Уморин Алексей Виленович: другие произведения.

Напитки молодости

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Николаю Присядкину Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

  
  Он всегда всё чувствовал, Сергей так и сказал, мол, не видал человека, который чувствовал с такой силой, что-что, а в устах Сергея это похвала, с тех пор он старался всё замечать, у него даже теория была, хотя, к чёрту, всё слова, а как прикажешь их связать с собственной персоной, когда идёшь по жизни слепо, словно крот, хрен его знает. Надо жить, как Кальмар, вот мужик, чудак, конечно, но молодец, всё пропивает, а весёлый всегда. На подготовительном он ходил за Кальмаром собачкой, собственно, с тем был Сергей, ходил из-за него и умирал, обожая, и всё норовил задеть кого-нибудь, чтобы видели, а им было ни до чего, они говорили, и каждое слово он хотел записать золотом, и всё время стыдился, что так не может, и оттого всегда был обижен. Хотя, какие обиды, все мужики и надо быть проще, как Кальмар, но это же невозможно, вот так подойти к любой женщине и сказать: простите, я хочу с вами.
  Он всегда начинал с трудом, был стеснительным, как воспитали, а иначе и нельзя было, не выжить. Выжить он выжил, но один, а на первом курсе уже так хотелось, что ходил, ссутулясь: штаны стояли, неудобно, да что ж. Это подымалось изнутри, грея живот, стоило только подумать о девчонке, он и со своей первой спутался потому, что ходила в распахивающемся до трусиков халате. Значит, и даст, - решил он, и оказался прав, даром потом повторял "о, закрой свои бледные ноги...", тем более, что иного больше всего и хотелось. И когда на Новый год впервые залез по ее ноге руками туда, а потом и трахнул, казалось, вся жизнь перевернется, ан, нет, надо было ходить на лекции. Земля устояла.
  Но не до конца, ведь она пришла утром в черном узком платье, и он смотрел, и хотя был на грани поллюции, повторял, повторял - не слова, а то, когда, сдерживаясь из последних самых сил, как до предела, до барабанной дрожи надутый воздушный шар, он тыкался, а потом получилось, и выпучивая глаза он..., а она ни слова, и только потом встала, голая, в лунном свете - у нее всегда сильно отвисали груди - стала рассматривать, сильно ли испачкались простыни, и - естественно, нашла - кровь. Он врал, что когда-то дрался и ему попало, а она не слушала и говорила, что месячные давно прошли, а новым быть рано. Он все врал, и речь ложилась на речь, главное было не останавливаться, и ещё отметил, хорошо, что ночь - краснел, как всегда, а просто кожица на члене приросла, детский еще дефект, операцию делать ему опасались, так и дорос. Конечно, проще всего прямо сказать, де, фимоз, но стыдно, а она очень испугалась, боялась, что заражение и все, а потом сказала - покажи, и, куда деваться, - взяла рукой и долго рассматривала, пока он жег спички, маникюр, конечно, был классный.
  Когда все уехали на каникулы, они остались на неделю, он дважды сдавал билеты, в комнате был хлеб и сало, чай она брала у соседей, там тоже задержались, как и они, - сдвинули две кровати, а все матрасы комнаты - поперек, вышло так хорошо, а она сказала, что именѓно так и нужно, чтобы иметь детей, да ему было пофиг. Тоже, принцесса на горошине... Ведь он даже в туалет почти не хоѓдил, только по маленьким, - следовало каждый раз после, чтоѓбы опять мочь, и это повторялось в точности, словно в нем завелась кнопка, а потом они поставили ведро с крышкой в комнате и - вообще никуда.
  Радио он убил башмаком, попал с одного раза, хотя вообще не метѓкий и вообще, а тут молодцом: они были как раз.., а там как заоѓрёт - гимн, она сказала "вот чёрт!", а после стон и он, не отрыѓваясь, нагнулся, достал из-под кровати - тяжёлые у него
  
  3
  были, финские, - и метнул: такая удача, с одного раза. ...Нет, нет, молодцом.
  С каникул они вернулись другими, и все как-то забылось, но однажды зашел к ней в новую уже комнату и там они трудились часа три - еще писал в окошко, туда же бросали презервативы. И лишь потом уже все. И слава Богу, ее выгнали после экзаменов, - куда там, три двойки, он помогал собирать вещи, а потом ехали троллейбусом на вокзал. Убогие пожитки.
  Она не пыталась быть прежней, в ней словно что-то убили, он сажал в поезд куклу из тряпок, и сразу ушел, чтобы более не стирать ту, которую он помнил. Он всегда был чуток, а тут просто сердце разрывалось, но просто нельзя же, не мог, иначе бы умерло главное, что оправдывало и светило: как они вышли, впервые за пять дней в апреле, на улицу. Весна ведь была, а они за опуѓщенной шторой, и даже когда пройдешь коридором, то не до чего, тем более не до окон, а тут... Когда они остались одни - был снег, а тут ручьи и птицы по асфальту, снег тает, а солнце такое, что слепит глаза и мокнет спина от жара. Он влез на дерево тогда и свистел, кричал, что он птица, а она совсем на него не смотѓрела, птиц-то оказалось сколько угодно настоящих - соскучилась.
  Когда слез с дерева, его шатало, ее, впрочем, тоже - столько любви за закрытыми стеклами, а тут, вдруг, весна, и они пошли вниз от общаги, покачиваясь, не глядя друг на друга, о большой луже с разных сторон, и он вдруг почувствовал, что клей, все эти дни бывший таким прочным, таким зримым, так явно и обнаженно явленный, кончился, тела их отлипли, руки разорваны. Можно было повернуться и уйти в обратную сторону, когда не тон-
  
  4
  чайшая нить, вдруг ставшая заметной высоко в просиневшем и просиявшем небе, на уровне верхних мокрых ветвей, почти под самым солнышком, из птичьего свиста и ручьевых отблесков свобода желаний. Ради неё он потом и ушёл, не оглядываясь с вокзала - первая в жизни нить, - да кому её объяснишь, уж, конечно, не ей.
  Позже она еще писала, а он все забывал, забывал, даже наловчился по дискотекам, но робости своей одолеть не мог и краснел, и совсем сникал, стоило с девой выбраться на темноту из душного, гремящего зала. С ней-то, шепни, - и они тотчас шли хоть куда угодно, только чтоб никого и дверь: она тоже всегда хотела. А теперь все сначала, а он разучился или вообще не умел:
  с ней повезло, а другие - другие.
  Пробовал онанировать, чуть не попался, бросил: стыд, да стыд, и на дискотеки уже не ходил. От ребят он оторвался, девчонки его не замечали, оставалась учеба и как-то в декабре, будто-то бы нехотя, засел за учебники и встал из-за них три года спустя. За это время все переженились, где-то ездили, он обнаружил, что они рассказывают какие-то интересные вещи, послушал и стал пить.
  Учиться было, в общем, уже ни к чему, почти все важное он знал не хуже преподавателей, тем более обнаружился какой-то талант, и завкафедрой уже пристроил его на полставки, а он и не противился - интересно, да и тема была его, и самое время оглянуться, понять, и оглянулся, и понял - только то, что время идет, а он один. И тут появился Кальмар, вынырнул, как из-под воды. Кальмар очень удачно спас его от опрыщавевшей лаборантки, старой девы, которая пыталась затянуть им прореху в личной жизни. Кальмар просто принес пять "агдамов" и они набрались на глазах у потерпевшей. Он пил сразу по трём причинам: потому что привык, потому что не знал уж куда деваться, и потому что чувствовал - ему теперь все спустят. А Кальмар - тот просто радовался жизни и был коммунист с шестилетним стажем - таких с последних курсов не выгоняют, козе понятно. Они еще побезобразничали на кафедре, а потом прибежал зав и потихоньку, черной лестницей вывел их и посадил на такси, оплатив счет. Само собой, в общагу они не поехали, а стали кататься, деньги у него были: лаборантские, ленинская стипендия, да и мать ему кое-что. И они пошли в ресторан, их не хотели пускать, а он сунул швейцару и долго удивлялся, как ловко это вышло. Ночью они еще катались и просадили все, но он не огорчался потом никогда, он знал, что приобрел друга, который ему необходим, а то порой уже подходило - хоть в реку вниз головой. И он снова стал жить отмечая дни по цветам, и письма матери ему приходили чаще, и тон был напряженней - она поняла, что сын ожил, и желала, чтоб не женился. А ему плевать было на баб, хотя его стали замечать, он теперь лихо надел маску: талант там, загубленная любовь, страшное пьянѓство, и от него отстали: девчонки к последнему курсу стали расчетливей, но не умней, нет, конечно.
  Он уже точно оставался при кафедре, знал своего руководителя в предстоящей аспирантуре и время от времени давал объявления в местную газету об обмене: мать собиралась переехать сюда.
  Жизнь стала размеренной. Он помог Кальмару распределиться на одно из бесчисленных оборонных предприятий города, где люди хорошо ценятся и, главное, квартиры дают, а пока они еженедельно встречались и мирно пили то у него в общаге, то
  
  5
  у Кальмара: тот стал богат, снял комнату и жил кум королю. Наконец переехала мать.
  С ее приездом много что изменилось, но рубашки его стали чище, и джинсы она стирала тоже, хотя какой в том прок? Он не препятствовал ей ни в чём, как не препятствовал в своей жизни ничему, - зачем? Он так привык, приучен был, не отвыкать же теперь. Да и мать бы ему не дала.
  Работа - а он теперь прирабатывал, была интересна, его ценили, работу носили на дом, и учеба катила, и хотя мать частенько ворчала, он понимал, что она просто стаѓла старой, и прощал. Кальмар пришелся ко двору, она потчевала его пирожками, ждала, а тот называл ее по имеѓни-отчеству; а однажды под пьяную руку брякнул "мама", и так и пошло, старая была строга, но рада: еще один взрослый сын. Преувеличением это не было, родня Кальмара когда-то нанесла ему глубокую обиду, он не простил, отстранился и так жил, а теперь обзавелся братом.
  Отпуск и каникулы, не совпавшие раз, они не стали выравнивать и на второй. Оба рассудили, что за годы, предстоящие впереди, они еще успеют друг другу надоесть, а поэтому, проваландавшись вместе первое лето с ремонтом в новой квартире, на второй год он поехал без друга. Один.
  
  Поезд уносил его на юг. Он действительно уносил его, этот поезд, он прямо-таки ощущал себя схваченным могучими, и ласковым! руками. Несли его бережно, едва потряхивая на скоростном бегу и когда он впервые закурил в тамбуре, опустив стекло и подставив голоѓву теплому, комковатому вихрю, где-то в скулах почувствовалось странное, невыразимое, которое только и сказать одним словом "отпустило" и вместе с голосом, внутри произнесшим, все понять и принять.
  Работа, дела, учеба, мать с Кальмаром словно медленно провали- лись куда-то в теплую и бархатную глубь. Это где-то возле сердца - думал он. И, - необидно должно быть.
  - Впрочем, так решилось уже позже, когда, вгрызаясь в сочную ножку ресторанной курицы, он понял, что и железнодорожные рестораны приятны душе.
  Попутчики были необидные, старички какие-то, течением жизни несло сирых к неизвестным родственникам на Кубань. Но то ли денег у старичков было много, то ли характерец кремешок, но "ни жалоб, ни стонов не рвалось с почернелых уст" - как вдруг сказал он сам себе и улыбнулся. Улыбнулись в ответ на его улыбку и вежливые старички. На остановках он, подавляя страх, героически не торо-
  пясь, шел к пыльным киоскам с ненавистно глядящими продавщицами. Он ничего почти не покупал, только приценивался, приглядывался, и словно слабое узнавание намечалось в нем. А желудку, и ресто-
  
  6
  ранного счастья хватало.
  Особым наслаждением оказалось просыпаться по ночам от нелепых толчков на каком-нибудь полустанке и соскакивать с высокого тамбура в ночь, на непривычно твердую, неподпружиненную землю. Он сразу утопал в полынном, коктейле запахов, который покрывал, как масляное пятно, мазутный тяжелый дух шпал, но не портил настроения, наоборот, было в нем что-то от светлых рельс и зелёного огонька - словом, - ...от всей той романтической муры, от которой тебя, козла, столько лет отучали, но отучить не смогли, - говорил себе он, смеясь почему-то. На такой ночной остановке и увидел во тьме зеленые светящиеся глаза.
  - Кис-кис! - позвал он, удивляясь нежности своего голоса. На зов со станционного забора спрыгнул огромный грязный кот и смело, словно к себе домой, взобрался на площадку. Скинуть не поднялась рука. То есть ногой он кота, пихал, несильно, конечно, а кот, тихонько что-то мявкая, сопротивлялся. Упорство перед лицом насилия и готовность отдаться судьбе в его лице настолько поразили, что он открыл перед котом внутреннюю, в
  коридор ведущую дверь,- и кот прошествовал, далеко отставляя назад задние упругие ноги. Хвост кот держал по-особенному, кольцом, за что и был встречен попутной бабушкой словами "оборотня привел". Так кот получил имя.
  В купейных вагонах легко спрятать кота. Достаточно во время утренней уборки засунуть животное в ящик для чемоданов, и може-
  
  7
  те быть покойны, - ни один самый догадливый проводник ни черта не заподозрит. Особенно если догадаться раза три за день вынести кота на прогулку во время длинных стоянок так, чтобы кот
  не удрал и не попал под паровоз. Оборотень не имел ни малейшего желания проделать то и другое, изначально избрал местом проживания верхнюю багажную нишу, куда вспархивал с легкостию сильного молодого кота. Там он и доехал до Адлера, весь путь не докучая попутчикам ни мявом, ни грюком, кормимый сердобольной старушкой домашними шанежками до тех пор, пока она не сошла, а его новый хозяин непрерывно следил за тем, чтобы в крышечке из полиэтилена не понижался уровень молока. Словом, ехалось коту хорошо и сошел он вместе с избранным им чело-
  веком в Адлере с такой важностью, словно всю жизнь только и деѓлал, что раскатывал в купированных вагонах на скорых поездах.
  (Впрочем, кто его знает)
  Адлер встретил их шумом и гамом хорошо знающего себе цену курортного города. Трехцветная старуха - у нее крашеные седые волосы вылезли из-под черного, как смоль, парика - с гортанным клекотом кинулась и заломила пену за квартиру. "С котом", -сказал он, указывая на неподвижно прижавшегося к ноге Оборотня. Старуха посмотрела на загнутый кольцом хвост и цену сбавила.
  Потом оказала
  - Даром пущу, если кота отдашь. Не отдам. - сказал он и пошел, предводительствуемый старухой. Дом оказался старым, одноэтажным и белым, скрытым в глубине тенистого навеса из живого виноградника. О том, что он живой, свидетельствовал мальчишка,, одной рукой висевший, другой же срывавший крупные чёрные ягоды. Мальчишка висел на арматуре, поддерживавшей гибкие лозы, и был немедленно повергнут наземь старухой, схватившей его за ногу.
  
  8
  "Адылъ!" - вскричала старуха. Из прохладного нутра дома вышел стройный красавец-усач, к которому и кинулся искать защиты мальчишка. Адылъ! - внушительно повторила старуха, - следи за своим сыном.
  Тут она подняла палец с острым, как у орла, когтем. - Еще раз говорю тебе, следи! Этот виноградник сажал твой дед, пусть ребенок знает, что живет под святыней!
  - Хорошо, мама, - ответил усач почти без акцента, - я скажу ему. Он опустил руку на голову стоявшего у его ног мальчишки и без улыбки повторил все слова про святыню. Сын согласно закивал и был немедленно прощен и отпущен и без всякого интереса пробежал мимо столика с грудами тоѓго самого винограда, который он только что рвал с риском для жизни.
  - Входи!- величественно сказала-старуха, - и живи спокойно. Это древний дом.
  Проговорив, она чудесным образом потеряла всю величественность и торопливым старушечьим шажком отправилась куда-то за угол. - Туалет здесь. - донеслось оттуда, и вовсе стихло.
  Само собой, что первым делом мыть кота он не стал. Едва войдя в отведенную ему комнатку с окошком, шкафом и почему-то большим фаянсовым горшком под кроватью, - едва войдя в свою комнату, он разом отдал
  деньги за месяц - он всегда чувствал как свои материальные забота живущих рядом людей, и старался как можно скорее избавить их от нее, а после сказал коту "спи" /по дороѓге он купил Оборотню расшитую попугаями подушку/, и бросился на море. И море приняло.
  Нет, он никогда не страдал от зазнайства. Но, до кончины своей, был уверен, да просто знал, что каждая встреча его с
  морем будет особой и для моря, и, разумеется, для него самого.
  Это было, ну, как ритуал: подойти и сесть на берегу. Недалеко от воды - там, где сухая раскаленная соль растерзанной купальщиками почвы раскалываема блестящей влагой светлой морской воды.
  В снах, когда были сны, он приходил к морю в разное время. И в разном настроении был сам и - было море. Однажды пришел в шторм к оглушающей страсти рассерженного до помутнения разума гиганта. /Встретилась бескорыстная человеческая душа и море. И обнялись море и душа/. Так было всегда, так будет, так должно быть, знал он, так произошло и на этот раз.
  Примирение. Он подошел и сел, а после, после...
  
  
  9
  У него никогда в жизни не болели от морской воды глаза. От простой пресѓной, даже из-под крана болели, а от морской - нет, и когда в снах он нырял, в нем что-то со стрекотом проворачивалось, словно наборный диск телефона, и - голос дежурного лейтенанта милиции, который всегда был наготове, еще с армейских времен, странная способность стекленеть, и, не слыша ничего, ничего переть напролом, сквозь лопающиеся кровавые круги в глазах, отходиѓла. Отходила и - смывалась?
  ...Тонула?
  Бог весть; но дышалось намного легче, словно влажный ветер растворял насохшую в сердце крупную белую соль. Он нырял, заплыл далеко, размашисто выбрасывая руки "эдак, по-нашенски", крутилось в голове, но как-то резко устал, повернул, и вода стала заливать глаза, молодечество прошло, на миг накатила безмерная усталость и шевельнулся страх, но он подумал "это же море" и сразу успокоился и поплыл уже не молодечески, а как всегда, не думая, не замечая, как-то словно само, следя только за дыханием. Потом и это оказалось ненужным, и он просто расѓслабился, и плыл, перестав думать, наблюдать себя со стороны и постепенно... - и пришла радость. От движения отяжелевших в плечах рук
  - давно он все-таки...
  - от того, что вода несет его, от полузабытого ощущения полуподводной лодки, полукорабля, заливаеѓмого зеленой водой-до половины и до верху выпуклых зрячих окон.
  /Смешно, он никогда не мог назвать глаза просто глазами, чувствовал в слове чуждое, холодное, словно бы осъминожъе, и
  простое "зенки" было теплей./ Так и плыл с раскрытыми в воду зенками. Счастье.
  Счастье выйти на берег, под солнце, на полузажатых судорогой ногах - особенно - правая икра, это с непривычки, все пройдет разом, вместе, именно так, и ещё, - он никогда не ложился на песок.
  
  
  10
  В детстве мать заставляла - прогрейся, а ведь все это в сущности ерунда, главное кайф. Рядом гремел транзистор, играли в карты, а он просто стоял и чуть мерз на ярком солнце, среди мириад гомонящего, кобенящегося, живого покрова прибрежной земли и, возвышаясь, был от них один, отделённый не только неподвижностью и кожей - вся спина в пупырышках, - но и, словно глаза промыло и был он всех зрячей.
  Важно отличие - думал он. Да так и было.
  В группе у них был мальчик, в школе, ничто ничем, белобрысый, пустой, но девочки тихо пищали и подсаживались за парту к нему - рост, рост. Он был неправдоподобен, чудовищно велик, - может, еще на их фоне - все средненьѓкие, ни то, ни се, а этот - шагающий экскаватор. И к третьему курсу, говорил Кальмар, этот Миша, - у Кальмара все, кого он не любил, были Мишами, - Миша этот выправился. Стал умнеть как-то, словно рост (позвоночник-удочка) выдернул наконец судака, заполнил свое пустое пространство - да, откуда-то изнутри пришло, всегда же видна простая начитанность, стал молчать, стал отстраняться от слишком уж громких девочек. Стал... - тут Кальмар сделал паузу, и закончил как начал, - просто стал, и всё. Теперь хорошо устроен...
  Он остановился, поняв, что думает не о том, что всегда, не о работе, а вот поди ж ты! ...Тепло, Радость. Он думал, он мог "не о том", это и радовало, это и было, как тогда в поезде, в скулах, - отпустило.
  - Могу, не дурак наверное, (полуулыбка). И снова - головой в теплый омут: ...всегда же видать, если простая начиѓтанность. А вот он, он сам - что он такое, правда ли талант, или только четыре года с учебниками плюс память?
  ...Кажется, Мишей его и звали, а, впрочем.
  Он не додумал, отвлеченный ярким купальником, и без сожаления расстался с мыслью, когда купальник ушагал. Женские полные бедра вернули в привычную колею, он прицелился было к мороженому, но там страшенная очередь, а Оборотень не ел с утра и это было непростительно. У него никогда не было животных, только болонка в детстве, которая кусала его, когда, в порыве нежности, слишком сильно прижимал ее, но а как иначе? Пушистый белый комок, - мать всегда чисто мыла её шампунем, - словно созданный, чтобы схватить и прижать, с другими бывала сознательна, ну, так, ничего, а с ним как сволочь.
  - Черт с ним, с мороженым, после, в магазине, развесного - килограмма два, самого лучшего и - в кресло,
  
  11.
  - он улыбнулся, а пока взял полкило вареной колбасы - удобно, киоск прямо на пляже, даже не надеваешь брюк, и - пошел вверх, крутой узкой улицей по тени узорных деревьев, вкось белёных стён и синих окон.
  В одних мокрых плавках. Обычно бы не решился, но сегодня был особенный день, и пятки смягченно стукали по горячему булыжнику. Подошвы жгло, "мостовая, забытое дело" - и радость открытия, как радость встречи, вошла в него и осталась.
  Потом, перед самым домом, вспомнив старуху, он все же надел штаны, но босиком и без рубашки прохладными плитами двора под виноградниѓком, где снова висел мальчишка, висел-висел, и - бросил, гортанно позвав, тяжелую гроздь - "э!" - он еле успел поймать - крупные черные винограѓдины глазами покатились по желтому туфу. Благодарно улыбнуться - и в дом, только вымыв
  лицо и ступни под бесконечной струей из-под крана - завораживающее, магическое после морской неподвижности движение, тонкой воды, - и, босой, округло следя по вдруг ставшему теплым полу - в комнату, в комнатку, к себе! Навстречу встал и потянулся кот. Он спал.
  Вечером он сидел в продавленном кресле во дворике, глядя на мотыльков вокруг голой лампочки, вкрученной между виноградом.
  - Патио. - сказала старуха. - Мы, греки, называем такие дворики "патио" - тихий, и каменный забор со всех сторон, виноѓград сверху, а снизу туф. И повторила то, что он уже знал, еще
  из детства, из толстых, неподъемных томов, густо пахнущих типографской краской - тогда ему казалось, что тайной, - "Детской энциклопедии
  - Туф - вулканический камен ('н' на конце она произнесла твердо) и добавила:
  - Я - грек. Мы греки, уже три тысячи лет здесь живем, и тогда его охватил невыразимый, как пламя, восторг от всплывающего со дна морей слова Эллада.
  Всю ночь ему снились Ахилл и Гектор. Они пили вместе с ним вино из широких, красным расписанным бронзовых чаш, впрочем, там было и зеленое и голубое на золотом. Они шумели, грохотали по столам громадными кулаками-ручищами, облитыми в бронзовые наручи, вообще, мечей и бронзы они не снимали, как подобает героям, и возвышались на ложах гигантскими ожившими грудами сверкающего металлолома.
  - Как танки, - подумал он, а они ответили,
  - Да, мы как танки!, и улыбались ему и продолжали о чем-то грохотать друг на друга, на входивших людей, кричали гортанно, как хозяйка-старуха, и все пили, и пили из широченных, чаш. - Куда только в них помещается, - подумал он во сне и сам собрался в туалет, и проснулся: в туалет идти действительно было надо.
  В туалете было светло от бессонного фонаря во дворе и он не стал закрывать дверь, и от этого словно почувствовал себя немножко дома, но как бы в новом, не совсем материнском доме, где всегда, во всем чувствовалась, всегда ощущалась мать. Он вернулся, ступая босиком по туфу, камню, мгновенно теплеющему под ногами, и, войдя в свою комнатку, будто бы отстранился от прошлого, даже и от материных бесконечных перемещений мебели. В детстве он это любил, но потом стало обязательным надрываясь, таскать тяжкую черную тушу пианино и рассохшийся диван, и вытаскивать из шкафов книги, которые поодиночке легки, но, сгрудясь на полках, оборачивались такой тяжестью, что ножки мебели вдавливали в пол круглые глубокие выемки. Приходилось отклеивать их от краски. И каждый раз - пропал день.
  
  
  12
  Мысли о доме, как всегда, уже готовы были утопить в прорве мелких забот, мать столько поручений надавала, и он записал, но еще в поезде, дивясь собственной смелости, выставил руки в окно, и ветер взял из пальцев список необходимых дел, и сейчас он был свободен. Почти. Он повторил слово, и вдруг понял, что прошлое никуда не ушло, что оно кралось за спиной, шпалами шло за поездом, висело на шее в воде, шепча - вспомни! И вот он вспомнил, и вот - побежден. Почти. Свободы оставалось на "почти", и прошлое наваливалось, глушило, ибо выхода не было: или шею ему свернуть, или, если проиграть, - он уйдет. И слабым блеском замаячила ему та, первая, и даже не она - та свобода, дыхание легкое, связь со всем поднебесьем - тогда. Она всегда, облегчала, она была первое в его жизни доказательство.
  - Чего, дурак?
  - Жизни!
  Но прошлое тут давно наловчилось: он рванулся - оно врезало в темя:
  - А мать? Он обещал, что всегда будет с ней, - не как с той, первой, нет-нет, прости-прости!.. - А мать, а... стираные джинсы?
  И он привычно сник, и стал вспоминать список вещей, не так уж и трудно, при его-то памяти, и в скулах уже твердела знакомая скулящая боль, когда кот, этот кот нивесть откуда взявшийся кот, его первый в жизни кот, вышел к нему в ночь. И все - сегодня, вчера, и "отпустило", и море - все сошлись и повисли на этом коте, втором в его жизни доказательстве.
  - Чего, дурак?
  - Жизни!
  Он бы уже десять раз сдался, но кот, кот стоял у его ног, закрутив в кольцо хвост и в глазах его горело красное пламя. Кот - был, и кот был более, чем он, его же засасывал липкий клейстер всех лет, лез в рукава, руки крутил и, может, и победил бы, но кот был тут живым доказательством.
  - Чего же, дурак?
  - Жизни!
  ....Может, не убежит? - вдруг спросил он себя.
  - А на фиг мне это надо? - отозвался кот, подняв горевшие алым глаза. И - отпустило.
  Он несколько раз повторил это слово и поглядел на верх двора. Неба не было, были широкие листья, налитые, как соски дойных коров, громадные гроздья, освещенные, наверное, тысячеваттной лампой. Нет, ватт пятьсот - подумал он, все еще глядя на верх, и вдруг - увидел: в глубоком колодце, который прорыл в завесах мальчишка, крупно и ярко соперничая с лампой, горела брильянтовая звезда.
  Он посмотрел на нее долгим взглядом, чувствуя, как она холодно и стерильно покалывает зрачок, и наконец стал. Стал.
  "Море, море", - сказал он и, поднявши на руки кота, скрылся в темном доме. Когда он лег, единственным желанием было увидеть продолжение сна с Гектором и Ахиллом.
  И он увидел.
  
  Умрн
  1993 год
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Емельянов "Последняя петля 2"(ЛитРПГ) В.Соколов "Фаэтон: Планета аномалий"(ЛитРПГ) Ю.Уленгов "S-T-I-K-S. Внешник"(Боевая фантастика) В.Пылаев "Видящий-2. Тэн"(ЛитРПГ) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк) Д.Лебэл "Имплант"(Научная фантастика) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!"(Любовное фэнтези) А.Минаева "Академия запретной магии-2. Пробуждение хранителя"(Любовное фэнтези) К.Вэй "По дорогам Империи"(Боевая фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Освободительный поход. Александр МихайловскийКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаОтдам мужа, приданое гарантирую. K A AШторм моей любви. Елена РейнВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиСлепой Страж (книга 3). Нидейла НэльтеМалышка. Варвара ФедченкоЛили. Сезон первый. Анна ОрловаНевеста двух господ. Дарья ВеснаКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная Катерина
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"