пошла прочь, позвякивая украшениями.
  
   Олена вдруг тоже всхлипнула - раз, потом другой, и, еле сдерживаясь, укрывая лицо рукавом, бросилась прочь по улице.
   Миояш смотрел ей вслед как-то странно, поджав губы. Через пару секунд он повернулся к Нике, улыбаясь, словно продолжая прерванную ранее беседу:
   - А ведь кэлдэрарка и вправду стащила пару сушившихся сорочек у той вулканообразной матроны, - он подмигнул заговорщицки.
   - Откуда ты знаешь? - растерялась Ника. - И вообще... ее ведь надо судить теперь... за воровство! - дальше этой санкции ее правоохранительные знания не простирались.
   - Судить... - Миояш вздохнул, потрепав плечо Ники, улыбнулся уже грустно, увлекая ее за собой по улице. - Она ведь не для забавы это сделала и не из природной зловредности какой. Их табор еле успел перейти Карпаты, чтобы попасть сюда. Почти ничего не смогли из своих пожитков привезти - вот и бедуют.
   - Как это - перейти Карпаты? - она даже остановилась, от волнения ее голос понизился до шепота. - Они что же - нарушители государственной границы?...
   - Возможно, теоретически это и так, - он усмехнулся, потянув ее за руку. - Пойдем, а то сейчас прибежит еще одна дородная особа щирой внешности и самых громких нравов.
   Оторопевшая Ника машинально пошла дальше.
   - Так вот, - продолжил Миояш, - Сюда-то они как раз тоже не стремились, но нацисты цыган не жалуют, многих успели просто перестрелять, а те, что уцелели - добрались сюда. Просто потому что больше некуда было бежать.
  
   Ника подавленно молчала, ошарашенная тем, что советские пограничники смогли прозевать целый цыганский табор.
  
   ***
   "...Вначале девочку заставили рыть могилу, а ее мать, беременная на седьмом месяце, стояла тем временем привязанная к дереву. Усташи ей вскрыли живот ножом, достали ребенка и бросили в канаву. Потом туда же кинули мать и девочку, только над девочкой вначале надругались. Их засыпали землей, когда они были еще живы".
  
   Из воспоминаний очевидца расправ над цыганами в Югославии в 1940 году.
  
   ***
   Письмо было маленьким и даже хрупким, как те новости, что торопливо были запечатлены на сероватом листе бумаги. Впрочем, новостями их назвать было сложно: конверт блуждал по неведомым дорогам несколько месяцев.
   Ника вздохнула, сложив листок снова вчетверо.
   - Папа очень переживает, хотя и не показывает виду. Правда, они не родные братья, а сводные, но все же... Там война и дядю Толю могут убить каждую минуту, наверное... - она погрустнела, разглаживая квадрат письма на коленях.
   - А ты? - спросил Миояш, накидывая ей кептур на плечи: вечерело и воздух ощутимо холодел.
   - Я тоже переживаю. Очень. - снова вздохнула Ника. - А знаешь, я ведь полгода назад хотела убежать с еще тремя подружками в Испанию, на фронт! Но нас выловили уже в Смоленске... Елки-палки, не надо было оставлять записку!- она невесело улыбнулась.
  
   Миояш серьезно посмотрел на нее:
   - Разве ты могла бы помочь - там?
   Ника удивилась:
   - Но ведь надо же помочь! Там дети умирают, старики, а мы здесь... Мы здесь счастливы.
   Миояш покивал, глядя в сторону речки, хотя было непонятно, соглашается он или нет:
   - Но ведь помощь нужна не только там и не только этим людям. Иногда самые сильные страдания кажутся самыми незаметными... или даже нелепыми. Важно лишь - берем ли мы ответственность за них на себя или нет.
  
   Ника почти ничего не поняла, но не стала спорить, зябко укрывая плечи кептуром, пахнущим ветром.
   Неожиданная едва слышная музыка издали заставила ее вздоргнуть:
   - Что это? - она повертела головой, найдя источник звука: за поворотом реки на излучине зажигались точки костров, двигались темные фигуры.
   - Это кэлдэрары, - поглядев, усмехнулся Миояш.
   Ника насупилась:
   - И как им не совестно - все работают, а они лишь крадут да еще песни поют.
   Миояш негромко рассмеялся:
   - По мне, так надо еще уметь, оставшись без пожитков, вспомнить о музыке.
   Ника насупилась еще больше, но все равно продолжала слушать далекую скрипку. Полная достоинства и печали мелодия отталкивалась от темной воды, чтобы вновь приласкать стремнину и вплетала в свою ткань речное пение.
  
   ***
  
   День выдался серый и простуженный, с утра посеивало мелким скучным дождем. Запах мокрой листвы и сырой земли проникал даже сквозь закрытые, оплаканные дождем окна.
   В усадьбе делать было решительно нечего. Ника, бесцельно побродив по дому, выглянув на размокший двор, попробовала читать, но мысли жались друг к другу продрогшим стадом овец, никак не желая резвиться. Она захлопнула книгу, запомнив страницу - и села возле окна, по обыкновению забравшись с ногами на стул.
  
   Тучи толпились над долиной, задевая брюхом вершины гор, и весь долинный мир был такого цвета, что впору было заснуть. Ника зевнула.
   Тут еще Миояш как провалился - третий день ни слуху ни духу ...
   Зевнув в очередной раз, она вдруг увидела женскую фигурку, торопящуюся от села к улитовской усадьбе. Сразу оживившись, Ника вскочила, обула туфли, калоши, набросила плащ и, выискав в своем синем чемоданчике новый полосатый зонт, сбежала вниз по лестнице.
  
   Пришедшая говорила о чем-то негромко, но горячо, стоя в воротах с улитовской жинкой. Последняя отвечала ей скупо и бесцветно, как вылущивая фасолины по одной из сухого стручка.
   Раскрыв зонт и подойдя поближе, Ника с удивлением узнала Олену. Кутаясь в изрядно промокший большой платок, она переминалась с ноги на ногу: постолы ее, как и край вышитой длинной рубахи, были святотаственно обрызганы грязью.
  
   - Алена! - Ника радостно поспешила к говорившим. - Как же я рада тебя видеть! Проходи скорее, ты совсем промокла!
   Обе женщины посмотрели на нее с удивлением: Олена испуганно, хозяйка - сердито.
   - Та ни, не можна, дякую красно, додому треба... - опустив взгляд и потерев ладонью замерзший кончик носа, заторопилась Олена.
   - Какая жалость! - искренне огорчилась Ника. - А то ведь, знаешь, я тут сижу одна, на улицу не выйдешь... Я тебя провожу к дому! - неожиданно пришла ей в голову идея, - А то ты уже совсем промокла!
   Улыбнувшись ошарашенной хозяйке, Ника прошла в ворота и, светски взяв оторопевшую Олену под руку, торжественно простерла полосатый зонт над их головами.
  
   - Как красиво! - искренне восхитилась Ника, стоя на пороге хаты Олены. После просторных, но каких-то неуютных хоромов Улита эта маленькая комната с притулившейся возле входа печкой действительно производила впечатление теплого ухоженного гнезда с улыбающимся румяным домовым, невидимо расчесывающим бороду где-то посередке.
   Порядок, опрятность, теплый сухой воздух, настоенный на запахе трав, что сушились над печкой, рушники, растопырившие ярко вышитые крылышки на тщательно выбеленных стенах. Сам себе задумчиво мерцал огонек лампадки возле иконы в углу.
   Олена явно чувствовала себя неуютно в пристуствии гостьи и Ника тоже смущалась, понимая, что фактически напросилась сама. Но ей так хотелось подружиться с этой неулыбчивой девушкой, чем-то сразу пришедшейся ей по сердцу, что она не могла удержаться.
   Аккуратно сложив зонт и пристроив его возле дверей, Ника сняла галоши и осторожно прошлась от двери по причудливо вывязанной из кусочков тканей дорожке. Олена сидела на лавке, неуверенно поглядывая на "паненку" и разглаживая плахту на коленях.
  
   - Знаешь, я ведь никогда-никогда не была раньше в крестьянской избе, - решила начать беседу Ника, улыбаясь, - Я всегда думала, что там много дыма и грязно, дети по лавкам, пироги в печи, лучина, пряльца... - поймав недоуменный взгляд хозяйки, поспешила добавить:
   - У тебя здесь так мило, светло, такой своеобразный запах... - расхаживая вдоль травяных веников, она подошла к стене и увидела в украшенной резьбой деревянной рамке фотографию молодой пары.
  
   Олена - наряженная, сияющая, коралловые мониста рассыпались по груди, голова в венке из лент гордо вздернута - стояла, положив руку на плечо так же широко улыбающегося парня, что сидел на стуле чуть спереди, в смешной короткополой шляпе с двумя залихватскими перьями на тулье, в расшитом кептуре.
   Одной рукой он придерживал топорик на длинной ручке с чеканкой, а второй - делал такое неуловимое движение, будто хотел своей ладонью накрыть ладонь девушки на его плече.
  
   Ника остановилась, настолько поглощенная раскинувшим руки счастьем, исходившим от этого снимка, что отвлекла ее лишь возня хозяйки возле печки: Олена отодвигала заступ, видимо, собираясь стряпать.
   - Какая удивительная фотография! - восхитилась Ника. - А кто этот парень? Твой муж?
   - Чоловик, - глухо согласилась Олена, выгребая остывшую золу из печи.
   - Вы такая красивая пара! - искренне порадовалась Ника. - А где он сейчас?
   Олена, все не поднимая глаз, приостановилась на секунду, громыхнула кочергой по доливке:
   - Пропав.
   У Ники холодно сжалось внутри:
   - Как это?...
   - Пишов до миста у березни ще, там його забрали, ото й пропав, - Олена поджала губы, подкидывая поленца в зев печки.
   - Как это... забрали? Кто забрал? - Ника недоуменно и старательно пыталась понять неразговорчивую хозяйку.
   Олена посмотрела ей прямо в глаза:
   - Москали забрали, вийськови, до въязници - то й пропав.
   Ника растерялась:
   - Но... почему? Что ж он такого сделал? - ей искренне не верилось, что такой улыбчивый парень, который так любит Олену, мог совершить какое-то ужасное преступление, за которое его бы посадили в тюрьму. - Здесь, вероятно, какая-то ошибка, правда?...
  
   Олена сдвинула брови, но тут подбородок ее задрожал и, по-детски скривив губы, она горько расплакалась, крепко прижимая ладони к лицу, сгорбившись на полу.
   Не на шутку испугавшаяся Ника сочувственно гладила ее по спине, пыталась отнять ладони, торопливо говорила какие-то пришедшие на ум утешительные ласковые слова.
   Но Олена лишь слабо поводила плечами, отстраняясь - и в конце концов Ника поняла, что лучше будет уйти. Тихо обув галоши, она запахнула плащ, посмотрела на зонт, вздохнула и, подняв воротник повыше и придерживая его руками, вышла на раскисшую от дождя улицу, направляясь к улитовскому подворью.
  
  
  
  
  
   3.
  
   "СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ ОСВОБОЖДЕННОГО СЕЛА.
        СЕЛО СТАРО-КАЗАЧЬЕ (Аккерманская область). В черные дни боярского ига сапожник Сергей Иванович Скрипкарь тайком рассказывал крестьянам правду о великой Советской стране. Сейчас, когда трудящиеся освобожденной Аккерманской области готовятся к выборам депутатов в Верховные Советы СССР и Украинской ССР, тов. Скрипкарь с увлечением работает агитатором.
        - В нашем селе, - говорит тов. Скрипкарь, - при господстве румынских бояр было 250 безземельных и малоземельных хозяйств. Лучшие земли принадлежали помещикам и кулакам. Кулаки, торговцы, румынские власти обирали нас Многие из нас не могли посылать детей в школу: не во что было одеть их, не на что было купить книжки.
        Настоящую жизнь мы узнали только при Советской власти. Не прошло и пяти месяцев с тех пор, как к нам пришла наша освободительница - Красная Армия, а в селе уже нет больше безземельных и малоземельных крестьян. Бедняки получили 453 гектара лучшей земли. Нет больше безработных. 100 человек получили работу на месте, более 200 уехало на шахты Донбасса. Сапожники, портные, столяры и другие ремесленники об'единились в артелях. В селе теперь две школы - начальная и средняя. В них учатся 600 детей. 250 взрослых занимаются в вечерней школе. Имеется клуб. Расширена больница, число коек увеличилось больше чем в два раза. Пять кооперативных лавок снабжают население необходимыми товарами.
        С огромным интересом слушают избиратели рассказ агитатора. Они заявляют, что в день выборов будут единодушно голосовать за лучших сынов и дочерей народа, верных великому делу Ленина-Сталина."
  
   Газета "Московский большевик", ноябрь 1940
  
   ***
  
   Отец за ужином, по обыкновению, размеренно шелестел газетой, и Ника, привыкшая к его долгим недельным отсутствиям, чувствовала себя неловко. Она медленно доедала наваристый гуляш, стараясь не стучать ложкой о расписные стенки деревянной миски.
   Хлеб, подаваемый к столу в улитовском доме, всегда был отменно хорош: подовый, пахучий, с поджаристой хрумкой корочкой; а на разломе этот каравай был такого цвета, что хотелось посмотреть сквозь него на солнце.
  
   Отец отложил газету на край стола, неумело пристроил в пальцах широкую деревянную ложку:
   - Как ты провела неделю, Ника?
   От неожиданности она вздрогнула, быстро подняла глаза:
   - Хорошо, папа.
   Отец отхлебнул несколько раз, аккуратно отложил ложку. Замолчал надолго, барабаня пальцами по столешнице.
   - Надеюсь, у тебя было достаточно времени, чтобы уделить его для подготовки ко вступительным экзаменам, вместо того, чтобы разгуливать под ручку по селу с женой врага Советской власти?
   Нику обдало изнутри талым снегом, пальцы вдруг утратили гибкость, упустив хлеб в гулкую миску.
  
   - Ты представляешь, что мне пришлось выслушать из-за твоего беспардонного и крайне легкомысленного поведения?! - отец понизил голос до шепота, нагнувшись к ней ближе, будто кто-то мог их услышать. Его глаза смотрели в упор поверх пенсне.
   Она затравленно сглотнула, не в силах оторвать взгляда от этого прицела:
   - Я же просто... я помочь хотела, она промокла...
   - Эта женщина - жена врага народа! - повысив голос, камнем придавливая каждое слово, отчеканил отец, - Впредь, будь добра, будь разборчивей в своих знакомствах и благотворительных порывах. Ты приехала сюда, чтобы отдохнуть и готовиться к экзаменам, а не попадать во всякого рода сомнительные истории вроде этой, и задавать настораживающие вопросы о цыганах! - его голос стучал по столу линейкой школьной учительницы.
   Он поспешно и неловко встал из-за стола, нервно дернул воротник рубашки и удалился к себе.
  
   Ника осталась одна за столом, ссутулившись, уронив руки на колени. Теплые и крупные соленые слезы капали на пахучий кус хлеба. Она с ужасом думала о том, что есть кто-то, следящий за каждым ее шагом, что такая чудесная девушка, как Олена - жена врага народа, и о том, что будет, когда отец узнает о Миояше.
  
   ***
  
   - Что-то стряслось, дружок? - он участливо присел рядом, заглянул в лицо, накрыв своей сухой и крепкой ладонью ее пальцы, сцепленные на коленях.
   Она сидела на покатом камне неподалеку от речки - вверху шумела очередная ярмарка, скатывая к речке обрывки слов, смеха, музыки, блеяния овец, звяканья кос и подков.
   Ника подняла глаза, тряхнув челкой: глаза Миояша смотрели немного грустно и участливо; даже обычный, неоспоримо огненный цвет его шевелюры в этот раз смотрелся как ворох рыжих осенних листьев, в котором сидел под дождем нахохлившийся и охрипший воробей.
   Помимо воли Ника улыбнулась.
  
   В серых глазах собеседника воробей сразу встрепенулся, задиристо ощетинившись перьями.
   Одна бровь Миояша скептически изогнулась. Слегка отстранившись и иронично глядя на Нику вполоборота, он поинтересовался:
   - И что, позвольте полюбопытствовать, эта девица нашла странного, тем более - о ужас! - смешного в столь изысканной работе знаменитого в узких одесских кругах перукаря Зямы Кружавчика? - тут Миояш неожиданно изящным движением взбил рыжие листья на своей голове, опять превратив их в извержение вулкана. - Слегка необычный - признаю! - цвет лишь подчеркивает изобретательность и вдохновенность мастера, определившего столь решительным и недвусмысленным образом заявить миру о собственном, творческом, видении последнего.
  
   Ника, не удержавшись, прыснула:
   - Вот уж не могу представить тебя, сидящим в кресле парикмахера.
   - Вот уж лучше действительно не надо, - широко улыбнулся Миояш, подымаясь, - Знаешь, пойдем-ка на ярамарку и отыщем там самые вкусные, крутобокие, сдобные паляницы: такое настроение надо закусить чем-нибудь подобающим случаю, - он подмигнул.
  
   Представив, как она окажется в толпе с Миояшем, где неизвестно кто, вероятно, тайком за нею следит, Ника вновь сникла.
   - Не переживай, - вдруг спокойно и веско сказал он, глядя в сторону ярмарочного шума. - Тебя там никто не заметит.
  
   ***
   - Все, я больше не могу, - взмолилась Ника после шестой горсти малины, кружки топленого молока, что наверняка было зачерпнуто из тех самых молочных рек - и основательного размера паляницы, борьба с которой ознаменовалась победой лишь на сороковой минуте.
   Миояш, занятый отчаянным торгом с бойким усачом, предлагавшим крайне соблазнительные пироги, обернулся на секунду, широко улыбнулся, подмигнув, и вернулся к почти поверженному в нелегкой торговой битве гуцулу.
  
   Усач вспыхивал сухим чебрецом, размахивал руками - Миояш говорил что-то, пахнущее медом, вкрадчиво и быстро - гуцул возмущенно хлопал руками по бокам, так что края его кептура осуждающе взлетали вверх - Миояш притворно пригорюнивался, заложив пальцы рук за широкий гуцульский пояс и вселенская скорбь затуманивала его взор, даже рыжие вихры на голове удрученно поникали - селянин моментально тревожился, вопросительно и недоверчиво заглядывая в глаза - Миояш снова лил мед и патоку на словоохотливое колесо торговли, подозрительно весело поблескивая глазами.
  
   В конце концов усач разудало взмахнул рукой, улыбаясь и удовлетворенно проводя рукавом по лбу. Миояш потер ладони, довольный, и, передав несколько монет гуцулу, выбрал три пирога, явно не городских размеров, из огромной плетеной корзины, прикрытой рушником.
   Он протянул один Нике, с наслаждением впиваясь зубами в сдобу второго.
   - А зачем ты торговался? - поинтересовалась она с набитым ртом, пробираясь за Миояшем сквозь шумную беспокойную толпу, - Разве нельзя было заплатить сразу?
   Он обернулся, поджидая ее, пошел рядом, улыбнувшись:
   - Есть ли разница в том, что ты поступишь, скажем, в университет безо всяких экзаменов исключительно по протекции - и тем, что, выдержав не один раунд экзаменационных боев, с нервами и слезами, наконец будешь держать в руках вожделенный студенческий билет? - он разломил третий пирог пополам, протягивая одну половину Нике и ловко обходя шумную ватагу мальчишек, яростно споривших о чем-то.
   Она задумалась, машинально начиная есть предложенный пирог:
   - Ну... я бы не хотела, наверное, без экзаменов, за просто так.
   - Вот и тот усатый столп торговли тоже не хотел просто так, - рассмеялся Миояш, - зачем ему иначе торговать эти пироги на ярмарке?
  
   - Что ты думаешь делать после того, как сдашь вступительные экзамены? - Миояш с наслаждением вытянул ноги в нагретой солнцем траве и стал мастерить что-то из прутьев и травинок, пряча от Ники.
   Та безуспешно попыталась заглянуть ему за плечо:
   - Ну... как и все: учиться, стать специалистом, получить диплом, работать... что ты там прячешь, ну дай взглянуть!
   - Мгм, мгм... - рассеянно покивал Миояш, отбив очередную попытку Ники подсмотреть.
   Крутой склон холма, нак оторый они взобрались подальше от ярмарки, дышал пряным летом, из высокой травы то тут, то там проглядывали точки земляники или черники, что прятались под зонтами скромняг-ромашек или сигналили маяками колокольчиков.
  
   - Это то, что ты хочешь?
   Ника, уже отправлявшая в рот теплую земляничину, удивленно посмотрела на рыжую макушку собеседника:
   - Что ты имеешь ввиду?
   - Ну, скажем иначе, - Миояш стряхнул что-то с колен, мельком обернувшись к Нике и улыбнувшись. - Это то, о чем ты мечтала долгими зимними вечерами возле горящего камина или в нежную майскую ночь возле раскрытого окна?
   Ника смутилась:
   - У нас нет камина.
   - А теплый майский вечер и вздыхающее нежным ветром окно, обрамленное романтичными драпировками кружевной занавески?
  
   Ника смутилась еще больше:
   - Ну... окно есть.
   И, неожиданно для себя рассмеявшись, добавила:
   -... и, как ни странно, именно такое, как ты описал.
   - И? - без ехидства спокойно поинтересовался Миояш.
  
   Ника смешалась:
   - Ну... я... я хотела бы встретить хорошего парня, мы бы полюбили друг друга - уже шепотом прибавила она, очень смущаясь и быстро добавила, - И создали бы крепкую семью.
   - Ячейку общества, - задумчиво протянул Миояш.
   - Ну да, - удивилась Ника. - Разве это неправильно?
   Миояш вздохнул:
   - А это правильно - для тебя?
   - Я не понимаю. - честно призналась Ника. - Ведь все так делают.
   - Ячейки? - с легкой иронией поинтересовался Миояш, оборачиваясь и протягивая Нике то, что мастерил.
  
   Солнце из прутьев и трав, задорно ощетинившееся, как нахохлившийся ёжик, лучами во все стороны, лежало у нее на ладони. Вместо глаз подмигивали две алые земляничины. Ника тихо ахнула и улыбнулась, невольно залюбовавшись.
   - Тебе вовсе не требуется делать что-то, как все, - мягко сказал Миояш. - Твой путь может быть только твоим и, поверь, не так-то просто достойно пройти по нему до конца, даже когда знаешь направление и цель.
  
   Ника непонимающе взглянула на него, потом перевела взгляд снова на солнце-ёжика и потянула осторожно одну из травинок. Вмиг, как по команде, искусное плетение рассыпалось, распрямилось, расползлось, вновь превращаясь в пучок гибких прутьев и путаницу трав. Красные ягоды юркнули в глубокий мох.
   Миояш весело рассмеялся, похлопав Нику по плечу, а ей вдруг почему-то нестерпимо захотелось разреветься.
  
  
   ***
   "ШИРЕ РАЗВЕРНУТЬ МАССОВУЮ ОБОРОННУЮ РАБОТУ.
        Мудрая внешняя политика нашего правительства обеспечивает советскому народу возможность мирного созидательного труда в дни, когда бушует огонь второй империалистической войны. Кровавая бойня все растет и ширится, захватывая в свою орбиту новые страны, государства, народы. Капиталисты уже вовлекли более половины населения земного шара в войну, которая одинаково безжалостна к старикам и детям, к солдатам и гражданскому населению. Лишь единственное во всем мире великое государство - советское государство - не участвует в войне, соблюдая строгий нейтралитет.
        Но "сложившаяся международная обстановка не дает нам права быть безразличными наблюдателями, спокойными созерцателями развивающихся событий. Эта обстановка накладывает на каждого советского гражданина ответственные обязанности" (М. И. Калинин).
   Рабочий и колхозник, служащий и ученый - каждый в своей области должен вложить в дело, которым он занят, все свои силы, знания, умение, чтобы еще выше поднять производительность труда и укрепить военное могущество любимого отечества Священный долг советского гражданина - подготовить себя к защите родины, изучить военное дело, быть всегда готовым отразить любые происки наших внешних врагов."
  
   Газета "Московский большевик", октябрь 1940
  
   ***
  
   ...Опять эта свирель!
   Ника даже подскочила на месте: ну, сегодня-то уж она узнает, кто этот таинственный карпатский виртуоз!
   Музыка стекала откуда-то и вовсе сверху, с гор, но Ника, раззадорившись возможным приключением, решила во что бы то ни стало докарабкаться до истины. К тому же, полдень совсем недавно разаукался с утром и темноты можно было не опасаться.
   Кубарем скатившись с лестницы, она пронеслась через двор улитовского маетка, всполохнув уток и хозяйку, задающую им корм.
  
   - Йой! - хозяйка отшатнулась. - Що сталося?
   - Разве вы не слышите? Свирель же где-то играет! - Ника уже убегала, не оборачиваясь.
   Нагретые солнцем деревянные ворота ворчливо скрипнули, выпуская ее в душистый июльский травостой.
  
   Хозяйка недоуменно повела головой в одну и другую сторону, прислушиваясь, зачем-то посмотрела на безукоризненно синее небо, пожала плечами и продолжила свое занятие.
  
   Знакомая тропинка вскоре, подмигнув, увильнула привычно в сторону, а мелодию было слышно с другой стороны. Замешкавшись на секунду, Ника решительно вдохнула-выдохнула и стала пробираться между деревьями - благо возле их дорических стоп кустарника было немного.
   Зато в избытке - мелкой паутины и мошкары, плясавшей перед лицом. Ника досадливо отмахивалась, снимая с носа очередную невидимую нить, но упорно шла дальше.
   Один раз свирель вдруг умолкла и у Ники отчаянно заколотилось сердце: неужели ушел музыкант? Но звуки вновь рассыпались бусинами, наполняя душу совершенно невыразимой печалью и одиночеством.
   Подходя уже совсем близко, раскрасневшаяся от карабкания в гору, Ника старалась унять всполошенное дыхание, выглядывая украдкой из-за дерева.
   Но увиденное поразило ее настолько, что дыхание задержалось как-то само собой.
  
   Перед ней горной ладонью раскрылся каменный козырек, нависающий над ущельем. Площадка была не более двадцати метров в длину и в ширину, с выбегающими на нее из леса языками травы.
   На самом краю, беззаботно свесив ноги над угрожающими слоями воздуха, сидел вполоборота Миояш, глядя куда-то за горы. Одет он был в обычное свое крестьянское одеяние, лишь снял кептур. Его рыжие волосы смотрелись на фоне белой одежды и вовсе теперь странно.
   Он подносил к губам свирель из светлого дерева - и вновь разливалась вокруг музыка.
  
   Но более всего Нику поразило не это: вокруг, куда только доставал взгляд, на каменном козырьке сидели птицы. И те, что были ей смутно знакомы, и вовсе незнакомые, большие и маленькие, пестрые и серенькие. Они сидели смирно, слегка переминаясь с лапы на лапу и смотрели в ту же сторону, что и Миояш.
   Потерявшая дар речи Ника почувствовала какое-то движение над головой и, машинально подняв взгляд, поразилась обилию птиц, пристроившихся на ветвях - и там еще, и там...
   Окончательно сбитая с толку, не представляя, как надо поступать в столь дикой ситуации, она, прижав руки к груди и уже не прячась, просто слушала.
  
   Через какое-то время Миояш опустил свирель и, негромко рассмеявшись, сказал, обернувшись, щуря глаза:
   - Я знал, что ты услышишь.
   И сразу же, как по какой-то неслышной команде невидимого птицелова, птицы стали одна за одной подниматься в воздух и улетать прочь. Без крика или клекота, лишь шум множества крыльев густо повис в воздухе.
  
   Когда, кроме Миояша, вокруг никого не осталось, Ника рискнула приблизиться, но сесть рядом не решилась, оставшись стоять немного позади.
   Он развернулся к ней, весело улыбаясь как ни в чем ни бывало:
   - Полагаю, у тебя созреет немало вопросов по поводу увиденного, но, пока этот закономерный процесс будет происходить в твоей голове, поспешу сообщить, что ничего такого, что люди называют по невежеству магией, а по злобе - ворожбой, здесь не было. - Он засунул свирель за пояс и сцепил пальцы на одном колене, склонив голову набок и приготовившись слушать.
   Подоспевший ветер воинственно взъерошил его волосы костром.
  
   - А что было? - беспомощно спросила Ника.
   - Тут можно назвать по-разному. Я тебе предложу несколько вариантов, а ты уж подбери самый подходящий, - Миояш усмехнулся, растопыривая ладонь и загибая пальцы по одному. - Это была встреча друзей, правда, не дошедшая до закономерной дружеской попойки вповалку по причине нежданного появления одной прекрасной по всем статьям незнакомки, - он шутливо сделал томные глаза, но снова улыбнулся. - Это было, эээ.... волшебное приручение, по типу известных событий в Гаммельне, хотя и не со столь драматическим концом, - тут он хмыкнул. - И, наконец, это была некая медитация братьев по духу.
   Загнув третий палец, он вопросительно и в то же время очень серьезно поглядел на Нику.
   - А что случилось в Гаммельне? - жалобно поинтересовалась та, поскольку не поняла ровным счетом ничего из сказанного.
   - Так я и думал, - притворно сокрушенно пригорюнился Миояш. - Что ж, придется подождать других вопросов.
  
   Ника взглянула на свирель, выглядывающую из-за его пояса, на горы, куда он смотрел, когда играл: ставшее уже привычным зеленое марево насупилось из-за горизонта; поднявшись на цыпочки и вытянув шею - она попробовала заглянуть в ущелье, представить глубину которого ей было немного страшно. И поняла, что у нее, в общем-то, лишь один вопрос:
   -- Кто ты?
   Он легко вздохнул, отвел на мгновение взгляд, посмотрев навстречу Карпатам, потом - ей в глаза, так что мурашки пробежали:
   - Феникс.
   У Ники в голове пронесся гудящий поезд, потом закричали чайки на побережье Анапы, потом - гулко ухнул в воду новый теплоход, спуск которого она как-то видела еще в детстве.
   В конце концов, запутавшись в собственных ощущениях, она села на камень рядом с Миояшем:
   - Птица?...
   - Ну.... не совсем, - ободряюще улыбнулся он. - Как видишь, руки-ноги на месте и даже голова имеется где-то там, где и должна быть. Птица - это, скорее, укоренившийся поэтический образ, да будет мне дозволено так выразиться.
  
   - Подожди... ты что, серьезно все это? - яростно помотала головой Ника. Больше всего ей хотелось сейчас просто постыдно убежать обратно, в улитовский маеток, где подовый хлеб, занавески с вышивкой ришелье, тиканье ходиков и шумный птичник с белыми утками.
   - Я ответил на твой вопрос, - заметил Миояш. - Впрочем, могу предположить его очевидное несоответствие стандартам твоего школьного обучения, - он добродушно усмехнулся.
   - Но... - она очень старалась понять происходящее, но совершенно не представляла как его уместить в свой мир. - Ты можешь летать?
   - Могу, - кивнул Миояш, - но только один раз.
   - Как это - один?... Почему один?
   - Видишь ли... - он вздохнул, взъерошивая волосы и немного виновато улыбнулся ей. - Тут долго рассказывать, дружок, но я попытаюсь как можно точнее и сжато передать суть. Феникс - действительно отчасти птица и крылья у нее имеются, но - лишь один раз: тогда, когда она, то бишь я, буду сгорать. Сгорая, Феникс и вправду возрождается, как и утверждает легенда, - но каждый раз им становится кто-то другой, кто... скажем так, заслужил такую вот своеобразную работу, - он взглянул на Нику, следя за ее реакцией.
  
   При слове "сгорать" она вздрогнула и немного пришла в себя:
   - Ты... ты сгоришь?
   - Ну, а иначе я бы не был Фениксом, не так ли? - тихо рассмеялся Миояш. - Тут ведь, дружок, тоже не просто все. Сгорание - это, в данном случае, как ритуал, как обет. И - только тогда, когда сгораешь во имя чего-то, уж прости за несколько неуместную патетику. Другими словами, я могу сгореть, лишь спасая кого-то или что-то - что остро нуждается в помощи и получить большее ее ниоткуда не может. Таким образом, баланс мироздания восстанавливается. Вот, грубо говоря, это и есть моя работа. И последний - он же первый - полет и будет горением. В конце концов, крылья же надо использовать хоть раз, иначе зачем они? Ну, тут уж таковы традиции, и кто его знает, кому столь изысканный способ первым пришел в голову, - Миояш снова усмехнулся, переведя взгляд на Карпаты.
   Солнце сеяло багрянец по окрестным лесам, обещая назавтра отличную погоду.
  
   - Я не хочу, чтобы ты умер! - схватив его за рукав, Ника ужасно испугалась.
   - Я не умру, - искренне удивился Миояш, деликатно разжимая ее кулачок и осторожно пряча ее ладонь в своей. - Просто меня уже не будет здесь - только и всего... в привычном виде, скажем так, - он ободряюще улыбнулся.
   - Я ничего не понимаю, - беспомощно прошептала она и вдруг расплакалась от жалости и досады. - То ты должен пожертвовать собой ради кого-то, то ты не умрешь...
   Миояш миролюбиво похлопал ее по ладони:
   - Не печалься, ну что ты. На самом деле, не все так драматично, как кажется на первый взгляд и плакать, право слово, тут вовсе незачем.
   - И... и когда это случится? - прошептала Ника, шмыгая носом, спустя несколько минут, в течение которых она старалась унять предательскую дрожь в пальцах.
   - Пока не знаю. Честно, - он приподнял ее подбородок, заглядывая в глаза под каштановой челкой. - Но, раз уж я здесь оказался - значит, неспроста.
  
   Ника надолго замолчала, всхлипывая и глядя на закат, золотивший горы. Мыслей в голове почти не было, лишь усталость и желание заснуть.
   - О чем ты думаешь, дружок? - мягко поинтересовался Миояш.
   - Не знаю, - откровенно призналась Ника. - Наверное... мне хочется, чтобы все было, как раньше, чтобы всего этого не было.... - она потерла виски ладонями.
   - Я понимаю, -- он долго вздохнул, натянул кептур. - Более того, мне тоже хочется, чтобы такого было поменьше.
   Ника недоуменно взглянула на него, потом, ненадолго задумавшись, оживилась:
   - Как же жаль, что тебя не было в Ленинграде в тридцать четвертом году!
   На этот раз пришел черед Миояша изумиться:
   - А что бы тогда случилось в Ленинграде?
   - Ты бы мог спасти товарища Кирова! - она вдруг поняла значение слов о сгорании во имя чего-то.
   Миояш вздохнул.
  
   ***
  
   Ника оторвалась от утреннего чтения: на улитовском подворье шум был непривычен и надсаден. Увлекшись, как обычно, книгой, она не слишком давала себе отчет в происходящем вокруг.
   Приоткрыв окно, она выглянула наружу, сощурившись на секунду от яркого солнца. По двору сновали какие-то люди в военной форме, водили под уздцы лошадей, громко и жизнерадостно переговаривались и смеялись сытым смехом. Более всего ее поразило присутствие обычно почти невидимого Улита: тот медленно, но споро расшагивал в мельтешении людей, услужливо поспевая везде, прочерчивая траектории своих передвижений от сарая к дому, от дома к птичнику и далее. На секунду Нике даже показалось, что за ним тянется скользкий земноводный след.
  
   На крыльце, немного возвышаясь надо всеми, спокойно наблюдал за происходящим молодой офицер в непривычной для Ники фуражке синего цвета с малиновым околышем. Засунув большие пальцы рук за ремень, он слегка морщился от особенно громких криков, но никак не реагировал.
   Его сияющие на солнце сапоги, безукоризненно разглаженная светлая гимнастерка, влитая портупея и спокойная властная осанка напомнили Нике горделивые конные портреты красных командиров в бурках времен гражданской войны. Или, скорее, красных комиссаров - только не хватало традиционной кожанки.
  
   - Товарищ лейтенант, разрешите доложить? Лошади накормлены, часть определена в хозяйское стойло, - на ходу прикладывая руку к козырьку, подбежал один из подчиненных, остановился навытяжку: грудь орлом, рвение и почтение в глазах.
   Офицер, лениво дернув плечом, что-то негромко ответил.
   - Слушаюсь, товарищ лейтенант! - красноармеец круто развернулся на каблуках, вздыбив пыль и рысцой побежал в сторону остальных. - Тимченко, забирай своих - и к лагерю, пошевеливайся!
  
   Ника озадаченно наблюдала за подворьем, не зная, следует ли ей спуститься вниз и представиться, либо подождать до обеда. В конце концов, любопытство взяло верх и она решила немножко подглядеть за происходящим.
   Тихо спускаясь по скрипевшим все же порой ступеням, она крадучись добралась до нижней и, переведя дух, развернулась, намереваясь сделать шаг к окну. В следующую минуту она вздрогнула, тихо ойкнув, кровь ухнула куда-то вниз от головы.
  
   В прихожей наблюдал за ее вылазкой тот самый офицер. Увидев реакцию Ники, он усмехнулся, с достоинством приблизился, приложил руку к козырьку:
   - Лейтенант Мизгирин, - глаза у него оказались серые, как у Миояша, только взгляд был... немного свысока, что ли, нос широковат даже для скуластого лица - и подбородок с легкомысленной ямочкой.
   Еще более растерявшись, она машинально подала ему руку:
   - Ника.
   Мизгирин взял ее руку в свою, подержал немного - хотел как будто поцеловать, но затем передумал, слегка пожав:
   - Вы, надо полагать, дочь Степена Афанасьевича? Не беспокойтесь, наш шумный отряд не будет тревожить ваше пребывание - мы стали возле реки в долине. Впрочем, в этом доме буду временно на постое я - но, смею вас заверить, постараюсь ничем не смутить покоя столь очаровательной соседки, - он говорил негромко, но четко, не подбирая слов, и смотрел прямо в глаза, сверху вниз, не мигая, чем смутил Нику еще больше.
   Чувствуя, как щеки заливает предательский румянец, она поспешила отвернуться от окна:
   - А... а что вы делаете в этом селе? Насколько я знаю, железнодорожная ветка прокладывается довольно далеко отсюда.
   - А вот это, - тут Мизгирин выдержал паузу, откровенно рассматривая ее порозовевшие щеки и пушистые ресницы под каштановой челкой. - Это военная тайна.
   И он медленно улыбнулся.
  
  
  
  
  
  
   4.
  
   "...Наиболее слабым местом всех оборонных обществ - Осоавиахима, Красного креста и спортивных организаций - продолжает оставаться массовая работа на селе. В сельских организациях военное обучение осоавиахимовцев по новой программе по существу еще не начиналось. Слишком мало колхозных спортивных обществ. Очень слабо развита и работа Красного Креста. Между тем трудящиеся колхозного села проявляют не меньший интерес к военному делу, чем жители города, чего никак не хотят учесть руководители областных и районных оборонных обществ. Пора, наконец, потребовать от них, чтобы они развернули массовую оборонную работу в деревнях, приобщили к военному делу и спорту новые десятки тысяч колхозников и колхозниц.
        Москва и область располагают всеми возможностями для развития массовой оборонной работы в самом широком смысле этого слова. Это еще раз подтверждается замечательной инициативой, которую проявляют комсомольцы столицы. Они готовятся провести пеший военизированный поход, в котором примут участие многие тысячи человек. Любое мероприятие, улучшающее подготовку тыла Красной Армии и Военно-Морского Флота, находит самую горячую поддержку у трудящихся. Советские граждане - истинные патриоты родины - проявляют живейший интерес к военным знаниям. Почетная обязанность оборонных обществ - дать эти знания трудящимся."
  
   Газета "Московский большевик", октябрь 1940
  
   ***
  
   - Тэрдёв, тэрдёв! - коричневая морщинистая рука, позвякивая браслетами всех мастей, схватила Нику за запястье.
   Та вздрогнула, резко разворачиваясь: совершенно непонятно, откуда на этой довольно просторной тропинке возникла кэлдэрарка.
   То была пожилая цыганка, ростом едва достававшая Нике до плеча, но умудрявшаяся даже в старческой сгорбленности сохранять королевскую стать. Кэлдэрарка смотрела на Нику доброжелательно, улыбаясь, но зубы ее, хоть и целые, были желтыми и очень неприятными, запах от нее исходил резкий и незнакомый - и Нике захотелось отойти от непрошенной собеседницы как можно дальше. В улитовский маеток.
  
   Она вырвала руку, заводя ее за спину:
   - Что вам нужно? Кто вы такая? - сердце ее бешено прыгало: а вдруг тут за деревьями целый табор? Она слышала, что цыгане похищают людей и ей стало не на шутку страшно.
   - Тутэ романэ якха...[У тебя цыганские глаза] - улыбнулась кэлдэрарка, прикладывая руки к иссохшей, украшенной бесчисленными золотыми монистами груди и всем видом стараясь показать расположение. Говорила она медленно, подбирая слова, будто на чужом языке.
   - Что вам угодно? - повторила Ника спокойнее, но и строже одновременно.
  
   Цыганка привстала на цыпочки, вытянув руку, как показывая высоту чего-то:
   - Баро, баро мурш...[Знатный молодец] - неожиданно она сделала какое-то неуловимое движение вокруг своей повязанной грязным платком головы, словно взлохмачивая невидимые волосы - и Ника догадалась, что речь идет о Миояше.
   Только этого не хватало! Какие дела у него могут быть с этими... этими тунеядцами?
  
   - Что вам нужно от Миояша? - Ника сдвинула брови, скрестив руки на груди.
   Кэлдэрарка согласно закивала:
   - Мияш, лачо ило! [Миояш, доброе сердце]
   Теперь цыганка выпрямилась, поправив на голове воображаемую фуражку, а выражение лица ее стало надменным и непроницаемым.
   Ника растерялась:
   - Мизгирин?... Но... при чем тут лейтенант Мизигирин?
   Кэлдэрарка кивнула:
   - Мизгир, ёв баро про шингалэндэ...[Мизгир, офицер] - неожиданно и проворно она упала на колени, схватив Нику за руки и затаротрила негромко, умоляюще, но взгляд ее мог воспламенить даже камень:
   - Кало ило, кало рат! Тэ кирнёл лэскро буко! Мияш гэрадо! Ваш Дэвлэскэ! Мияш гэрадо! [Черное сердце, черная кровь! Да сгниет его печень! Прячь Миояша, ради Бога, прячь!]
  
   Ника, покраснев, брезгливо старалась отодрать от себя цепкие старушечьи пальцы:
   - Прекратите... немедленно! - она вырвалась, отбежала, развернулась в гневе:
   - Оставьте Миояша в покое! Вы слышите! Оставьте его в покое! И меня тоже!...
   И пустилась бежать к воротам маетка.
   Кэлдэрарка постояла немного, затем, сокрушенно покачав головой, медленно побрела вверх по тропе.
  
   Забежав, запыхавшись, во двор, Ника замедлила шаг; оглянувшись вокруг, подошла к умывальнику, висевшему возле крыльца. Намылив руки куском грубого мыла, долго терла пальцы и кисти, смывая пену родниковой водой, в которой когда-то водились солнечные зайчики.
   Ворота протестующе скрипнули, впуская Улита.
  
   ***
  
   Молчание за столом было тягостным.
   То есть, Мизгирин-то как раз почти не умолкал, рассказывая столичные новости, живописуя театральные премьеры или соревнования по гребле, любезно ухаживал за Никой, не забывая подливать себе и ее отцу из пузатой запотевшей бутыли.
   Но отец сидел верстовым столбом, едва прикасаясь к еде, явно робея лейтенанта. Нике тоже было не по себе и она старалась не поднимать глаз.
  
   Молчала керосиновая лампа под потолком, молчали миски, стулья, съежился стол, непримиримо насупился буфет и жались друг к другу вязаные половицы на полу. Ночь настороженно заглядывала в окна, не рискуя занавесить их полностью.
   - ...и вы не поверите, уважаемый Степан Афанасьевич, но недавний праздник в Тушино без усилий смог бы затмить самую помпезную мхатовскую постановку! - увлеченно разделывая изрядный кусок свежей поросятины, восклицал Мизгирин.
   Отец бледно улыбался.
  
   Неожиданно Мизгирин опустил нож и вилку (Ника отметила, что вилок в хозяйстве Улита не водилось уж никак) и, в дымке грустной обреченности глядя на сумеречные окна, вздохнул:
   - Сложно поверить, что где-то - Мавзолей Ленина, Красная площадь, лодки вечерами на Москве-реке... а здесь - здесь какая-то первобытная патриархальщина и убогость, забитые крестьяне, грязные цыгане... Не правда ли? - неожиданно он повернулся к Нике, улыбаясь, как столичный житель - собрату по духу.
   Она слегка вздрогнула, испуганно смотря в его глаза:
   - Ну... да, наверное. Хотя... мне здесь нравится, если честно.
   Отец возмущенно окинул ее взглядом.
  
   - А ведь я полагал, что, как москвичка, вы разделите со мной эту ностальгическую ноту, - улыбнулся Мизгирин, - Впрочем, каждый волен менять свои привязанности и приоритеты в зависимости от времени, места нахождения и, главное, - знакомых. Вы не находите? - аккуратно отправляя в рот кусок мяса, он отечески посмотрел на Нику.
   Она вдруг вспомнила давешний разговор с кэлдэраркой и почувствовала, как холодеют даже кончики волос.
   - Знаете, я пойду к себе - мне не очень хорошо, - ее ломающийся голос никак не хотел звучать ровно. - И еще мне физику... повторить...
   Почувствовав, что секунда - и она ляпнет что-то еще более глупое, Ника поспешно вышла из комнаты.
   - Ну-с, Степан Афанасьевич... - услышала она Мизгирина, когда дверь плотно прихлопнула разворачивающийся серпантин его фразы.
  
   Постояв немного, слушая скачущее сердце, она побрела в свою комнату. Села с размаху на кровать, обхватив колени руками.
   Что же хотела сказать цыганка, когда упоминала Миояша и Мизгирина?...
   После той встречи на каменном козырьке она Миояша больше не видала: да и, откровенно говоря, просто теперь не знала, ни как себя с ним вести, ни о чем говорить...
   Ах, как же все было хорошо лишь неделю назад!
   А теперь - до ее отъезда в Москву осталось одиннадцать дней, и там - снова столица, дела, экзамены... Неожиданно ей пришла в голову мысль, что все эти заботы - совершенно никчемные, мелкие, незаметные.. по сравнению с чем-то, что пока она еще и толком сама не могла себе объяснить.
   Ясно было одно: надо найти Миояша как можно быстрее. В словах Мизгирина было явно что-то о нем.
  
   Отец к ней не заходил, чтобы пожелать спокойной ночи - и Ника облегченно вздохнула: ей вовсе не хотелось выслушивать его порицания или негодующие упреки.
   Она потушила свет и, не раздеваясь, села возле окна, ожидая, пока все в доме улягутся. Сидеть было скучно, она оперлась локтем о подоконник, положив голову на сгиб руки.
   Из-за гор выбралась ущербная луна - как буто кто слизнул ее сливочную верхушку - но еще весьма полновесная. Звезды стыдылись своего неброского соседства и спешили раствориться в ее довлеющем свете. Скромняга-сверчок где-то смущенно завел негромкую песнь - и ветер застыл, распластав свое гибкое тело в лунном воздухе.
  
   Проснулась Ника от какой-то возни на подворье. Тряхнув головой, отгоняя сон, она осторожно выглянула за занавеску: во дворе переговаривались несколько красноармейцев верхом, лошади нервно переступали ногами и нетерпеливо фыркали.
   Раздались шаги: с крыльца сбежал Мизгирин, в форме, поправил кобуру, легко взмахнул на оседланного коня - и всадники скрылись за воротами.
   Послышался стук копыт, как будто горохом по столешнице швырнули - и все стихло.
   Ворота остались открытыми.
  
   Ника вскочила, поправляя платье, накинула на плечи плащ, как можно тише сошла вниз по лестнице и, пока никто не поднялся, юркнула за ворота.
   Почти тотчас позади послышался кашель хозяйки, прошелестели шаги, петли скрипнули, закрывая зев ворот - и вернулась ночная тишина.
  
   Постояв пару минут для верности, Ника вдруг испугалась: ну, из маетка-то она выбралась - а куда идти дальше? Каких-то условных мест встречи с Миояшем у них не было, он всегда находил ее сам, появляясь, словно из-под земли. Или - падая с неба, учитывая некоторую специфику.
   Поколебавшись несколько секунд, она направилась вверх по знакомой тропе - благо, луна была щедра на свет в достаточной мере, чтобы разглядеть дорогу.
  
   ***
  
   ...Как вы спите, зеленые Карпаты, когда луна, у которой небесный кот-баюн, пресытившись молоком Млечного Пути, слизнул сливочную верхушку, зависает над вами в зените?
   Спокойно ли вам - или тревожит ночная птица филин, бесшумно пикирующая на зазевавшуюся бурозубку на лесной поляне?
   Тихо ли вам - или не дает уснуть настороженный волчий вздох среди укромной темноты раскидистых елей?
   Улыбается ли вам - когда тянет сухим домашним дымом из трубы над хатой и слышно посапывание домового, свернувшегося калачиком на припечке?
   Что снится вам, зеленые Карпаты? Почему вздыхаете тяжко, ворочая тугими узловатыми корнями старых усталых яворов?
  
   ***
  
   Ника чуть не плакала: ну, надо же быть такой дурехой, чтобы сунуться ночью в лес! Ей уже даже не было страшно - только досада царапалась в горле и щипало от нее в глазах.
   Где она собиралась искать Миояша? Ведь каждый раз встречала его в разных местах в округе - он сейчас с тем же успехом мог быть в селе, а ее понесло в горы!
   Ныли ободранные коленки, болели ссадины на шее и лице и она старалась не думать, во что превратился плащ. Луна уже не спасала, закатившись за горный цуг - и теперь только оставалось ждать утра на тропинке.
   Ника присела, опершись о дерево спиной, закрыла лицо руками и, не выдержав, всхлипнула.
  
   Когда она в очередной раз открыла глаза, вытирая набегающие слезы, ей показалось, что каким-то чудом луна вновь вернулась на небосвод, презрев все законы природы.
   Вскинув голову, она ахнула и порывисто закрыла рот рукой: на соседнем дереве, пристроившись на толстом суку, подмигивал свечным огоньком тот самый чугунный фонарь.
  
   ***
  
   ...Что черно там, зеленые Карпаты: люди, время или судьба?
   Что слышите вы, когда страх укрывает сердца крепкой сеткой, как силком - и нет тогда спасения ни птице с завязшим коготком, ни карпатской ночи?
   О чем плачете вы, Карпаты, когда нет никакого другого закона, кроме неизбежности?
  
   ***
  
   Спотыкаясь, Ника торопилась вниз, к селу; руку сильно оттягивал тяжелый фонарь, а ночь все никак не думала заканчиваться.
   Подходя к околице, она заметила, что в хатах горит больше огней, чем обычно, и собаки брешут беспокойно и зло. Где-то в глубине села одна из них вдруг протяжно завыла и сердце у Ники болезненно сжалось.
   Этот вой подхватила вторая, затем третья, четвертая - Ника в ужасе уронила фонарь, закрывая уши руками и оседая прямо на землю.
  
   Что есть силы зажмурившись, она прижимала ладони, очнувшись лишь, когда почувствовала, что кто-то осторожно тормошит ее за плечо.
  
   Олена, растрепанная, заплаканная, присела рядом, тихо причитая.
   Ника мигом пришла в себя:
   - Что? Что случилось? Алена?... Тебя... кто-то обидел? Почему так воют эти собаки?
   Она схватила Олену за руки, заглядывая ей в глаза.
  
   Та подняла исказившееся лицо:
   - Постриляли... усих майже постриляли... и немовлят... та що ж вони роблять...
   У Ники прокатился песчаный ком по горлу:
   - Кто?... Кого... расстреляли?...
   - Весь табор порушили... наметы... коней забрали, та килька цыганив, а инших - постриляли... москали вийськовы... - она вдруг зарыдала, протяжно и хрипло всхлипывая, уткнулась лбом в колени.
  
   У Ники крупно дрожали руки и зубы отбивали дробь - она попыталась обнять Олену:
   - Куда... остальных... куда забрали?
   И вдруг вскочила, решив во что бы то ни стало найти Мизгирина и потребовать у него справедливого суда и прекращения самоуправства.
   Олена испуганно подняла глаза:
   - До церкви.
  
   Собаки продолжали плач.
  
   ***
  
  
   Возле церкви, куда, запыхавшись и выбиваясь из сил, добежали обе девушки, было странно пусто: двери в притвор стояли открытыми, а в самом храме было темно и безлюдно, лишь огни лампад пунктиром обозначали пространство.
   В растерянности выйдя наружу, Ника заметила возле одного из парканов несколько силуэтов: наспех одетые селяне так же растерянно топтались на майдане, тихо переговариваясь.
  
   Она подбежала к ним:
   - Что здесь случилось? Где цыгане? Их... куда их увезли?
   Селяне молча переглянулись, один из них кашлянул:
   - Та никуды... Охвицер прийшов - та вызволив, якусь паперу показав, поважну паперу - то й видпустили усих... вони й побигли соби... - растерянно тянул он слова.
   Ника опешила:
   - Офицер? Мизгирин?... Такой... такой высокий, крепкий, глаза у него серые?....
   - Так, - согласно закивали селяне, а один из них добавил:
   - Очей не бачив, та файный пан охвицер, так, волосся тильки дивне, руде, як вогонь...
  
   Несколько секунд Ника, открывая и закрывая рот, но так и не найдя воздуха, молча смотрела на совсем уж перепугавшихся селян. Олена позади опять начала причитать.
   - Как же я сразу... - Нику развернуло и бросило обратно в горы.
  
   ***
  
   ...Что может бежать быстрее, зеленые Карпаты, нежели наше желание успеть и исправить то, что нам уже не подвластно?
   И каждая секунда дрожит и упирается, подталкиваемая стрелкой на невидимых часах, но неведомы времени наши верования о добре и зле, у него своя работа.
  
   Знаете ли вы, Карпаты, что для каждого слова - своя, только своя минута? Что скажете вы теперь?
   Что споете вы, если умолкнут птицы, кроны буков и долинные реки, давая вам слово?
   Колыбельную к серебряной свирели?
  
   ***
  
   Только бы успеть...
   Ника не знала, что она будет делать и сможет ли что-то вообще сделать, но твердо верила, что Миояша найдет именно на том самом каменном козырьке.
  
   Как она находила дорогу? Как ей хватало сил? Над этими вопросами у нее не было времени задумываться, потому что неистово тащило ее вверх, сквозь цепляющийся кустарник, бьющие ветки и горбатые корневища одно-единственное желание: только бы успеть.
  
   ...И тогда она скажет, что ей не нужно никакой Москвы и что самое главное в ее жизни - заботливое прикосновение крепкой, как гранит, ладони.
   Что самое главное - вот эта защищенность, как цыпленку в скорлупе, который когда-то наберется - правда, наберется! - сил, чтобы ее проклюнуть.
   Что самое главное - это спокойно знать, что однажды сгоришь - и только такой полет вернет мирозданию утраченное было равновесие.
  
   Выбежав к тому повороту тропинки, откуда надо было карабкаться вгору уже без дороги, она через открывшееся пространство взглянула вверх и поняла, что опоздала.
  
   ***
  
  
   ...Феникс падал с торжественно застывшего где-то совсем недоступно высоко каменного карниза.
   Долговязый худощавый парень с веселой улыбкой и рыжими непослушными вихрами на голове - обняв себя горящими руками-крыльями, летел вниз.
  
   Падал, распрямляя крылья.
  
   Шары слепящего света торопливо откатывались от него во все стороны, как круги на воде - заполняя гигантскую чашу долины огненным и жарким. И даже самый ясный солнечный день не мог бы поспорить с этим светом.
   Чаша постепенно набиралась до краев.
   Умолкли лес и речка, село внизу в испуге зажмурилось - только звездное небо упруго, как тетива, прогибалось куполом выше и выше.
  
   Феникс медленно, очень медленно развернул во всю ширь полотнища горящих крыльев - и все в мире замерло, затаив дыхание.
  
   Он протяжно и торжественно, как присягая, падал - на самое дно долины, где безрассудное человечество, капризно и жестоко, никак не могло наиграться в смерть и обиду. И с каждым мгновением полета - вдруг начинал течь наоборот, вверх, песок в древних часах времени, крупица за крупицей - возрождая утраченное, возвращая надежды.
  
   ...Превращаясь в сгусток чистого солнечного огня, Феникс медленно приближался к центру долины, разворачивая по воткнутой в небо оси тугое пространство вокруг.
  
   Сминая.
   Вылепливая - как гончар лепит заново неудавшийся кувшин.
   Обжигая.
   Гул вулканового жерла заставил съежится горы и замереть реки.
  
   Сгорая.
   ...Слепящее сияние стало и вовсе нестерпимым, соединяясь в точку, от которой только смерть могла заставить оторвать взгляд - и вдруг радугой взорвалось, опрокинувшись в долинную чашу: вздрогнули зеленые Карпаты, принимая удар - и все стихло.
  
   ***
  
   "Дрожат устои света, почва ускользает из-под ног людей и народов. Пылают зарева, и грохот орудий сотрясает моря и материки.
   Словно пух на ветру разлетаются державы и государства...
   Как это великолепно, как дивно прекрасно, когда весь мир сотрясается в своих основах, когда гибнут могущества и падают величия."
  
   Газета "Правда", 4 августа 1940
  
  
   ***
  
   ...Я смотрю вслед виляющему хвостом поезду, который, как веселая лайка, бежит дальше - в Москву. Увозя ту меня, о которой я буду иногда печалиться, но все равно не захочу встретить снова.
   Людный перрон киевского вокзала пестр и разговорчив, не обращая внимания на хрупкую девушку с тяжелыми косами и каштановой челкой, к ногам которой жмется синий маленький чемодан.
   Где-то позади во времени - но навсегда в моем сердце - остались Карпаты. И серебряная колыбельная, и яркая ярмарка, и село, что как спящий гуцул.
   И кэлдэрары, чудесным образом всем табором снявшиеся в то утро и исчезнувшие из тех краев.
   И Олена, тоже пропавшая без вести.
   И даже улитовский маеток с солнечными зайчиками в окнах.
  
   Через несколько часов с этого же перрона уйдет другой поезд, но не столично-легкомысленный, а старый трудяга, что повезет меня дальше на восток - за Урал, где строятся новые заводы, ждущие новых рабочих рук - и почему бы им не быть моими?
   Там тайга - такая же зеленая, как Карпаты, выставляет частокол своих мачтовых сосен, там нет вступительных экзаменов, семинаров и сессий, но есть зато один-единственный экзамен, зачет по которому мне надо будет получать всю мою жизнь. И это самое замечательное, что может со мной произойти.
   А иначе - как сказал самый лучший в мире парень - иначе зачем тебе крылья?
  
  
  
   ______________________________________________________
  
  
   Апрель - ноябрь 2004, январь - март 2006
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.62*17  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) О.Бард "Разрушитель Небес и Миров. Легион"(ЛитРПГ) А.Емельянов "Мир Карика 10. Один за всех"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) Д.Деев "Я – другой 5"(ЛитРПГ) С.Волкова "Игрушка Верховного Мага 2"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"