Усманова Александра Рустамовна: другие произведения.

Это случилось однажды

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Может ли быть жизнеспособным общество, разделённое на "физиков" и "лириков"? В этом усомнился один из самых блестящих учёных и позвал на помощь. Сможет ли одна мечтательница вместе со своей кошкой изменить мир?

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ОДНАЖДЫ



Моему дорогому другу
- барду, поэту, композитору, художнику,
дизайнеру, драматургу, сценаристу
и просто очень хорошему человеку -
Игорю Теодоровичу Жуку


ГЛАВА 1.

СЕЙЧАС


Если бы все продолжалось как раньше, моя автобиография начиналась бы так:
- Я, Патриция Макгрегор, мне двадцать пять лет, меня воспитывали в интернате для неполноценных детей, попросту говоря - в "психушке".
Зато теперь я могу сказать о себе:
- Меня зовут Триша, я интуистка класса А. Мой муж - Виталий Романов, и скоро у нас будет ребенок.
Но, обо всем по порядку.
Я родилась в шотландской деревушке лет через восемь после Вспышки. Что такое Вспышка? Если вам нужны подробности, обращайтесь к учёным, я могу объяснить только своими словами. Вспышка эта стала побочным результатом какого-то эксперимента, и поделила людей на четко выраженных "физиков" и "лириков". Нам говорили, это было как-то связано с воздействием на доли головного мозга. Взрослые менялись постепенно, дети до трех лет - практически мгновенно, а остальные по-разному: кто быстрее, кто медленнее.
Я не хочу сказать, что мир сразу раскололся на две части, просто "физики" были не способны к творчеству иначе как в науке, а "лирики" с трудом понимали "физические" азы. Кстати, "физики" - это не только физики, химики, математики, но медики, биологи, - то есть все, у кого была так называемая научная жилка.
Я жила в мире и спокойствии в своих горах до восьми лет, и знать ничего не знала о "физиках" и "лириках", а потом прилетели люди из госдепартамента. Это была новая программа образования. Они брали детей в возрасте от пяти до пятнадцати лет, определяли, кто он - "физик" или "лирик" - и рассылали каждого в свой пансион (называя их питомниками, это ужасно!), где за обучение детей брались профессионалы.
Когда мы прилетели в большой город, - я уже не помню, как он назывался, - нас первым делом помыли, отправили на медосмотр, потом одели в одинаковые одежки и накормили. А потом распихали по интернатам и "психушкам". Но это еще не история, я просто не знаю, с чего начать. Это, оказывается, трудно, символично и значимо: начало. Вот, знаю! Начну я с человека, чью жизнь держала в руках.

ТРИША


Я была странной даже для "психушки". Если бы не мой Ай Кью, я точно бы попала в приют для слабоумных. Когда мы встретились, мне было двадцать два, и я все еще оставалась в "стенах интерната", хотя все остальные уходили оттуда в день совершеннолетия - в двадцать один год.
Стояла осень. Безумное время тоски, жажды перемен и предчувствия откочевки. Хотя, о какой откочевке я могу говорить? Это голос крови моих предков, которые осенью покидали летние пастбища, а весной возвращались в горы, чтобы бродить по ним до самых холодов.
Осень. Что значит осень для вас? Я могу рассказать, что она для меня.
Больше всего в осени я люблю листья. Люблю, как они меняют цвет, кружатся на ветру, как рыжее солнце пронзает рыжие листья и заливает весь мир рыжим светом. Но больше всего я люблю, как они шуршат под ногами.
Вы помните свой восторг от шуршания листьями? Помните, как сгребали их в огромные кучи и с разбега падали животом вниз? Помните, как выскакивали из куч, хохоча, вытряхивая листья из волос, одежд, чихая от лиственного запаха, горького и нежного? Если вы родились после Вспышки, то не помните. Такие забавы не были понятны даже "лирикам". Так могли веселиться только "психи". Но этому можно научить ваших детей и внуков, и если вы рискнете разделить с ними эти нехитрые забавы, вы узнаете ни с чем не сравнимый восторг!
Вот что такое осень.
В тот день, как и в предыдущий, как и во все дни пред этим, я была в лесу. Сначала играла с деревьями, оббегая их по кругу, касаясь пальцами шершавой коры, потом - падала в листья, затем, умаявшись и растрепавшись, кое-как привела себя в порядок и отправилась к роднику.
Это была моя тайна. Родник. Из него можно было пить, зачёрпывая воду ладошкой, и его вода казалась мне самым вкусным, что есть на свете.
Я умылась, вымыла руки и напилась, села на пень, стараясь не помять семейство опят, облепивших его с двух сторон, и стала молчать.
Нет, я не просто тихо сидела, я молчала на весь лес. Лес узнал меня, и сейчас выйдет поздороваться.
Первыми - язычки огня на соснах - примчались две юные белки, выводок этого года, смешные, самую малость неуклюжие от недостатка опыта, юркие, проворные, любопытные и игривые. Затем пришёл олень, нервно подёргивая куцым хвостом. Он сегодня не в духе, ну да ладно. Итак, главные зрители явились, пора начинать представление!
Я достала из-за пазухи свирель... Хотя, о чём я говорю! Обычную дудочку, которую смастерила лет шесть назад вместо свирели, что досталась от дяди. Итак, я достала дудочку и стала играть.
Всякий раз, когда я начинаю играть, мне кажется, что я становлюсь кем-то другим. Её зовут не Патти, как меня, хоть и похоже - Триша1. У неё волосы, словно медная проволока, веснушчатое лицо; сегодня она одета в оранжевый свитер и бежевые вельветовые брюки. А на ногах - предел мечтаний Патти, но обычные для Триши - лёгкие сапожки для леса. В них можно скользить по палой листве и сухим сучьям неслышно, как индеец, и взлетать на дерево - легко, как эти две белки.
Триша не "физик" и не "лирик" - просто человек; иногда она общается со мной, но никогда не разговаривает. Вот сегодня она столь загадочна, что даже прикладывает палец к губам и неслышно исчезает. Я всё понимаю, и начинаю слушать. Не ушами, а тем внутренним радаром, который позволяет мне чувствовать живое существо, поэтому была готова к появлению человека.
Если бы я обернулась, я бы его увидела. Но я не хотела оборачиваться, я хотела играть, а потому играла и играла.
Но всё хорошее заканчивается, и музыка тоже (пока я грезила наяву, солнце немного поплясало по небу и теперь глядело мне прямо в лицо). Я увидела мужчину. На нём были тяжёлые ботинки, тёмно-синие джинсы и белый свитер под горло. В лучах рыжего солнца его голова пламенела рыжими волосами. Они были настолько короткими, что казалось, будто светится каждый волосок. Лица я не видела - солнце глядело прямо на меня, а я не хотела шевелиться. У меня такое бывает, застыну, словно изваяние, дышу редко-редко и почти не мигаю. За это меня звали Крокодил.
Я смотрела и молчала. Он тоже молчал, не пытался подойти ближе, не выказывал раздражения от моего пристального разглядывания. Я чувствовала его любопытство, не более. Странно
Вот он шагнул вперёд, осторожно протянул руку и выпутал из моих волос кленовый листок. Он остался серьёзным. Но даже если бы улыбнулся, я всё равно признала бы в нём "физика". Каким образом? Он был сосредоточенным и грустным, как все "физики", но в глубине его глаз плескалось лёгкое безумие, присущее обычным "психам". Это было странно.
- Здравствуй, - сказала я, принимая из его рук листок. - Что ты делаешь в моём лесу?
- Я искал тебя.
У него красивый голос. Петь таким голосом - одно удовольствие, но он, наверно, этого не знает.
- Ты меня нашёл.
- Нашёл.
- Я странная, - предупредила я.
Он слегка улыбнулся одними губами.
- Ты уже знаешь, - поняла я.
Он молчал. Молчала и я. Я могу так молчать целый год или целую жизнь, если не будет о чём говорить. Я люблю тишину - ту, в которой нет механических звуков, ту, в которой живут лес и поля, река и горы.
И, мне кажется, он знал об этом.
- Давай знакомиться. Меня зовут Виталий.
- Вик, - откликнулась я, а он только кивнул.
Видимо, его предупредили, что я всех называю по-своему, никогда не путаю и не забываю, и хорошо, если новые имена получаются созвучными. Как в этот раз.
- Патриция Макгрегор, мне двадцать два года, меня воспитали в "психушке", - привычно оттарабанила я.
- Как мне тебя называть?
Я только пожала плечами. Конечно, я могла назвать ему сотни две моих кличек и прозвищ на выбор, но не стала. Пускай подумает сам.
- Я буду звать тебя Триша. Можно?
Он меня удивил, а такое случается крайне редко. Я растерянно захлопала глазами, и произнесла:
- Можно.
- Я приехал за тобой, Триша, - сказал он.
И, прежде чем я успела бы возразить, он стал рассказывать о своей работе. А я его не слушала - слушала.
Он волновался, - это понятно. Ему кажется, он нашёл то, что искал. Это тоже понятно. А что это? Похоже на запах палёной резины; дым; звон разбитого стекла; медь и озон - это кровь; и вместе с этим страх, боль и тоска. И неспособность плакать. Что это? Это интересно!
Я повернула голову и слегка склонила её набок.

- Ты поедешь со мной?
- Куда?
- Ты слушала, когда я говорил? - резкая нота слегка исказила прекрасный голос.
- Да.
Я ведь, правда, слушала. Видимо, он понял ошибку, и спросил по-другому:
- Ты слушала слова, которые я говорил тебе?
- Нет. Куда ты хочешь меня забрать?
Тогда Вик вытащил из кармана помятый снимок большого стеклянного здания, нависшего над ущельем. Громадные горы громоздились повсюду, их вершины тонули в тумане, а крутыми склонами могли пробраться разве что горные козы. Но вон - чуть левее - зелёный мазок. Я знаю, там лес. И горы эти - не просто скалы, они не настолько юны. Они чуть присели, стоптались, обзавелись почвой, лугами, лесами, а водопады, ущелья, снежные шапки и крутые уступы едва ли могли меня напугать.
- Я поеду, даже если придется замёрзнуть.
Он снова улыбнулся одними губами. Его глаза не могут не только плакать, поняла я, они не знают, как улыбаться.
- Идём?
Вик протянул мне руку, и я приняла её, когда поднималась.
- Ты коснулась меня или это листочек упал на ладонь? - удивлённо спросил он.
Я тоже удивилась. Второй раз за один день! "Физик" говорил как старые поэты. Если бы он не поманил меня горами, я бы поехала с ним хотя бы ради этой загадки.

ДОРОГА


- Я искал тебя, только тебя, исключительно - тебя, и никого, кроме тебя.
Так сказал Вик, когда мы сели в транспорт, и он не лгал. Я сразу посмотрела на него, приготовившись слушать слова, хотя пролетавший за окном пейзаж был во много раз интереснее.
- Я искал тебя, и я нашёл тебя. Ты поможешь мне, Триша?
- Зачем? - спросила я
Мне действительно было интересно, зачем ему "псих".
- Я не расскажу всего, ладно, только в общих чертах. Если... Когда у нас получится, ты всё узнаешь. Ты знаешь, что после Вспышки люди разделились на две группы?
- "Физики" и "лирики", - вставила я.
- Пусть будут "физики" и "лирики", - согласился он. - Это ничуть не хуже остальных названий. Но кроме них существуют такие, как ты.
- Такие, как я - это "психи", - вставила я. - Можешь не стесняться, мы все так говорим.
- А я не хочу, - негромко, но с нажимом произнёс он, чем изрядно меня удивил.
В третий раз за сегодня.
- Так вот. Существуют такие, как ты, чей мозг не поражён гениальностью только в одну из сторон. Вас можно обучить высшей математике, просто времени понадобится больше, чем нам. Вы способны рисовать, играть, петь. Вашему пониманию доступны абстракции звёздных материй и шероховатость керамики, вы можете поспорить и с конструктором, и с композитором, а мы не можем всего этого. Наши глаза видят картину, уши слышат музыку, но это не приносит нам удовольствия. Мы не понимаем этого, мы просто... не хотим отставать от жизни, поэтому время от времени посещаем выставки, концерты или представления.
Последние слова он выговорил чётко и жёстко.
- Ты любишь шуршать листьями? - спросила я.
- Как это?
- Ты что, маленьким не был?
- Был... Когда-то очень давно.
Ничего себе - "очень давно"! Можно подумать, что ему не тридцать с большой натяжкой, а все девяносто.
- Ну, ничего, я тебя научу.
- Спасибо.
От неожиданности, он, казалось, подавился этим коротеньким словом и выкашлянул его.
Мы немного помолчали. Я не решалась отвести от него взгляд, зная, что тогда прилипну к окну, а ему, правда, нужна моя помощь. Прямо сейчас. Иначе он никогда ничего не расскажет.
Я легонько сжала его пальцы и сказала, глядя в глаза:
- Продолжай.
У Виталия была своя теория. Он видел, что "физики" слишком прочно стоят на земле, "лирики" витают в облаках, но не знал, что с этим делать. Потом он вспомнил о "психушках", в которых дети получали образование не по новым программам, а по образу и подобию последних двух веков. И начался поиск. Виталию нужен был выпускник с высоким Ай Кью, который не ударился в политику, религию и т.д. и т.п. Предполагалось, что такой выпускник найден. Тогда они едут в лабораторию, закладывают серию экспериментов и помогают "физикам" возвыситься, а "лирикам" слегка спустится на землю. Иначе люди обречены на регресс.
Он что-то скрывал и недоговаривал. Но что? Тогда я стала слушать. Нет, ничего не слыхать. О чём он говорит? О своей лаборатории, называя её с большой буквы - Лаборатория.
А пейзаж за окном снова изменился. Исчезли города. Теперь мы летели над огромными полями, что опоясывали деревеньки, разбросанные, словно детские цветные кубики. С полей давно убрали урожай, и только сухие стебли стояли, как стражи, и громко шелестели не то - пугая, не то - жалуясь, на вольном ветру. Интересно, живут ли сейчас в деревнях, или от них остались опустевшие дома с разбитыми окнами, беспорядком и сквозняками?

ВИТАЛИЙ


Виталий заметил, что спутница поглощена созерцанием, и замолчал. Как много он мог ей рассказать? Чуть, самую малость, а потом заходить на второй круг. Вот и хорошо, что она отвлеклась. Можно помолчать о своём.
Он искал такого человека, как Триша, методично прочёсывая "психушки". У него набрался полный блокнот кандидатов, но, увидев её, он забыл обо всём. У девушки был самый высокий Ай Кью, а ещё она...
- А ещё она странная, - сказал директор.
- Как это - странная? - удивился Виталий.
- Вас это может удивить, ведь мы выращиваем "психов", но, поверьте мне на слово: эта девочка странная.
- Почему?
- Она может не слушать объяснений, может сбежать с занятий; Патриция мастерит дудки и раздаёт их детям; приманивает животных, ловит, а потом выпускает на волю. Она постоянно убегает в лес и обязательно танцует босиком в первую грозу.
- Зачем?
Директор развёл руками и вздохнул.
- Никто не знает. Просто она...
- Я понял, - резко прервал Виталий.
Ему не хотелось ещё раз слышать слово "странная" из уст пожилого толстяка с высоким голосом.
- Зачем она вам?
- А зачем она вам?
- Жалко девчонку. Она такая странная, что там, - директор кивнул за окно, - ей не место.
- Где я могу её найти?
- В лесу, - пожал плечами директор. - Где же ей быть, как не в лесу?
Виталий поспешно поблагодарил и вышел на улицу. Лес простирался на десятки километров вокруг интерната. "И как мне её искать?" - подумал он, стоя на крыльце.
Сотни три ребятишек разного возраста копошились во дворе. Резкий звонок, от которого Виталий едва не сверзился вниз, ничуть не напугал ребятню. Они похватали свои вещи, и помчались в здание. Последний - серьёзный мальчишка лет девяти в очках и порванной форме - притормозил и молча кивнул на участок леса, что начинался сразу за флагштоком. Виталий не успел даже кивнуть, как его и след простыл.
Он проплутал часа полтора, пока не услышал музыку.
"Мастерит дудочки", - вспомнил он, и почему-то ёкнуло сердце. Мужчина шёл, не таясь, стараясь не шуметь, чтоб не спугнуть музыканта - было что-то в этой музыке, нечто ... Нет, Виталий не знает таких слов. Он забывает обо всём на свете, слушает волшебную музыку и идёт прямо на неё, словно околдованный. Может, он просто под гипнозом? Сейчас психолог щёлкнет пальцами, и он проснётся? Нет, не проснётся, потому что не спит!
Виталий делает пару шагов.
Она сидит к нему спиной, у ног девушки расселись зверушки. Наверное, они тоже околдованы. Олень, две белки, зайцы, лиса и несколько ежей нервно подёргивают носами и усами, прядут ушами от вида и запаха незнакомца, но не бегут. Виталий обходит пенёк и замирает в пяти шагах от девушки.
Глаза её закрыты. Тёмные волосы чуть отливают рыжиной, пол десятка веснушек обосновались на носу. Светло-серый свитер и коричневые брюки в пыли, в волосах запутался шаловливый листок.
Но вот она опускает дудочку, и звери разбегаются в разные стороны. Девушка открывает глаза. На Виталия давно уже никто так не смотрит, но ему не неприятен этот пристальный взгляд.
Они молчат, и молчание вплетается в кружево волшебства, которым полон лес. Да что с ним сегодня такое? Виталий не знает и знать не хочет. Он словно онемел, поэтому подходит ближе и снимает листок.
- Здравствуй, - говорит она.
Почему от её голоса кружится голова?
- Я странная, - говорит она.
И Виталий понимает, что его блокнот - полная чепуха. Ему нужна она.
Триша.

ПРИЛЕТЕЛИ


- Горы, горы, горы, горы!!!!
Я распевала это слово на все лады - про себя, естественно - раскачиваясь в такт словам. О боги! Сколько лет я не видала вас, горы?
Горы, где ветер; горы, где скалы; горы, где горные тропы и камни, и каменные "быки", отмечающие тропу; и пещера, где когда-то давно жили пещерные медведи; и снежные барсы, грациозные, неумолимые, гибкие и стремительные, как сама жизнь. Их клыки и когти несут смерть и служат жизни. Они хитры, скрытны, ловки. Ирбис - снежный барс, Иблис - демон, но если тебя увижу я, то назову Служителем жизни.
- Горы, горы, горы, горы!!!!
В моём детстве, в моих горах были только овцы с их колокольцами, да пастухи с их крючковатыми палками, да пара шерстистых собак. Они величественно возлежали, смежив веки, в полуденный зной. С их красных языков капала слюна, а уши копьями грозили небу. Свитые тугими кольцами хвосты смешно вздрагивали на ходу, особенно, когда собаки неслись во весь опор, сгоняя непослушных овец в стадо.
О, запахи шотландских гор! Разве вас можно забыть?
- Горы, горы, горы, горы!!!!
Кажется, забывшись, я произнесла это вслух, потому что Вик коснулся моей руки и приложил палец к губам. Я смутилась, и спрятала ладони между коленками, как делала с незапамятных времён. Он не нахмурился. Не улыбнулся. Словно робот, честное слово! Вот только я умела слышать и знала, что он живой.
К слову сказать, роботов, как у Азимова у нас всё ещё нет. Есть механизмы из сверхпрочных полимеров со сложными программами, но их даже не называли "роботы", как в двадцатом веке, а "манипуляторы". Не знаю, почему не создавали роботов гуманоидного типа: боялись, не могли, было слишком трудоёмко или не выгодно, - но их не конструировали, а потому Азимов устарел и "трёх законов роботехники" этот мир не знал.
Впрочем, я забегаю вперёд.
После замечания Вика я в немом оцепенении смотрела на пейзаж. Кстати, именно руки между коленками помогают мне сохранять неподвижность, когда тянет ликовать и кружиться. Я спросила:
- Что это? - имея в виду горы.
- Альпы, - только и ответил он.
Альпы. Это слово дышало величием. Оно уняло расшалившееся воображение и исполнило меня трепетом. Альпы.
Здесь, конечно, нет Иблиса-Ирбиса-Властителя Жизни, как нет и других хищников, кроме как в заповедной зоне (а вот это я зря так решила), но всё остальное: скалистые ущелья, вершины, увенчанные шапками снегов, луга с дикими цветами, лес и водопады, - всё было так, как я себе представляла.
Мы подлетали к Лаборатории, прямо таки огромному зданию, которое, казалось, выросло прямо из дикого камня. Был уже поздний вечер, и рассмотреть что-либо ещё было попросту невозможно.
- Вот мы и дома, - сказал Вик.
- А что, вы все здесь живёте?
- Не все, но многие.
- А я?
- И ты.
- А ты?
- И я.
И тут я догадалась задать вопрос, подспудно мучивший меня всю дорогу.
- Тут есть библиотека?
- Есть.
- Уф! - я успокоено откинулась в кресле.
Оказаться в горах - счастье, но - в горах без книг - бедствие.
- Идём, я покажу твою комнату, потом свой кабинет. Завтра мы оформим тебе временный пропуск, и начнём работать.
"Начнём работать", - мысленно передразнила я. Вот зануда. А облазить от корки до корки эту блестящую игрушку? Ладно, с этим я сама справлюсь. Добраться бы до комнаты!
Эх, как было бы здорово иметь собственный терминал! Небось, опять надо будет записываться в очередь, чтобы побродить по информаторию и ждать грозного: "Ваше время истекло".
Дальше - ничего интересного. Вошли, поднялись на лифте, поплутали по коридорам, зашли в мою комнату, и я просто остолбенела от изумления, увидев новенький - с иголочки - терминал, большой экран на жидких кристаллах, который можно сложить чуть ли не вчетверо, уронить со скалы и засыпать камнями, а он останется жив. Две малюсенькие колонки стояли возле экрана, но я бы не посмела включить их на полную мощность в этой комнатушке. А ещё было окно. От пола до потолка. От стены до стены.
Я подбежала к нему, упёрлась ладонями в стекло, и едва не расплющила нос.
- Здорово!
- Я рад, что тебе понравилось. Теперь идём, покажу тебе свой кабинет. Жду тебя там завтра утром. Договорились?
- Договорились.
На том и расстались, ведь на дворе стоял вечер. Настолько глубокий, что в нём запросто утонуть. Я очень хотела спать, но ещё больше мне не терпелось погасить свет, чтобы увидеть звёзды.
О, непревзойдённость звёздного неба в горах! Я хочу воспеть тебя в стихах, но я не умею рифмовать. Мне хочется написать тебя, да так, чтобы люди рыдали от потрясения, но я умею только "калякать". Поэтому буду восхищаться тобой в одиночку.
Я смотрю на звёзды и медленно оседаю прямо на пол, уткнувшись в окно, любуясь капельками света, которыми забрызгано всё небо.
Я засыпаю.


ГЛАВА 2.

СЕЙЧАС


Самой не верится, неужели так и было? Если написала, значит, было, значит, незачем терзаться сомнениями. У меня абсолютная память даже на мельчайшие подробности. Ничего не могу с собой поделать.
Я была странной, а стала - ещё страньше, как сказала бы Алиса.
Если бы кто-нибудь заглянул в этот час в мою комнату, он бы увидел, что я не диктую и не набираю свои записки, царапаю в блокноте. Не карандашом, не обычной ручкой - чернильной. И ничего здесь не поделаешь - я просто странная.
Что будет с нашими детьми? Что будет с нами?
Я спрашиваю себя об этом по сто раз на дню.
Я задаю эти вопросы Вику, но он только смеётся, а глаза его брызжут счастливыми искрами. Я слышу: "Всё будет хорошо. Не беспокойся".
И понимаю, что всё будет хорошо, особенно, если я закончу эти записки и расскажу, как держала жизнь Вика в своих руках.
Дважды.
И оба раза это было из-за... Стоп! Обо всё по порядку.
Итак, Лаборатория. Я сплю прямо на полу, в одежде. Ладонь лежит под щекой, на губах - улыбка. Скоро взойдёт солнце, и я проснусь. Но пока...

СОН


Сон был тревожным, странным. Во сне я видела Тришу. Она была недовольна. Она говорила со мной, мало того - бранилась.
- Как ты посмела присвоить моё имя? - вопрашала она.
Её рыжие волосы торчали в разные стороны, словно космы разгневанной ведьмы.
- Как ты посмела без спросу присвоить себе моё имя?
- Но ведь я - это ты? - робко спросила я.
- И не мечтай! - отрезала Триша. - Ты - это ты, а я - это я. Я - Триша! - Ах, с какой гордостью она произнесла своё имя. Вот бы мне такому научится! - А ты: "Тётя Патти нездорова, тетю Патти съест корова"! - пропела она, а я только поморщилась.
Знает ведь, как я это не люблю. Меня стали дразнить так сразу по приезду в "психушку". Конечно, не стоило отвечать на банальный вопрос: "Как тебя зовут"? - странным: "Тётя Патти".
Дразнилка приклеилась накрепко, и отодралась только когда я смастерила себе рогатку и обстреляла обидчиков с дерева, а они прыгали внизу, изрыгая вопли и проклятия.
- Триша, ну зачем ты так? - спросила я. - Мне казалось, мы с тобой подруги.
- Подруги - шмадруги. - огрызнулась Триша, но по голосу было видно, что она смягчилась. - Слушай, что я тебе скажу, и слушай внимательно. Здесь, в Лаборатории, я не смогу помогать, как прежде. Тебе придётся рассчитывать только на себя. Запомни, положись на свой здравый смысл и на свою "странность". И ничего не бойся.
Она помолчала, а потом выкрикнула с раздражением:
- Да уйми, наконец, эту кошку!
- Какую кошку? Где?
Пока я озиралась, Триша исчезла, а я услышала слабый звук. Сомнений быть не может, это пищит маленький котёнок. Боясь ошибиться, я стала слушать, чтобы точно определить, куда мне идти. Налево. Вниз. Налево. Снова налево.
Да что это за левосторонний лабиринт такой, - удивилась я, и тут наткнулась на котёнка. Маленький коричнево-рыжий комочек, который без труда уместился бы на моей ладони, пристально глядел на меня своими глазками-бусинками, влажными и блестящими.
- Ну вот, ты и пришла, - сказал котёнок.
И я проснулась.
Первые лучи солнца ощупывали комнату, пытаясь найти человека, чтобы вырвать его из утренней дрёмы, но тщетно: я уже проснулась и умывалась.
Вчера Вик сказал, что будет ждать меня утром. Почему я не уточнила, когда здесь начинается утро? И что мне теперь делать? Я немного подумала и написала записку.
"Вик! Я проснулась в шесть утра, но не знаю, что значит "утро" по меркам Лаборатории и твоим собственным. Ты найдёшь меня в моей комнате. Триша."
Более дурацкую записку придумать было трудно, но я не особо старалась, а нацарапала первое, что пришло в голову своей извечной "чернилкой" в карманном блокноте, оставила записку у него на столе и пошла знакомиться с терминалом.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. УТРО


С терминалом вышла неудача. Он запрашивал пароль, а я не могла ему помочь. Тогда, от нечего делать, я села в "лотос", упираясь коленками в окно, и отпустила мысли в свободный поиск. Авось, отыщут то, что я пропустила.
Ну что "тётя Патти нездорова, тётю Патти съест корова", вырвалась из своего интерната для психически неполноценных, попросту говоря, "психов"? Вику почему-то не нравится это слово. Интересно, почему? Мы сами именуем себя так во избежание недоразумений. Говоришь людям: "Я - "псих", - и сразу отпадают все вопросы об учёбе, профессии, работе, перспективах. Собственно, какие у "психов" перспективы?
"Физики" источили гранит науки, словно древоточцы трухлявое дерево. "Лирики" испоганили всё искусство, которое только могли испоганить. И те, и другие довольны собой. Их с детства приучают грызть и поганить. Бывала я - все мы бывали - в питомниках для юных дарований. Первые - сухари, зубы обломать можно, даром, что дети. Вторые - инфантильные безумцы, не в меру обидчивые и капризные. У них на всё один ответ: "Ах, вы просто меня не понимаете"! С нажимом на "не понимаете". Но каким боком понимание или непонимание относится к искусству? Оно должно доводить до слёз, до судорог, до смеха и нести радость.
Я знаю, о чём говорю. Нас, "психов", учат иначе. Мы изучаем работы мастеров от античных времён до Вспышки. Док, наш воспитатель, с горечью говорил, что художники утратили технику, актёры - искусство, композиторы - гармонию, - и все они лишились чувства меры, вкуса и юмора. Намалевать Моне Лизе усы в его время мог только шкодливый школяр, а теперь это - "произведение искусства" и продаётся за бешеные деньги. "Лирики" не умеют одного - отдавать всего себя.
"Вот я, свеженький, с потрохами, с мозгами, больной печенью и измученной душой. Рвите меня зубами, топчите ногами, возьмите, сколько сможете, все равно не заберёте, не унесёте, даже не сможете забрать и унести. А тот, кто сможет, не станет этого делать. Он тихо постоит в сторонке, отлюбуется, сколько выдержит, смахнёт украдкой слезу или улыбнётся, и пойдёт своей дорогой".
Так делали Мастера до Вспышки, - говорил Док, вдалбливая в нас здравый смысл и вкус.
Почему я всё о "лириках"? "Физиков" мы попросту не знали. Их интернаты - закрытого типа, мы там были разочек и поспешили убраться. А вот "лирики" постоянно нас приглашали к себе и были частыми гостями в "психушках". Ох, и не любили мы их приезды! Приедут, душу наизнанку вывернут, испоганят, переврут до невозможности и уедут. А нам - заново штопай дыры. Я всегда убегала в лес, заслышав их приближение. Ох, и шумные они, эти "лирики". Стая попугаев по сравнению с ними молчаливее рыб. Они болтают, щебечут, выхваляются друг перед другом, а мыслей ни на грош, и чувств настоящих нет. Так, одна шелуха.
Шелуха. Интересно, когда здесь кормят? "Физики", они хоть и терра инкогнита, но всё-таки человеки. А человеки должны есть.
Желудок заворчал так громко, что я засмеялась, легонько хлопнула по животу, и зарылась в чемодан. Где-то здесь у меня было печенье...
Изнывая от безделья, я скармливаю его желудку. Вот незадача! Терминал не включишь, где раздобыть пароль не подозреваешь, и как выбраться наружу не знаешь.
Плохо.
Ладно, помедитирую ещё немного, а там, глядишь, в Лаборатории наступит "утро".
Медитация не удалась. В голову лезла всякая чушь.
От умирания со скуки меня спас Вик, который распахнул двери в мою комнату (предварительно постучав, отчего я подпрыгнула чуть не до потолка) и сказал:
- Завтрак.
Я радостно помчалась вслед за ним в столовую, заняла первое попавшееся место, и нетерпеливо заёрзала, ожидая когда пищераздатчик выплюнет на стол мою порцию. Ждать пришлось недолго, но за это время я успела пробежаться взглядом по "физикам", которые спустились к завтраку. Почти все выглядели так, словно ночевали в обнимку со своими установками (и в большинстве случаях я оказалась права), некоторые заказывали двойные порции завтрака, явно, для коллег, которые остались "на посту". Но меня поразило другое - абсолютно одинаковая, унылая серость этих людей.
Поясняю. Мы, "психи", только на занятия надевали жёлто-зелёные форменные одёжки, в остальное время облачались, кто во что горазд, но никогда не носили бесформенную, грязно-коричневого или грязно-синего цвета одежду. От одного взгляда на всё это меня пробрала дрожь, и я почувствовала мягкие пальцы депрессии. Так дело не пойдёт! Патти, возьми себя в руки!
Тут плюмкнул пищераздатчик, я забыла об одежде и с вожделением сорвала фольгу, прикрывающую тарелку, гадая, "что едят крокодилы на обед".
Брррррр!!!!!!!
Это можно есть только с очень большой голодухи. Во-первых, никуда не годится внешний вид - бурая кашица, во-вторых, сбивает полное отсутствие какого-либо запаха, в-третьих, еда была тепловатой, и проталкивалась внутрь с трудом. В чашке плескалась такая же неприглядная светло-коричневая жидкость. Я поглядела по сторонам, и увидела, что весь персонал Лаборатории, который вышел к завтраку, поглощал еду методично, на автомате. Однажды в старом-престаром фильме я видела, как кочегары швыряли уголь в топку. И здесь было то же самое - заправка горючим.
Ну, может, кого-то это устраивало, но меня - ни капельки. "Еда, конечно, невкусная, но это еда", - вздохнула я, быстренько затолкала в себя кашицу и влила жидкость, потому как желудок отчаянно просил чего-нибудь питательного.
Так, теперь надо найти Вика, и вытребовать обещанный пропуск.
- Он тебе не нужен, - махнул рукой Вик. - Когда мы входили, твою сетчатку отсканировал компьютер, и я распорядился, чтобы тебе был дан свободный допуск ко всем помещениям, включая складские и кладовки с инвентарём. Можешь ходить, где тебе заблагорассудится, смотреть, всё, что угодно и задавать любые вопросы.
Сказать, что я удивилась? Ни чуточки.
Я остолбенела от изумления. У меня был шок. Но я успела прийти в себя и спросить, прежде чем Вик скрылся из виду:
- А терминал?
- Работает, - кивнул он и быстро ушёл, оставив меня в полной растерянности.
А обещание поработать со мной? Где тесты, которые я должна пройти? Где задачи, которые должна решить? Меня охватило негодование, а потом я засмеялась: сердиться из-за того, что тебе предоставили полную свободу - это глупо.
Пропуск у меня есть, значит, шаг второй: кухня. Отыскалась.
Шаг третий: электронный повар.
- У, чудовище! - восхищённо присвистнула я, хлопая его по железному боку. - Давай знакомиться. Я Патриция Макгрегор, а тебя как зовут?
И знаете что? Эта громадина мне ответила!
- Кухонный робот НС-134-98, серия 45.
Робот? Я чуть не подпрыгнула, но вслух сказала:
- НС? Значит, будешь Нильс. Согласен?
- Нет противоречия первоначальной программе.
- У, чудовище! - повторила я, потом спохватилась: - Ты не обиделся?
Думаете, странный вопрос? Как бы ни так! Если мне попался электронный повар, в чью программу заложено слово "робот", который может говорить, и соображает настолько, чтобы произнести фразу: "Нет противоречия первоначальной программе", - такой может обидеться.
- Ничуть. Наличие обертонов свидетельствует о восхищении, поэтому семантическое значение слова не имеет значения.
А вы говорили, странный вопрос!
- Нильс, я вот зачем пришла. Я хочу запрограммировать тебя так, чтобы ты готовил не только питательную, но и вкусную еду. Для этого мне придётся немного покопаться в твоей голове.
- С радостью помогу тебе, Патриция Макгрегор. Настоящий набор пищи, который я произвожу, не идут ни в какое сравнение с теми изысками, которые я готовил на прежнем месте работы.
- Здорово, будем работать вместе, значит, быстрее управимся. Ну, начнём?
- Начнём!
Могу поклясться, в его механическом голосе звучала радость.
Вообще-то, перепрограммировать повара, дело нехитрое, если есть кулинарная книга, некоторый опыт работы с подобными агрегатами и, конечно, умение готовить. Без собственной практики по части готовки невозможно сладить с поваром. Как он поймёт фразу "соль по вкусу"? То-то же!
Работа с Нильсом - одно удовольствие. Первым делом мы удалили всю полезную невкусность из его активной памяти (только не спрашивайте меня, что такое активная память), а из пассивной извлекли первоначальную рецептуру. Вот теперь и мне нашлось занятие. Нужно было выбросить оттуда такие изыски, как "язычки жаворонков" и "омары в винном соусе", но в целом, меню получилось вкусным, разнообразным и соответствующим тому набору продуктов, которые закладывали в Нильса. Я только подсуетилась с приправами, заказав их - через коммуникатор Нильса! - у знакомого "психа", и пневмопочта плюмкнула об их прибытии ровнёхонько через полчаса после получения заказа.
Красота!
Ох, как мне хочется посмотреть на лица "физиков" за обедом! Ждать осталось недолго, каких-то пару часов. Я попрощалась с Нильсом и отбыла в свою комнату. Я ещё не готова размышлять о феномене Лабораторного повара, но скоро, очень скоро я разгадаю эту загадку. Как скоро? Как только буду готова. А чтобы лучше подготовиться, нужно порыться в информатории.
На обед я опоздала - вбежала в столовую, когда подавали второе, и споткнулась, увидев полный зал людей, глядящих на меня с удивлением и замешательством. Возбуждённый гул голосов, которые я слышала на подходе к столовой, стих, теперь между столов заструился шепоток.
Я судорожно не то сглотнула, не то кивнула, стала пробираться к тому месту, где завтракала, но оно оказалось занятым, и растерянно остановилась. Меня выручил Вик. Он поднялся, подошёл ко мне и церемонно произнёс:
- Друзья, позвольте вам представить Патрицию Макгрегор. Она... консультант по общим вопросам, и некоторое время поработает с нами. У неё допуск первого класса, а потому я надеюсь на ваше сотрудничество.
После такого представления мне ничего не оставалось, как поклониться, что я и сделала. В зале раздались смешки, я залилась краской, а Вик твёрдо взял меня за руку и повёл за свой стол.
- Послушай, как это тебе удалось? - возбуждённо зашептал он, пока я поглощала невероятно вкусный суп с мясом и овощами.
- Что именно? - спросила я с набитым ртом.
- Я ещё ни разу не видел их такими довольными, разве что серия опытов даст положительный результат!
- Я немного поработала с вашим поваром, - я облизнула ложку и придвинула к себе бифштекс с картофельным пюре. - Ммм, вкуснотища!
- Вот и я об этом, - не унимался Вик. - Как тебе удалось сделать то, чего не мог сделать ни один наш диетолог?
- Я не диетолог, ты забыл? Я "псих".
Он поморщился, и я вспомнила, что Вик не любит слова "псих". Ладно, теперь запомню.
- Нас учили примерно так. Важно не только то, что ты ешь, то бишь, питаешься. Важно, что именно ты ешь. Ваш завтрак я проглотила с большим трудом, и только потому, что сильно проголодалась. Остальное - дело техники.
Я прикончила бифштекс и принялась за десерт.
- Обожаю мороженое, - я прищурилась от удовольствия. - Нильс обещал готовить его каждый день, пока мне не надоест.
- Кто такой Нильс?
- Ваш кухонный робот.
- Как ты сказала? Повар? - с сомнением переспросил он.
- Робот. Робот. Он сам себя так называет.
Брови Вика поползли вверх, он пристально посмотрел на меня, а потом со всей серьёзностью сказал:
- Я отдам тебе своё мороженое, если ты мне всё объяснишь.
- Ешь своё мороженое сам, - засмеялась я. - Нильс!
- Да, тётя Патти, - скрипнул голос из крохотного динамика за нашим столиком, и Вик подпрыгнул. - Чего пожелаешь?
- Ещё один десерт!
Вазочка с мороженым выскочила из пищераздатчика, и я, неожиданно для себя, показала Вику язык:
- Видал! Так что этим ты меня не купишь!
На нас снова уставилась вся Лаборатория, потому что Вик заскрипел, дребезжа и охая. Так смеются люди, которые давно не делали ничего подобного. Что оставалось мне, кроме как уткнуться в своё мороженое, мол, я тут ни при чём? Ничего!

Кабинет Вика. Он страдал аскетизмом, если не сказать хуже. Минимальный набор самого-самого необходимого. Терминал, стол, стул Вика, стулья для посетителей - две штуки, ниша для приёма-сдачи кассет, микроплёнок и так далее из библиотеки. На столе - девственная чистота, ни листочка, ни ручки, ни карандаша. Стены голые, стулья жёсткие. Окно отсутствует.
Не успели мы войти, как затрещал коммуникатор. Кому-то срочно что-то понадобилось, и добиться этого мог только директор - Вик. Ого! А я и не знала. Хотя, разве это хоть что-нибудь изменило бы? Ничуть. Никогда не испытывала трепета или страха перед власть имущими, даже в детстве. А сейчас поздно что-то менять. Вик закончил разговор, вскочил с места, кивнул, что бы я подождала, и скрылся в неизвестном направлении.
Подождать. Вот чего не люблю, так не люблю. Особенно, если нечем себя занять. Я послонялась по кабинету, посидела на всех стульях - жёсткие и неудобные, с сожалением поглядела на терминал. Врождённое чувство "не брать чужое без спросу" не позволило мне включить его, что бы скоротать время. Здесь не было даже окна, и я бы свихнулась от ожидания, если бы вовремя не вспомнила про дудочку.

ВИТАЛИЙ


Он торопился, как только мог, но всё равно вернулся к себе только через час. Его беспокоила мысль, ждёт ли Триша. Наверное, нет, плюнула на всё, ушла к себе или отправилась бродить по корпусу, а ему так нужно её расспросить!
Виталий рывком распахнул дверь кабинета, и замер на пороге. Кабинет пуст, что и следовало ожидать. Но что это за звуки? Похоже на лесную музыку...
В углу, за дверью, сидя на корточках, Триша играла на дудочке. Глаза её были закрыты.
Виталий тихонько прикрыл дверь и опустился прямо на пол, заворожено внимая мелодии.
Что пытается пробиться из глубин его памяти? Что именно так отчаянно просится наружу? И зачем ему, всё-таки, Триша?
Разгадка была в прошлом, а ему ещё ни разу не удавалось настолько сосредоточиться, чтобы вспомнить всё, и понять, что именно он должен сделать. До сих пор память выдавала одну и ту же картину.
Перед маленьким Виталием склонился отец. Он держит мальчика за плечи и заглядывает в глаза, а Виталий говорит:
- Да, папа. Я обещаю. Я закончу твою работу.
Затем мир разрывается от высокого визга; запахи горящей резины, озона и меди выталкивают Виталия в настоящее, и всё начинается снова. Попытки вспомнить, понять, и - освободиться.
А вот Тришина дудочка подхватила его и без труда перенесла в прошлое. Но он ничего не обещает отцу, он просто играет с конструктором, строя из кубиков нечто гротескное и величественное. Он сам в восторге от своего сооружения, но к восторгу примешивается удивление и недоверие (неужели это всё я сам?!).
- Сынок?
Мама вернулась из магазина. Странно, почему она всегда сама ходит за покупками, тогда как другие мамы делают заказы через коммуникаторы и получают посылки по пневмопочте? Такая мысль появилась не в первый раз, но спрашивать мальчик не хотел. Ему хотелось догадаться самому.
- Сынок, ты где?
Как всегда, он задумался, и пропустил мимо ушей мамину реплику.
- Мама, я тут. Строю.
- Строишь? Ну-ка, покажи, что ты сделал на сей раз?
Мамины брови медленно поползли вверх от удивления.
- Ты всё это сам? - спросила она, словно не веря собственным глазам.
- Сам, - смущённо ответил Виталий.
По маминому голосу он понял, что она испугалась. Но почему?
- И сам всё придумал?
- Да, я сам всё придумал.
- Какой молодец! - говорит мама, и Виталий понимает, что это просто слова.
Они не имеют ни малейшего значения. Значение имеют чувства, охватившие маму и его самого.
Мама берёт камеру, обходит постройку со всех сторон, снимая на плёнку, а потом задевает один из кубиков, и всё рушится.
- Ах, - одновременно восклицают мать и сын, но ни один не чувствует огорчения.
Мама потом извиняется, говорит, что нечаянно, но Виталий видел своими глазами рассчитанное движение маминого носка, и радовался, что самому не пришлось этого делать.

БИБЛИОТЕКА


Я опустила дудочку, открыла глаза и увидела Вика, сидящего передо мной на полу. Он обхватил колени руками и плотно зажмурился.
- Вик? - я коснулась руки, он встрепенулся и открыл глаза.
- Я только что вспомнил, - потрясённо сказал он, - вспомнил кубичного монстра.
- Какого монстра?
Вик пересказал всё, вплоть до разрушения домика, потом остановился, прикусил губу и нахмурил лоб.
- Я не помню, что меня испугало, и никогда не спрашивал маму. Но теперь я вспомнил, откуда взялся кубичный монстр, который преследовал меня в кошмарах.
- Так что же ты построил?
- Не помню. Мне даже кажется, что это был не совсем домик, скорее, какой-то комплекс. Мама точно знала, что это, папа, наверняка, тоже знал, но они никогда не говорили об этом, а если бы я спросил, то не ответили бы.
- А плёнка? - спросила я.
- Какая плёнка?
- Ты сказал, что мама снимала на видео.
- Ничего не осталось, - тускло сказал он. - Я должен просто вспомнить.
Тут он поглядел на меня, словно впервые увидел.
- А ведь это ты помогла мне.
И надежда промелькнула в его взгляде.
- Когда-нибудь ты вспомнишь до конца, - сказала я ему.
- Да, когда-нибудь я вспомню до конца.
Я знаю этот взгляд. Сейчас Вика надо оставить одного, пусть успокоится, придёт в себя. Если правда, что он до сих пор ни разу не мог вспомнить детство, то у него эмоциональный шок.
- Вик? - почти ласково. - Я буду в библиотеке.
- Хорошо, - отозвался он, плохо понимая, что я сказала, и что он ответил.
Я коснулась его, забирая часть горя, отключила коммуникатор, и отправилась в библиотеку.
А с библиотекой меня подло надули.
Нет, не так. Сначала мне показалось, что меня надули, но потом я откопала залежи сокровищ, о существовании которых никто не подозревал.

До ужина оставалось немного времени, поэтому я поспешила в библиотеку, нашла её без труда и испытала жестокое разочарование.
Библиотекаря не было, да и зачем он "физикам"? Каждый из них точно знал, где находятся нужные ему материалы, а потому свободно брали и возвращали их, когда вздумается. И никому даже в голову не могло прийти задержать книгу, "забыть" вернуть и оставить себе насовсем. Тем более, что самые необходимые справочники и материалы всегда стояли аккуратненьким строем в "родной" лаборатории.
Правда, справедливости ради нужно сказать, что библиотеки были только у "физиков", "лирики" даже не подозревали об их существовании. Одно только интересно, как они умудрялись учиться, варясь исключительно в собственном соку? Их стремление к невежеству было столь огромным, что через год после Вспышки произошло нечто, напоминающее "культурную революцию" в Китае, с тем отличием, что обошлось без погромов. Просто старые произведения искусств, которые не успели снести в подвалы, упрятали туда окончательно и бесповоротно, причём сделали это под трубы и фанфары. Куда ж без них?
Даже мы, "психи", знали об искусстве античности, Возрождения или, скажем, двадцатого века гораздо больше самих "лириков", поскольку всё это входило в курс истории, литературы, рисования и пения. Поэтому мы с горечью признавали справедливость слов Дока о том, что люди искусства утратили своё мастерство, превратились в ремесленников, причём очень плохих. Чего стоили, хотя бы, такие "стихи".

Я сижу на зелёном луге,
А хотел бы на облаке.
Как подняться ввысь, я не знаю,
А узнаю - воспаряю.

Вам смешно? Мне ни капельки. Мне хочется плакать. Между прочим, "луге" - это точная цитата, а не моё преувеличение. Так что остаётся радоваться, что "физики" не стали перекраивать науку под себя, назначать новые течения, а по самые уши закопались в стаых. Иначе... Слыхали про такие штуки, как водородные или атомные бомбы? Вот-вот, мне тоже страшно даже подумать.
Но вернёмся в отдельно взятую библиотеку отдельно взятой Лаборатории. Полки с книгами, микрофильмами и кинолентами терялись в полутёмном конце библиотеки, но что мне с того! Всё это были научные труды. Без исключений!
Я опустилась на пол и схватилась за голову. Что же мне делать? Как я, которая всю свою сознательную жизнь что-то читала, проживу день, неделю, месяц, а то и годы без любимых моих книг?
Я сидела на полу и горевала, а потом произошло нечто из ряда вон выходящее. Не будь я странной, то решила бы, что свихнулась окончательно и бесповоротно. Я услышала. Что-то очень тихое, но настойчивое, возбуждающее любопытство. Шла я медленно, осторожно и тихо. Кажется, я всё время касалась стены одной рукой, но поручиться не смогу, настолько я была взбудоражена и удивлена. Я чувствовала, что здесь никого нет, нет ни одного живого существа, вплоть до таракана. Так что же я слышала?
Узенькая дверь почти скрыта одним из стеллажей. Поднатужься, Патти, налегай плечом... Вот я поворачиваю ручку (сердце пытается пробить в рёбрах дыру, дышу через раз), медленно отворяю дверь, и с радостным кличем вбегаю в комнатушку, до отказа набитую пыльными, пожелтевшими, старыми "нерациональными" книгами!
Так вот кто меня позвал! Вот кого я услышала!
И я погрузилась в сокровищницу, вытаскивая своих старых знакомцев, отыскивая любимцев. Через много-много времени (прошло часов пять, не меньше), у двери в подсобку выросла пирамида внушительных размеров, а я выпачкалась в пылюке с ног до головы и немилосердно чихала. Но я была счастлива. Здесь были и мой любимчик Азя, и Роб, и Урсула, и Андрюша, и Рэй, и братишки, и Клифф, и сэр2, и... Пастернак, Киплинг, Китс, Вознесенский, Элиот, Ахматова...
Ох, всех не перечислишь!
Только теперь я поняла, насколько устала, что уже очень поздно, и что я пропустила ужин. Вам покажется невероятным, что я забыла о еде? Вовсе нет. Желудок не может отвлечь меня от трёх вещей: хорошая книга, интересный собеседник, прогулка по лесу, она же - вылазка. В остальных случаях он ведёт себя как самодур, диктатор и волюнтарист. Ежели его вовремя не накормить, он выражает своё возмущение громкими и продолжительными руладами. "Концерт" длится до тех пор, пока запросы желудка не удовлетворяются.
Пока мой организм не приспособился к режиму "психушки", частенько его жалобы можно было услышать в самый неподходящий момент, например, на уроке. Я краснела и смущалась, детвора смеялась до изнеможения, а учителя сердились, словно я делала это нарочно. Естественно, не обошлось без дразнилок. Но я очень скоро научилась избегать неприятностей (особенно на занятиях), запасая все возможные съедобные штучки, скармливая их "внутреннему врагу", а потом он привык к другому распорядку дня, и больше не ввергал меня в краску.
Я поспешила к себе и застала в комнате Вика.
- Где ты была! - он едва не кричал.
- В библиотеке, - удивилась я. - Я же говорила...
- Там тебя никто не видел. Я специально посылал туда человека и даже спускался сам! Ты...
Он остановился, чтобы глотнуть воздуха, и я пошла в наступление:
- Какое мне дело, чёрт побери, что вы меня не видели? Значит, плохо смотрели! Я сказала, что была в библиотеке, значит, я была там. И на этом - точка!
Страшно не люблю, когда мне не верят на слово. Если бы не это, я бы вряд ли стала кричать, уж очень устала.
- Я нашла то, что мне нужно, и собиралась просить разрешения перетащить всё это сюда! Я выпачкалась и пропустила ужин, а ты, вместо того, чтобы "в баньке попарить да накормить", прежде стал спрашивать. И ещё не верить.
Теперь я выдохлась, а он увидел меня во всей красе: в пыли, с паутиной в волосах, грязными руками, в одежде, выпачканной мелом. Интересно, как я умудрилась найти побелку в царстве металла и пластика? Интересно, но не удивительно. Со мной подобные вещи происходят постоянно.
- Где ты была? - спросил он спокойно, а я прислушалась.
Он волновался. Странно. Хотя, если разобраться, ничего странного. Он директор, а его... Как он меня назвал? Консультант? А его консультант исчезает на вверенном ему объекте, поневоле забеспокоишься. Хотя подспудно проскакивала мыслишка, что мотивы Вика были совсем другими, я отмахнулась от неё, и устало сказала:
- Вик, я была в библиотеке. Нашла подсобку, а в ней множество книжек. Вам они вряд ли понадобятся, это старая фантастика, приключения, немножко философии и прочего добра. Завтра я закопаюсь туда более основательно, и хочу заранее попросить разрешения перетащить сюда то, что сочту нужным. Даю слово, что ни единой книги с полок вашей библиотеки я не возьму.
Он удивился моей последней фразе. Видно было, что он и не помышлял о таком, и я зря перестраховывалась.
- Хорошо, Триша. Только, пожалуйста, в следующий раз, предупреждай меня, куда ты идёшь.
- Ладно. А теперь, Вик, мне бы очень хотелось помыться, и перекусить. Надеюсь, на кухне осталось что-нибудь.
Он кивнул на мой стол. Тарелка, запакованная в фольгу, стаканчик и пяток свежих булочек.
- Вик, - благодарно протянула я.
Причём моя благодарность граничила с нежностью. Я бы расцеловала его, не будь он "физиком". А так, боюсь, он не вынесет "эмоционального шока, вызванного иррациональным поступком". Опять смешно? Что, если я скажу, что это выдержка из медицинского заключения, выданного "физику", которого юная полуобнажённая "лиричка" поцеловала прямо на улице? Она потом долго лила слёзы, и повторяла, дескать "он показался ей таким милым, что у неё возникло желание его приласкать", а бедняга заработал нервное расстройство.
Поэтому я просто повторила:
- Спасибо, Вик.
Он кивнул, и ушёл.

ГЛАВА 3.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ


День второй будет вам неинтересен, потому как целиком и полностью я посвятила его разбору библиотечных сокровищ. Заснула я в обнимку с небом и книгой, и мне ничего не снилось. Вторая ночь подряд без сновидений. Такого со мной не было очень давно. Мне бы насторожиться, но утром, как только я открыла глаза, увидела множество книг, моих книг, и осознание этого вытеснило прочие мысли из моей головы.
День третий. Я вернулась к осмотру Лаборатории, полагаясь на неограниченный доступ, обещанный Виком.
Как оказалось, Лаборатория, это не только огромное здание, которое я видела на подлёте сюда, это целый комплекс различных строений, и теперь стала понятной формулировка Вика, когда он говорил о пропуске. Итак, начнём с самого начала.
На площадке перед зданием Лаборатории может одновременно приземлиться десятка два личных леталок или несколько грузовых транспортов. Для них отведён просторный ангар, примыкающий к Лаборатории, но прорубленный в толще скал, поэтому посадочная площадка зачастую пустует.
"Гостями" в Лаборатории называют официальных лиц, прилетевших исключительно из деловых соображений. Коллег, дельцов, желающих заключит контракт, и людей, прибывших по частному приглашению, называли "посетителями". Об этом я узнала значительно позже, когда ко мне привыкли.
Когда смотришь на здание с улицы, кажется, что оно прямо-таки вырастает из скалы эдаким причудливым отрогом. Сколько в нём этажей, не могу сказать. Мне было лень считать, а за те несколько раз, что я пользовалась лифтом, я не обратила внимания на цифры возле последней кнопки. Скажу только, что оно произвело на меня впечатление своей грандиозностью.
Первый этаж обходился без холла. Сразу за пропускным пунктом находился коридор, который мог привести вас:
а) к лифтам;
б) к лестнице;
в) в столовую;
г) к прочим помещениям.
Под прочими следует понимать кухню, кладовки, комнату охраны - ныне пустующую, но в прошлом отвечающую всем требованиям охранного искусства и последнему слову техники, - тоннельчик, соединяющий Лабораторию с ангаром (которым никто не пользовался, судя по количеству пыли) и ещё несколько коридоров, столь заброшенных и тёмных, что я не рискнула в них соваться пока не обзаведусь фонариком. С большой долей вероятности можно предположить, что они соединяют здание Лаборатории с остальными строениями.
Пост охраны был в отменном состоянии. Как оказалось, действовали экраны, работали все камеры и микрофоны, разбросанные по Лаборатории. Он был просто деактивирован, но не демонтирован. Я занесла этот фактик (наряду с тоннелями) в карманный блокнот с пометкой "интересно". Туда же записала Нильса, и отправилась дальше.

Второй этаж меня поразил пустотой и запустением. Ага! Здесь находился спортивный зал, бассейн и танцкласс (это - интересно!), в углу которого горкой лежали маты.

Третий этаж. Кабинет директора, то бишь Вика, предварял целую серию административных помещений: комната общих собраний, кабинет для совещаний и приёма официальных лиц, "секретарь" (электронный, на манер повара, но непроходимо тупой) и ниша для робота-уборщика, простите, механического уборщика. В разряд "интересно" я внесла несоответствие площади кабинетов и коридоров истинной площади этажа. Например, здесь не было помещений с окнами, хотя ни один этаж Лаборатории не был подземным, и хотя бы одна сторона (а на верхних этажах - все четыре) имела окна.
Четвёртый этаж - жилой сектор. Он разбит на комнаты и комнатки, в большинстве своём - пустующие, в которых жили или просто ночевали работники Лаборатории. Между прочим, за три дня, которые я здесь провела, я не встретила ни одного человека на своём этаже. Странно, не так ли? Но не "интересно". Просто, "физики" - занятые люди, которые в разгар эксперимента спят в обнимку со своими приборами, а уже потом, когда всё закончится, добирают часы сна. Так же здесь находился лазарет и кабинет врача, которого никогда не было на месте. Если вам понадобится врачебная помощь, ищите доктора на "медицинском" этаже.
С пятого этажа начинались лаборатории: физические, химические, генетические, биологические и прочие -ические. Вот где самое интересное. Что мне понравилось, так это полное отсутствие стен. Вместо массивных сооружений из кирпича или бетона были прочные прозрачные или матовые перегородки. Это создавало ощущение лёгкости, воздушности и напрочь исключало секретность. А вот это уже "интересно".
Пользуясь своим допуском, я заходила во все лаборатории, бегло осматривалась и говорила примерно следующее:
- Здравствуйте, меня зовут...
Обычно мне не давали закончить. Старший по лаборатории произносил:
- Патриция Макгрегор, вы консультант Директора. Моё имя...
И он называл всех своих коллег, а я запоминала. И что "интересно", ни разу я не ощутила желания назвать кого-либо на собственный манер.
До ужина я, конечно, не успела осмотреть всю Лабораторию, только три четверти главного здания, но блокнот распух от "интересностей" разного рода.
А вечером ко мне пришёл Вик, небрежно скользнул взглядом по книгам, которые я перетащила из библиотечной подсобки, и сказал:
- Ты обещала мне рассказать, что такое робот.
"Зануда"! - поморщилась я, и выдала ему определение "робота", как механического человека.
- И это всё?
- Нет, не всё, - огрызнулась я и остановилась.
Да что же это такое? Почему вдруг всё меня стало раздражать? Почему трудно думать, сосредотачиваться, немыслимо отвечать на вопросы и просто разговаривать?!
- Послушай, Вик, - сказала я, как можно мягче. - Что-то я не в форме. Давай отложим наш разговор на потом. Тем более, я сама ещё не разобралась с Нильсом.
А это была чистейшая правда. Пока я не осмотрю всю Лабораторию, я не смогу протестировать Нильса. Затем мне потребуется время, чтобы всё обдумать, и только потом я смогу говорить на эту тему.
- С кем?
- Да с поваром же! - раздражённо бросила я.
- Хорошо, - согласился Вик, и я облегчённо вздохнула. - Мы поговорим об этом позже. Всего хорошего.
- Всего, - буркнула я, закрывая за ним дверь.
Начинала болеть голова, и я сочла за лучшее пораньше завалиться спать.

БОЛЕЗНЬ


Утром я чувствовала себя не в своей тарелке, но стоило желудку напомнить о себе, как остальная часть моего организма встала на задние лапки и помчалась в столовку.
Но нас ждал пренеприятнейший сюрприз. Ночью в горах случилась непогода, и нас отрезало от основной линии питания. Нет, свет и тепло не исчезли, да и в лабораториях опыты шли своим чередом - у них там на такие случаи имеются резервные генераторы, а вот Нильс вырубился окончательно и бесповоротно. Так что, когда мы спустились к завтраку, завтрака не оказалось. И вообще, столовая была тёмной и неуютной.
- Придётся потерпеть, - сказал Вик, - и пару дней пожить впроголодь.
Утешил, называется.
- Как это, впроголодь! - возмутилась я. - Вы как хотите, а я не согласна. На этот счёт мой желудок очень строг. Если я не поем, то становлюсь абсолютно невыносимой.
- И что ты собираешься делать?
- Начинать разыскания. Какие-никакие продукты найтись должны. Найдутся продукты, из них можно будет что-нибудь сообразить.
- Какие продукты! - сердито возразил некто бородатый. - Все продукты загрузили в повара. Вы как хотите, а я отправляюсь домой, и там дождусь, пока не подадут энергию. Я тоже становлюсь невыносимым, когда голоден.
- Кстати, хорошая идея, - подхватила я. - Пусть те, кто ночевал дома, пока побудут дома. А если так не терпится на работу, пусть берут с собой чего-то пожевать. И кофе. Я правильно говорю?
- Правильно, - кивнул Вик. - Селена, у тебя, кажется, был список всех наших сотрудников с адресами и телефонами. Подбери себе помощников, и за дело.
- А кто поможет мне? - спросила я, когда мы с Виком остались одни. - Мне нужна парочка расторопных людей, которые станут меня слушать.
- Зачем?
- Сообразить что-нибудь на завтрак.
- Так ведь...
- Вик, никогда в жизни не поверю, что здесь нет такого, из чего можно состряпать пожевать...
Видя, что я его не убедила, я сказала.
- Хорошо, давай так. Я ухожу в свободный поиск. Если через полчаса я не выхожу на связь, значит, мне нужны помощники. Такой план годится?
- Годится.
И я помчалась к Нильсу. Когда-то там находилась обычная кухня с обычными людьми, которые готовили на огромной плите, пользовались столами, тумбочками, разделочными досками и так далее, чтобы прокормить чёртову уймищу ртов. Так, здесь можно что-то найти, главное, правильно искать, - это был пункт первый. Второй пункт. Если продукты загрузили в Нильса, возможно, их можно оттуда каким-то образом выцарапать? Но об этом я подумаю, если Нильс не зафурычит до обеда.
Итак, я нашла мешок муки, мешок макарон, мешок крупы, мешок сахара, жестянку с какао, банку с чаем, немного кофе, соль, специи. Так же там был допотопный - работающий! - холодильный шкаф, в котором находились: кусок маргарина килограмм на пять, но, скорее всего, к употреблению негодный, и много-много жестянок с надписью "ДЖЕМ" большими красными буквами на этикетке. А вот это стоит попробовать. Я как раз вскрывала банку, когда подоспела подмога: двое мужчин (один из них - бородач, который намеревался уехать домой) и две женщины.
- Джем, - сказала я вместо "здрасте". - Съедобный. Подождём, если не запросится наружу, можно будет подавать на стол.
- Дай-ка я тоже попробую, - сказал бородач.
- И не мечтай! - жёстко отрезала я. - Маяться животом - вещь очень противная.
- Меня зовут Вероника, - сказала одна из женщин, та, что посимпатичнее. - Нас прислали тебе помогать. Что будем делать?
- Ника, значит, - медленно произнесла я, пребывая в раздумьях.
Макароны с джемом на завтрак - пикантно, ничего не скажешь. Нет, это отпадает. Ещё есть мука и... Стоп! Мука, соль, вода - тонкие лепёшки! С джемом, чаем или какао пойдут просто на ура.
- Вот что, мы попробуем испечь лепёшки.
- То есть как это, попробуем? - воззрилась на меня вторая женщина.
- Проблема номер один, - сухо сказала я. - Без имён неудобно общаться. Предлагаю представиться. Начнём с меня. Патриция, можно просто Патти. Ты - Ника, - и голубоглазая шатенка кивнула.
- Роман, - представился бородач.
- Павел.
- Долорес.
"Долорес?" - удивилась я. Блондинка ярко выраженного нордического типа, но какая-то слишком холодная. Вялый подбородок, безвольный рот и вздёрнутый нос наводили на мысль о вздорном характере. Ладно, пусть будет Долорес, мне то что?
- Проблема номер два - запустить вон тот агрегат, именуемый плитой.
- А проблема номер три? - спросил Роман.
- Если агрегат зафурычит, проблема номер три отпадет.
Плиту мы запустили, поставили греться воду для чая и какао, а сами приступили к выпечке лепёшек. Лепёшки - это элементарно просто. Соединяете муку, соль и воду в крепкое тесто, даёте ему немного постоять под влажной салфеткой, раскатываете толщиной три-четыре миллиметра, протыкаете вилкой и выпекаете в духовке. Однако, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Повеселились мы от души. Вот уж не думала, что "физики" способны так громко и весело смеяться. Но попробуйте с непривычки повозиться с мукой и тестом, и вы поймёте, что так развеселило меня, а потом и всех остальных, включая мрачную Долорес. На удивление, Ника запачкалась даже меньше меня, и тесто не липло у неё ни к рукам, ни к столу, ни к скалке. Любопытно, значит, она имела дело с подобными липкостями, но об этом я подумаю позже.
К сожалению, здесь не было такой потрясающей машины, которая из кусков теста делала тоненькие лепёшки, поэтому мы раскатывали его вручную. Мне пришлось долго уговаривать своих подопечных, что правильность формы, симметрия и кусок теста - вещи абсолютно несовместимые, поэтому, чтобы не завтракать в ужин, нам нужно забыть о форме, и просто делать своё дело. Всё равно эти лепёшки потом мы будем ломать руками.
Как руками? Ломать руками? Да где это видано!
Но когда вышла первая порция, и я разломала первую лепёшку, обжигаясь и ухая, и раздала всем по кусочку, они были горды и довольны.
- Ну вот, - засмеялась я, - в будущем сможете подрабатывать пекарями. Начальные навыки у вас уже есть!
Шутка не встретила одобрения только у Долорес, но я не удивилась.
Да, от джема мне не поплохело, поэтому мы открыли ещё несколько банок и рассыпали его по вазочкам, в которых Нильс подавал мороженое, и разнесли по столам.
Потом, когда три четверти лепёшек испеклись, мы принялись драить друг дружку от муки и кусков теста, потом перекинулись на кухню, а чистые и весёлые мужчины занялись освещением столовой. Что они там намудрили, я не знаю, но света было достаточно, чтобы видеть, что именно ты ешь.
По случаю "удачной переквалификации ведущих специалистов в кулинаров", Вик пригласил всех нас за свой столик. Правда, мы там едва разместились, но разве в этом дело?
Завтрак прошёл в удивлённой и радостной атмосфере. Оказывается, даже суровые "физики" не любят сидеть голодными. Хотя были и такие, что воротили нос, ограничивались пустым чаем и ворчаньем:
- Лучше бы булочек испекли.
- И правда, Патти, - сказала Ника, - почему?
- Для булочек нужно другое тесто, куда кроме муки и воды идут масло, яйца, маргарин, сахар и дрожжи. Скажи мне, где всё это взять, и я испеку тебе сдобных булок.
За директорским столом воцарилось молчание.
- Откуда ты всё это знаешь? - спросил Вик.
- Я же...
Я хотела сказать: "Я же "псих", - но вовремя спохватилась и стала мучительно подбирать слова.
- Тебя предупредили, что я странная даже для...
Ну вот, теперь я чуть не ляпнула "для "психушки". Как официально называлось то место, где нас держали? Конечный вариант моего ответа выглядел так:
- Ты же знаешь, что я была странной даже для нашего интерната.
Я знала, что последует за этим. На меня начнут коситься и избегать. Но, во-первых, на прямые вопросы я всегда даю прямые ответы, а во-вторых, скоро и так все узнают. Днём раньше, днём позже - какая разница. Хотя, я не уловила перемены в лицах Романа, Павла, Ники и даже Долорес. Наверное, они просто не сообразили, о каком интернате шла речь. Ладно, замнём.
- Кстати, до обеда линию починят или нет? Я бы запустила Нильса, и мы бы снова питались, как раньше.
- Как раньше, это как? - спросил Роман. - Как совсем раньше или как последние три-четыре дня?
- Как последние три-четыре дня, - уточнила я, вдруг почувствовав усталость. - Вам не кажется, что здесь душно? Пожалуй, я выйду на воздух. Извините.
Меня догнала Ника.
- Тебе помочь? Ты такая бледная!
- Ничего, подышу, и всё пройдёт.
- Ты ведь останешься у нас надолго? - спросила она.
- А? - не поняла я.
- Ну, до тебя у нас было несколько консультантов, из этих, что пиликают на скрипках и малюют кистямикрасками.
Как странно она сказала. Кистямикрасками, в одно слово. И слышится в этом слове не пренебрежение, а грусть. Странно.
- Но ведь ты не из их числа.
- Да, я "псих", - устало ответила я.
Ну, вот сейчас она развернётся и уйдёт. Но Ника не уходила.
- А мы это сразу поняли.
- Да? И каково это, когда тобой командует "псих"? Сильно раздражает?
Кажется, я перегнула палку. Не стоило быть настолько грубой. Плохо, тётя Патти, пожурила я себя, но как-то вяло.
- Постой!
Ника коснулась моей руки, и сразу же отпрянула.
- Да ты вся горишь! Ты заболела!
- Вот ещё, - возразила я. - В жизни ничем не болела.
Ника потащила меня в лазарет, я пыталась упираться, но была настолько слабой, что ноги меня еле держали. Неумолимая логика констатировала:
- Патти, ты больна! Значит, расслабься, и позволь тебя вылечить.
Судя по испуганному лицу Ники, я произнесла это вслух. А дальше - полный провал в памяти.

ВИТАЛИЙ & KO


В приёмной доктора было как никогда людно. И всё дело в одном-единственном пациенте, девчушке с худеньким бледным лицом и ужасающей температурой. Василий Михайлович, доктор медицины и врач этой Лаборатории впервые столкнулся с таким вниманием к больному. Четыре посетителя, которые интересуются его самочувствием - это ровно на четыре человека больше, чем обычно.
Он усмехнулся, вспомнив слова брата: "Если эта малышка не наделает шороха, разрешаю называть меня старым маразматиком до конца жизни". Тогда Василий Михайлович только посмеялся, но теперь был доволен, что не брякнул какую-нибудь глупость в ответ. Брат бы ему не спустил. И всё потому, что девчонка оказалась весьма необычной.
Посетители: гениальнейший математик Вероника, выдающийся физик Роман, почти коллега - иммунолог Павел и сам Директор. Есть над чем пораскинуть мозгами. Лица у них обеспокоенные, а в глазах Виталия мелькал испуг. "Вот уж никогда бы не подумал, что наших "сухарей" можно так пронять", - подумал доктор, выходя из палаты.
- С девочкой всё будет в порядке, - сказал он, глядя в глаза Директору. - Я сделал укол, и сейчас она спит. Температура высокая, но организм борется с инфекцией, и я не стану осложнять ему эту задачу.
- Что с ней? - спросил Роман.
Грубиян и диктатор в стенах своей лаборатории, бородач становился добрым и отзывчивым парнем вне их, но об этом мало кто знал, мешала "цеховая" замкнутость. Ника - грустная девочка, тяжело переживающая по поводу перевода сюда. Весельчак Павел. Директор, который никогда и никого не посвящал в свои планы, был неплохим физиком и старательным администратором. И Патриция, лежащая на больничной койке. Если они сегодня примчались к ней, может, это означает, что гениальность не вытеснила из них всё то хорошее, что закладывается в людей изначально?
- Доктор, что с ней, - настойчиво повторил Виталий, когда молчание затянулось.
- Боюсь, дорогие мои, - Василий Михайлович развёл руками, - что вы не прорвётесь сквозь дебри моей профессиональной терминологии.
- Доктор, я прорвусь, - выпалил Павел.
- Значит, с вами мы поговорим отдельно, - строго сказал врач. - Патриции необходим полный покой. Она спит, и её организм борется с инфекцией. Не будем им мешать.
- Но, доктор, а если она проснётся и ей что-нибудь понадобится, - спросил Виталий.
- Для этого есть мои помощники, которые сегодня и завтра, и сколько нужно, будут выполнять обязанности сиделок. Вы сможете навестить её через несколько дней, когда ей станет лучше.
После суровой отповеди доктора, они нерешительно потоптались в коридоре и потянулись к выходу из больничного бокса. Не спешил уходить только Виталий. Он заметно нервничал, поэтому Василий Михайлович смягчился, взял его под локоть и повёл по коридору по направлению к палате.
- Доктор, с ней действительно ничего не случится?
- Ничего страшного не произошло, уверяю вас. У девочки сильный молодой организм, она нормально реагирует на лекарства, и через недельку будет совершенно здорова. В последнее время с ней не происходило чего-то необычного?
- Она нашла в библиотеке кладовку, полную старых книг из числа "нерациональных", и перенесла их к себе в комнату.
- Тогда всё становится на свои места. Перемена климата, спертый воздух давно закрытой кладовки и конечно пыль...
- А при чём здесь пыль? - спросил Виталий.
Виталия успокоили слова врача, его голос и неторопливая речь, и в нём проснулось любопытство.
- Если бы вы знали, сколько всякой дряни содержит самая обыкновенная пыль, вы бы сильно удивились. Если провести несколько часов в заброшенной кладовке, забитой книгами, можно запросто подхватить какую-нибудь инфекцию. Хотите взглянуть на Патрицию? Только, прошу вас, не входите в палату.
Виталий приник к стеклу, и беспокойство вернулось.
Триша беспокойно разметалась на койке, веки подрагивали, а лицо сливалось с белизной подушки. Даже её веснушки, казалось, выцвели, а волосы потускнели.
- Достаточно, - строго сказал Василий Михайлович, когда увидел, что Виталий сейчас хлопнется в обморок.
Когда это Директор успел стать настолько чувствительным? Или был таким всегда, просто... "цеховая" замкнутость не позволяла видеть в нём человека, видеть людей во всех работниках Лаборатории без исключения.
"Да, хорошо, что я тогда не поспорил с братом, - с грустью подумал Василий Михайлович. - Это не он, это я старый маразматик, разучившийся думать, чувствовать и мечтать".
Они молча смотрели друг на друга. Каждый из них открыл сегодня для себя нечто новое и очень важное. А потому они коротко кивнули друг другу и разошлись.

ДОК


- Док? - тихо спросила я, увидев фигуру в белом.
- Я не Док, милая, я просто доктор.
Я почувствовала влагу на щеках, и поняла, что плачу. Первый раз за всё это время ко мне обратились с неформальным "милая". И этот человек пытается утверждать, что просто доктор, а не Док?
- Док, - поправила его я, и увидела, как дрогнуло его лицо.
- Док - это мой брат, - сказал он печально. - Я просто доктор, врач.
- Док ваш брат? И что?..
- Он шлёт привет своему любимому оболтусу и спрашивает, за каким чёртом тебе вздумалось нагонять температуру. Могла бы просто ему позвонить.
- О, Док! Милый Док! - прошептала я.
Я закрыла глаза и увидела Дока, в его извечном белом халате, с трубкой в зубах, всклокоченными волосами, и кучей ручек в карманах, которыми он одаривал нерадивых школяров.
Я снова уснула, но теперь это был настоящий крепкий сон.
И мне снился Док.
Доком я называла воспитателя в последней "психушке", там, где я осталась. У него ещё была смешная фамилия - Жук. Все называли его Игорь Михайлович, я же - просто Док. И он мне это разрешил.
Когда меня с корнями оторвали от моих любимых гор, я думала, что это ненадолго, но потом выяснилось, что я не "физик" и не "лирик", меня отправили в первый попавшийся "интернат для психически неприспособленных детей" и сказали, что домой я больше не попаду. Чего я только не вытворяла! Сбегала из интерната и скиталась по дорогам в надежде дойти до дома; била посуду, окна, подбивала "психов" на праздники непослушания. Меня пинали из интерната в интернат, сопровождая жёсткими характеристиками, вроде асоциальной и сильновозбудимой. Тогда я не знала, что была в шаге от настоящей психушки, и продолжала учинять тарарам в надежде, что меня отправят домой.
И вот - Черкассы. "Психушка" для трудновоспитуемых, таких как я. Городок этот находился на территории Украины, но подбор малолетних "психов" был самым что ни на есть интернациональным. Европейцы, китайцы, индусы, африканцы, латиноамериканцы, островитяне - кого здесь только не было. Мы все общались на эсперанто, - которое впоследствии стало официальным языком планеты Земля, - иначе не понимали бы друг друга.
Итак, "психушка" в Черкассах. Самого города я не видела, меня привезли ночью. Но первое, что поразило - лес, который простирался на много миль вокруг, ни одного забора в обозримом пространстве и никаких решёток на окнах. Мальчики и девочки, более чем равнодушно встретившие меня, были одеты совершенно свободно, не в школьную форму. Оказывается, было воскресенье. Оказывается, здесь форму надевали только на уроки. Оказывается, повара здесь не было, и завтрак - равно как обед и ужин - они стряпали сами по очереди. Оказывается, еда была вкусной, а общее спокойствие и дружелюбие начинало меня смущать.
Неужели их не предупредили, что я смутьянка? Ну, ничего, сейчас я им покажу! В этот момент я услышала слова так чётко и ясно, словно меня спросили вслух:
- И зачем тебе это нужно?
Пока я растерянно озиралась по сторонам, ко мне подошёл высокий седой мужчина с молодым улыбчивым лицом и добрыми глазами. Он был в белом халате, под которым виднелись вытертые джинсы.
- Здравствуй.
Мне сразу понравился его голос. Спокойный, неторопливый, добрый.
- Здравствуй, - ответила я, не решаясь нагрубить.
- Меня зовут Игорь Михайлович Жук. Я здешний воспитатель. Пойдём-ка в мой кабинет, там и поговорим.
- Как тебя зовут? - спросил он первым делом, словно не читал моего досье.
А я не ответила. Я была заворожена видом, который открывался из окна, и самим кабинетом. Книги, книги - всюду были книги, и мягкие стулья, большой стол с кучей бумаг и разбросанными ручками. Но почему-то я знала, что это только кажущийся беспорядок. Если нужно, Док с лёгкостью иллюзиониста достанет нужную вещь одним движением. Окно распахнуто, из него виден лес, а белые занавески колышутся на ветру.
- Как тебя зовут, - повторил Док.
- Тётя Патти, - немедленно откликнулась я.
- Тётя Патти, - задумчиво произнёс он. - Я вот что хочу тебя спросить, тётя Патти, знаешь ли ты, почему тебя отправили к нам?
- Конечно, знаю, Док. Потому что остальные не могут меня выносить, и надеются, что вам это удастся лучше.
К тому времени мне исполнилось десять, тоска по дому поутихла, и бунтовать меня заставляли репутация и привычка. Ни одна "психушка" не спросила меня, Патти, чего ты хочешь? Все сразу начинали тыкать пальцами и придумывать дразнилки, на что я отвечала драками, стрельбой из рогатки и разными мелкими пакостями.
- А чего ты хочешь на самом деле, тётя Патти? - спросил Док, и я растерялась.
- Домой, - медленно ответила я.
- Ты, правда, хочешь домой или просто думаешь, что хочешь? - уточнил Док.
И я не нашлась с ответом.
- Домой я никогда не попаду, так? - спросила я, и вдруг начала всхлипывать.
- Пока не вырастешь, не попадёшь, - ответил Док, протягивая салфетку.
Я не собиралась распускать нюни, поэтому яростно вытерла глаза и с вызовом поглядела на Дока.
- Ну, так я заставлю отправить меня домой! Я не собираюсь околачиваться здесь чёртову уймищу времени и терпеть ваши вшивые порядки!
Я нарочно грубила, чтобы вывести его из себя, заставить закричать, вот тогда я бы смогла развернуться. Но Док просто молчал. И его молчание выводило меня из себя. Я вскочила с места, да так, что стул опрокинулся, и мрачно направилась к двери, намереваясь разнести вдребезги первое, что попадётся под руку, но меня остановило твердое:
- Вернись.
И услышала я это не ушами.
- А теперь послушай меня внимательно.
Док говорил короткими рубящими фразами, чтобы я печёнкой прочувствовала всю серьёзность положения. Он сказал мне, что это мой последний шанс. Если я не прекращу бузить, меня отправят не домой, а к умалишённым.
И я испугалась. И притихла, как мышка. А Док снова замолчал, но теперь он молчал, окутывая меня своим молчанием. Я поняла, что понравилась Доку, и всегда смогу называть его Док. А он будет звать меня тётя Патти. А это нравилось мне.
Дока не было в интернате, когда мы с Виком уезжали, и я не успела с ним попрощаться, но я направила в его сторону волну тёплой благодарности. Думаю, такой сильный эмпат, как Док, принял её и понял, от кого она.


- К тебе посетители, - сказал Лабораторный Док, заглядывая в палату.
- Кто? - удивилась я, но тут в проём просунулась чёрная борода, и я фыркнула: - Роман?
- Неа, - сказал голос Ники. - Бригада незадачливых булочников пришла навестить своего горе-патрона и принесла...
- Мороженое.
В дверях появился Вик с запотевшей вазочкой в руках.
- Палачи! Садисты! - завопила я. - Мне же нельзя мороженое! Ну, ничего, дайте только выйти отсюда, будете есть макароны с джемом до конца жизни!
- Тогда ты отсюда не выйдешь, - цинично заметил Павел, а потом все засмеялись.
- Мы пошутили. Это не мороженое, просто десерт - фрукты со взбитыми сливками.
- Я подумаю, прощать ли вам такую наглую ложь, - процедила я.
Тогда Вик набрал полную ложку десерта и поднёс ко рту. К своему рту. А сливки, между прочим, были посыпаны тёртым шоколадом.
- Отдай, это моё!
- Разве? - удивился Вик. - Тебе же нельзя.
- Всё, - я откинулась на подушку и скорчила страдальческую гримасу, - я зову Дока. Он вам не спустит издевательство над больной.
Уф! Я, правда, устала. А ещё меня потрясло переживание Вика, Ники, Павла и Романа, когда они увидели мою мину. Они искренне радовались, что я пошла на поправку, и вдруг оказалось, что до полного выздоровления дело не дошло.
- Эй, ребята, веселее, - сказала я, приподнимаясь. - Выкладывайте свои подношения, а заодно и последние новости. Что происходит в стенах нашей любимой Лаборатории?
Такой простенький вопрос поверг всех в замешательство.
- Эээ... ну... мы это... Работаем, - выдали они совместными усилиями.
Упс, это уже мой прокол. Я забыла, что нахожусь среди "физиков", а не "психов". Естественно, они работают, и больше ничего не происходит.
- А как вы тогда выкрутились с обедом?
- Пустяки, - махнул рукой Роман. - Мы подключили к повару один из моих запасных генераторов. Линию починили через три дня, но никто ничего не заметил. Кстати, раньше в случае обрыва мы, действительно, вели себя неадекватно. Отсиживались по домам или пихались позавчерашними бутербродами, если не могли отойти от установки.
- Между прочим, почему у Лаборатории нет собственного большого генератора на такой вот случай, а вы обходитесь маленькими генераторчиками в каждой лаборатории?
- Э...
Вот и всё, что они смогли мне ответить.
Пришёл Док и всех разогнал. Я заснула, донельзя утомлённая смехотворно малым разговорчиком, а "физики" занялись монтажом большого генератора для всей Лаборатории. Об этом я узнала, когда работы были закончены, и меня провозгласили "генератором идей".
Кто-то пытался ворчать, мол, одна идея, и уже "генератор", но на них шикнули: идея не одна, а целых три. А три - это закономерность.
Какие ещё три идеи?
Первая, перепрограммированный повар, вторая - лепёшки с джемом и чаем, и третья - аварийный генератор для всей Лаборатории.
Это мне гораздо позже рассказала Ника, показывая всё в лицах, так что несложно было догадаться, кто возражал, а кто встал на мою сторону. Впрочем, даже без лицедейства я могла ответить на такой вопрос.


ГЛАВА 4.

И СНОВА ЛАБОРАТОРИЯ


Едва я оправилась после болезни (пришлось проваляться в постели почти три недели - кошмар!), как решила довести до конца обследование Лаборатории. Прихватив блокнот с "интересностями", я прыгнула в пневмотрубу и приказала:
- До самого верха.
Стоп, я ведь ни словечком не обмолвилась о пневмотрубе. Это была потрясающая штука, почище всех лифтов вместе взятых. Не спрашивайте о принципах её работы, здесь я полный профан, зато о принципах пользования я расскажу с удовольствием. Начну с того, что ниша пневмотрубы была на каждом этаже, но я не сразу обратила на неё внимание. Потом я увидела, как один из "физиков" поставил в эту нишу груз, произнёс: "На два этажа вниз", - и груз исчез. Убедившись, что меня никто не видит, я тоже стала в нишу и сказала, что мне нужно на два этажа вниз, но с места не сдвинулась. Тогда я стала размышлять и смотреть, и увидела гладкий шест. Не успела я прикоснуться к нему кончиками пальцев, как стремительно заскользила вниз, и спуск замедлился перед самым приземлением.
В первую секунду у меня перехватило дух, но во вторую я вошла во вкус, схватилась за шест и приказала поднять меня на четыре этажа. Результат превзошёл все мои ожидания.
И вот поэтому я поднималась до самого верха, чтобы снова со свистом прорезать воздух, промчаться на немыслимой скорости, так, чтобы освещённые коридоры только мелькнули перед глазами. Потом движение замедлилось, и я оказалась на верхнем этаже.
А верхний этаж был пуст. Абсолютно пуст, только четыре стеклянных стены, море света и пустого пространства. Ни малейшего намёка на коридоры и перегородки. Почему?
Я спустилась на один этаж вниз, и попала к химикам, но сейчас они меньше всего меня интересовали. Так же, как и я их. Я вызвала лифт, и с удивлением обнаружила, что химический этаж - последний. Лифт дальше не идёт. Тогда я снова прыгнула в пневмотрубу и поднялась на один этаж. И оказалась в пустом стеклянном кубе. Неувязочка. Всё это очень странно. А если в обратную сторону?
- До самого низа, - приказала я и очутилась на первом этаже.
Ладно, "это интересно", но разберёмся с этим позже, когда будет достаточно информации.
- До самого верха, - приказала я, затем спустилась на этаж - да, лестницы тоже не было - и начала "инспекцию" оставшихся лабораторий.
Ничего "интересного" я в них не обнаружила, и спустилась в столовую аккурат к обеду.
Вы ещё помните о тёмных и заброшенных тоннелях и караулке? Фонарик-то я раздобыла, но обследовать тоннели не спешила. Во-первых, была занята тем, что приучала к себе "физиков", во-вторых, погода разнепогодилась, и без тёплой одежды соваться туда было чистым безумием. Поэтому, если я хотела разведать все по тихому и избежать вопросов по поводу уличной экипировки, спешить не стоило. И я вплотную занялась постом охраны.
Всё выглядело предельно просто: головной компьютер и десятка два экранов. На стене - простейшее устройство связи типа "говорить/слушать". Интересно, куда именно оно ведёт? В кабинете Вика я не заметила ничего подобного, да и снаружи караулки была только камера. Но ведь кто-то должен был пользоваться этой штуковиной, раз её здесь установили, не так ли?
Вентиляция работала исправно, доказательством тому - чистый воздух и пыль. Ну, пылью меня не испугать, тем более, я знала, с чем столкнусь, и захватила всё необходимое.
Порядок. Сажусь в удобное вертящееся кресло и запускаю систему. Несколько минут ничего не происходит, потом монитор оживает, а из крохотного динамика доносится:
- Привет, шеф.
- Привет, парень.
- Пароль принят, - отвечает компьютер.
Ого! А что было бы, если бы пароль принят не был? Мне не хочется об этом думать, да и времени нет.
- Давненько не заглядывал, шеф.
- Дела, парень, дела, - туманно отвечаю я.
"Хорошо, что у него нет голосового анализатора, как у Нильса", - думаю я, но тут он произносит:
- Шеф, а ты - женщина.
- Да, парень?
- Ага.
- Как ты узнал?
- Увидел.
На мониторе появилось изображение. Вот я вхожу в караулку, сажусь в кресло, восхищённо разглядываю "игрушки" и запускаю систему.
- Достаточно. У тебя есть голосовой анализатор?
Пауза.
- Устройство не обнаружено.
Так, и что мне делать дальше?
- И что мне теперь делать? - вслух спрашиваю я за неимением лучшего вопроса.
- Вопрос некорректен. Что должен делать я?
- А с чего вы обычно начинали, парень?
Ситуация начинает меня забавлять.
- С проверки работы системы безопасности. Выполнять?
- Нет, парень. Ты слишком долго спал, поэтому для начала сделай полную проверку работы системы.
- Это займет от трёх до восьми часов. Приступать?
- Приступай. Результаты проверки распечатай. Отставить!
Я обдумала ситуацию, находя правильные простые слова, ведь общаться приходилось с компьютером. Он не умеет отсеивать словесную "шелуху", читать мысли и разгадывать намёки.
- Приступить к полной проверке системы. После окончание перейти в ждущий режим, пока не услышишь пароль. Подтверждение.
- Полная проверка системы. Ждущий режим. Пароль.
Стоп!!!
Пароль необходимо сменить. "Физики" они, конечно, не суют нос не в свои дела, но вдруг найдётся какой-нибудь любопытный, и прости-прощай система?
- Меняем пароль, парень. Слушай новый пароль.

Варкалось, хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове3.

- Текст не имеет смысла, - лениво отозвался компьютер. - Вы не хотите ввести другой пароль?
- А я не просила искать смысл, - отчеканила я. - Это пароль. Он не должен иметь смысла. А ты не должен меня поучать, а обязан исполнять приказания.
- Принято, шеф, - скрипнул голос. - Тест пройден. Система подтверждает готовность к сотрудничеству.
- Ах, ты, чурбан железный! - вспылила я. - Тесты он мне устраивает!
Но потом спохватилась. Тестирование устроил не компьютер, а "шеф", который здесь всем заправлял. И молодец, что перестраховался. Значит, "парень" - никакой не пароль. И завтра, если бы я имела глупость не ввести собственный пароль, я могла бы до посинения долдонить "парень" или "привет, парень", но система была бы мертва и равнодушна. Наверное, если бы я пошла на поводу у компьютера и отказалась от "Бармаглота", он бы "умер" сразу.
"Да, хорошо быть "психом" с разносторонним образованием и тягой к фантастике", - думала я, насвистывая.
- Откуда ты такая весёлая, - спросил нагнавший меня Вик.
- Не откуда, а куда, - сказала я, - на ужин, конечно же.
Спросите, почему я не рассказала Вику о своих находках и действиях? Не знаю. Называйте, как хотите: врождённая осторожность, страховка, "дураку и начальнику пол дела не показывают", ваш вариант. Просто я решила повременить, не делать далеко идущих выводов, разобраться во всём самой, обдумать со всех сторон, а потом рассказывать и отвечать на вопросы. Тем более, что Вик оставлял желать лучшего, как помощник в подобных вылазках. Он бы попросту путался под ногами, а всё из-за невежества, порождённого ужасающе узкой специализацией.
- А что у нас сегодня на ужин? - нас догнали Роман, Павел и Ника.
Похоже, они становятся закадычными друзьями. Да, ничто так не сближает, как дежурство на кухне.
- Отбивная с картошкой под кисло-сладким соусом, - ляпнула я наобум.
- Звучит заманчиво.
- Но только звучит. На самом деле я не знаю, что будет на ужин.
И надо же, Нильс подал отбивную с картофельным пюре, и всё это под соусом. А ещё были пирожные к чаю, и сколько угодно хлеба и масла. Скажете, слишком? А попробуйте просидеть всю ночи или хотя бы её часть без сна, сразу узнаете, что думает по этому поводу ваш желудок. А многие "физики" таки ночевали в лабораториях, боясь оставить без присмотра готовый вылупиться опыт. Так что хлеб с маслом был очень кстати.
В этот раз я не спешила по уши закапываться в информаторий. Честно говоря, он мне порядком надоел. Всё, что мне нужно было, я оттуда скачала, причём довольно быстро. Вот что значит - неограниченный доступ. Так что теперь я насела на Вика.
- Где обещанные тесты? - спросила я его после ужина.
- Что?
- Забирая меня из... интерната, ты сказал... Цитирую: "Мы заложим серию экспериментов, которые помогут "физикам" слегка оторваться от земли, а "лирикам" - опуститься на землю".
- Как это у тебя получается?
- Что?
- Дословно цитировать слова людей.
- Не только слова, тексты тоже, - поправила его я, пожимая плечами. - Получается, и всё. Врождённая абсолютная память. Все, что я слышу или читаю, запоминаю всегда, полностью и с первого раза. Это выручало меня на всех уроках.
- Здорово.
- Я тоже так думаю. А знаешь, что сказал на это Док? Цитирую: "Абсолютная память вкупе с нормальными мыслительными способностями крайне редкое явление. И надо же было, чтобы этот дар достался такому оболтусу, как ты".
- Почему оболтусу? - удивился Вик, а я засмеялась.
- Это - нарицательное. Док всех нас называл оболтусами: девочек и мальчиков, карапузов и старшеклассников. А выпускникам он говорил следующее: "Ну, вот вы и переросли свое прозвище "оболтусы". Отныне и впредь вы - взрослые оболтусы"! Стоило кому-то спросить: "И как долго будет продолжаться это "впредь", - как Док ответил: "Пока не станете старыми дураками, вроде меня".
Смысл шутки до Вика не дошёл, но его взгляд обещал, что он крепко над этим подумает, и, может быть, поймёт, где собака зарыта.
Но я не собиралась отступать. Меня не так-то просто сбить с намеченной темы.
- Так что там с экспериментами? Провалились, не начавшись?
- Наоборот. Не начавшись, превзошли все ожидания. У меня было время подумать, и я пришёл к выводу, что это была чистой воды абстракция, эти эксперименты. Я, конечно, могу тебя прогнать сквозь все известные тесты, отдать в руки психологам для изучения, только знаешь что?
- Что?
Он меня заинтриговал.
- Думаю, это не имеет смысла. А знаешь почему?
- Почему?
- Потому что разгадка лежит совсем в другом месте. Ты поможешь мне её отыскать?
- Помогу.
- Замечательно.
Я видела, что он считает разговор оконченным и собирается уходить, но я его не отпущу, пока не узнаю всего.
- Но как я могу помочь? Что я должна делать?
- Ничего особенного. Будь собой. Оставайся такой, какая ты есть. Смотри. Слушай. Думай. Если что-то увидишь, услышишь или придумаешь, сразу приходи ко мне.
- Взаимно.
- Что? - удивился он.
- Если ты что-то увидишь, услышишь, придумаешь или просто захочешь поговорить, приходи ко мне. Мне можно задавать любые вопросы и рассчитывать на правдивые ответы.
- Например?
- Хочешь попробовать прямо сейчас? Заходи!
Он даже не заметил, что мы поравнялись с моей комнатой, я распахнула дверь и слегка подтолкнула его ладонью.
- Привет тебе, приют священный! - с пафосом сказала я, садясь на пол. - Падай.
- Что?
- В смысле, садись.
- А почему на пол?
- Можешь и на стул, но на ковре мягче. К тому же стул навязывает нам свои правила, официальность, а на полу ты можешь устроиться, как пожелаешь.
- Хм, странное убеждение, - отозвался Вик, но на пол всё же сел.
Я вспомнила, при каких обстоятельствах Вик уже сидел рядом со мной на полу, и спросила:
- Сыграть?
- Сыграй, может, ещё что-нибудь вспомню.
Вик только вздохнул, когда я опустила дудочку, и покачал головой. Зато он настроился на нужный лад, и мы смогли поговорить.
- Триша, а скажи, как... как вы жили в вашем интернате.
- Нормально жили, - откликнулась я. - Учились, играли, проказничали. Мою жизнь нельзя назвать выдающейся или примечательной. Я была обычной девочкой (я слегка покривила душой, но только слегка), разве что несколько странной.
- А в чём проявлялась твоя странность?
- Я любила бродить в лесу, слушать тишину, играть с деревьями, придумывать разных существ и населять ими лес. Я не могу тебе всего рассказать, ты сейчас не поймёшь.
- А когда я пойму?
- Когда поймёшь?
Я задумалась, и взгляд мой устремился к книгам.
- Вот, - я протянула ему тоненькую потрёпанную книжицу. - Когда ты печёнкой почувствуешь её, почувствуешь, что готов заплакать на последних страницах, ты будешь готов.
- Правда? - с надеждой спросил он, принимая книжку.
- Правда. Сразу предупреждаю, чтобы не переживал: тебе понадобится прочитать её не один раз и не два. Даже "психам" редко удаётся понять её после второго раза.
- Почему? - удивился он.
- Посмотри внимательно на неё. Книга называется "Маленький принц", и впервые мы читаем её в детстве, читаем, как обычную сказку. Потом всё меняется.
- Как?
- Ты должен узнать это сам.
- Я узнаю.
Он тихо попрощался и вышел.


- Варкалось, хливкие шорьки пырялись по наве, и хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове, - торжественно произнесла я, усевшись в кресло перед пультом.
- Привет, шеф, - квакнула система.
- Привет, парень. Как самочувствие?
- Прекрасное.
Я нахмурилась и забарабанила пальцами по подлокотнику.
- А поточнее?
- Ох, и зануда ты, шеф, - сказал компьютер, и тут я вспылила.
- Прекратить употребление неформальных выражений до дальнейшего распоряжения. Распечатать все варианты употребления неформальных слов и выражений. Приступай.
Компьютер промолчал, не было слышно и принтера, но через несколько минут из ящика стола вылезла лента бумаги. Я быстро пробежала её глазами, отмечая про себя, что шеф был не без чувства юмора.
Между прочим, вчера я угадала правильно, "Привет парень" было паролем, но после первого использования пароль следовало сменить, иначе в доступе к компьютеру будет отказано до возвращения "шефа".
- Парень!
- Слушаю.
- Включаем режим неформального общения. Внеси следующие поправки. Меняй "заткнись" на "утихни", "дурак" на "псих" с последующей коррекцией соответствующих фраз и выражений.
- Всё? - вкрадчиво спросил он.
- Всё.
- Лады, шеф, изменения приняты.
- Парень, а ты псих.
- Сам ты псих, - откликнулся компьютер.
- Утихни!
- Молчу, молчу.
- Вот так-то лучше. Шаг второй. Проверка всех систем наблюдения.
Ожили экраны, и под монотонное пояснение "парня" я вникала в работу системы.
Камеры, снабжённые микрофонами, были понатыканы почти везде, кроме кладовок и подсобок. Особое внимание стоило уделять камерам на входе-выходе из Лаборатории, ангару и силовой установке.
- Стоп, - напряглась я. - О какой установке идёт речь?
- Информация устарела. Установка демонтирована и вывезена из Лаборатории.
- Почему?
- А я почём знаю.
- Продолжай.
Из караулки можно было контролировать лифты (но не пневмотрубу!), блокировать любой этаж и выход из Лаборатории, отключить подачу света, воды... И прочее, прочее, прочее, что наводило на нехорошие мысли. Что здесь было раньше? Зачем "объект" так тщательно охраняли и принимали столько мер предосторожности?
- Парень, что здесь было раньше? - спросила я без надежды на успех.
- Лаборатория.
- Чем она занималась, кому подчинялась, кто оплачивал счета?
- Информация отсутствует.
- Кто руководил Лабораторией в твоё время?
- Информация отсутствует.
- Как это отсутствует? - ахнула я. - Как же тогда работала пропускная система, если у тебя не было данных о сотрудниках?
- Шеф, только не надо кипишевать. Перед консервацией объекта вся информация, которая не касалась функционирования данной системы, была изъята из памяти.
- Куда её поместили? Только не говори мне "Информация отсутствует"!
Не сказал.
Я остыла и сообразила задать несколько простых вопросов.
- Парень, у тебя есть схема этой Лаборатории.
Он не стал размениваться на слова, а вывел план здания в разрезе на монитор.
- Замечательно. Первый этаж покрупнее, пожалуйста. Куда ведут тоннели В и С?
- Работа по прокладке тоннелей В и С не была закончена по причине закрытия проекта.
- О каком проекте ты говоришь?
- Шеф, ты зануда.
- От психа слышу, - устало откликнулась я. - Ну, хоть чем-то ты должен быть полезен, а, парень? Иначе мне придётся тебя отключить.
- Не надо, шеф. Я полезный. Я только не знаю, чего вы от меня хотите!
Он перешёл на "вы", надо же.
- Разумное замечание... Я хочу узнать вот что... Какие функции кроме наблюдения ты можешь выполнять на данный момент?
- Контроль за лифтами, за этажами, пропускная система...
- Ты меня не понял. Я не хочу передавать тебе управление этой громадиной...
Я надолго замолчала, задумавшись.
- Шеф, ты уснул?
- Утихни, железка!
- ...Пока что мы не будем вмешиваться в работу Лаборатории, но ведь произойти может всё, что угодно, - задумчиво сказала я. - Ты сможешь взять здание под свой контроль?
- Смогу, шеф.
Я не думала, что такая надобность возникнет, но почему бы не подстраховаться. Запру его на пароль, главное, чтобы пароль был из числа таких, что не выпадет из головы в экстремальной ситуации, к примеру, "оболтус". Его я точно не забуду.
Не просто на пароль, размышляла я дальше, а на двухступенчатый. Если кто-то вдруг забредёт сюда, поймёт, что он работает, и произнесёт слово "оболтус", как на это нужно отреагировать? Стоп! Что пишет компьютер, когда "виснет"? "Система не отвечает". Точно, это отобьёт охоту у любого "физика" ковыряться дальше. А если это буду я, что я могу рявкнуть в ответ? Только грубость, до такого ни один "физик" не додумается.
Вы спросите, к чему такие сложности. Так вот, голосового анализатора у него не было, поэтому любого, кто скажет правильный пароль, он будет приветствовать как "шефа". А ещё я помню, как однажды Док сказал: "Если у вас нет паранойи, это не значит, что за вами не следят". Лучше перестраховаться, чем потом кусать локти.
- Парень, слушай команду. Пароль номер один: "Оболтус". Отзыв: "Система не отвечает". Пароль номер два: "Пошёл в задницу!" После этого берёшь контроль в свои руки и слушаешься меня, как родную мамочку. Отключаешь контроль по команде "отбой". Понятно?
- Программа принята.
- Проверка. Оболтус.
- Система не отвечает.
- Пошёл в задницу!
Пульт передо мною ожил, по экрану побежали точечки - два лифта находились в движении, третий мирно стоял на первом этаже.
- Лифт номер два поднять на три этажа вверх.
Кабинка послушно тронулась вверх.
- Стоп! - приказала я, когда она находилась между вторым и третьим этажом.
Лифт замер.
- Отлично. Вернуть лифт на исходную позицию... Отбой. Молодец, парень, хвалю.
- Спасибо, шеф. Что-нибудь ещё?
- Покажи-ка мне ещё раз карту... Так, пусть камеры постоянно отслеживают комнаты...
Я назвала ему номер кабинета Вика, зала заседаний, коридора "административного" этажа и входа в Лабораторию. Я не знала, зачем мне это нужно. Просто вспомнила капитана Блада и поговорку, которую он любил повторять: "Кто предупреждён, тот вооружён".
- Всё, парень. До встречи.
- До встречи, шеф.


ГЛАВА 5.

ЗИМА В ЛАБОРАТОРИИ


Какие ассоциации возникают у вас при слове "зима"?
Снег, сугробы, яркие огни, игра в "снежки", снежная баба, штурм снежной крепости, детвора на санках, мороз и Новый год, не так ли?
А вот и не так. Зима в лаборатории - скучнейшее время. Нового года я ждала со времени первого снега, но он так и не наступил. Вернее, календарный новый год пришёл, но праздника как такового не было. Тридцать первое декабря и первое января были рабочими днями, как все остальные дни в году. "Физики" приходили и уходили, питались в столовке и оставались в своих лабораториях столько, сколько того требовали обстоятельства. Мои робкие попытки устроить новогодний праздник не находили отклика ни у кого, даже у Вика, у него в очередной раз что-то не заладилось, и он улетел в Центр решать проблемы Лаборатории.
Я сказала себе, мол, ничего, тётя Патти, у тебя есть целый год для того, чтобы подготовить их, но на душе было пасмурно. Не радовали даже поздравления от Дока и знакомых "психов", и тот факт, что непогода снова отрезала нас от основной линии, но большой генератор справился с нагрузкой, и все признали полезность моей идеи.
А ещё мне перестали сниться сны. Я сообразила это незадолго до нового года, и попыталась вспомнить, когда я в последний раз видела сновидение. Вспомнила. Это было дважды. В первую ночь и в ночь, когда болезнь отступила, и я пошла на поправку. Так вот почему я не высыпаюсь, раздражаюсь чаще обычного и "дёргаюсь"!
- Вик, проблема, - хмуро сказала я за завтраком.
- Что случилось?
- Мне не снятся сны. Это ненормально. По крайней мере, для меня.
- Ах, это!
- Что это значит! Ты понимаешь, что я такая нервная именно из-за бессновиденьицы! Я не высыпаюсь, мне кажется, что я и спать-то не ложилась, а ты отмахиваешься!
- Я не отмахиваюсь, - устало пояснил Вик.
Н-да, он ведь тоже не в лучшей форме, заметила я.
- Понимаешь, это новая разработка. Называется сонный ретранслятор. Как бы это попроще объяснить? Сейчас он поглощает сновидения тех, кто ночует в Лаборатории, анализирует работу мозга, соотносит и обобщает. Когда проект завершится, мы снова будем видеть сны.
- Но зачем?
- Понимаешь, сонный ретранслятор напрочь исключит кошмары. Он будет... как там говорил Виктор? Ретранслятор будет поглощать и отсекать мозговую активность, связанную с продуцированием кошмаров, вместо этого станет проецировать что-нибудь спокойное и приятное. Это будет собирательный сон, составленный по эманациям всех работников Лаборатории.
- То есть, коллективный сон? Одно сновидение на всех?
- Нет... Все мы по-разному реагируем на одинаковые раздражители, поэтому и сновидения у нас будут разные, но, так сказать, на заданную тему.
- Ясно. Но я не могу не видеть сны. У меня как-то раз было такое. Три дня без снов, а потом...
- Триша, потерпи ещё немного. Разработка почти готова. Виктор говорил, что первое включение ретранслятора намечено на вторую декаду января.
Я только стиснула зубы. Вторая декада! До неё больше двух недель! И я не заметила, чтобы Вик сказал "десятого числа", а "вторая декада", это с десятого по двадцатое. Ладно, надо подумать, чем себе помочь.
И знаете, я придумала. Вернее, вспомнила. Я не слушала записи со времени приезда в Лабораторию. Самое время помедитировать.

ВИТАЛИЙ


Он шёл к Трише с радостной вестью. Испытания "сонного ретранслятора" назначены на сегодняшнюю ночь. Виктор только что покинул его кабинет, заручившись одобрением. Испытания в условиях лаборатории сна пошли успешно, можно апробировать прибор на большей аудитории.
Он постучал и распахнул дверь, не дожидаясь разрешения войти, и остановился на пороге. Триша сидела перед экраном в огромных стареньких наушниках. Они неплотно прилегали к ушам, и Виталий слышал звуки музыки. На экране сцена, люди с гитарами, на белом заднике - трансляция концерта очень далекого прошлого (это Виталий определяет по одежде). Немолодые музыканты и солист бегают и прыгают по сцене в лучах разноцветных прожекторов, огромная толпа перед сценой запускает "волну". Запись старого концерта проецируют прямо на музыкантов, она делает их фигуры призрачными, лица нечёткими, а тени образуют странные разрывы на изображении.
Виталий с удивлением замечает, что на сцене подростки, а за барабанами вообще девушка. Видимо, песня закончилась, потому что оператор даёт панораму зрителей. Они кричат, свистят, аплодируют. Виталий видит в первых рядах слушателей Тришу, совсем ещё девчонку. Она самозабвенно прыгает и хлопает вместе со всеми. Среди подростков - концерт в интернате Триши! - встречаются взрослые, но они с не меньшим энтузиазмом аплодируют. Один даже свистит в два пальца.
Что за безумие?
- Привет, Вик! - Триша говорит громко из-за наушников. - Я не слышала, как ты вошёл.
- Я стучал, - говорит он.
- Ага, - кивает Триша и останавливает запись.
Фигурки на экране замирают. Сейчас они выглядят ещё неправдоподобнее.
- Ты что-то хотел мне сказать? - Триша стащила наушники с головы, и теперь они болтаются у неё на шее.
- Сегодня состоится испытание "сонного ретранслятора".
- Правда? - радостно взвизгнула она. - Как же я рада! Я наконец-то увижу сон!
- Триша, - говорит он, движимый любопытством, - что ты смотрела?
- Так, ничего серьёзного, - но лицо расплывается в улыбке. - Любительская запись любительского концерта в нашем интернате. Хочешь послушать?
Она всегда правильно угадывает его желания. Интересно, как ей это удаётся?
- Хочу.
- Только... - начинает Триша, потом машет рукой и пожимает плечами.
Виталий догадывается, о чём она хотела предупредить, и почему передумала. Ему или понравится или нет. Виталий надевает наушники, а девушка перематывает запись. Она что-то ищет, находит, кивает сама себе, уменьшает звук и Виталий слышит гитару.
Тихо, словно крадучись на цыпочках, вступает второй гитарист, а потом мелодия срывается с места лавиной и погребает под собой Виталия. Он с головой окунается в мир неведомых звуков и непознанных слов... И ему это нравится!
Он не видит лица Триши, поэтому не может прочесть на нём удивление; он не знает, что настороженность на его лице сменилась восторгом; он не понимает, что только что совершил большой шаг вперёд.
- Не знаю, что сказать, - произносит Триша.
В её голосе - замешательство. Она размышляет не более трёх секунд, и протягивает Виталию диск.
- Это не то, что ты слушал. Но если тебе понравилось, то это должно понравиться ещё больше... Хотя, что я такое говорю? Никто никому ничего не должен... Я знаю, ты ждёшь совета, но я ничего не могу посоветовать. Для меня это большая неожиданность, чем для тебя. Я могу сказать одно: удачи!

ДЫХАНИЕ ПРОШЛОГО


Я так увлеклась прослушиванием старых записей, что не услышала, как в комнате появился Вик. Меня поразило его лицо. На нём светилось жгучее любопытство, и я, не вмешивая разум в действия, протянула ему наушники и нашла одну простенькую песенку.
Его лицо менялось, как в калейдоскопе. Любопытство, недоверие, интерес, радость, восторг. Я слышала понимание и не могла в это поверить.
Сухарь, бесчувственный чурбан, робот - так дразнили мы "физиков" между собой. И вдруг такое чудо. А может это не чудо? Все дети одинаковы. Они любят играть, из них бьёт фонтан любопытства и брызжет энергия. Они плачут, когда им больно, и смеются, когда весело. Если предположить, что эмоции "физиков" не исчезли, а просто уснули, тогда есть надежда разбудить их.
Я так увлеклась, что протянула Вику заветный сборник. Там были Стоунзы, Квин, Дорс, Лед зеппелин, Битлы и прочие почтенные рокеры разных стран и времён.
Что теперь будет? Я скрестила пальцы и загадала на удачу.
А ночью мне приснился сон. Я так обрадовалась сновидению, что моментально проснулась. Сон! Настоящий сон! Мне снится сон! Обрадованная, я снова уснула, и перенеслась на пятнадцать лет в прошлое.
Утром о моём сне знала вся Лаборатория.
- Триша, что это было? - спросил Вик за завтраком.
- Нет, это я хочу спросить тебя, что это было. И не тебя, а Виктора. Почему вы видели мой сон? И пока не узнаю, не пророню ни словечка!
- Понимаешь, Патриция. Я не спал и наблюдал за приборами. Мы включили ретранслятор, и некоторое время всё было как обычно. Потом приборы зафиксировали сильный всплеск эмоций, и тогда ретранслятор, определив их, как очень положительные, стал транслировать на всех. Так и получилось, что все оказались в плену твоего сна.
- И как это было? Ах, да! Ты же не спал!
- Спала Кора, моя ассистентка, а так же я опросил нескольких человек. Они видели что-то размытое, нечёткое, словно в тумане. Единственное, что было однозначно, всех их во сне звали Патриция Макгрегор, или, по крайней мере, так к ним обращались посторонние взрослые.
- И как быть дальше? Теперь мы будем видеть сны друг друга?
- Нет, что ты! - поспешил заверить Виктор. - Я отрегулировал "ретранслятор". Думаю, что теперь он будет работать, как надо.
- Послушай, а зачем ты вообще возишься с этой штуковиной? Почему людям нельзя снить что угодно, как раньше?
Он уставился на меня, как на умалишённую, а я усмехнулась. Как же, оскорбила его детище, усомнилась в нужности экспериментов.
- Чтобы больше не снились кошмары, - ответил Виктор. - Вот для чего я строил ретранслятор.
- Тогда ты отрегулируй его, ладно. А то следующей ночью мы проникнем в твои сокровенные тайны и желания.
Он расслабился и улыбнулся.
- Настрою самым лучшим образом, не волнуйся.
К сведению, до конца отрегулировать транслятор ему так и не удалось, время от времени мы видели общие сны, а потом проект вовсе закрыли.
В коридоре меня ждал Вик.
- Расскажешь теперь, что это было? - спросил он.
- Расскажу, - буркнула я. - Только не может быть, чтобы ты не был в курсе. Мне снился распределитель.
- Какой распределитель? - удивился Вик, и я поняла, что он действительно ничего не знает.
Тогда я начала с самого начала, как прилетел большой транспорт и нас, детишек, отвезли в какой-то город. Медосмотр я опустила, как несущественное, и перешла к тому, что видела во сне, что вспоминала во сне.
- Пока мы обедали, я успела перекинуться парой слов почти со всеми. Они были похожими на меня - дети из затерянных деревенек и посёлков. Образование было хаотичным, далеко неполным, но достаточным для нашего образа жизни. Среди нас не было ни одного умника или дурака, обычные дети, но на каждом из нас лежала "печать гениальности", как сказал один из тех, кто приходили на нас посмотреть. Нужно было только выявить наши таланты и "целенаправленно развить".
Нас отвели в большую комнату, разделённую на две части. Напротив двери стоял шкаф, слева - столы, стулья и настольные лампы, а справа у окна свободное пространство лишённое мебели. Нам сказали, что мы можем брать любые вещи и делать всё, что заблагорассудиться. Мы так и поступили. Первым делом ринулись к шкафу, в котором были свалены кисти, краски, куски картона, комки пластилина, головоломки, мозаики, калькуляторы, линейки, ручки и карандаши, тетрадки и книжки, гармошки, и много всякой всячины.
И мы разделились на две группы. Одни завладели книгами, тетрадками, ручками и линейками, головоломками и циркулями, а вторые - музыкальными инструментами, красками, бумагой и этюдниками. Одна я не знала, куда приткнуться. Юные "физики" - ярко выраженные интроверты. Они замкнулись в себе каждый со своей заморочкой, и постороннему не было места подле них. Юные "лирики", напротив, яркие экстраверты. Несмотря на то, что каждый выбрал себе занятие по душе, они образовывали одну группу, болтали, смеялись, занимались каждый своим делом и при этом не мешали друг другу.
Я честно пыталась найти своё место, но меня не привлекала ни молчаливая сосредоточенность "физиков", ни разношерстное веселье "лириков", поэтому я достала свирель... Нет, не эту дудочку. Тогда у меня была настоящая свирель, сделанная мастером своего дела, моим дядей. Так вот, я села на подоконник, прислонилась к стене и стала играть в своё удовольствие, с каждой нотой отчуждая себя от остального мира.
Я не заметила, как подошёл взрослый.
- Тебя зовут Патриция Макгрегор, - сказал он. - Почему ты не занимаешься с остальными детьми?
Я пожала плечами и сказала, что мне с ними неинтересно.
- А почему ты сидишь на подоконнике? - не унимался он.
- Чтобы смотреть в окно, - ответила я.
- А почему ты не стала играть с ними? - он указал на мальчишек и девчонок, которые импровизировали в ансамбле.
- Я так не умею, - ответила я.
Тогда он взял меня за руку и повёл в другую комнату. Это была лаборатория. Люди в белых халатах заверили меня, что больно не будет и мне не надо бояться. Просто они хотят узнать, насколько я умная. И понеслось.
Задачи, головоломки, ребусы, тесты на сообразительность, проверка слуха, голоса, умения играть и петь "с листа". Вся эта карусель продолжалась дня три. А потом они собрались все вместе. Имён своих они мне не назвали, но чтобы хоть как-то их различать, я называла их Высокий, Худой и Глупый. Один, как ты понимаешь, был выше других, второй самых тощий, а третий явно был психологом, потому что приставал ко мне с дурацкими тестами.
- Уникальный случай, - сказал Высокий.
- Не настолько уникальный, как может показаться, коллега, - возразил ему Глупый. - Таких, как она, довольно много. Просто подобного случая до сих пор не было в практике нашего распределителя.
- И что нам делать? - спросил Худой. - Определим её наобум? У девочки высокие мыслительные способности и неплохие задатки в области искусства. Куда она пойдёт?
- В "психушку", - сказал Глупый.
- Куда? - поперхнулся Худой. - К умалишённым?
- Нет, в интернат для таких, как она - для детей с нарушением психической деятельности.
- А что, такие интернаты существуют? - удивился Высокий.
- Коллеги, вы совершенно отстали от жизни, - вздохнул Глупый и велел мне собираться.
- Понимаешь, Вик, они говорили обо мне в моём присутствии так, словно я была мебелью. Мне потом объяснили. Я не была ни "физиком", ни "лириком", значит, меня можно не принимать в расчёт. И я рассердилась.
Конечно, во сне реальные события давно минувших дней причудливо переплелись с настоящим и недалёким прошлым, поэтому понять, что к чему было непросто. Я рассказала Вику только то, что касалось распределителя. Для начала этого было достаточно.
- А теперь хватит о грустном, - решительно сказала я. - Ты слушал диск?
- Да.
- Понравилось?
Я могла бы не спрашивать, я слышала радость и счастье, но в общении с обычными людьми принято пользоваться словами. Даже с Доком мы никогда не общались с помощью эмпатии, просто во время разговора подкрепляли слова эмоциями. И были довольны друг другом.
- Понравилось. А у тебя есть ещё какие-нибудь записи? А что ты слушала вчера? - загорелся он.
- Записи у меня есть, но ты сначала послушай этот диск с недельку, потом я дам тебе другой.
Он подумал, потом кивнул.
- Ты права. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. Это слишком необычно, слишком отличается оттого, что я раньше знал... Или не слишком...
- Вик, ты что-то вспомнил, - осторожно спросила я.
- Не знаю, - неуверенно ответил он. - Мне кажется, что я вот-вот вспомню, но...
- Не спеши. И зови меня, если что. Договорились?
- Да, но... Я могу не успеть тебя позвать, если это захватит меня врасплох, как тогда, помнишь?
- Помню, - просто отвечаю я.
А что я могу ему сказать? Что его страх так испугал меня, что я долго не могла уснуть? Не могла. И не сказала.

ВИТАЛИЙ


Тропинкой в прошлое стала не музыка, как в прошлый раз, а "Маленький принц". Оставшись один в своей комнате, Виталий несколько раз произнёс вслух название, словно пробовал его на вкус. Что-то смутное шевелилось в нём, что-то пыталось пробиться сквозь плёнку забвения. Но тщетно. Виталий отбросил прочь все мысли, разделся и улёгся в кровать.
- Маленький принц, - ещё раз произнёс он, вглядываясь в нарисованного мальчишку с соломенными волосами, в зелёном костюмчике и жёлтом развевающемся шарфе.
Картинка была знакомой.
Виталий стал читать. Удав снаружи и изнутри вызвал непонятную щекотку в памяти, но только при виде ящика с барашком нахлынула лавина образов, запахов и звуков, извлечённых из прошлого.

Папа подарил ему "Маленького принца" в семь лет. К тому времени Виталик уже два года, как умел читать, но своих книжек у него не было. Он не спрашивал почему, где папа и мама берут книги, которые он читает, и куда они потом деваются. Он думал, что так должно быть, и не задавал вопросов. Но вот однажды папа пришёл домой, сияя от радости:
- Виталик, сынок, посмотри, что я тебе принёс. Это будет твоя собственная книга!
- Моя собственная? Это как? - спросил он.
- Это значит, что она останется с тобой навсегда. Я не заберу её, когда ты прочитаешь.
- А разве так бывает?
- Бывает. Ну же, бери!
Он взял, но успел посмотреть только картинки и прочитать совсем чуть-чуть, до ящика с барашком, как мама позвала ужинать.

Виталий пришёл в себя оттого, что его гладили по спине. Он открыл глаза, увидел плечо и понял, что отчаянно цепляется за кого-то, боясь закричать. Когда его перестало колотить, он отстранился и увидел Тришу.
- Триша? Как ты здесь оказалась?
Ты меня позвал, хотела ответить Триша, но успела взять себя в руки и сказала:
- Шла мимо и услышала странный звук. Я постучала, но ты не отозвался, тогда я вошла, и увидела, что тебе страшно.
Она не стала рассказывать о чёрных волнах паники, которые слышала. Она чувствовала, что Виталий на грани помешательства из-за безымянного ужаса и медленно соскальзывает в неведомое. Он не видел Тришу, но, видимо, почувствовал возле себя живое существо и потянулся к ней руками и чувствами. Трише ничего не оставалось, как обнять его, настойчиво звать по имени, говорить, что всё хорошо.
- Что случилось, Вик? - спросила она, и Виталий почувствовал, что не может молчать.
- Я вспомнил... Когда меня привезли в питомник и начали обследовать, я мало что помнил.
"Как тебя зовут, мальчик?" - спрашивали меня.
"Виталик", - отвечал я.
"Как твоя фамилия, мальчик?"
"Не помню".
"Как звали твою маму?"
"Мама".
"Как звали твоего папу?"
"Папа".
Это продолжалось довольно долго, пока они не поняли, что всё бесполезно: мой мозг закрыл эту часть воспоминаний. Значит, будет лучше не будить память. Моё имя настоящее, а фамилия и отчество - условные. Я даже не знаю, кто дал их мне. А сегодня я вспомнил.
Мою маму звали Мила. Людмила Ивановна Короленко. А папу - Виктор Петрович Короленко. Мой папа был учёным, физиком, но после Вспышки он стал никем. А мама... Она писала картины.
Откуда я знаю, что надо говорить "писала" картины, а не "рисовала"?
После Вспышки они оказались не у дел, не сразу, постепенно, но их вытеснили другие физики и псевдо-художники. Триша, мои родители были "психами", а я - сыном "психов". Меня дразнили на улице, и однажды, когда я повторил в доме дразнилку про "психов", папа взял меня за плечи и, сильно встряхивая, сказал:
- Мальчик, если ты недостаточно умный для того, чтобы не повторять подобные глупости в собственном доме, то послушай своего отца. Не стоит говорить такие слова, особенно при маме. Ты хочешь её огорчить или расстроить? А то, что болтают другие дети, чепуха, не стоящая выеденного яйца. Так и запомни.
С тех пор никто не произносил в моём присутствии слова "псих". Я научил их вежливости. Это стоило мне нескольких синяков и "дуэли на извилинах". Ты, наверное, не знаешь, но они долгое время были в ходу у подрастающих "физиков". Нужно было как можно быстрее и остроумнее решит несколько задач.
Триша чувствовала, что Виталий будет говорить о чём угодно, только бы не возвращаться к безымянному ужасу, и подтолкнула его.
- Вик, что именно ты вспомнил?
- Вспомнил...
День, когда папа подарил Виталику книгу, ознаменовался не только этим. На ужин к ним приехал папин ученик - сын папиного коллеги, с которым они когда-то вместе работали. Сначала было шумно и весело, потом взрослые ушли в папин кабинет, а Виталик остался в комнате читать. Но не успел он прочитать нескольких страниц, как из кабинета послышался резкий папин голос:
- Нет, нет и ещё раз нет! - говорил папа. - Вы не слушали меня тогда, не хотите слушать теперь. Какие доказательства вам нужны? Вы отмахнулись от расчётов, но тем самым вы не отменили действие прибора.
Гость что-то забормотал.
- А я говорю, это чушь!
Опять бормотание.
- Если вы не остановитесь... Я найду способ вам помешать. Вы забыли, что я был одним из проектировщиков прибора? Я выпустил джина из бутылки, я же загоню его обратно!
Они вышли из кабинета, красные, разгневанные.
- Вы всё-таки подумайте, - вкрадчиво произносит гость.
- Чтобы ноги вашей не было в моём доме! - кричит папа.
Он сейчас страшный. Таким его Виталик никогда не видел. Но гость не пугается и спокойно уходит. К папе подходит мама.
- Витя, опять, да? - спрашивает она, и в голосе её сквозит страх и беспокойство.
- Ми-ла! - раздельно произносит отец. - Они не хотят понять, что прибор нужно уничтожить. Я боюсь его. Боюсь за тебя, за сына, за всё человечество! Что будет с нами, если прибор и дальше будет работать? Мне страшно представить.
Ему страшно! Его папе, которого Виталик считал образцом силы и мужества, страшно! От этого страшно и самому Виталику.
- Папа! - тоненько вскрикивает он, подбегая к отцу.
- Сынок...
Голос у отца усталый, грустный.
- Безобразно мы себя вели, да, малыш? - спрашивает он. - Извини, такого больше не повторится.
Виталий замолкает, а Триша берёт его за руку.
- Дальше! - это звучит почти как приказ.
- Такого больше никогда не повторялось. На следующий день они погибли. Но я не знаю как, не помню! Почему я остался жив? Мне страшно...
Триша понимает, что это страх мальчика, который не может вспомнить, что же он видел. Этот страх такой сильный, и Трише кажется, что её засасывает в бездонный чёрный колодец.
Проходит немного времени, Виталий успокаивается, но в глазах у Триши по-прежнему черным-черно от страха.
- Оказывается, я ничего не обещал папе, - говорит Виталий почти нормальным голосом. - Это было ложное воспоминание. Но почему? Зачем я его помнил?
- Может, затем, чтобы не помнить настоящее прошлое? - говорит Триша.
- Может, - соглашается Виталий.
Теперь он видит, что сидит полуобнажённый на разбросанной постели. Ему стыдно, и он поспешно натягивает на себя одеяло.
- Я рада, что у тебя уже всё в порядке, - говорит Триша, поднимаясь. - Спокойной ночи.
- Спокойной ночи и... Спасибо, что зашла.
- Всегда пожалуйста, - откликается она и выходит из комнаты.


В тот день, вернее, в ту ночь я не могла уснуть. Я слышала его страх, и он был страшен своей неизвестностью. С родителями Вика случилось нечто по-настоящему ужасное, но пока он не вспомнит, страх останется непобеждённым. Надо положиться на время и здравый смысл. Когда-нибудь он вспомнит, и я помогу ему пережить этот ужас, помогу избавиться от него. Главное, вытряхнуть из себя отголоски страха Виталия, и тогда всё будет хорошо.
Если бы не позднее время, я бы позвонила Доку, и он сразу поставил бы меня на ноги метким и хлёстким замечанием. Но пока ночь на дворе, нужно собраться с духом и перетерпеть. Я уверена, что утром страх уйдёт, и в следующий раз не сможет застать меня врасплох. Но та ночь была очень длинной.

Желудок издал тихий вкрадчивый звук. Первое предупреждение.
- Вик, мы проболтали до обеда. Снова начнут говорить, что ты уделяешь мне слишком много времени и манкируешь обязанностями.
- Пусть только попробуют, - усмехнулся Вик. - Я нагряну к ним с проверкой, буду придирчивым и мелочным. Вот тогда пусть попробуют попищать про манкирование обязанностями. Тоже мне, понимаешь, манкирую!
И мы пошли обедать.


ГЛАВА 6.

СТАРИК


Однажды утром, когда, несмотря на февраль, солнце светило почти как весной, я проснулась с твёрдым убеждением, что больше не могу смотреть на унылую одежду "физиков", и вспомнила о Гансе. Вот кто мне поможет!
- Как далеко я могу зайти? - как бы невзначай обронила я после завтрака.
- Что именно тебя интересует? - осторожно спросил Вик.
- Ты говорил, что я могу ходить, где заблагорассудится, и делать всё, что угодно, если это не выходит за рамки закона.
Я начала издалека. Для того, что я задумала, недостаточно просто перепрограммировать повара. Нужны деньги, которых у меня не было.
- Давай так. Ты мне расскажешь, чего ты хочешь, а я уточню твои полномочия.
"Полномочия! Ну и словечки", - поморщилась я, а вслух сказала:
- Я тебе, лучше, покажу. У тебя есть... часа три свободного времени?
Я знала, что он не откажет. Вик всецело отдался какой-то своей цели и для этого связал себя мною. Его не раз и не два попрекали, что он слишком много времени уделяет "психу" - естественно, за глаза. Однако многие оценили выходку с поваром, другие мои подсказки, и растеряли часть предубеждений.
Вик упорно искал нечто, ведомое только ему, и чтобы найти, не упускал ни единой зацепки: выслушивал идеи, отвечал на вопросы, проводил со мною бездну времени. Мне было дозволено - кощунство с точки зрения многих работников Лаборатории - в любое время дня и ночи входить к нему просто без стука, и несколько раз я попадала на совещания или сеансы правительственной связи. Но даже в этих случаях он выслушивал меня.
- У меня есть столько времени, сколько тебе понадобится, - сказал он, но взгляд его невольно скользнул по столу, где лежали кипы бумаг.
- Я не задержу тебя дольше, чем нужно. Полетели!
Я ввела адрес в компьютер леталки, предоставив автопилоту выбирать курс, а сама приклеилась к окну, и отлепилась от него, когда мы подлетели к городу.
- Давай проверим, - сказала я, оборачиваясь к Вику, - сможешь ли ты на глаз отличить "физиков" от "лириков" и "психов"?
- Как?
- Просто смотри.
И он смотрел. И ему не нравилось то, что он видел.
Это было сложно не заметить, но многие умудрялись не видеть очевидного. С одной стороны были "физики" в чопорных унылых костюмах, с прилизанными волосами, постными хмурыми лицами. С другой - "лирики", чьё одеяние было вызывающей кричащей безвкусицей, переходящей в вульгарность. Казалось, они соревновались, кто кого переплюнет по нелепости внешнего вида. Большое внимание уделялось боевой раскраске, - в прошлом макияж, - пирсингу, татуировкам, маскам и парикам. Редкие "психи" были золотой серединой между унылостью "физиков" и вульгарностью "лириков".
- Одежда, - прошептал потрясённый Вик, а я кивнула.
Он понемногу учится не просто смотреть - видеть.
Кстати, сам он одевался почти как "псих". Даже официальные костюмы у него казались менее чопорными, чем у остальных, хотя, явно, были сшиты по одному заказу из одинаковой материи по одному фасону.

Место, куда мы направлялись, называлось "Лавка готового платья", и всем здесь заправлял старик-"псих" с грустными глазами. Он шил и продавал одежду так же, как шил и продавал до Вспышки. Его "готовые платья" отличались простотой и элегантностью, изяществом линий и добротностью покроя. Если вам нужен был деловой костюм для женщины за тридцать, вы получали именно его, а не причудливую смесь детской пижамы с динозавриками, подростковой блузки и кимоно.
А ткань, из которой он шил! Её сразу хотелось пощупать, огладить ладонью, ткнуться носом и с наслаждением втянуть её запах.
А запах! Одежда Ганса не пахла "фабричным" запахом новой одежды. Она благоухала так, словно её выстирали в горном ручье, высушили на ветру, прогладили раскалённым утюгом и сложили в шкафу, переложив листьями табака и цветами лаванды. Вот как здесь пахло.
Я толкнула дверь, и мы окунулись в уютный полумрак. Над головой негромко звякнул колокольчик, и в центре свободного пятачка материализовался хозяин магазина.
И, конечно, он меня узнал, хотя в последний раз мы виделись лет десять назад.
- Патти, детка, какими судьбами!
- Хочу кое-что приобрести в твоей лавке.
Ганс никогда не говорил "магазин" и "купить", только "лавка" и "приобрести". "Психи" его понимали и играли по его правилам, а не "психи" сюда не захаживали.
Ганс вопросительно изогнул бровь, а я посмотрела на Вика, запрашивая "подтверждение полномочий". Он кивнул, не глядя на меня. Я знала, чего он хочет, а потому мысленно подтолкнула, и он потопал к чудной замшевой куртке.
Я вовсе не собиралась менять гардероб всей Лаборатории, - такие кардинальные действия повергли бы всех в глубокий шок. Начинать надо с малого, чем я занималась тщательно и самозабвенно.
Ганс быстро понял, что я ищу, поэтому выволок из подсобки несколько коробок со всевозможными шарфами, шарфиками, платками, галстуками, шляпками, перчатками, брошками, камеями, заколками для галстуков, и я зарылась в них по уши. Затем, к куче внушительных размеров я добавила куртку, приглянувшуюся Вику, хотела было начинать ритуал прощания, как вдруг меня позвали.
Вы знаете, о чём я? Так иногда бывает. Ты ни о чём не подозреваешь, но вдруг слышишь зов, и понимаешь, это именно то, что тебе нужно. Противиться зову можно, хотя лучше всего ему потакнуть. Но сегодня я не собиралась этого делать.
А позвало меня вечернее платье. Если учесть, что я всегда ношу брюки или джинсы, и надевать мне его абсолютно некуда, это было более чем странно.
Ганс увидел, куда я смотрю, заскользил к вешалке, снял платье с плечиков, и вложил в мои руки.
Вик явно хотел что-то сказать, но Ганс его опередил.
- А это, юная леди, примите в подарок от старика, чьи очи имели несказанную радость увидеть истинную красоту. Это подарок от меня, молодой человек, - он повернулся к Вику, - но если вы захотите подарить что-либо своей даме, выберите...
И Ганс осёкся, признав, наконец, в моём спутнике "физика", поэтому не досказал "выберите на свой вкус", потому как знал: вкус "физиков" находится в зачаточном состоянии.
Старик одарил меня взглядом, в котором ясно читалось - твоя работа? - удивление и одобрение, поманил Вика за собой и что-то зашептал ему, глядя поверх его плеча прямо мне в глаза.
О, незабвенное искусство чтенья по губам! Как бы я жила все эти годы без тебя?
- Молодой человек, вы запомнили, где находится моя лавка? Если вы захотите приобрести что-нибудь для неё, приходите к старому Гансу, и он сделает выбор на свой вкус, но это несомненно понравится, - тут он сделал крошечную паузу (не будь я "психом", не заметила бы) - вашей Трише.
Ай, да Ганс! Ай, да старик! Он знал, что я умею читать по губам, и специально стал так, чтобы я его прочитала, настойчиво глядя в глаза, на случай, если я не сразу об этом догадаюсь. Но как он узнал, что Вик зовёт меня Тришей, он за всё время не проронил ни слова. И эта многозначительная пауза, и это "вашей Трише". Что всё это может значить?
Да, Ганс, и почему ты европеец? Тебе больше подошли бы раскосые глаза и многозначительная улыбка.
Но Вик тоже не сплоховал. Они стоили друг друга - два изваянья из тонкого фарфора с масками вместо лиц, ой стоили! Похоже было, что они застыли навсегда, но я слишком устала, чтобы ждать.
"Вик!" - позвала я его. Подействовало. В последнее время Вик стал чутко реагировать на мои мысленные прикосновения, быстро откликался, когда я звала его по имени, если, конечно, был неподалёку. Меня это радовало и немного беспокоило. Я чувствовала, что тоже стала сильнее реагировать на его эмоции. Мне не составляло труда узнать о его настроении, забрать излишки раздражения, гнева или передать недостающей решимости, твёрдости, бодрости.
- Милый Ганс, спасибо тебе за радость приобретения, - начала я вычурное прощание, - но пришло время нам отправляться восвояси.
- Патти! Что ты такое говоришь. Это мне, старику, приятно, что его посетила такая молодая леди, как ты.
Я не сдержалась, фыркнула.
- Ганс, скажи мне по секрету, когда я успела стать леди? - полушёпотом спросила я его, и мы засмеялись. - До свидания, старина!
- До свидания, Патти. И помните, молодой человек, что я вам сказал.
- Да, я запомнил, - кивнул Вик, помогая мне управляться с коробками. - Спасибо.
- Почему ты не спрашиваешь, что сказал мне Ганс? - поинтересовался Вик на пол пути в Лабораторию.
- Во-первых, он сказал это тебе, во-вторых, его слова предназначались исключительно тебе, а я не знаю, как у тебя с хранением секретов. Вдруг, я начну спрашивать, а ты расколешься? Будешь потом жалеть. Я узнаю, когда придёт время.
Он удивлённо промолчал.
Удержалась бы я от расспросов, если бы не прочитала слова Ганса по губам, спросите вы. Удержалась бы. Так нас учил Док. Расспросами ничего не добьёшься. Все вопросы надо задавать в правильное время и в правильной форме. И быть уверенным, что ты хочешь услышать ответ, а тот, кого ты спрашиваешь, не станет раскаиваться, что разоткровенничался. Так то!

Раздача "слонов", то бишь подарков, проходила в обстановке даже отдалённо не напоминающей торжественную. Я попросила Вика изобрести какой-нибудь формальный повод для столь необычного действа.
- Ничего не надо изобретать, - сказал Вик. - Через три дня исполнится пять лет с того дня, как работа Лаборатории дала первый положительный результат.
- А по-человечески, - укорила я его.
- Пять лет назад Василий Михайлович нашёл лекарство от рака.
- Замечательно! - радостно воскликнула я. - Тогда помоги мне, пожалуйста.
Целый день мы разбирали подарки, упаковывали и надписывали их. И это было ужасно утомительно, ведь сотрудников Лаборатории было ни больше, ни меньше, а ровно четыреста двадцать и я.
За обедом Вик, одетый по такому случаю в свой самый лучший костюм, встал, попросил тишины и произнёс:
- Друзья! Мало кто из вас помнит, но ровно пять лет тому назад наш дорогой доктор медицины и просто доктор Василий Михайлович вместе со своими ассистентами завершил испытания своего лекарства от рака.
Вик приблизился к столику доктора.
- Дорогой наш доктор. Мы хотим поздравить вас - и всех нас - с этим успехом. Ведь это был не только ваш триумф. Этот день стал настоящим становлением нашей Лаборатории.
Я слегка поморщилась. Слишком вычурно и пафосно... Но подействовало! Все стали хлопать, поздравлять друг друга. Я слышала удивление и радость, а потом, когда из пищераздатчика, предваряя обед, выплюмкнулись подарки для остальных, в столовой воцарилась настоящая радость. Кстати, это был один из тех очень редких случаев, когда к обеду спустились все без исключения, поэтому радость была шумной и весёлой, как для "физиков".
А потом все подходили к доктору и поздравляли его, вспоминали собственные успехи, успехи коллег, поздравляли друг друга, началось всеобщее братание, и продолжалось до того момента, как Дик и Джордж не закричали:
- Проспали!!!
Я успела отсечь их от толпы и погнала по коридору.
- Что случилось.
- Реакция...
- Синтез...
Они задыхались от отчаяния.
- Какой этаж?
- Восемнадцатый! Не успеем!
- Успеем, - и мы взмыли вверх.
Они даже не заметили, что оказались в пневмотрубе и свой этаж называли уже там.
Миг, - и мы врываемся в лабораторию, Дик выключает установку, Джордж развинчивает клапаны, чтобы стравить давление. Потом они в изнеможении падают на табуретки.
- Успели... Успели... Если бы не ты...
- Пустяки, мальчики! А что это у вас?
Они переглянулись, соображая, как бы объяснить "чайнику", что они делали, потом Дик сказал:
- Результаты двухмесячной работы. Это промежуточный этап, и если бы рвануло, то пострадала бы эта лаборатория и наша гордость. И всё пришлось бы начинать сначала.
- Ясно, - сказала я. - Но вы хотя бы таймер какой-нибудь выставили, что ли.
- Таймер? - тупо переспросил Дик.
- Таймер! - закричал Джордж. - Тупицы! Имбецилы! Идиоты! Нет, ты мне скажи, почему мы не подумали про таймер!
- А до того ли нам было? - мягко возразил Дик.
- Нет, и всё же...
Я тихонько покинула братьев. Пусть сами разбираются со своими экспериментами, а меня в столовой дожидается мороженое. Если, конечно, ещё дожидается.


ВИТАЛИЙ


Когда Триша убежала следом за Диком и Джорджем, бросив на столе своё любимое мороженое, Виталий знал, что ему делать. Он хотел поговорить с Тришей, обсудить этот неожиданный всплеск эмоций, радость его "физиков". Он даже представить себе не мог, что кто-нибудь из них может забыть об эксперименте. Всё это было странным, удивительным и новым.
- Нильс!
- Да, Вик?
- Ты можешь доставлять еду куда-нибудь ещё, кроме столовой.
- Да. Все комнаты оборудованы пищеприёмником.
- Правда?
Нильс промолчал. Что ж, поделом мне, подумал Виталий. Это машина, а машина не лжёт.
- Понимаешь, Нильс, я никогда не видел... э... пищеприёмника.
- Его не нужно видеть, - ответил повар.
- А как тогда... делать заказ?
- Через коммуникатор. Я отслежу, откуда пришёл сигнал, и отошлю туда заказ.
- Как с тобой связаться?
- НС-134-98. Это мой номер. Хочу предупредить об одном. Мои функции на данный момент сильно ограничены, и я не могу прислать что-либо кроме мороженого, которое осталось после сегодняшнего обеда.
- Нильс, дружище, именно мороженое меня интересует в первую очередь! Наша тётя Патти не успела съесть свою порцию, она безобразно растаяла, а я хочу сделать ей сюрприз.
- О, понятно! - откликнулся Нильс. - Это будет здорово!
- Почему?
Виталия заинтересовала странная реплика повара. Это же машина, она не может испытывать чувства! Хотя он мог поклясться, что слышал в механическом голосе нотки удовлетворения.
Нильс молчал долго, и Виталий хотел уже уходить, когда услышал:
- Это сложно объяснить, Вик. Я долго стоял здесь и готовил для вас. Но это была не еда, а просто пища. А потом пришла тётя Патти, заговорила со мной, заставила вспомнить старые навыки, былые времена. Раньше я не был поваром, ко мне обращались за помощью по любому поводу. "НС, сделай это. НС, подготовь то". Даже после того, как меня сделали обычным поваром, всем нравилась моя стряпня. Мне говорили: "Молодец, НС. Здорово у тебя получается". А потом обо мне все забыли, и я долго, очень долго стоял в одиночестве никому не нужный. И вдруг появилась тётя Патти, а я стал не просто НС, у меня теперь есть имя.
Размеренный неторопливый голос повара умолк.
- Я понял тебя, Нильс, - сказал Виталий.
Он нацарапал на листке одно только слово "ЖДУ", и ушёл к себе.

Когда Триша вошла в его комнату, то сразу сказала:
- Представляешь, этот чурбан железный оставил меня без мороженого! Какова наглость!
- Это не Нильс, это я оставил тебя без мороженого.
- Ты...
Но тут Виталий ловким жестом выставил на стол две вазочки с любимым лакомством Триши, и девушка весело засмеялась.
- Я хотел поговорить с тобой.
- Давай, - согласилась Триша.
Для начала Виталий пересказал Трише разговор с Нильсом, потом спросил:
- Мне показалось, ты не удивилась тому бедламу, который начался в столовой.
- Ты называешь тот слабенький всплеск эмоций бедламом? - переспросила она. - Хотя, тебе виднее. Ты знаешь своих людей гораздо дольше, чем я. Так, по-твоему, это был бедлам?
- А по-твоему?
Триша задумалась, затем усмехнулась.
- Мне очень жаль всех нас. Потому что, если легкое удивление и радость оценены тобой, как бедлам, человечество можно только пожалеть.
- Почему?!
- В одной книжице среди признаков упадка цивилизации называются следующие, цитирую: "Очень плохо, когда люди перестают отождествлять себя со своей страной и начинают отождествлять с разными группировками. Расовыми. Религиозными. Языковыми. Какими угодно, если это не всё население страны... Умирающая культура всегда характеризуется грубостью отдельных людей. Дурными манерами. Отсутствием любви и участия к ближнему в житейских мелочах. Утратой вежливости и джентльменства"4.
Виталий смотрел на Тришу, не понимая, что она имеет в виду.
- Я хочу обратить твоё внимание не на разбивку людей на "физиков", "лириков" и "психов", а на отсутствие любви и участия к ближнему. Вы когда-нибудь делали друг другу подарки? Вы знаете, когда у кого день рождение, кто любит пряник, а кто - чили? Общение между людьми, в основном, происходит только внутри "родной" лаборатории, возможно ещё с соседями по столовой.
Виталий кивал. Он понимал разумность Тришиных слов, но не представлял, что можно сделать, как им всем помочь. Ведь сам он только недавно смог увидеть всё это.
- Взгляни на Лабораторию, - продолжала девушка. - Здесь работают в основном молодые, сильные, здоровые мужчины и женщины. А теперь слушай вопрос.
Триша знала, что он не понравится Виталию, но что поделаешь? Пора посмотреть фактам в лицо.
- Сколько процентов из них спит в одиночестве?
Виталий не покраснел, как думала Триша, хотя темы секса у "физиков" огибаются старательным молчанием. Разговор кто с кем спит - табу. И это тоже - плохой признак. И Виталий это понял.
- Сто процентов, - мрачно сказал он, и потёр висок.
- Эту цифру можно экстраполировать на всех "физиков", учитывая критерий достоверности. У "лириков" всё с точностью до наоборот - беспорядочные половые связи, граничащие с помешательством. Я имею в виду венерические заболевания, связанные с легкомыслием этих болванов. Но в обоих случаях отдаётся предпочтение существованию, не обременённому...
Триша сделала паузу, надеясь, что Виталий догадается, но он покачал головой и знаком попросил, чтобы она продолжила.
- Деторождением. Заметь, я не зря сказала "деторождением", а не детьми, они всё равно воспитываются в питомниках. Кстати, ещё одно слово, вызывающее дрожь. Раньше питомники были для породистых собак, а сейчас...
Она махнула рукой и замолчала.
"Как это у неё получается - разглядеть каждую мелочь, ухватить суть? И заставить меня увидеть и ухватить, не взирая на обычаи, принятые среди "физиков"?"
Она действует как учитель, понимает Виталий. Выдает информацию, но хочет, чтобы вывод сделал он сам или задал правильный вопрос, если сведений недостаточно. Признаться, он получает удовольствие от разговоров с Тришей, хотя не всегда ему приятны тема или выводы, к которым он приходил.
Он изучил её реакции и приёмы "уроков" (хотя в частных беседах предусмотреть поведение девушки было невозможным), и вот сейчас, когда она увидела, что он всё понял, Триша резко сменит тему. Но не стоит обольщаться, что урок окончен, и можно расслабиться.
- Вик, я никогда тебя не спрашивала... А кто ты по образованию?
- Я защитился по теоретической физике.
- О! Слишком умный для меня. А чем ты сейчас занимаешься? Я имею в виду твою теоретическую физику.
- Ничем.
- Почему? - в её голосе слышится искреннее удивление.
- Не хватает времени.
- А чем ты занят?
- Руковожу Лабораторией.
- Тебе это нравится?
- Нет.
- А чем бы ты хотел заняться?
- Не знаю! - раздражённо выпалил Виталий.
К чему этот град вопросов без запинки, без передышки, словно нарочно рассчитанный на то, чтобы выбить его из привычного русла? Хотя, может так и надо? Надо выбивать его из колеи. Ведь для чего ему Триша? Именно для этого. Раньше ему казалось, что вернуться в науку мешает навязанное директорство, а теперь выяснилось, что Виталий и сам не знает, чем бы хотел заняться.
- Триша, а я человек? - внезапно спросил он.
- Человек, человек, - поспешно откликнулась девушка.
Вот именно - поспешно откликнулась, но не ответила, словно она послушное эхо, а не Триша! Зачем? Ведь он достаточно хорошо знает её, чтобы по словам, интонации, мимике и жестам определить, говорит она серьёзно или шутит. Обычно Триша говорила, не мудрствуя лукаво, а если не хотела отвечать, ссылалась на неготовность обсуждать данную тему.
Триша не слышала Виталия, она услышала страх, настолько сильный, что сама на миг зажмурилась, а потом помчалась к нему навстречу, игнорируя всё остальное.
Источник страха находился на первом этаже в шахте лифта. Триша вскочила в ближайшую пневмотрубу. Ещё на бегу она крикнула: "До самого низа", - и теперь головокружительно летела вниз. Страх не отпускал её. Он клубился внизу живота и нарастал по мере того, как громадное чудовище лифта спускалось вниз, громыхая и лязгая.
Виталий безнадёжно отстал, но она не надеялась на его помощь. Человек не может остановить лифт, но это может автоматика из в караулки.
- Оболтус, - крикнула Триша, распахивая дверь.
- Система...
- Пошёл в задницу!
Триша с размаху плюхнулась в кресло, радуясь по себя, что Виталий не слышал второй части пароля. Его бы кондратий хватил от подобной грубости.
- Заблокировать лифты!
- Лифты заблокированы.
Она видела три коробки, повисшие между этажами и "физиков", застрявших в них.
- Пожалуйста, - обратился к ним приятный женский голос, записанный на плёнку, - сохраняйте спокойствие. Лифты были остановлены из соображения безопасности, не волнуйтесь. Скоро вы снова вернётесь к прерванному занятию.
Триша успела удивиться чепухе, которую вещал голос, но на "физиков" он подействовал: никто не стал барабанить в стенку лифта и звать на помощь.
Девушка вернулась к лифтам, выдрала из стены панель управления, и открыла наружные двери всех трёх. Она слышала страх из шахты среднего лифта, но меньше всего на свете хотела ошибиться. Так и есть. Средний лифт. Писк насмерть перепуганного животного и глазки-бусинки из темноты.
- Ох, ты и несчастье, - проговорила Триша, прыгая в шахту, излучая спокойствие и тепло.
Зверёк проворно вскарабкался по одежде, и, щекоча Тришу усами, устроился возле шеи, прочно уцепившись коготками за свитер и кожу девушки.
- Вик, ты уже здесь?
- Да, - ответил он, заглядывая в шахту.
- Тогда возьми это чудо и помоги мне выбраться.
Виталий хотел взять котёнка, но тот с неожиданным проворством оцарапал ему руку и яростно зашипел.
- Дурашка, - ласково заговорила Триша. - Если он тебя не возьмёт, мы застрянем здесь вдвоём, и что тогда? Не знаешь?
Она помолчала, а потом зашептала:
- Вик, бери её, только не делай резких движений.
- Её? - так же шёпотом осведомился Виталий.
- Это кошечка... Дашка. Да, её зовут Дашка.
Крошечный коричнево-рыжий комочек размером с половину Тришиной ладони выжидательно посмотрел на девушку из коридора, куда его перенёс мужчина. Казалось, эти глаза говорили: "Ну, вылезай оттуда! Чего ты ждёшь?"
Триша улыбнулась, подпрыгнула, подтянулась на руках, потом Виталий заграбастал в охапку, помог выбраться, и Триша тут же взяла в ладони котёнка. Дашка обнюхала Тришино лицо и пришла к выводу, что такое большое, сильное, теплое и мягкое существо вполне может заменить ей мамочку.
Триша снова засмеялась, водрузила Дашку на плечо, быстренько вставила обратно панель управления и вернулась в караулку, чтобы запустить лифты. Она нарочно привела их на первый этаж, и когда оттуда высыпали недовольные "физики", их встречали Директор, Триша и Дашка.
Виновных вычислили быстро, и теперь директор распекал их на все корки.
- Как могло получиться, что котёнок сбежал из вашей лаборатории, да ещё и свалился в шахту лифта? Недопустимое разгильдяйство!
- Но ведь... Да мы... - пытался оправдаться иммунолог Павел.
- Недопустимое! - отчеканил Виталий. - Если из вашей лаборатории сумело выбраться одно животное, значит, вы не придерживаетесь простейших правил техники безопасности, значит, сбежать смогут и другие! И в следующий раз это может быть не безобидная крошка-котёнок, а какая-нибудь из ваших морских свинок или крыс, инфицированная непонятно чем.
Павел побледнел и судорожно вздохнул. Он проморгал такую вероятность, чего и следовало ожидать. И вообще, отметил про себя Виталий, это не первый случай подобного разгильдяйства. Что-то происходит с его "физиками". Знать бы только что?
В тот же день Виталий собрал экстренное совещание Старших по лабораториям, предварительно посоветовавшись с Тришей. Они плотно набились в маленький кабинет директора, и ждали справедливого разноса. Но разноса, как такового, не последовало.
- Коллеги, - просто сказал Виталий, и в его голосе сквозили грусть и усталость. - Я не знаю, что с нами происходит, но я стал замечать странные вещи. Такое впечатление, что мы забыли кто мы, потому что учёные с должным вниманием обязаны относиться к собственным экспериментам. Сегодня убежал один маленький котёнок. Скажете, какая чепуха. Чепуха, потому что здоровый маленький котёнок ничем не угрожает Лаборатории. А если термоядерщики прохлопают свои реакции так же, как иммунологи прохлопали котёнка? Что будет тогда? Или химики. Или медики. Любой из нас.
Он помолчал, глядя на лица людей: уставшие, осунувшиеся, бледные, - собственно говоря, как и его лицо. Потому что они - "физики" и спят в обнимку с экспериментами, вместо того, чтобы обнимать другого человека.
- Вот что. Думаю, будет целесообразным ввести более жёсткий распорядок дня. - Он резким жестом пресёк возражения и продолжил. - Можете спросить у медиков, они подтвердят мои слова. Человеческий организм вещь более сложная и тонкая, чем любые "манипуляторы". Но мы забываем об этом. Мы холим и лелеем чуткую электронику, но не заботимся о себе. Если мы будем больше отдыхать, мы сможем продуктивнее работать в остальное время.
- Но как отдыхать? - ошарашено спросил один из "физиков".
И тогда Виталий с улыбкой передал слово Трише.
- Я хочу, чтобы вы послушали одну запись... Закройте глаза, я прошу вас.
А когда она вплетает в свой голос такие нотки (да ещё дает сильный посыл), не послушаться её просто невозможно. Триша включает "Венский вальс", с маленьким добавлением. Фоном к музыке был едва слышимый говор настоящего леса, шёпот ветра, шорох листьев, детский смех. Это она смонтировала вместе с Нильсом после того, как он просчитал "оптимальное воздействие". Этого было достаточно, чтоб люди успокоились и расслабились.
На некоторых лицах появилось подобие улыбки. Триша выключила запись и продолжила.
- Это несложно и приятно - танцевать под музыку или без музыки.
- Несложно? - усомнился кто-то.
- Я хочу пригласить вас с танцевальный зал. Вы сами выберите двоих кандидатов, парня и девушку, и мы посмотрим, что у нас получится. Пусть это будет кто-то, кого не было на этом собрании. Для чистоты эксперимента.
Они заулыбались и принялись шушукаться.
Триша немного нервничала. Если у кандидатов не будет слуха или чувства ритма, её затея провалится. Но рискнуть всё-таки стоило.
Они спустились в танцевальный класс, Триша включила весь верхний свет, и зал засиял огнями, создавая впечатление праздника.
- Давайте кандидатов.
И голос не дрогнул, надо же. Может, это все Дашка, которая сидит на её плече?


ГЛАВА 7.

НИКА


Ох, как же я волновалась, вызывая кандидатов, но произошло чудо. Ко мне подошли Ника и бородатый Роман. У них хотя бы есть чувство ритма. Я мысленно вздохнула и улыбнулась.
- Дамы и господа! Смотрите внимательно, всё происходит на ваших собственных глазах! - я не могла удержаться от театральности, вернее, балаганности ибо намеревалась разыграть чудное представление. - Музыка, которую вы слышали, называется вальс. - Я увидела, что губы Ники шевельнулись, повторяя за мной это слово. - Вальс играют и танцуют на раз-два-три. Начнем. Сначала вы, Роман. Раз-два-три, слушаем музыку, не надо торопиться...
Почему я вдруг перешла на официальное "вы"? У меня не было времени подумать, я учила вальсировать человека, который не подозревал, что такое танец. Но он схватывал всё на лету, и даже сумел провести меня по залу.
- Замечательно! - с чувством сказал я. - Теперь Ника.
Краем глаза я наблюдала за ней, пока танцевала с Романом. Ника подтянулась, втянула живот, расправила плечи, слегка откинула голову. А когда она подошла ко мне, то не шагала - скользила.
- Ника, - зашептала я, - сделай вид, что ты не знаешь, что такое вальс.
И она тут же сбилась с ритма.
- Замечательно. А теперь иди к Роману, и танцуйте!
Роман церемонно поклонился, Ника сделала реверанс, а я снова запустила запись, и не выключала до тех пор, пока в зале не раздались аплодисменты - робкие и жидкие, они превратились в бурю оваций.
Это была победа. Пусть маленькая, но победа. Один шажочек по очеловечиванию "сухарей".
И тут я спохватилась. Вик спрашивал меня, человек ли он! А что я ответила? Попросту говоря, отмахнулась. Да, мне нужно было спасать Дашку, но Вик... И тут вмешался голос Дока: "Пусть сомневается. Ему это пойдёт на пользу". Я удивилась, но спорить не стала. На свете нет более бесполезного занятия, чем споры с Доком, потому я переключилась на происходящее.
"Физики" наперебой заверяли Вика, то бишь, директора в том, что их лаборатории в полном составе будут танцевать. Некоторые стали приставать ко мне, какие ещё существуют танцы кроме вальса. Я была готова отвечать, точнее, танцевать, поэтому быстренько скинула джинсы и свитер, и оказалась в блестящем летящем облегающем костюме. Из тех, в котором танцуют "латино". Зажигательные ритмы румбы, ча-ча-ча и самбо, - а так же мой костюмчик, - не оставили равнодушным ни одного "физика", и мы распределили время занятий между лабораториями.
Под конец я предупредила, что обучать их буду не я, а Виктор Васильевич учитель танцев, мой друг. Это не вызвало особого энтузиазма, но и сопротивления также. Они только спросили, как будет правильно к нему обращаться - учитель или по имени, и разошлись.
А я вплотную занялась Никой и начала с того, что пригласила её к себе.
- О, - сказала Ника, увидев мои книги.
Я слышала любопытство и смущение. Это не проблема. Лекарство от смущения у меня имеется, Нильс подсобил, а любопытство я удовлетворю.
- Как ты насчёт пива? - спросила я, доставая бутылку и чашки.
- Откуда у тебя пиво?
- Заказала через коммуникатор, доставили по пневмопочте. А что, у вас сухой закон? Меня не предупредили.
- Сухого закона нет, просто это не принято.
Я только хмыкнула и налила нам пива.
- За нас, - просто сказала я.
- За нас, - повторила Ника.
Они всё ещё скована и смущена. Ничего, это пройдёт.
- Знаешь, зачем я тебя пригласила?
- Догадываюсь.
- Вот и отлично. Судя по тому, что от приглашения не отказалась, ты согласна отвечать на вопросы. Согласна, но не совсем готова. Поэтому я предлагаю для начала, чтобы ты поспрашивала меня. О чём угодно.
Ника усмехнулась.
- Ты почти права. Я хочу тебе всё рассказать, но как-то... Здесь не принято говорить о личном, здесь не принято говорить с кем-то, кто не относится к "родной" лаборатории, здесь не принято говорить о чём-либо, кроме работы.
- Но тебе здесь нравится, хотя ты не из их песочницы.
- Угадала. Но как?
Я изобразила на лице удивление и просто ответила:
- Я тоже.
Ника слегка расслабилась.
- А какие правила были в вашей "песочнице"?
- О, самые обыкновенные. Ты меня совочком по голове, я тебя - ведёрком. Не трогай мои пасочки, и я не разваляю твой гараж.
Ника засмеялась.
- Понимаешь, на неконкретные вопросы я даю неконкретные ответы. Я не умею читать мысли, как кажется некоторым из вас. Я "псих", меня воспитывали в "психушке", я мыслю немного иначе и чуть-чуть умею предугадывать реакции людей.
- А ещё ты видишь то, чего не замечают остальные. Как ты узнала, что я умею танцевать?
- Я наблюдала за тобой. Ты "танцевала" вместе со мной и Романом.
- Но я же не двигалась!
- Ты расправила плечи, втянула живот, откинула голову. А когда подходила ко мне, то едва не сделала реверанс, и этим погубила бы все дело. Они подумали бы, что ты подставное лицо.
- Но это невозможно!
- Ника, ты же "физик", - укорила я её. - Ты должна опираться на факты, а факты таковы, что я читаю по губам, дыханию и пластике. Я поняла, что ты когда-то танцевала. Возможно, не вальс, но другие танцы.
- Я не "физик", - сказала Ника, а я долила нам пива. - Нет, не так. Я не чистый "физик". Когда-то я была художницей.
- Что? - воскликнула я.
- Я была художницей. Рисовала. Картины. Красками. На холсте.
Пиво она допила залпом, поэтому я встала:
- Ещё по одной.
Это был не вопрос, простая констатация факта, поэтому Ника не пошевелилась. Она сидела на стуле перед терминалом, полу обернувшись к стене. Ей было неудобно и неуютно.
- Ника, я предпочитаю сидеть на полу. Как ты относишься к такой идее?
- Замечательно!
Мы переместились на пол, и я мягко сказала, слегка подталкивая её:
- Рассказывай, Ника. Я тебя внимательно слушаю.
- А тут особо нечего рассказывать. Я была художницей, мазюкала картины и считала себя гениальной. Я училась в интернате с художниками, графиками, скульпторами, и все мы мнили себя гениями. Там царила анархия и псевдо-богемная обстановка. Мы очень любили говорить о работах, наверное, даже больше, чем просто работать. Шедевры создавались легким взмахом руки, ими громко восторгались все кому не лень. Мы постоянно собирались в общей зале и говорили, говорили, говорили до посинения. Каждый из нас пытался доказать, что он самый гениальный, самый талантливый и самый одарённый. Учителя не вмешивались. Они присматривали только за тем, чтобы до шестнадцати лет никто из нас не забеременел и не подцепил что-то заразное.
Ника испытующе посмотрела на меня, а потом отвела глаза.
- Тебя это не шокирует?
- Нисколько, ведь я "псих". У нас есть такой предмет, как "сексуальное воспитание".
- Правда? И что... как...
- Просто и банально. Несколько уроков на тему внешних и внутренних половых органов, несколько уроков гигиены, в два раза больше - о венерических заболеваниях с очччень красочными плакатами, чтобы привить нам осторожность. Ну, и разные мелочи. Раздача контрацептивов мальчикам и пилюль девочкам в день четырнадцатилетия.
- Так рано! - воскликнула Ника.
- Поверь, почти все мальчишки выбрасывают свой первый презерватив, потому что он слишком долго пролежал в кармане или шкафчике, чтобы на него можно было положиться. У нас почти никто не терял девственности раньше шестнадцати. Секс не запрещали. Нас воспитывали на принципах уважения друг к другу, поэтому, - я пожала плечами, - не было смысла само утверждаться за счёт "запретного плода". Тем более что плод не был запретным.
- А ты, - начала Ника, но смущение пересилило любопытство.
- Нет. Моя первая любовь случилась в тринадцать лет. Всё было наивно и трогательно. Мы ходили, держась за ручки, и украдкой целовались, а к пятнадцати всё прошло. Если бы мы были старше, когда нас подкосила романтика первой любви, тогда страсть была бы сильней, и всё могло бы быть.
Ника сделала большой глоток, чтобы привести мысли в порядок, а потом продолжила:
- Нас заставляли учить "теорию", - она фыркнула. - То есть заучивать имена художников, что вылупились после Вспышки. Это было скучно, но на экзамене "образованному" художнику полагалось знать не меньше двух десятков художников и их картины. Я, наверное, была не умнее прочих, но чуть-чуть старательней, и вот однажды вместо того, чтобы занять своё место в привычном балагане, я взялась за учебник, да так и заснула над ним.
Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Оказывается, я закричала во сне, но ничего не помнила. Так продолжалось несколько ночей подряд, пока мне не приснился сон удивительной яркости и чёткости. Я видела поток математических формул, и знала что это такое, что в принципе не было возможным. Я ведь и слова такого не знала "математика". Я смотрела на формулы, выхватывала некоторые из них, вертела и подправляла, после чего снова вставляла в поток данных. Потом я услышала голос. Он сказал:
- Отличная работа, Усик.
Я проснулась. Да, Усик - это моя фамилия.
Оказалось, что сегодня я заснула в мастерской при включенном свете; со стен, с пола и изо всех углов на меня пялились мои работы. Я прикусила кулак, чтобы не крикнуть. Они казались мне уродливыми, неправильными и несовершенными по сравнению с гармонией математических рядов.
Я стала избегать "коллег", запустила занятия, а когда кто-то из учителей попытался со мной поговорить, просто убежала от него и заперлась в ванной. Мне было невыносимо душно в стенах художки, но я не знала, что мне делать, как быть и куда бежать.
А потом появился Виталий Сергеевич и забрал меня в Лабораторию.
Ника была предельно откровенна и не следила за словами, поэтому меня порадовало, как она сказала, что Вик забрал её не к себе, а в Лабораторию. Я ещё успела удивиться этой радости, а потом Ника подняла на меня взгляд. В глазах стояли слёзы, и я обняла её, чтобы утешить.
- Я... никогда... - Ника пыталась говорить, но её слова потонули в потоке слез.
Когда она выплакалась и умылась, то улыбнулась мне и сказала:
- Я никому не могла рассказать, и ни с кем не могла поговорить по душам. Они хорошие люди, но всё-таки...
- Они другие, - мягко закончила я, и Ника кивнула.
И тогда я решилась бросить пробный камень.
- Но ведь ты не одна здесь такая.
- Да. Есть ещё Долорес, Таня и Веста.
- Которая из Тань, - уточнила я, не показывая, насколько удивлена.
- Химик. Худенькая девочка с вечным "хвостиком" и веснушками.
Я улыбнулась, и Ника улыбнулась вместе со мной.
- Я знаю, что тебя интересует. Почему я не поговорила с ними.
- Нет, - соврала я. - Думаю, сначала ты не знала, кто есть кто, а потом не захотела говорить с ними.
- Нет! - воскликнула Ника. - Я хотела поговорить. Это они не хотели. Мы как-то собрались все вместе, вчетвером. Болтали вроде бы ни о чём, но девчонки ясно дали понять, что не хотят слушать мою историю и рассказывать сами. Не знаю, что случилось с ними, почему они так себя вели. Мне показалось, что Таня была не прочь поговорить и продолжать общаться, но...
Ника запнулась.
- Дай угадаю. Тон беседе задала Долорес. Она первой попала сюда, поэтому её слово было решающим.
Ника кивнула. Потом посмотрела на Дашку.
- Смешная ты, - вдруг сказал она.
- Смешная? - я опешила. - Ты уверена, что не хотела сказать странная?
- Почему ты странная? Ты смешная и добрая.
Вот уж никогда не ожидала. У меня вдруг защипало в глазах, и я почувствовала, что близка к тому, чтобы разреветься.
- Ладно, пусть будет по-твоему, - пробормотала я. - Но с одним условием. Мы будем вот так встречаться, болтать и пить пиво не чаще...
Она нахмурилась.
- Раза в год?
- Трёх раз в неделю! Остальные дни можно обойтись без пива.
И мы засмеялись.
Вот так, совершенно случайно у меня появилась подруга, с которой было весело и интересно.

ДАШКА


- Спасибо, Нильс, - сказала я. Ты сегодня превзошёл сам себя, а рыба просто потрясающая.
- Кхе, кхе, - такое впечатление, что Нильс смущённо замялся. - На самом деле это простые рыбные консервы, - зашептал он. - Только, тётя Патти...
- Молчу, как могила, - побожилась я.
Вик только фыркал, слушая наши разговорчики.
- А теперь, Нильс, я хочу поблагодарить тебя от имени Дашки и попросить - от её же имени - ещё четверть порции рыбы и грамм сто молока.
- Тётя Патти... - теперь Нильс растерян. - Но я не могу...
- Можешь, - строго перебила я.
- А зачем тебе рыба и молоко? Ведь Дашка только что пообедала.
Кошка сидела у Вика на руках, поэтому он в полной мере мог оценить её состояние по раздувшемуся животику.
- Даже ты, когда был маленьким, требовал есть каждые два-три часа. Котёнок не в пример меньше тебя, поэтому кушает чаще. К тому же положено, чтобы у кошек в миске всегда стояла еда. Они подходят к ней много раз в день и по чуть-чуть едят.
- Не может быть! - не поверил Вик.
- Собачник, - определила я.
- Что?
- У тебя была собака или собаки.
- А как ты догадалась?
Нильс милостиво выдал четверть порции рыбы, немного молока в стаканчике, но не проронил ни слова.
- Объясняю на конкретном примере. Представь, что Дашка - щенок. Такой же накормленный, сытый, довольный, осоловелый. Что сделал бы щенок, если бы ты предложил ему ещё немного подобной вкуснятинки?
- Съел бы, а потом его бы стошнило.
- А теперь смотри.
Я ткнула рыбу Дашке в морду. Она обнюхала, посмотрела на меня, на Вика, как бы спрашивая, неужели это всё ей.
- Тебе, тебе, - заверила я, - лопай.
Дашка несколько раз лизнула исключительно из соображений вежливости, потом стала демонстративно укладываться спать.
- Видал?
- Видал.
- Ладно, пойдём отсюда - ребёнок хочет баиньки, вот пусть и спит, где положено. Хотя, кошки и "положено" - две несовместимые вещи.
- Как так?
- Кошка не станет делать то, что ей не по душе. Раньше даже поговорка существовала на этот счёт, но я её просто не знаю.
- Ты? Неужели? - ехидно осведомился Вик.
- Да, - кивнула я, понимая, куда он клонит. - Если ты обратил внимание, я сказала "не знаю", а не "не помню". Две большие разницы.
- Поправка принимается.
Мы пришли в мою комнату. Я поставила еду в кошачьем уголке, Вик уложил Дашку на подстилку, а сам сел на пол. Кошка открыла один глаз, увидела Вика и скоренько перебралась к нему на колени.
- Что я тебе говорила? У тебя на руках ей гораздо уютней.
- Откуда ты столько знаешь, у тебя что, была своя кошка?
- Кошатником был Док, а мы ему помогали. Это была редкостная привилегия. Он часто ставил своих питомцев нам в пример.
- Как это?
- Например, одному грязнуле он сказал: "Сегодня ты освобождаешься от занятий, но ты должен выполнить одно очень важное поручение. Посчитай, сколько раз за день умоется моя кошка".
- Не понимаю.
- Кошки - страшные чистюли. Они умываются после сна, перед сном, после еды, после прогулки, чтобы выиграть время или помедитировать. Как-нибудь обрати внимание, с какой тщательностью умывается эта кроха, тогда поймёшь замысел Дока.
- И сколько? - спросил Вик.
- Что сколько? - не поняла я.
- Сколько раз за день умылась кошка Дока?
- Не знаю. Это не я была тем пацаном. А Док никогда никого не дискредитировал и не выставлял на смех.
Когда Триша вновь упомянула Дока, Виталий несказанно обрадовался. Ему самому неловко было начинать разговор об этой полумистической фигуре, но сейчас можно ловить момент и спрашивать.
- Триша, вот ты говоришь: Док то, Док сё. Кто он, этот Док?
- Док.
Виталий внимательно следил за Тришей. Она задумалась, захваченная врасплох, глаза засияли, и вся она разом переменилась. Стала больше похожей на пигалицу, чем на взрослую девушку.
- Док...
- Да, Док.
- Знаешь, я ведь сменила штук пять "психушек", пока не попала в Черкассы. Наверное, оттуда меня бы тоже перевели, если бы я не встретила Дока. И осталась исключительно ради него.
- Что значит, осталась?
- То значит, что перестала изводить учителей и воспитателей, смирилась с тем, что дома мне не видать, пока я не вырасту. А ещё поняла, что лучше быть там, где такой замечательный Док, чем попасть неизвестно куда, может быть даже к умалишённым.
Вик задаёт интересные вопросы. Иногда на них непросто ответить. Кем для нас был Док? Кем был он для меня? Однозначно - не просто воспитателем. Другом, учителем, советчиком, старшим товарищем, соломинкой последней надежды.
- Док, в миру Игорь Михайлович Жук, брат здешнего доктора медицины.
- Брат нашего врача? Тогда я его знаю, видел однажды.
"Сомневаюсь, что ты его знаешь, если видел однажды. Док тебя - да, но не наоборот".
Вслух же я сказала следующее:
- Сейчас расскажу тебе, как я познакомилась с Доком, будешь тогда знать, кого пригрел на груди.
И рассказала.
- Дашка, - сказал Вик, - а твоя хозяйка асоциальный тип.
- Сейчас как дам, "тип"! Употреби-ка это слово как положено, учитывая мой женский род!
Мы смеёмся.
- Ты ведь не виделся с Доком, когда приезжал.
- Откуда такая уверенность?
- Он бы не послал тебя бродить по лесу, а устроил бы так, чтобы я пришла сама. Он бы меня позвал.
- Как позвал?
И тогда я рассказала ему про эмпатию. Давно хотела это сделать, да не было подходящего момента.
- Но я предпочитаю говорить, что я слышу.
- А Док?
- О да, он классный эмпат. Это он мне растолковал, что я такое, научил пользоваться и защищаться.
- Защищаться?
- Конечно! Постоянно слышать эмоции всех, кто тебя окружает, непосильная задача, особенно для неокрепшей детской психики. Моё счастье, что я не стихийный эмпат, а направленный, и ловила только эмоции, адресованные мне. Но этого было более чем достаточно, можешь поверить.
- Я верю, - говорит он, поднимается, отдаёт Дашку и уходит, подмигнув мне на прощанье.
А я остаюсь наедине с тёплым и мягким котёнком, который, как ни в чём не бывало, продолжает спать.

ВИТАЛИЙ


Что-то изменилось в их отношениях с Тришей. Возможно, это влияние Дашки, а может быть, меняется он сам. Виталий не знает, что происходит на самом деле. И не хочет знать. Ему хорошо.
Да, он до сих пор не может вспомнить прошлое.
Да, он до сих пор пытается разгадать своё предназначение (Тришино словечко, - усмехается про себя Виталий) и не преуспевает в этом.
Но вопреки всему он твёрдо уверен в одном: приведя сюда Тришу, он принял правильное решение. Всё стало меняться к лучшему.
Прошёл уже месяц с тех пор, как Триша нашла и приютила у себя Дашку.
О, Дашка! Виталий не может не улыбнуться, вспоминая Дашкину мордашку на плече у Триши. Они теперь везде появляются вместе: Дашка и Триша. И на них перестали обращать внимание.
Виталий помнил, какой нагоняй он устроил Павлу за побег котёнка, но потом не удержался и спросил:
- Пашка, вот скажи мне, как она здесь появилась?
- Кто? Кот?
- Это кошка, - уточнил Виталий.
- Да понимаешь, - замялся Павел, - я нашёл её на улице. Ну, ты только ничего плохого не подумай! Понимаешь, лечу я вчера на работу, и вдруг вижу, что-то шевелится. Сначала решил, мерещится с недосыпа, но присмотрелся и понял: не показалось. Местечко там было скверное: ни укрытия, ни источников питания, ни воды. Жалко мне стало зверюшку, потому решил спуститься и перенести её на более... приличное место. Потом разглядел, что это очень симпатичный котёнок, и хотел оставить себе. Но не получилось.
Павел вздохнул.
- А чего ты эту симпатичную зверюшку домой не отвёз?
- Я на работу ехал, да здесь и заночевал, а потом...
- Ясно. Ладно уже, иди к своим вирусам и бациллам. Но больше чтобы ни одна микроба не просочилась из твоей парафии.
Виталий погрозил Павлу пальцем, а тот засмеялся и побежал прочь. Только полы халата захлопали.
Ещё полгода назад подобный разговор в принципе не мог состояться. А вот теперь глядите и удивляйтесь.
Но изменился не только он сам, изменились многие сотрудники Лаборатории. Стали разговорчивее, отзывчивее, мягче. Стали больше смеяться и разговаривать друг с другом. Просто так. Ни о чём. И не с коллегами, а со случайными собеседниками.
- Дашка, лови! - услышал Виталий радостный голос Триши и перестук теннисного шарика по коридору. Следом за мячиком, поскальзываясь и виляя задом на резких поворотах, неслась Дашка.
Виталий весело улыбнулся. В крошечной Тришиной комнате, конечно, нет места для игрищ с котёнком, который заметно подрос за это время. Поэтому девушка придумала другие развлечения.
Она бегала по коридору, ведя за собой кусок бечёвки с привязанной бумажкой, а Дашка сосредоточенно ловила эту "мышку". Триша открывала дверь из комнаты в коридор и бросала туда шарик или скомканный лист бумаги, и Дашка азартно устремлялась следом. Часто можно было услышать ток-ток мячика, или шуршание, когда кошка гоняла их по коридору, пока, умаявшись, не возвращалась к Трише. И тогда они вдвоём отправлялись на поиски игрушек или просто на прогулку. Или на прогулку вместе с шариком.
Виталий хорошо помнил, чем закончилась одна из них, - это помнили все участники инцидента.
На каком этаже они были тогда и с какой целью? На одном из последних, это единственное, что он может сказать наверняка. Кто-то спросил у Триши, что у неё в руках и попросил посмотреть поближе. Шарик выскользнул из ладони, звонко затокал, следом за ним, немного неуклюже, спрыгнула Дашка и понеслась по коридору. И тут шарик упал в пневмотрубу, за шариком - Дашка, за Дашкой - Триша, за Тришей - он сам. Виталий не до конца помнил, как именно ухнул в эту темноту, вспоминая наставления Триши о "катании".
Когда он приземлился - это была поездочка "вниз с самого верха" - Триша стояла в коридоре, держа на руках целую и невредимую, а судя по хитрой рожице, ещё и довольную Дашку.
- Ты знаешь, - протянула Триша, - ей понравилось.
- Я рад за неё, - сказал он, когда немного пришёл в себя.
Триша бросила на него насмешливый взгляд:
- А тебе, как я вижу, нет.
- Просто я... никогда не пользовался... таким видом транспорта, хоть он и самый быстрый из имеющихся.
Она равнодушно пожала плечами.
Потом часто можно было видеть Дашку, влетающую в нишу пневмотрубы и исчезающую там до поры до времени. Единственным недостатком было то, что для Дашки труба работала только в одном направлении - вниз. Но она не горевала - всегда находились охотники подвезти её вверх на лифте.

ГЛАВА 8.

ИНТУИСТКА


Мне было скучно. Нет, не так. Мне не было скучно - скучно мне не бывает никогда. Мне было тоскливо. Дашка умчалась "кататься", Вик улетел на Совет, а я отправилась бродить по лабораториям.
Для начала - поздороваться с Павлом, передать привет от "крестницы", спросить, не изобрёл ли он лекарство от насморка и попрощаться. Не люблю я эту лабораторию, какая-то она... Нет, не люблю, потому что там работает Долорес, которая меня на дух не переносит.
Ника была страшно занята, делала срочные расчёты для группы Сливякина, поэтому я отправилась к бородатому Роману.
У них что-то не ладилось, и я хотела быстренько улизнуть, пока не попала под горячую руку, но Роман меня заметил.
- Патти! Заходи, не стой! Ты видишь, что делается. Никак не удаётся стабилизировать эту заразу!
- А чем вы занимаетесь, Рома?
Он глянул на меня, а потом махнул рукой.
- Всё равно ведь не поймёшь.
- Да, я "чайник" и не пойму, но ты всё равно расскажи. Я послушаю, ты послушаешь. Глядишь, наслушаешь какую-нибудь индейку или неувязочку.
- Резонно.
Он пустился в объяснения, а я моментально заблудилась в терминологии, поэтому слушать перестала. Я ловила его эмоции, эмоции остальных участников проекта, посматривала на приборы, вовремя кивала и пыталась понять, что во всём этом меня не устраивает. Не зубродробёжная терминология. Не пессимизм и разочарование. Какая-то простенькая мыслишка, которую надо ухватить за хвост, ведь суть Ромкиной проблемы я поняла: они перепробовали всё, что можно, но им это ничего не дало. Судя по приборам, собранным в лаборатории, перепробовали они далеко не всё.
- Рома, - сказала я, перебив его на полуслове, - а ты не пробовал низкие температуры. Резкое и быстрое охлаждение, например.
Секунду-другую он просто смотрел на меня, потом захохотал:
- Патти, старушка, но этого просто не может быть!
- Почему? Этого не может быть, потому что не может быть никогда? - язвительно спросила я.
- Смотри внимательно, сейчас я покажу тебе, почему!
Он схватил меня за руку, привлёк к криогенной установке, которую успел притащить Виктор, пока мы препирались.
Слышали бы вы вопль Романа, когда его "зараза" стабилизировалась и выстроилась именно так, как он того добивался. (Только умоляю, не спрашивайте, чем он там занимался: я просто не знаю, ясно вам!)
Вечером, как и следовало ожидать, ко мне пришёл Вик.
Ого! Мрачнее тучи. Наверное, всыпали ему на Совете по первое число. Ну, ничего, это легко поправить. Я сунула ему в руки Дашку, и он машинально принялся поглаживать пушистую шёрстку кошечки, включила экран, поставила "Мурену" и завозилась в тумбочке.
Вик приехал после ужина, значит, голодный. А с голодным человеком говорить о делах - гиблое дело. А говорить мы будем о них самых, поэтому для начала Вика надо накормить и успокоить. Успокоением занимались Дашка и мальчишки, я же соорудила нехитрый перекус из солёных крекеров, резервной банки сардин в масле, бисквитов и варенья. И пива. Интересно, как к этому отнесётся Вик?
А никак он не отнёсся. Когда Вик увидел перед собой еду, то почувствовал такой зверский голод, что его отголоски коснулись меня. Да так, что я поспешно захрустела крекером.
- Спасибо, девочки, - сказал он, поев. - Кстати, хорошее пиво. Где взяла?
- Места знать надо.
Он улыбнулся. Это хорошо.
- Мальчишки презентовали пару бутылок, - призналась я, и Вик отсалютовал экрану.
- Слышал, ты заходила сегодня к Роману, - сказал Вик.
- Заходила.
Слухи разбегаются быстро.
- Что у него не ладилось?
- Откуда мне знать? Я же не физик.
- А он говорит, что это была твоя идея.
- Да, нет же! Смотри, как всё просто. Он говорил, что испробовал всё. Я осмотрелась. В лаборатории была прорва разных агрегатов, кроме одного, вот я и подумала, что о холоде он попросту забыл. И спросила, пробовал ли он заморозку. Или быстрое охлаждение. Это не знание. Обычный метод исключения.
- Не верю.
- Да пойми ты, я чувствовала, что он на верном пути. И расчёты были правильными, и выкладки, и предпосылки. Просто он очень устал и кое-что упустил из виду.
- Хорошо. Будем считать, что убедила. Но ведь это не первый случай, так.
- Точно.
- Расскажешь?
- Всё было точно так же. Мне рассказывали, в чём смысл опыта, описывали сам опыт, причём я понимала в первом случае только предлоги, а во втором - треть сказанного. Суть я схватывала быстро, внимательно смотрела, слушала и слушала, и вдруг - бац! Понимала, где собака порылась.
- Такого просто не может быть.
- О, - застонала я. - Ещё один Ромка. Он мне тоже сегодня утверждал, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Для этого даже слово специальное есть, называется "интуиция". Интуиция есть у каждого мало-мальски приличного учёного, но она не всегда работает.
- А у тебя всегда?
- Не знаю, не было случая проверять целенаправленно. Если хочешь, можно спросить у Дока!
- Давай, - быстро согласился Вик, и я набрала номер "психушки".
- Тётя Патти, и не стыдно тебе беспокоить старика в такое время, - проворчал Док с экрана коммуникатора. - О, ты не одна.
- Простите, Док, - я скромно потупила очи, - мы забыли о разнице во времени.
- Не припомню, чтобы ты о чём-то забывала, - прищурился Док.
Он знал, что меня на мякине не проведёшь, и ворчал просто для проформы. Я видела, что он ещё не ложился, поэтому разбудить мы его не могли, а значит, раскаяния не испытывала. Позднее время звонка... Хм, если бы он не хотел отвечать, то не ответил бы.
- ...Ладно, выкладывайте, с чем пришли? - смилостивился Док.
Вик коротко рассказал о сегодняшнем происшествии и хотел задать вопрос, но Док его опередил:
- Тётя Патти - замечательнейшая интуистка. Самая лучшая из вех, кого мне доводилось встречать.
- И многих вы встречали, - вмешалась я.
- Многих, деточка. Я ответил на ваш вопрос, молодой человек?
- Да, спасибо... эээ...
- Да, что уж там, можешь тоже называть меня Док. Спокойной ночи, оболтусы. Теперь я точно ложусь спать и не советую будить меня по пустякам. Понятно?
- Понятно.
- Очень хорошо, - сказал Док и отключился.
Вик, улыбаясь, приподнял бутылку:
- За самую лучшую в мире интуистку!
- Ура! - только и сказала я.
- Кстати, откуда такое словечко? И-н-т-у-и-с-т-к-а?
- От Азички и Хайнлайна. Хайнлайн спионерил его у Азички.
- Откуда такая уверенность?
- Потому что роман "Сами Боги" Айзека Азимова вышел намного раньше романа "Фрайди" Роберта Хайнлайна.
- А вдруг твой любимый Азя... Как ты сказала? Спионерил? Вдруг он спионерил это словечко ещё у кого-то?
- Азя? Нивжисть!
Это я сказала твёрдо, уверенно и в одно слово.
- А ты хоть знаешь, кем он был, каким он был?
- Знаю. Он был учёным, биохимиком, написал несколько учебников, но потом стал зарабатывать литературой. Он даже вывел себя, как персонаж под своим собственным именем. Это было очень забавно.
- Почему?
- Знаешь, как он описал себя? Цитирую. "Рост его 5 футов 9 дюймов. Он толст и весьма улыбчив. Волосы он отрастил длинные, ясно, что из лени, а вовсе не оттого, что мечтает о роскошной львиной гриве (я слышал, что он именно так описывает свою прическу), ибо его волосы всегда кажутся плохо расчесанными. Они уже седеют, а широкие бакенбарды, доходящие до скул, почти белые. К этому добавим нос картошкой, голубые глаза и очки в черной оправе.
Так же, как и я, он не курит и не пьет. Так же, как и я, он любит поесть, но я не толстею, а он наращивает жир. Уверяет, что дело в обмене веществ, хотя это смешно слышать от биохимика, каковым он себя считает. Я-то знаю, что все дело в физических упражнениях. Что до Азимова, то если ему удается встать с постели, это вся его гимнастика на целый день. Конечно, не считая того, что он часами стучит на пишущей машинке. Пальцы у него в хорошей форме". Конец цитаты. 5
- Здорово, - засмеялся Вик, и вдруг зевнул.
- Я тоже сегодня устала. Да и пиво в сон вогнало, - улыбнулась я. - А Дашка, та вообще нахально дрыхнет, и в ус не дует.
- Дует, - заметил Вик.
Я забрала у него кошку, и мы взяли пример с Дока.


СЕЙЧАС


Я хорошо помню день, когда впервые увидела "главного поганца". Тогда мы ещё ни о чём не подозревали: ни о машине, ни об установке, ни о том, что солидный проверяющий дядечка - "главный поганец", который постарается нас угробить.
Правда, слова "солидный" и "дядечка" здесь неуместны, иначе вы совершенно неправильно представите его себе. Он был старше Вика, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Его окружала аура власти, вот что отличало его и Вика.
Он приехал к нам почти сразу после нашего визита к Гансу и моих первых интуитивных подсказок.


"ГОСТЬ"


Вик опоздал на завтрак, и, когда он вошел в столовую, все обратили на него внимание.
- Друзья, сегодня у нас будет "гость". Вы все его знаете, это Антон Иванович. Он приедет в десять часов.
Ответом был нестройный гул голосов и абсолютное спокойствие.
- Он кто? - спросила я у Вика.
- Инспектор или куратор. Называй, как хочешь.
- А что он проверяет?
- Всё, что захочет. Может просто приехать и уехать, а то вдруг начнёт ходить по всем лабораториям, заглядывать в журналы, глядеть в пробирки и задавать вопросы.
- Он тебе не нравится?
- Как тебе сказать, - поморщился Вик. - Мне не нравится, когда куратор приезжает в неурочное время.
- А он приедет в неурочное время? - удивилась я.
- Да. Обычно проверка бывает один раз в сезон. Зимой он уже приезжал, и мы ждали его только в марте.
- Я что-то не припомню...
- Ты тогда болела.
- Ясно, - кивнула я.
Десять. Все свободные сотрудники Лаборатории пошли встречать "гостя". Я тоже затесалась в их ряды. Мне было любопытно, что это за птица. Да и прощупать его не помешало бы.
Леталка опустилась на площадку, из неё вышел человек, пригнулся, закрылся от ветра рукой и проворно пошёл к Лаборатории.
- Это он? - спросила я у Романа.
- Да, - так же тихо ответил он.
Антон вошел в здание, откинул капюшон и с улыбкой посмотрел на "физиков". А я прикипела к нему взглядом.
Он был потрясающе, прямо таки нечеловечески красив, настолько красив, что хотелось прикоснуться к нему, чтобы убедиться в его реальности. Казалось, что это Давид, шагнувший из мрамора в плоть и кровь.
Они с Виком обменялись рукопожатиями, а потом он заметил меня, и глаза его вспыхнули неподдельным интересом. Моё сердце сделало кульбит, когда он наклонился к уху Вика и спросил, не спуская с меня глаз:
- Кто она?
- Это Патриция Макгрегор, наша интуистка. Я рассказывал о ней.
Волна презрения почище холодного душа окатила меня с ног до головы и привела в чувство. Если бы сзади не напирали сотрудники Лаборатории, я бы попятилась назад и отступала бы, не решаясь повернуться к нему спиной, настолько сильными были его чувства. Меня просто парализовало. Ещё больше из равновесия выводило то, что внешне всё оставалось, как прежде: неземная красота, приветливая улыбка и серые глаза, которые, правда, приобрели стальной оттенок.
Как только он отвёл взгляд, я смогла взять себя в руки, и тихонько выскользнула из толпы. Я спешила в караулку, чтобы проследить за этим человеком. И не чувствовала никаких угрызений совести.

- Итак, Антон, что привело вас...
- Виталий, мы же договаривались обходиться без церемоний! - перебил он, перехватывая инициативу. - А приехал я просто в гости. Как друг.
Он пристально посмотрел на Вика, и мне не понравились его взгляд и тон.
- Я не очень понимаю...
- Да полно, Виталий! - нарочито весело сказал он. - Понимаю, не понимаю! Разве такие мелочи, как попрание привычного этикета могут стоять между старыми друзьями?
Вик удивлён и сбит с толку. По его лицу я читаю, что он не может понять, что скрывается за словами Антона. Почему он так усиленно подчёркивает "друзьями", "старыми друзьями"?
Видимо, Антона удовлетворила реакция Вика, потому что он без перехода заговорил обо мне.
- Эта ваша Патриция Макгрегор. Я наводил справки. Она из "психушки" для трудновоспитуемых. Вы это знали?
Вик это знал. Ведь я успела ему рассказать о том, как попала в Черкассы.
- Конечно, - спокойно говорит он.
Антон удивлён, но удачно скрывает это.
- Значит, вам известно о том, что её воспитатели характеризовали её, как асоциального типа.
- Все, кроме последнего. Именно на его оценку я положился в первую очередь.
Вик врёт, но только я знаю об этом.
- Да, я говорил с Игорем Михайловичем. Но всё равно, не понимаю, как могли вы, учёный с мировым именем, пригреть в Лаборатории "психа"?
- Она интуистка, - сдержано отвечает Вик.
- И что за нелепое слово такое. Интуистка. Где вы его только выкопали?
Вик молчал, и я его понимала. Что он мог сказать? Рассказать про "нерациональные" книги? Про наши с ним разговоры? Тогда он будет выглядеть не эксцентричным экспериментатором, а настоящим безумцем.
- Ну, ладно, - смягчился вдруг Антон. - По мне, так делайте, что хотите, лишь бы это приносило положительные результаты. И учтите. Денег она не получит. Только довольствие.
- Спасибо и на этом, - мрачно прошептала я.
- Кстати, раз я уже здесь, ты не покажешь мне тринадцатый этаж? - спросил Антон, и они вышли из кабинета.
Я могла бы следить за ними и дальше, ресурсы позволяли, но я понимала: всё, что нужно, я уже услышала. Теперь - хорошенько всё обдумать. Но умные мысли, видимо, взяли отгул, и я ни до чего не додумалась.
"А ты ведь тоже знаешь массу странных слов, - поняла я, направляясь на обед. - Среднестатистический "физик" даже не подозревает о существовании слова "довольствие", как определения крова и еды". Но тут мне пришлось заулыбаться: Вик и Антон поравнялись со мной, и мы вместе пошли в столовую.
Итак: я ни о чём не подозреваю. Поэтому держу рот на замке, демонстрирую невежество, граничащее с глупостью, говорю только о погоде и делаю комплименты, - он тщеславен, - а если станет слишком жарко, Вик поможет. Главное, предупредить.
- Вик, - зашептала я, не поворачивая головы, пока Антон мыл руки. - Прошу тебя, верь мне и ничему не удивляйся.

ВИТАЛИЙ


Если бы он не получил предупреждение от Триши, то решил бы, что она сошла с ума. Два или три раза она похвалила внешность Антона, манеру одеваться и говорить. Она финтила, юлила, кокетничала, бурно соглашалась со всеми его словами, и была настолько не похожа на Тришу, что становилось чуть-чуть страшновато. Однако в ушах Виталия звучал её шёпот:
- Верь мне.
И он заглушал те бессмыслицы, которые она произносила, глупо хихикая, во все глаза таращась на Антона.
А Антон! Он восторгался её "блестящими прозрениями", через раз называл "интуистка". Виталий чуть не фыркнул, когда представил себе, что сделала бы Триша с Антоном, если бы услышала, с каким презрением он отозвался о слове, придуманном её любимым Азичкой.
Но несмотря ни на что, он был сильно встревожен. Во-первых, неурочным приездом куратора. Во-вторых, явным недовольством Антона из-за присутствия Триши. В-третьих, более чем странным поведением Антона в её присутствии. Что ему нужно? Для чего всё это?
Ответов на эти вопросы не было.


Обед стал для меня настоящей "пыткой глупостью". Я едва дожила до его окончания. Антон был настолько любезен со мной, насколько дозволяли приличия, но недвусмысленно дал мне понять, что он в восторге и от моих "прозрений" и от меня самой. Это была тонко продуманная игра. Все слова подбирались тщательно, чтобы прощупать меня, узнать нечто, известное только ему. Но потом, когда он решил, что я глупа, как пробка, и явно без ума от него, опасение, которым веяло от него, сменилось холодным презрением и самодовольством. Его чувства были настолько сильными и ясными, что я могла бы переложить их на слова:
- Да ты пустышка, деточка, не стоящая всех тех дифирамбов, которые тебе посвящал этот глупец.
От Вика я ловила слабое раздражение и недовольство, но внешне он сохранял стоическое спокойствие. Он заметил, что я почти не прикоснулась к еде, проигнорировала мороженое. Это его удивило, но виду он не подал. Вик не знал одного, что Нильсу я дала команду отправить мою порцию ко мне в комнату по первому требованию.
Обед окончен. Кипя от сдерживаемых эмоций, я быстро переодеваюсь и бегу в спортзал. Пробежка, прыжок, сальто, кувырок. Сальто. Сальто. Сальто. Мяч. Бросок. Отскок. Бросок. Бросок. Бросок!!!
И вот, тяжело дыша, я останавливаюсь и вижу в дверях Нику. В её глазах удивление и вопрос.
- Мне надо было, - говорю я. - Иначе...
- Я видела, как ты говорила с Антоном, - говорит она. - Вся лаборатория видела это.
- И что?
- Я удивилась. И те, кто знают тебя ближе, тоже. Кто-то не обратил внимания.
- Ты его сильно не любишь, так? - спросила я, чувствуя растущее Никино напряжение.
Она кивает.
- Но сейчас ты мне не расскажешь.
Она снова кивает.
- А что ты хочешь мне рассказать?
Я подхожу к ней, и мы вместе выходим из зала.
- Он не такой, каким кажется.
- Это я знаю.
- Не позволяй себя обмануть.
- Я постараюсь. Спасибо, Ника.
- За что?
- За предупреждение. Послушай, давай поужинаем у меня. Уж очень мне не хочется встречаться с ним ещё раз.
- Давай! - обрадовано откликается Ника. - Долорес просто лопнет от радости.
- Долорес? А при чём здесь Долорес? Она что, имеет виды на Антона?
- Она - да, а вот он - неизвестно.
Мы засмеялись и расстались до вечера.


Ночью меня разбудил сигнал тревоги. Я вскочила, впрыгнула в шорты и бесшумно помчалась вниз.
- Привет, парень, - сказала я, и пробормотала настоящий пароль.
- Привет, шеф.
- Выкладывай, что стряслось.
- Попытка проникновения в систему.
- Что? Докладывай по порядку!
Он просто включил монитор, и я увидела мужскую фигуру в тёмной одежде, которая проскользнула в караулку. Света он не зажигал, от камеры старательно отворачивался. Значит, он бывал здесь раньше, и знает, что к чему.
- Привет, парень, - прошептал ночной гость.
Молчание.
- Парень! Привет! ПРИВЕТ, ПАРЕНЬ!
Пальцы коснулись клавиатуры и отстучали пароль на ней, как будто это могло помочь. А потом - я просто подпрыгнула на месте - человек угрожающе произносит:
- Железка проклятая! Дурак ржавый. Оболтус!
- Система не отвечает, - откликнулся компьютер, и мужчина, чертыхаясь, вышел.
- Парень, ты знаешь, кто это был?
- Нет, шеф.
- Он приходил к тебе раньше?
- Нет информации, шеф.
Теперь мой черёд ругаться. Конечно, проще простого - удалить из памяти сведения о посещении.
И ещё одно пришло мне в голову. Этот человек, не задумываясь, использовал слово "оболтус", значит... Подозревать Вика? Глупо. Док? Бессмысленно. Откуда Доку взяться здесь и сейчас. Тогда кто?
А вот и ответ. Это мог быть выпускник Дока, который за годы ученичества насквозь пропитался его любимым словечком. Но толку от моей догадки? Почти за тридцать лет работы у Дока были не сотни, тысячи выпускников! Это бесперспективно.

Антон не спустился к завтраку, что неудивительно. Он улетел на рассвет, и только я видела это. Всё было странно: внезапная "инспекция", которая таковой не являлась, разговор с Виком, намёки, непонятные даже для Вика, переходы с вы на ты и наоборот, таинственный отъезд. Его надменность и презрение, которыми он меня окатил, и обворожительное поведение, открытая неприязнь со стороны Ники и заискивание Долорес... Но у меня было слишком мало информации, чтобы делать выводы, а потом ежедневные хлопоты вытеснили из головы странного "гостя" до поры до времени.


ГЛАВА 9.

БАЛ


Прошло два месяца с начала занятий танцами. Сначала были пот и ежедневные жалобы на меня, на Виктора Васильевича; уходя из кабинета Вика жалобщики повторяли свою излюбленную фразу: "Я найду на вас управу". Не помогали даже такие аргументы, что Вик и я занимались вместе с ними, вместе со всеми потели и сопели. А потом, когда тело привыкло к нагрузкам, стенания прекратились.
Ещё бы, ведь теперь не на что было жаловаться. Улучшилось самочувствие, настроение, работоспособность, и "гениального Виталия Сергеевича" стали хвалить так же рьяно, как до того ругали. Вик реагировал адекватно: был вежлив, но холоден и не принимал близко к сердцу ни хулу, ни похвалу.
А когда Виктор Васильевич шепнул нам "Пора", Вик объявил, что было бы неплохо устроить бал, к примеру, через месяц, если никто не возражает.
Мы нарочно использовали слово "бал", а не "танцевальный вечер". Разве может какой-то там вечер сравниться с балом? Бал - это романтично, таинственно, загадочно; блеск, музыка, танцы, непринуждённое общение, закуска и пунш (я заронила мысль о шампанском, и голову даю на отсечение, что шампанское мы хотя бы попробуем).
Что тут началось! Женщины наконец-то вспомнили, что они женщины, а мужчины о том, что мужчины. И они повалили ко мне косяками и пачками, вернее, по одиночке вылавливали меня в самых неожиданных местах и расспрашивали о лавке Ганса. Не всегда это делалось прямо, и если бы не их неискушённость в намёках и загадках, и не моя решимость покончить с этим поскорее, они бы долго ходили вокруг да около.
В конце концов, я сбежала от них в караулку, так как поняла, что делиться информацией друг с другом они не намеренны, а у себя в комнате на столе "забыла" клочок бумаги с названием и адресом лавки. Восемь раз бумажку приходилось менять, но в основном адрес просто списывали.
За неделю до этой кутерьмы, мы с Никой навестили старика, чтобы купить ей платье и предупредить о грядущем бале. Ганс расплылся в улыбке, расшаркался перед нами, - мы не отставали в проявлении любезностей - но в его глазах стояло лёгкое недоверие, а на душе царили удивление пополам с надеждой.
А потом, когда наши учёные мужи и дамы пошли к нему за вечерними платьями и костюмами, он прислал мне цветы. Мы с ним знали, что они ещё вернутся к нему за деловыми костюмами, галстуками, свитерами и блузками, джинсами и брюками. И приведут с собой друзей и знакомых.
Войдя в мою комнату, Вик остолбенел.
- Что это?
- Пионы, - ответила я. - От Ганса. С благодарностью за рекламу его лавки.
Лицо Вика странно дёрнулось при упоминании о Гансе.
- Тебе тоже не в чём пойти на бал? Поехали, прикупим для тебя костюмчик!
- Я сейчас занят.
Он солгал, а я не поверила. С каких это пор он занят? С тех самых, как вспомнил о разговоре с Гансом? Сердце ёкнуло, потому что это было правдой. Уймись, строго приказала я себе, и непринуждённо сказала:
- Представляешь, я буду в собственном вечернем платье! Надо же. Никогда бы не подумала, что отыщется повод его надеть.
- Как видишь, отыскался, - усмехнулся Вик. - Ну, я побегу. Дела.
- Беги, - согласилась я, изнывая от любопытства.

ВИТАЛИЙ


Цветы на окне Триши на минутку внесли сумятицу в его мысли. Но когда он узнал, что это от Ганса, то сразу вспомнил о разговоре со стариком и принял решение. Сославшись на дела, - чего никогда не делал, - Виталий отправился прямёхонько в "Лавку готового платья".
Магазинчик очаровал его ещё больше, чем в первый раз. Он обратил внимание приглушенный свет, колокольчик над дверью, удивительный запах, так не похожий на запахи, которые царят в магазинах одежды. И вдруг понял, что стал замечать множество вещей, которые раньше проскальзывали мимо его внимания.
- А, решили навестить старого Ганса? - спросил старик, выныривая из ниоткуда.
- Решил. Триша шлёт вам свой привет и благодарность за цветы, - говорит Виталий, удивляясь своим словам.
Но Ганс нисколечко не удивлён.
- Спасибо, молодой человек. Когда сочтёте нужным, передадите ей привет от меня. Она ведь не знает, что вы здесь, так?
- Не знает. Вы говорили, - начал Вик и запнулся. Он не привык просить и не знает, как лучше это сделать. - Вы предлагали помочь, если я...
- Да, я знаю, что у вас будет бал. Патти говорила мне об этом, а потом говорили разные люди, желающие приобрести что-нибудь подходящее к такому случаю. А вы решили сделать ей подарок, так?
- Я решил сделать ей подарок. И мне тоже нужен костюм.
- Отлично, молодой человек, сейчас мы вам всё подберём. Для начала займёмся вами. Вот этот кремовый костюм будет отлично сидеть на вас, а ещё он великолепно будет смотреться вместе с платьем Патриции. А для неё возьмите вот эту бутоньерку. Она найдёт, куда её прикрепить, не волнуйтесь. Ну вот, всё просто замечательно.
- Замечательно, - шепчет Виталий, глядя в зеркало.
Так шикарно он никогда не выглядел. Сами собой распрямились плечи, появились осанка, улыбка.
- Да, что бы ни говорили разные умники, костюм тоже что-то да значит.
Старик задумался, решая и взвешивая, а потом спросил:
- Молодой человек, хотите чашку чаю?
- Не откажусь, - ответил Виталий, чувствуя, что иначе упадёт в глазах старика - как там говорила Триша? - ниже плинтуса.
Они долго молчали, прихлёбывая бодрящий напиток. Виталий успел привыкнуть к такому молчанию, звучащему почище самых откровенных разговоров. Он сам научился так молчать. И теперь ждал, что скажет ему этот странный человек с печальными глазами.
- Я старик, - сказал Ганс, - но мне отрадно видеть, что вы не потеряны. Я имею в виду ваше поколение. Я понял это, когда предложил вам выбрать что-то на ваш вкус. Я вовремя остановился, распознал представителя учёной братии, но в сердце моём расцвела надежда. Если я, Ганс, принял вас за одного из нас, значит, что-то меняется и меняется к лучшему. Да-да, я знаю, о чём говорю. Тому подтверждение визиты ваших коллег, их восторженные глаза при виде красоты. Сейчас это одежда, но это самый сложный шаг - от безцветия к красоте. Дальше шагать будет проще. Они смогут увидеть красоту в лепестках цветов, услышать гудение шмеля и улыбнуться ему, а не презрительно сморщить носы, мол, насекомое, вредитель.
Знаете, что ужасней всего в окружающем мире? Равнодушие. Ещё полгода назад, вы бы прошли мимо меня, не оглянувшись, даже не скользнув взглядом. А теперь остановитесь и спросите: "Ганс, как дела в твоей лавке?"
Вы стали видеть больше, но по-прежнему мало. Я хочу попросить вас, подумать над моими словами. И бойтесь равнодушия. В себе. В других. Оно убивает самое прекрасное, что есть в нас. Оно убивает нас самих.
Знаете, почему я с вами сейчас говорю? Вы искали и нашли Патти, значит, с самого начала в вас не было равнодушия. Вам нужна Патти, но вы ещё не знаете для чего. Я знаю. Она научит вас не быть равнодушными, но только если вы будете слушать её не одними ушами. Вы должны слышать её здесь, - старик приложил ладонь к груди и повторил: - Вы должны слышать её в своём сердце. Вы понимаете, о чём я говорю?
- Не совсем.
Старик приветливо улыбнулся. Его явно обрадовал ответ Виталия.
- Я запомнил, что вы мне сказали, Ганс. Я не всё понял. Но вы правы в одном. Я с самого начала знал, что без Триши мы все погибнем. Погибнем, как люди, человеческие существа, превратимся в подобие, в карикатуру на самих себя. На вас, потому что вы остались прежними. Можно мне кое-что спросить?
В горле Виталия пересохло, дыхание перехватило. Он заворожено смотрит, как Ганс медленно кивает, не утруждая себя словами, не позволяя словам разрушить то хрупкое взаимопонимание, которое возникло между ними.
- Я человек? - спрашивает Виталий.
Он видит, как ошарашен Ганс. Не этого вопроса он ожидал, и не ожидал он такого вопроса.
- Молодой человек, - в его голосе горечь, - я не вправе ответить вам на ваш вопрос. Вы, только вы один можете сделать это. Вы или тот, кто по настоящему любит вас. Я не могу.
Что ж, попытка оказалась неудачной, но теперь он знает хотя бы часть ответа. Вторую часть должен искать он сам или тот, кто его по настоящему любит.
"Но ведь меня не любит никто, - вдруг понимает мужчина, - не то, чтобы по настоящему. Просто не любит. А Триша?" Продолжить он не решился, не зная, куда это его заведёт.
- Спасибо за честность, Ганс, за чай, подарок для Триши и костюм для меня.
- Пожалуйста, молодой человек. Прилетайте в любое время. Лавка Ганса всегда открыта для вас, когда бы вы ни постучали.


Бал удался на славу. Все приложили руку к его подготовке, но даже не надеялись на столь потрясающие результаты.
Танцкласс, который по размерам не уступал актовому залу, освободили от гимнастических матов, развесили мишуру и принесли столы для фуршета. Вместо обычного ужина Нильс приготовил несколько дюжин лёгких закусок, тартинок, бутербродов, пунш, газировку и пирожные. Зал был украшен цветами, подсвечниками с горящими свечами, верхний свет - ослепительный вначале - приглушили, получилось мило и уютно. Музыку - Бетховен, Моцарт, Штраус, Шопен и так далее - обеспечили я и архив старинных записей.
Роль церемониймейстера отводилась Виктору Васильевичу, в роли почётного гостя выступал Док во фраке и с бабочкой, чем сразил наповал всех женщин, и они до конца вечера не оставляли его наедине.
- Вы сластолюбец, Док, - съязвила я, улучив минутку.
- Молчи, оболтус! - шикнул Док. - Дай старику развлечься. Сама развлекается, а мне нельзя. Ух, я тебя!
Я почувствовала, что краснею, коснулась бутоньерки, а глаза сразу отыскали Вика. Сейчас он танцевал с Долорес, причём она выглядела словно корова на льду. Нечего пропускать занятия, усмехнулась я, незаметно приближаясь к танцующим.
Несложно вычислить, в какой точке они остановятся, когда умолкнет музыка, а я не собиралась упускать свой шанс потанцевать с Виком и поблагодарить за прекрасный подарок. Я понимала, что выбирал его Ганс, а Вик просто обратился за помощью. Но идея подарить мне что-нибудь была его.
Танец окончился, Вик поклонился Долорес, как учил Виктор Васильевич, и увидел меня.
- Патриция Макгрегор, позвольте пригласить вас на следующий танец, - церемонно произнёс он.
- С удовольствием Вик, - я сделала изящный реверанс, и мы стали друг напротив друга, ожидая следующей мелодии.
Это был Штраус и его вальс. Боже, как я люблю вальс! Я готова танцевать его целыми днями, без устали кружить на раз-два-три. Особенно чудесно танцевать вальс в осеннем лесу под косыми солнечными лучами, представляя себе огромный зал, множество свечей и хорошего партнёра. По иронии судьбы, мне всегда доставались мальчишки с двумя левыми ногами, так что особой радости от вальса мне испытать не удалось. Но сегодня!..
Вик замечательно танцевал, чутко реагируя на музыку. Он улыбался и смотрел на меня. У него странный взгляд. Но я не позволяю себе отвлекаться и тоже растворяюсь в танце.
- Браво, Вик. Ты замечательный партнёр!
- Взаимно. Пунша? - спрашивает он, и я киваю.
Танцевать с кем-нибудь сейчас было бы кощунством. Я бы испортила себе всё впечатление от вальса, сражаясь с очередным неуклюжиком.
- Я так и не поблагодарила тебя за подарок, - сказала я. - Спасибо, Вик.
- Пожалуйста. Что сказал Ганс, когда подарил тебе это платье? В благодарность за красоту, которую увидели мои глаза.
- Ты не очень точен, но я прощаю тебе. И... спасибо. Ты сегодня тоже чертовски красив.
- Только сегодня? - лукаво спросил он.
- Напрашиваешься на комплимент? Не выйдет. Ты же не барышня, а я не твой кавалер.
Он засмеялся, встретился глазами с кем-то за моим плечом, поспешил избавиться от бокалов, и взял меня за руку:
- Вы позволите пригласить вас на следующий танец?
- А если нет?
- Боюсь, тогда мне придётся молить о помощи. Некая особа, с которой я танцевал перед вами жаждет...
- Согласна, - моментально отреагировала я, понимая, что он намекает на Долорес.
Мы снова закружились в вальсе, потом была весёленькая полечка, а следом - танго. В кругу остались четыре пары - Виктор Васильевич с Таней, Ника с Романом, Док с Долорес (бедный Док, внутренне содрогнулась я) и мы с Виком. Танго - это не танец, это сама жизнь. Мало выучить несколько па, чтоб танцевать танго. Его надо чувствовать, им надо жить, не позволяя ничему, кроме танго, владеть тобой.
Когда музыка смолкла, раздались аплодисменты, а мужчины, словно по команде, поцеловали своих партнёрш. И это был настоящий поцелуй.
Бал закончился.
- Док, мои искренние соболезнования, - прошептала я, провожая его к леталке. - Танго с Долорес, это почище пытки апельсинами.
Док фыркнул в усы и быстро оглянулся, не увязался ли кто за нами.
- Целуется она превосходно, - конфиденциальным шёпотом сообщил он, - но танцует от-вра-ти-те-льно!
Мы фыркаем вдвоём, на нас оглядываются Вик с Василием Михайловичем.
- Здесь всё в порядке, - сообщает Док, и мы снова фыркаем, а потом во весь голос смеёмся.
- Сегодня был замечательный день, спасибо, - говорит Док Вику. - Даже этот оболтус, - кивок на меня, - не испортил старику настроение, хотя и пытался.
- Док, - восклицаю я.
- Молчи, оболтус! Кто ни разу не потанцевал со стариком, а? Я тебя спрашиваю Патриция из клана Макгрегор!
Кто не знает Дока, может решить, что он сердится. Но я-то знаю. Меня его штучками не купишь.
- О, Док! Благородный и всепрощающий! Ничтожный оболтус, видя как ты занят общением с благородными девицами, особенно с той, с которой ты танцевал танго, не посмел приблизиться и трепетал в отдалении от радости созерцать и лицезреть великого учителя...
- Довольно, тётя Патти, - хохочет Док, вклиниваясь в смех Вика и брата.
- Но Док!
- Достаточно, девочка, а то я не улечу домой.
- А там тебя ждут несколько сотен оболтусов.
- Правильно. Ещё раз спасибо и до свидания.
Мужчины пожали друг другу руки, а я чмокнула Дока в щеку.
- Счастливого полёта, Док, и мягкой посадки.
Вик проводил меня до дверей комнаты.
- Спасибо, Триша. Это было замечательно.
- Что именно? - устало отозвалась я.
Сейчас завалюсь в постель и буду спать-спать-спать, пока не проснусь.
- Всё было замечательно, особенно танго.
- Вик, ты тоже был просто великолепен, - я вернула ему комплимент.
Дашка, заслышав наши голоса, выглянула из комнаты. Я взяла её на руки и сказала:
- Пожелай Вику спокойной ночи, Дашка.
- Ммрр, - сказала кошка.
- Спокойной ночи, - рассмеялся Вик.
И все разошлись по комнатам.

МОСТ


Если вы думаете, что подвесной мост нашли "физики", вы глубоко ошибаетесь. Они прожили более пяти лет в каких-нибудь ста метрах от него, но даже не подозревали о его существовании.
Его нашла - ветеран катания в пневмотрубе - Дашка. Это произошло где-то между визитом гостя и балом, в первый по-настоящему весенний день, когда сошёл снег и на деревьях, которые были видны из моего окна в хорошую погоду, появился намёк на зелень.
Я так истосковалась по нормальным вылазкам на природу: всю зиму мы просидели практически взаперти. Мешали то плохая погода, то внезапное потепление, которое на следующий день оборачивалось стеклянно-скользкой поверхностью, то ещё какой-нибудь сюрприз природы. Вот почему, не сказав никому ни слова, я сразу после завтрака улизнула из Лаборатории. Естественно, Дашка увязалась со мной. Этот трёхмесячный котёнок иногда превращался в чертёнка с пушистым хвостом, и сладить с нею было не так-то просто. В её глазах я была её мамочкой, и надолго упускать меня из виду было опасно. А вдруг потеряюсь?
Я в нерешительности потопталась перед Лабораторией, раздумывая, брать мне леталку или нет? Ведь я не представляла, как добраться до тех деревьев, что видны из окна. Вдруг они слишком далеко, и пешком мне придётся идти целый день? Было бы очень обидно потерпеть поражение при первой попытке.
Дашке были чужды сомнения. Она резво потрусила прочь от меня, только её пушистый хвост мелькнул.
- Дашка, подожди, - крикнула я, срываясь с места, но кошка прибавила ходу, и тут я увидела его.
Подвесной мост над неглубоким, но очень "зубастым" ущельем, на дне которого бурлила река. Она взбухла от талого снега и несла свои воды, захлёбываясь в пене.
- Красота! - присвистнула я. - Дашка, ты посмотри, какая красота! Дашка, ты где?
А Дашка была уже на подвесном мосту, который едва покачивался, пока она неслась на ту сторону. Что мне оставалось делать? Естественно, я пошла следом за моей проказницей, удивляясь, откуда здесь мост в таком прекрасном состоянии.
Прежде, чем ступить на него, я попробовала верёвки и доски на прочность. Они были пропитаны особым составом, что берёг их от ветра, дождей и морозов. Вот почему я так смело двинулась вперёд, почти не держась за перила. Доски приятно пружинили под ногами, а раскачивание нисколько меня не смущало.
Вы думаете, Дашка ждала меня на той стороне ущелья? Как бы не так. Она уже успела опередить меня примерно на полкилометра и теперь умывалась, недовольно поглядывая в мою сторону. Ну что же ты, копуша, казалось, говорили её глаза. Поторопись, иначе мы до завтра отсюда не выберемся.
Я поторопилась.
Примерно через час я ступила под сень деревьев. Дашка выдохлась на пол пути, поэтому вторую половину проехала на плече, вцепившись в куртку. Мне показалось, что она даже задремала.
Это был не лес и не роща, а сад. Кто, когда, зачем и почему разбил его - неизвестно. Человеческая память коротка и ненадёжна, ей не сравниться с памятью земли, воды, ветра. Если бы деревья и камни умели говорить, они рассказали бы мне историю о человеке, который превратил кусок голой скалы в удивительное место.
Да, это была не роща, а настоящий сад, возделанный японскими руками. Почему японскими? Сакура радовала глаз своими цветами, слива поила землю упоительными ароматами; померанцевый цветок, гвоздика, цветок "оминаси", унохана, плющ, укэра - горные хризантемы и маленькие алые цветочки, названия которых я не нашла, в положенный срок вырастали из земли.
Здесь был сад камней, беседка, круглая чаша, дно которой выложено гладкими камнями-окатышами разных размеров и оттенков. Вода в чаше не застаивалась, я уж не знаю, почему, и камни всегда были чистыми и гладкими, не поросли водорослями и мхом. Шелковистая зелёная трава так и манила пройтись по ней босиком.
Я не поленилась, покопалась в информатории. Оказалось, что померанцевый цветок и гвоздика - это метафора возлюбленной, "оминаси" или девичий цветок - символ женской прелести и очарования, плющ - ложе влюблённых, укэра - символ вечной любви, а алый цвет - начало любви.
Что здесь - или не здесь - случилось, я так никогда и не узнаю, я могу только догадываться.
По японским традициям умерший человек, чьё тело так и не нашли, считается живым. Этот сад разбил японец, который хотел увековечить память об очень дорогом ему человеке. Наверное, где-то в этих горах погибла или пропала без вести его возлюбленная, и он не пожалел труда, чтобы создать для неё это прекрасное место, исполненное любви.
Как сильна в нас тяга к романтическим историям! Наверное, потому что хочется хотя бы верить в хорошее.

Всё это я узнала потом - во второй, третий, четвёртый и так далее визиты сюда. Сейчас же я просто стояла, закрыв глаза, и играла на дудочке, впитывая в себя благодать, которая царила в этом месте.
Это была моя первая весенняя музыка, бурная, непредсказуемая, радостная. Всякий раз я вспоминала Ронью, дочку разбойника6, которой обязательно нужно было выкричаться в первый по-настоящему весенний день. Вот и я так же - играла, играла, пока не перехватило дыхание, тогда обессилено села на камень, привалилась спиной к дереву. Дашка запрыгнула мне на колени. Лапки у неё были холодными, и я распахнула куртку, чтобы она погрелась за пазухой.
Этот сад... Это было хорошее место, и я не раз находила здесь утешение, успокоение, набиралась силы. О! Это было и место силы тоже. Я слышала, как она журчит, словно ручей, её можно было зачёрпывать просто горстью и пить вволю.
Раз уж я обнаружила это место, то стала ухаживать за ним по мере сил: убирала листья, подрезала ветки, срезала сухие цветы и стебли, убирала сор из чаши с водой. Кстати, садовый инвентарь я нашла в беседке за искусно замаскированной панелью. И всякий раз, доставая оттуда секатор или грабли, я думала о человеке, который сотворил это чудо. Кем он был, для чего он это сделал, и что с ним потом случилось?
Да, я ни слова не сказала о беседке. Ведь это, собственно, была не совсем беседка. Простая платформа с двух сторон отделённая стенами от остального мира с крышей, как у пагоды, вот и всё. Много чудесных часов провела я, медитируя и созерцая. Между прочим, Дашка тоже полюбила это место и сбегала сюда при первой же возможности.
Но всё это было потом. А пока стоял чудный весенний день. Я сидела, привалившись к стволу дерева, а Дашка дремала у меня в куртке, пока я не почувствовала, что замерзаю. Я посмотрела на часы и вскочила на ноги.
Нужно было возвращаться в Лабораторию, чтобы поспеть к обеду, поэтому я легкой трусцой побежала вперёд.
Мост. Поднявшийся ветер легонько раскачивал его над ущельем, но я уже втянулась в ритм пробежки, и не хотела останавливаться, а потому положилась на свой инстинкт и прибавила ходу, раскинув руки, касаясь пальцами верёвочных перил.
Дашка высунула из-под куртки свою мордашку. Я слышала её удовольствие от такого способа передвижения. Нет, моя кошка точно в прошлом была птицей! Вот я миновала мост, затормозила и повернулась к нему лицом.
- О-го-го!!! - радостно закричала я во всё горло, опустила кошку на землю и мы пошли в Лабораторию.


ГЛАВА 10.

ВТОРОЙ ВИЗИТ "ГОСТЯ"


Второй приезд Антона для меня прошёл совсем безболезненно, можно даже сказать - незаметно. Дело в том, что мы с Никой и Дашкой сбежали в сад. Точнее "сбежала" одна Дашка, а мы с Никой отправились на поиски. Я то знала, где искать эту проказницу, но предлог уйти из Лаборатории подвернулся как нельзя кстати.
Когда Ника увидела мост и то, как я мчусь по этому шаткому сооружению, ей чуть плохо не стало. Но потом она всё же ступила на доски и довольно уверенно проделала весь путь на ту сторону ущелья.
- Браво! - сказала я. - Из тебя может получиться настоящий скалолаз.
- Лучше не надо, - сглотнула Ника, и я похлопала её по плечу.
Дашка, конечно же, нашлась там, где я её искала, в беседке. Мы ничего ей не сказали, ограничились вежливым: "Привет, котейко".
- Раз уж ты здесь, помоги мне.
Я достала инструменты, и мы с Никой быстро привели в порядок тот уголок, до которого у меня не дошли руки: срезали сухие стебли, сгребли прошлогоднюю листву, отнесли это шагов на двадцать в сторону и подожгли.
Дашка с удовольствием "помогала" нам, вывалялась в листьях и земле, а потому занялась своим туалетом, вернувшись в беседку. Мы с Никой сели рядом с кошкой, оставив обувь "за порогом" беседки. Я настояла, чтобы мы соблюдали этот обычай, иначе скоро доски беседки придётся отшкребать от грязи.
Когда мы вдоволь намолчались и с аппетитом перекусили, запивая бутерброды пивом, я сказала:
- Рассказывай.
- О чём?
По тону Ники слышно, что она догадалась, кого я имела в виду.
- Об Антоне. Ведь мы убежали именно из-за него.
- А разве мы убежали?
- Конечно, можно сказать "скрылись в неизвестном направлении под благовидным предлогом", но на самом деле мы просто сбежали.
Ника молчала, ею владели противоречивые чувства. С одной стороны она не хотела говорить, с другой - жаждала поделиться с кем-то.
- Давай так, - сказала я. - Ты подумай об этом, как следует подумай, а я помогу тебе найти нужные слова.
Я прислушалась к Нике, а потом захлопала в ладоши.
- Браво, ты дала ему по морде!
Ника поморщилась.
- Вообще-то это была простая пощёчина...
- Но тебе очень хотелось врезать ему, как следует.
Она кивнула.
- Чем он тебя достал?
- Виталий Сергеевич привёз меня прямёхонько в Лабораторию. Хоть это было преждевременно. Кроме моих озарений и диких снов у меня не было ни крупицы знаний. Я не знала даже азов, но меня не хотел брать ни один питомник.
Теперь мой черёд кривиться. Ненавижу это словечко! Так и кажется, что сейчас услышу собачий лай.
- Меня отдали на попечение остальных математиков, которые гоняли меня в хвост и в гриву, я закопалась в библиотеке, и всё было чудесно целую неделю. А через неделю появился Антон с плановой проверкой. Он безошибочно выделил из толпы новое лицо - меня, и приблизился, сияя улыбкой. Я... Мне казалось, что он - совершенство.
Мне легко это представить, ведь я на себе испытала магнетизм и очарование Антона. Как хорошо, что у меня есть эмпатия, иначе он запросто вскружил бы мне голову.
Я почти вижу Нику. Она держится насторожено, потому что ещё многого не знает, потому что она здесь чужая, хоть и старается изо всех сил найти друзей или хотя бы приятелей. Она попала в незнакомый мир, который отличался от привычного образа жизни, как небо и земля. И вдруг привлекательный мужчина протягивает ей руку и говорит своим приятным голосом:
- Здравствуйте, незнакомка. Кто вы? Почему я вас раньше не видел?
Вик, который сопровождает Антона, отвечает вместо неё:
- Это моя новая подопечная, Виктория Усик. Она математик.
- Математик?
Хищный наклон головы и холодный блеск в глазах не привиделся Нике. Как-никак, она была художницей и умеет замечать такие вещи. Но она не торопится оттолкнуть его. Это выглядело бы не просто невежливо - нелепо и грубо. Больше никто не замечает того, что видит Ника, и она пытается улыбнуться.
- Он мучил меня за обедом расспросами о работе, об успехах и открытиях.
"Скольким недотёпам вы предоставили математическое обоснование их теорий"? - спрашивал он, и мне было мучительно стыдно. В конце концов, я извинилась и вышла из-за стола, ища успокоение в библиотеке, но он нашел меня и там.
Он больше не улыбался. Его ухмылка и неприкрытое презрение сразили меня наповал.
"Я знаю, кто ты, детка, - говорит он, - и только в моей власти решать, останешься ты здесь, или тебя сочтут профнепригодной".
Его глаза... О, Боже, Патти, его глаза! Он буквально пожирал меня взглядом, а я медленно отступала, пока не уткнулась в стену. Потом...
Я слышу, что было потом, и успокаивающе глажу её по плечу.
- Не надо, Ника. Всё уже прошло.
- Нет надо!
В её глазах блестят злые слёзы.
- Он стал грубым и агрессивным. Он говорил гадкие вещи, называл художников - и меня вместе с ними - нимфоманками и извращенцами. "Ты здесь целую неделю, - говорил он, - а тебя ещё никто не приласкал, не так ли, деточка. Знаю я здешнюю публику, от них слова доброго не дождёшься, не то чтобы удовлетворить такую красотку, как ты". Сначала я растерялась, потом испугалась, но когда его руки коснулись меня, я влепила ему такую пощёчину, что эхо прокатилось по библиотеке. Он рассвирепел, схватил меня за руки, и я не знаю, чем бы всё закончилось, если бы в библиотеку не заглянул Роман. Он нас не видел и не слышал, взял свою книгу и ушёл, но Антон сразу отпустил меня и быстро зашагал прочь. Ноги меня не держали, и я сползла вниз по стенке, и долго сидела там, не в силах пошевелиться.
Ника помолчала. Я слышала облегчение, которое она почувствовала, доверившись мне. Медленно и неуверенно в её душе поднималось спокойствие и радость.
- Когда я увидела, как вы разговаривали за обедом, то не на шутку испугалась за тебя, ведь он кажется таким очаровательным. Я шла за тобой, видела тебя в спортзале и поняла, что ему не удалось тебя провести.
- Мне повезло, что я эмпат, - произношу я, и Ника кивает.
Порыв ветра заставил нас поёжиться. Мы и не заметили, что начало темнеть, и здорово похолодало. Пора возвращаться.
- Идём? Если он ещё не уехал, поужинаем в комнате, как в прошлый раз.
Ника кивает.
- Кстати, а что Долорес? Я никак не пойму, кого она хочет окрутить?
- Всех, - засмеялась Ника. - Конечно, кумир у неё Антон, а Виталий Сергеевич - страховка.
- А Док? Ты помнишь, как она липла к нему на балу?
Мы с Никой расхохотались и прибавили шагу, потому как день догорал очень быстро.
Мост и Лаборатория. У дверей стоял Вик, и мне навстречу ударила волна беспокойства.
- Где вы были? Я тебя обыскался!
Ника мышонком проскочила мимо него, а мы остались стоять на улице.
- Мы Дашку искали.
- Нашли?
- А как же. Дашка, поздоровайся с Виком и скажи ему, чтобы шумел потише. Ты же спишь.
Вик увидел сонную Дашкину мордашку, выглядывающую у меня из-под куртки, и прыснул в кулак.
- Ты случайно не заболела? - спросил он меня.
- С чего ты взял?
- Ты чуть не опоздала на ужин.
- Правда? Наверное, заболела. Кстати, как там "гость"?
- Фить!
Вик сделал жест, который должен был означать "улетел", и я облегчённо вздохнула.
- Ты прости, но он мне не нравится, - призналась я.
- Что же тут прощать? - удивился Вик. - Он не мой отец, не брат, не друг - начальник. Он не обязан нравиться тебе или мне, но мы должны с ним сотрудничать.
Последнее слово он произнёс, явно передразнивая кого-то из пресловутых начальников. Мы засмеялись.

ВИДЕТЬ И СЛЫШАТЬ


Каким... живым стал Вик в последнее время, и всё это не без моей помощи.
Как же трудно было разговаривать с ним в первые месяцы. Хуже, чем с компьютером, ведь от машины ты не ждёшь эмоций, и её можно запрограммировать на "неформальное общение". Хотя...
Попробуйте объяснить глухому, что такое звук. Или слепому - что такое краски. Но я не отчаиваюсь, ведь в моём распоряжении не только слова. Я не просто эмпат, я ещё могу передавать эмоции, чувства, полутона, причём передавать - и чувствовать - направлено. Я слышу только когда слушаю, или когда чувства настолько сильны, что их нельзя не услышать.
Я знала, что Вик эмоционален, только его чувства погребены под толстым слоем забытья, поэтому я заново учила его видеть и слышать.
Я раздобыла старый журнал для детей. Знаете эти картинки "Найди отличия", "Где спрятались звери" и так далее? Будете смеяться, но сначала "Звери" были Вику не по зубам. Он не умел видеть, он только смотрел.
Вот, к примеру, некоторые из наших уроков.


- Слушай, - говорила я. - Если я говорю, что суп совсем не солёный, что это значит?
- Что тебе нужна соль?
- Правильно.
- Если я говорю, что рисую белыми красками, что это значит?
Он с минуту молчит, потом неуверенно произносит:
- Ты рисуешь разными оттенками белого?
- Правильно. А какие есть оттенки белого?
- Бумага разного качества, молоко... Снег!
- Замечательно.


Я ставлю запись концерта в интернате. Сначала для "разогрева" выступают мальчишки помладше, они только недавно начали играть. За ними на сцену поднимается "Мурена".
- Смотри, - говорила я, - солист "Томагавка" раньше был гитаристом и ещё не до конца освоился со своей ролью. Он не знает, что делать с руками и пытается "играть" на гитаре. А вот этот настоящий "монстр", Серёга из "Мурены". Ему подвластны и гитара, и гармоника, и собственный голос, и публика. При этом он никогда не заигрывает с толпой и не идёт у неё на поводу.
Мы сидим на полу перед экраном. Этому Вик научился очень быстро. Быть может потому, что здесь настолько жёсткие стулья, что ковёр кажется в тысячу раз удобнее.
- Где теперь эти ребята?
Кажется, дрогнуло, потеплело. Неужели он смог услышать, почувствовать?
- Играют в клубе для "психов", - откликнулась я и прикусила язык.
Опять это слово! Ведь знаю, почему Вик его не любит, и сорвалось! Но он, похоже, ничего не заметил, не отрываясь глядя на экран. Он не в первый раз слушает "Мурену", но, наверное, впервые слышит.
А я смотрю на Вика. Он сидит на полу, скрестив ноги. Его серьёзное лицо дало едва заметную трещинку, стало более человеческим, менее кукольным, маскообразным. Синие, красные, розовые блики раскрасили его лицо и наложили на него причудливые тени. Я машинально полезла за фотиком, не отрывая взгляда от Вика, и щелкнула это лицо, полное одиночества, стоящее на грани открытия или прозренья.
Он не заметил.
Когда запись закончилась, я спрашиваю:
- Хочешь, я приглашу их сюда?
- Хочу, - отрешённо говорит он, потом спохватывается, - нет! Не надо. Не сейчас. Потом.
Он резко встает и выходит, а я остаюсь, ошарашено глядя ему вслед.


Мы выходим из Лаборатории, я беру леталку, и мы отбываем, куда глаза глядят. Полчаса полёта, такое задание я даю борткомпьютеру. Потом снижение. Без посадки. Снег в горах коварен. Не хочется попадать в его ловушку.
- Смотри и слушай, - говорю я и замолкаю.
Через полчаса, когда мы возвращаемся, я спрашиваю:
- Что ты видел?
Он описывает горы и снег, а я добавляю то, чего он не заметил: ручеёк, бегущий вниз, сосульки, тёмный зев пещеры, растаявший снег у подножия, орла, кружащего высоко наверху.
- Триша, ну как это ты умудряешься всё замечать? - спрашивает он.
- Не знаю, Вик. Наверное, потому что я люблю эти горы, и этот снег, и сосульки, и пещеру, и ручеёк, и орла, солнце и облака. Мне кажется, что если бы я захотела, орёл спустился бы ко мне...
- Лучше не надо, - торопливо говорит Вик, и я смеюсь.


Я не спрашивала, как дела у Маленького Принца. Знала, когда придёт время, Вик мне всё расскажет. И я не ошиблась.
Был мягкий летний вечер. До солнцестояния оставались считанные дни, и все мы были исполнены ожидания чуда. Странно, правда?
Сумерки опустились на землю, тихо ступая своими бархатными лапами, неся прохладу и успокоение. Я услышала Вика задолго до того, как он постучал в мою дверь. Я хорошо могла представить его себе, настолько хорошо, словно видела воочию. Вот он стоит перед дверью в излюбленных синих джинсах и голубой котоновой рубашке. В одной руке у него книга, которую он прижимает к груди, как носят книги дети. Вторая рука тянется к двери, чтобы постучать, но замирает и медленно опускается вниз. Ещё одна попытка... И только четвёртая или пятая увенчалась успехом: тихий стук достиг моих ушей, и я воскликнула:
- Открыто.
Вик стоит на пороге, Дашка трётся о его ноги.
- Здравствуй, девочка, - говорит он, медленно подходит и опускается на пол рядом со мной.
Он не спешит расставаться с книгой, я его не тороплю.
- Самое главное - то, чего глазами не увидишь, - говорит он.
Это не цитата из книжки, Вик, правда, так сказал. Щемящей грустью наполнился вечер, и эта грусть пролилась слезами из моих глаз. Вик прижал меня к себе и держал, пока у нас не стало больше сил ни для каких эмоций. И тогда Дашка, которая смотрела за нами со стула, прыгнула мне на руки, обнюхала лицо, перешагнула на колени Вика и потёрлась о его лицо. А потом громко замурлыкала.
- Да, Вик, - говорю я. - Самое главное глазами не увидишь. Надо видеть сердцем.
Он отдаёт мне книгу. А я задаю совершенно детский вопрос:
- Хочешь, я подарю её тебе навсегда?
И получаю абсолютно детский ответ:
- Хочу.
- Она - твоя.
- Правда?
- Правда.
А потом мы долго молчим, и сумерки прощаются с нами до завтра, уступая дорогу ночи. И ночь бежит своим чередом, зажигая звёзды, расцвечивая небо яркими огнями.
Мы молчим. Но в нашем молчании может поместиться Вселенная, где обязательно есть планета, на которой живёт Маленький Принц.
Ради этого стоит жить.


Был конец лета, когда мне показалось, что Вик готов увидеть и услышать то, что я ему покажу.
- Поехали, - сказала я.
- Куда? - удивился он, бросая взгляд на часы.
Было почти девять вечера.
- Тебе понравится.
Я привезла его в клуб за полчаса до начала выступления. Мы прошли прямиком в гримёрку, я рывком распахнула дверь, и орава "психов" закричала:
- Патти!!!
Меня передавали из рук в руки, обнимали и целовали; мы вопили, визжали, обходились односложными восклицаниями и были счастливы от встречи. А Вик стоял, словно большой ребёнок, распахнув глаза от удивления, и жадным взглядом следил за ожившей мечтой. Я знаю. Я слушала его.
Потом, когда ребята вытащили меня на сцену петь, Вик прыгал вместе со всеми, размахивал руками и свистел, а потом - я не думала, что такое возможно - Вик заключил меня в объятия и закричал прямо в ухо, какая я замечательная. И я потащила его танцевать. И знаете что? Он не сопротивлялся.
Вик проводил меня до комнаты, и даже заглянул ко мне.
- Тебе понравилось, - спросила я, улыбаясь.
- Очень! Всё было просто замечательно!
Чёрт, как же я устала! Я даже не могу настроить себя на то, чтобы слушать, а такое со мной бывает крайне редко. Надеюсь, Вик не обидится, если я вежливо выставлю его за дверь?
А теперь - спать!

ВИТАЛИЙ


Они летели тёмными безлюдными улицами; Виталий недоумевал, что могло понадобиться Трише в ночном городе. И только когда они зашли в полуподвальное помещение с приглушённым светом, барной стойкой и эстрадой, - первое, что бросалось в глаза, - он понял, что это клуб, о котором говорила Триша. Виталий притормозил на входе, желая осмотреться, но Триша не дала ему такой возможности, взяла за руку и повела за собой.
Темный коридор, дверь в кухню, на которой суетятся люди, ещё одна дверь, на сей раз закрытая. Триша толкает её, и они предстают перед пятёркой молодых мужчин. Девушка выпускает руку Виталия, потому что её саму подхватывают на руки, все наперебой обнимаются и целуются, как старинные друзья после долгой разлуки. А Виталий молча стоит в сторонке, узнавая полюбившихся ему музыкантов.
Долговязый в брюках и оранжевой майке - это ударник, паренёк с чуть раскосыми глазами - басист, худой бородач в потрясающих зелёно-красных клетчатых штанах - гитарист. Ещё один гитарист, светловолосый с очень светлой кожей, высокий и плотный. И солист группы Сергей в вытертых джинсах, длинном джемпере и серёжкой в ухе.
- Эй, малышка, - спрашивает он, обнимая Тришу за талию, - этот тип с тобой?
Виталий почувствовал мимолётный укол недовольства, но его лицо расплылось в глупейшей улыбке, с которой он ничего не может поделать. Он не знает, что психам знаком этот взгляд: так дети смотрят на Деда Мороза, а подростки - на кумира. Он не знает, что никто, кроме Триши, не подозревает, что его глаза до сих пор не умеют улыбаться. И не знает, что впервые за много лет он почувствовал себя свободным.
- Идите в зал, малышка, мы скоро начинаем. И скажите бармену, что вы наши гости. Идите!
Он чмокнул девушку в щёку и подтолкнул к выходу.
Виталий, не чувствуя вкуса, съедал закуски, которые оказывались на его тарелке - он смотрел и слушал. Ему казалось, что он снова стал маленьким и попал в чудесную сказку. Его не смущали непривычно громкие звуки, ведь это была музыка, а не тот суррогат, который производили "лирики".
Виталий слушал их взахлёб, как никогда раньше не слушал музыку, а когда парни ушли на перерыв, оказалось, что они здесь уже больше двух часов, а он совершенно не чувствовал времени.
Группа вернулась на сцену, но ребята не спешили играть и петь. Солист - Сергей, напомнил себе Виталий - торжественно произнёс:
- Друзья! Сегодня в этом зале находится человек, без которого мы никогда бы не состоялись, как музыканты; человек, который поверил в нас и поддержал в трудную минуту, подставил своё плечо и вселил в нас веру в себя. Тётя Патти, поднимайся к нам, и давай споём, как пели когда-то.
Люди в зале зааплодировали, ища взглядами тётю Патти. А Виталий с удивлением смотрел, как Триша встаёт из-за стола, легко взбирается на сцену, и снова музыканты обнимают её, звонко целуют, называют тётей Патти и малышкой.
Сергей хлопнул в ладоши, и полилась быстрая звучная мелодия, которую он слышал на Тришиной записи. Она пела, подыгрывала на дудочке во время проигрыша, смеялась и пела, а Виталий слушал, не в силах сдерживать растущее восхищение. Боже! Как это было чудесно! И когда весь клуб свистел и аплодировал ей, он тоже бешено хлопал в ладоши, вскочив на ноги, и кричал "браво", а когда она спустилась вниз и подошла к столику, он порывисто обнял её, восхищённо выкрикивая:
- Боже мой! Какая же ты умница!
А когда Триша потащила его танцевать, он и не думал сопротивляться.
В Лабораторию они вернулись около трёх пополуночи, на цыпочках прошли по коридору, и нырнули в Тришину комнату.
- Тебе понравилось, - спросила она, улыбаясь.
- Очень! Всё было просто замечательно!
У неё странный взгляд. Испытующий и сочувственный. Но когда это он научился читать взгляды? Нет, ему просто показалось.
- Спокойной ночи, Вик, - говорит Триша, и улыбка на его лице увядает.
- Спокойной ночи, Триша, - произносит он, чувствуя, как очарование покидает его, понимая, что волшебный вечер закончился, а он так и не успел воспользоваться его волшебством и загадать желание.
Виталий топает к себе. Его больше не волнует, что кто-нибудь может увидеть его в столь неурочный час. Он устал и разочарован. Мимолётная мысль "Почему?" срезана крепким сном.
Ему приснилось, что они с Тришей пришли в клуб, и снова Сергей спросил её:
- Эй, малышка, этот тип с тобой?
Виталий проснулся и рывком сел на кровати. Он наконец-то понял, что именно ему не понравилось. Ему не понравилось, что этот симпатичный парень с красивым голосом обнимал Тришу и называл её "малышкой". Возможно, их связывала не только дружба?
Он помотал головой, пытаясь вытряхнуть непрошеные мысли. Он подумал о том, как они танцевали. Это было странно, удивительно, но приятно. Ему понравилось в клубе. Понравилась неформальная, доверительная атмосфера, которая там царила, понравились люди, которые смеялись, ели, пили и танцевали, понравилось, как пела Триша, как они танцевали...
Тогда что его так беспокоит? Почему он не может расслабиться и просто уснуть, почему в голову лезут такие странные мысли?
Он знает, что его глаза не умеют плакать и улыбаться. Он знает, что там, где у Триши эмоции, у "физиков" полный вакуум, у "лириков" - хаос. И вдруг его пронзил нелепый, непостижимый вопрос: можно ли "физиков" и "лириков" называть людьми? Как там говорила Триша? "Человек, это животное, которое умеет смеяться". Однако смеяться - издавать звуки, аналогичные смеху - умеют приматы, и ещё они могут заплакать, если им сделать достаточно больно, но это не делает их людьми. А что?
Виталий проворочался до самого утра, и вынес себе вердикт: "Ты не сможешь называться человеком, пока не научишься плакать и смеяться, как человек, а не как обезьяна".

ССОРА


В тот день мы слишком увлеклись пивом. Моя вина. Не стоило так нагружаться. Но вечер был таким чудесным, и ничто не предвещало ссоры, поэтому мы пили пиво в своё удовольствие. Мы шутили и смеялись, вразнобой что-то рассказывали, пытались петь, потом спохватывались, глядя на время. А потом за каким-то чёртом я ему сказала:
- Ты знаешь, как ни странно, про нас с тобой до сих пор не пущена ни одна сплетня.
- А с чего им пускаться? - удивился Вик.
- Сам посуди. То ты сидишь у меня допоздна, то я у тебя. Я ем за твоим столом и могу связаться с тобой в любое время для и ночи. И до сих пор никто не шушукается за нашими спинами.
- А почему?
- Причин может быть несколько.
- Например?
- Например, считают, что ты не способен увлечься мной, либо что ты не способен увлечься мной.
Вот тут на Вика накатило хмурое молчание. После долгой паузы он произнёс:
- Скажи, ты никогда не была влюблена в Сергея, в солиста.
Я только вытаращилась на Вика, настолько неожиданным и странным был вопрос.
- Нет. С чего ты взял?
- А, так, подумалось. Симпатичный, девчонкам должен нравиться...
- И очень нравился. Пользовался бешенной популярностью, - не преминула вставить я.
- Вот-вот. А у тебя все их записи. И голос у него красивый, и песни хорошие.
- Да, а ещё он крестиком вышивает, - засмеялась я.
- Но ведь у них есть песня про тебя.
- Да что ты говоришь? - я прикинулась удивлённой.
Неужели он разгадал метафоры, неужели он научился чувствовать песни, как говорят, печёнкой?
- Есть. Там о девушке, которая бродит по лесу. Она не такая, как все, и этим она замечательная. Я не запомнил всех слов.
- А, эта обо мне, - подтвердила я.
Вик нахмурил лоб и закусил губу. Его это беспокоило, хотя лично я не видела причин.
- Хорошо, если ты хочешь, я расскажу, как дело было. Почему у меня все их записи, почему мне посвятили песню, и кто мне нравился реально.
Меня всё это начинало забавлять.
- Прошло года два после приезда в Черкассы. Я пигалицей была тогда, а они мне казались ужасно солидными, хотя на самом деле были мальчишками восемнадцати лет от роду. Как ты прекрасно знаешь, я люблю гулять по лесу. И вот однажды услышала музыку. Это было что-то небывалое и странное. Я подкралась как можно ближе...

Патти ползет по земле: она не желает, чтобы её заметили раньше времени. Раз люди пришли сюда, размышляет она, значит, хотели оказаться подальше от чужих глаз и ушей. Стало быть, незачем попадаться им на глаза. Это всегда можно успеть.
Она кралась, как заправский индеец, ни одна веточка не хрустнула у неё под локтем, ни один листок не зашуршал. Хотя, что с того? Две гитары, два сильных мужских голоса и гармоника в перерывах между куплетами делали бессмысленной её бесшумность.
Вот, отсюда хорошо наблюдать. Что же здесь происходит? Сергей и Сашка наяривали на гитарах и пели, а тощий очкастый паренёк - Патти не знает его имени, он прибыл буквально на днях - отбивает ритм на маленьком барабанчике вроде тамтама. И получается это у них просто великолепно.
Патти прислушивается к словам, готовая разочароваться, но всё происходит с точностью до наоборот: она очарована. Музыка - хорошая, стихи - хорошие, песня - просто отменная! Девочка не выдерживает, достаёт дудочку... И песня резко обрывается.
- Ты кто? - резко спрашивает Сергей.
Они смущены, а потому настроены агрессивно.
- Патриция Макгрегор, - вежливо отвечает она, - можно просто Патти.
- Вот что, Патти, чеши-ка ты отсюда, пока...
- Ой, мальчики, - Патти во все глаза смотрит на Сашу, она слышит его улыбку, - вы так здорово играли! А можно ещё немножко послушать, ну, пожалуйста! А песню вы сами написали? Я никому не расскажу, честное слово.
- Да пускай слушает, - мягко сказал Саша. - Вреда от этого не будет.
"Умница", - передала ему Патти.
- А...
- Да брось, Серёга, - говорит очкарик. - Ну, расскажет она кому-нибудь, ну и что? Подумаешь, тоже мне государственная тайна.
- Я не расскажу, - обещает Патти, и держит слово ровно три месяца, пока в лесу не становится слишком холодно для гитар.
А потом, когда они репетируют в пустом складе, Патти зовёт Дока, и он приходит.
- Здорово, - говорит Док.
Парни смутились, как тогда в лесу, и снова стали агрессивными.
- Эх вы, оболтусы! - Док утихомирил их одним взглядом. - Я давно ломаю голову, где нам взять грамотных музыкантов, чтобы было кому играть на праздниках, а вы прячетесь, как маленькие. И ты тоже хороша! - Это в адрес Патти. - Ничего мне не сказала. А ну, оболтусы, марш в актовый зал осваивать инструменты!


- Я была их первым слушателем, первым критиком и первым поклонником. Я правила их тексты, если надо было, и пела вместе с ними. А когда Сашка сломал левую руку, в спешном порядке разучила несколько песен, чтобы не сорвалось их выступление. Парни решили, что если бы не я, то они никогда не стали бы группой "Мурена", которую сейчас слушают все "психи" и - тайком - многие "лирики", а так же некоторые "физики".
Я рассмеялась и дружески толкнула его в бок. Никакой реакции.
- А дальше? - спросил Вик.
- Что, дальше?
- Это я спрашиваю, что было дальше. Кто тебе нравился реально.
Пауза.
- И почему?
Мне не нравятся его глаза, эта складка на лбу и жесткая линия губ.
- Вик, - говорю я, - что с тобой?
Он не отвечает. Ни словами, ни чувствами.
- Вик, - повторяю я.
Он молчит, и я сдаюсь.
- Хорошо. Если ты хочешь устроить сеанс психоанализа, я расскажу тебе, кто мне на самом деле нравился, когда и почему. Возьмём ребят. Когда мы встретились, им было по восемнадцать, мне - двенадцать. В таком возрасте разница в шесть лет кажется огромной. Сергей... Как бы тебе объяснить... Он тщательно выбирал друзей, а со всеми остальными соблюдал дистанцию. Я очень ясно почувствовала её в тот раз, когда мы встретились впервые, и хотя потом стена постепенно разрушилась, я не могла забыть, что она была. Да и Серёга никогда не был со мной откровенен, как с другом. Он называет меня "малышкой", рад каждой нашей встрече, но я точно знаю, что никогда не займу места в его сердце. Сашка, он другой. Он мягче, более открытый, более коммуникабельный, более... белый и пушистый. Вот как раз он мне очень нравился.
- А сейчас?
- И сейчас.
- Почему?
- Потому что белый и пушистый! Потому что мне легко с ним общаться, болтать, пить пиво и смеяться! Потому что он добрый и мягкий, чуточку застенчивый и сильный!
Да, мы выпили слишком много пива. Я раскричалась, Вик надулся и замкнулся в себе, но, чёрт возьми, когда задаёшь глупые вопросы, будь готов к дурацким ответам и непредсказуемой реакции!
Мы молча сопели, дуясь друг на друга, а потом одновременно сказали:
- Триша...
- Вик...
И засмеялись.
- Мир?
- Мир. Только скажи, зачем ты спрашивал.
Господи, ну кто меня за язык тянул? Только всё испортила!
- А если не скажу? - вызывающе произнёс Вик. - Если не скажу, что тогда?

ВИТАЛИЙ


И зачем он втянул её в этот дурацкий разговор. Нравится, не нравится, какая разница?
Зачем, спрашивается, нужно было пить столько пива!
Что он пытается выяснить? Триша давным-давно объяснила ему, что ответит на любой прямой вопрос, а догадываться, что скрывается за намёком она не будет, потому как не гадалка. Какой вопрос мучит его? Что он хочет узнать, кроме того, человек ли он?
Виталий не знает. В голове шумит от выпитого, мысли путаются. Он обязательно должен спросить у Триши... только бы вспомнить, что.
Нет, гиблое дело. Слишком много пива. Значит, надо взять себя в руки, извиниться и топать к себе.
- Мир? - спрашивает он.
- Мир, - откликается девушка. - Только скажи, зачем ты спрашивал.
- А если не скажу? Если не скажу, что тогда?
Господи, и кто его за язык тянул?
Тришина рука выстреливает в направлении двери. Указательный палец недвусмысленно даёт понять, чего она хочет, а тяжёлый взгляд довершает дело.
Дальнейшее Виталий помнит отрывочно. Комната. Умывальник. Постель. Кошмары.
Утро. Головная боль. Неприятный привкус во рту. Раскаяние и чувство вины.
Разобраться со всем по порядку.
Виталий тщательно чистит зубы, моется под душем, и обретает способность более-менее скрипеть мозгами.
Чашка крепкого кофе довершает начатое, и раскаяние набирает силу. Равно как и чувство вины.
Он должен поговорить с Тришей, но не раньше, чем она поест. Сам Виталий сейчас даже думать не мог о еде. Непривычный к алкоголю организм болезненно реагировал на вчерашний перепой.
Столовая. Как же громко все разговаривают! Нет, никакой еды, только кофе и раскаяние.
- Что, директор, плохо? - спрашивает Триша.
Девушка говорит полушепотом, но Виталию кажется, что во весь голос. Он осторожно кивает.
- Мне тоже.
- Триша, послушай, я должен...
Как же трудно это сказать!
- Давай, продолжай. Что именно ты должен?
Виталий молча сопел, посылая Трише волны раскаяния и сожаления.
- А вслух? - строго спросила она.
А вслух не получается.
- Что, не получается вслух-то? Грубить вслух здорово получается, а прощения просить, так не дождёшься.
- Триша, - ему кажется, что он говорит, но на самом деле не издаёт ни звука.
Только эманации стали сильнее.
- Ладно, прощаю. И только потому, что пили мы вчера вдвоём, и я не должна была допустить, чтобы ты напился. Хм, но откуда мне было знать, что ты так отреагируешь... Много помнишь после вчерашнего-то?
Вот она лазейка! Виталий вспыхнул от благодарности в адрес девушки.
- Не помню. Помню, что обидел тебя, а как, не помню... Триш, я пойду, мне...
- Нездоровится, - ехидно подсказала девушка.
Он кивнул и почти бегом вышел из столовой.
На душе было гадко. Не от выпитого. От себя. Сегодня он понял, что трус и лжец. Трус, потому что лжец; лжец, потому что трус. Вот такой замкнутый круг. Его можно разорвать, но хватит ли сил?
Вечером, после длинного-предлинного дня, Виталий постучался к Трише. Она не ответила. Тогда Виталий приоткрыл дверь и заглянул в комнату.
Триша сидела перед экраном в наушниках. По изображению он догадался, что это Квины и его любимая "Богемская рапсольдия". Но он должен говорить с ней сейчас, пока собрался с духом.
Виталий решительно вошёл в комнату, пересёк её в два шага и опустился на корточки перед Тришей. Она сняла наушники.
- Вик?
- Триша, я пришёл попросить у тебя прощения. За вчерашнюю глупую выходку. За свои слова. За сегодняшнюю ложь. Прости меня, Триша.
- Вот как, - тихо-тихо произносит она, словно говорит сама с собой (Вик внезапно понимает - так оно и есть, эти слова не предназначались для его слуха). - Ты решился, это многое значит.
Девушка вскинула голову и одарила его самой чудесной из своих улыбок.
- Падай, раз пришёл, потреплемся. Дашка, оставь в покое его джинсы! Это не твои джинсы, да, я знаю, о чём говорю, а ты, похоже, нет.
Триша встала, приоткрыла дверь, вынула из кармана полкарандаша со следами Дашкиных зубов и бросила его в коридор.
Пока мы разговаривали, Дашка раз за разом приносила этот огрызок и требовала, чтобы ей бросили снова. Если мы не сразу реагировали на её присутствие, нас ожидал нетерпеливый удар лапой.

ВОТ И ПОМИРИЛИСЬ


После вчерашнего разговора с Виком я чувствовала себя просто отвратительно. Что на нас нашло? И дело отнюдь не в пиве, хотя, как говорится, что у трезвого на уме...
Чёрт, и дался Вику Серёга! Надо же было такое придумать!
Пойти дальше простого чертыханья не было сил, в кои-то веки мой троглодит молчал и не требовал пищи, но в столовую я спустилась. По лестнице. Всё понятно, да?
Божественный запах кофе вселил в меня надежду, что день не так плох, как показалось с утра.
Вик уже здесь. Терзается чувством вины. Интересно, как он поступит?
Он просил прощения, причём делал это очень необычным способом. Он думал на меня. Вот так сюрприз! Эмоции Вика были сильными, в основном это было раскаяние и чувство вины. Ладно, я ведь не изверг, тем более, идея насчёт пива была моя, могла бы сообразить, что "физику" не выпить столько же, сколько выпьет "псих". Тем более, я тоже перебрала. Как должно быть ему сейчас плохо!
- Много помнишь после вчерашнего-то? - участливо спросила я, ни о чём особо не помышляя.
Эмоции Вика разом изменились. Ярко полыхнули радость, смущение и страх.
- Не помню, - сказал он, заливаясь краской.
Эх, Вик, Вик! Ты же совсем не умеешь врать! И за каким чёртом тебе понадобилось пытаться меня обмануть. Ты же не можешь не понимать, что я слышу твою ложь!
- Помню, что обидел тебя, а как, не помню, - мямлит он. - Триш, я пойду, мне...
- Нездоровится, - подсказала я.
Он кивнул и почти бегом вышел из столовой, а я осталась за недопитым кофе. Что я в тот момент испытывала? Удивление или злость? Разочарование или огорчение? Не знаю. Я сидела за столом, глядя в чёрное озеро кофе, и вдруг по жидкости пошли круги. Я сердито утёрла ладонью непрошеную гостью, и поспешила к себе.
Скажете, смешно, да? Интуистка распереживалась, как сопливая девчонка. Ну, так смейтесь на здоровье! Только никогда не попадайте в подобные дурацкие ситуации.
Я увидела Вика глубоким вечером. Он возник передо мной, когда я слушала музыку, и сказал:
- Триша, я пришёл попросить у тебя прощения. За вчерашнюю глупую выходку. За свои слова. За сегодняшнюю ложь. Прости меня, Триша.
Я почувствовала такое облегчение, что просто не передать словами. Да и не надо ничего говорить. Я радостно улыбнулась Вику и хлопнула по ковру привычным жестом - садись, потреплемся.
Дашка выразила желание поиграть, и мы с Виком по очереди бросали ей огрызок карандаша, который она приносила нам в зубах, как собака. А мы говорили.
- Почему ты больше не даёшь мне книг? - спросил Вик.
- Потому что ты ещё слишком "физик". Когда ты станешь больше похожим на настоящего человека, я подберу тебе что-нибудь ещё.
- Азю?
Знает, чем меня взять. Знает, что об Азимове я могу говорить долго и с увлечением.
- Может, Азю, может, нет. Посмотрим.
- На что?
- На твоё поведение, вот на что, - отвечаю я словами Дока, и Вик тут же смущается.
- Что у нас новенького в Лаборатории? - спрашиваю я мягко.
- Ничего особенного, - пожимает плечами Вик. - Дик и Джордж открыли какой-то новый метод какого-то там синтеза и назвали его "Синтез Макгрегор".
- Ой!
- Не "ой", а "Синтез Макгрегор". - Вик переходит на шёпот и склоняется ко мне: - Только никому не говори, что я ничего не понимаю чего они там наизобретали. Договорились?
- Договорились, - смеюсь я. - А что мне за это будет?
- О, бедный я бедный директор! Она хочет уронить мой авторитет, и я не могу ей помешать!
Мы засмеялись, но Дашка недовольно царапнула коготками по коленке, - не отвлекайтесь. Хорошо, хорошо, не отвлекаемся!
- Послушай, я ведь не спрашивал: как тебе наша Лаборатория?
Что тебе ответить, Вик?
- Она большая. Здесь есть пневмотруба, здесь работают замечательные люди вроде Ники, Пашки и Романа. Здесь каждый день кормят мороженым и заставляют танцевать до упаду.
Вик смеётся.
- Это всё?
- Нет, здесь есть ещё несколько уникальных экземплярчиков, например, "физик", которого чуть не спутали с "психом", и повар, который на самом деле нечто большее, чем просто повар.
Вик молчит, а меня уже не остановить. От напускной весёлости не осталось следа.
- Возьмём Нильса, раз уж о нём зашла речь. Он называет себя "робот", может делать самые разные вещи, - сложные математические расчёты и готовить одновременно - но он не идёт ни в какое сравнение с Майком - чудо-юдо мудрачком7, ни с позитронными роботами Айзека, ни просто со среднестатистическим компьютером.
- Почему?
Как же трудно объяснять, если сам до конца не разобрался! Но я попробую.
- Я не спец, я просто...
- Интуистка, - мягко сказал Вик, улыбнувшись.
- Пусть будет по-твоему, интуистка. Я хотела сказать, что много читаю, и запоминаю, поэтому слушай.
Чтобы я стала делать без своей памяти? Ума ни приложу! Я прикрыла глаза и стала цитировать: "Я постарался объяснить, какими видами памяти обладает компьютер. Постоянная память, которая не может быть стерта ввиду особого устройства самого процессора; оперативная память, которая используется для текущих программ, а затем стирается; временная память, которая сохраняется в течение обусловленного времени, а затем стирается; постоянно накапливаемая память, то есть базы данных, подобные образованию человека, с той разницей, что машина ничего не забывает, и, наконец, длинный список специальных памятей - от файлов с записками-памятками до сложнейших программ. Причем каждая память активизируется собственным сигналом поиска, блокируемым или нет, с бесконечными разновидностями блокировки - последовательными, параллельными, временными, ситуационными и так далее. Никогда не пытайтесь объяснить устройство компьютера невеждам. Легче девственнице объяснить, что такое секс".
Ой! Я увлеклась, и с разгону процитировала последнее предложение, чего не собиралась делать. Вик смутился, да и я тоже. Среди "физиков" разговоры о сексе - табу, поэтому я быстренько проскочила опасный поворот, и продолжила:
- У Нильса есть только активная и пассивная память, так он мне сказал. В активной памяти находятся все данные, которыми он пользуется, в пассивной, которыми в принципе может пользоваться, однако их нужно "активировать". Честное слово, не знаю, как всё это сочетается с тем, что я говорила о видах компьютерной памяти, но сам Нильс утверждает, что он не имеет ни чего общего с компьютерами. Я его немного поспрашивала, и выяснила, что он напичкан неимоверным количеством информации, начиная от детских сказок, заканчивая кварками, квазарами, и прочими -ами. С него можно выйти на любой терминал, и подключиться с любого терминала к нему - главное, знать как. У него собственный коммуникатор, и бог его знает что, потому как до конца я с ним не разобралась. И это чудовище считается обычным поваром. Слишком много загадок, как для одной Лаборатории, тебе не кажется? - спросила я.
- Каких ещё загадок? - спросил Вик, и я прикусила язык.
- Я хотела сказать, - как можно небрежней ответила я, - что он слишком большая загадка даже для Лаборатории.
Я не хотела говорить Вику о пустом верхнем этаже, куда можно попасть только по пневмотрубе, о караулке и таинственном незнакомце, который пытался взломать код, о том, что на третьем этаже нет помещения с окнами. Над ними нужно подумать, прежде чем рассказывать. И, конечно же, я не собиралась говорить, что он сам загадка почище Нильса. Мой ответ удовлетворил Вика, он кивнул и сказал (эта фраза, похоже, стала ритуальной):
- Если надумаешь ещё что-то, сразу приходи ко мне.

ГЛАВА 11.

ПИКНИК


Я смотрю из окна своей комнаты. Снова осень. Она приближалась незаметно и тихо, день за днём. И вот вы просыпаетесь, а она стоит у самого порога. Встречайте гостью! Глядите, какие гостинцы она принесла, удивляйтесь, и не грустите!
Осень. Что она для вас? Что она для меня? Не знаю. Не помню. Это странно, я стала забывать. Не слова и поступки, а чувства и эмоции. Может быть, я просто выросла?
Сегодня пошёл второй год, с тех пор, как Вик привёз меня сюда. Раннее утро, солнце, неправдоподобно чистый, прямо таки хрустальный воздух. Зелёный мазок на грани видимости стал рыжим. Осень.
Я знаю, что мы сегодня сделаем. Мы пойдём на пикник. Мы втроём: я, Вик и Дашка. И я спускаюсь в кухню.
- Нильс, - командую я, - мне нужны варёные яйца, сосиски, хлеб, масло, соль...
- Тётя Патти, ты собираешься на пикник? - спросил он.
- Да.
- Тогда позволь, я сам обо всём позабочусь.
- Хорошо.
Пока он занимается готовкой, я мысленно перебираю события этого года. Что я успела, и чего не успела. Не успела разобраться ни с Нильсом, ни с последним этажом, ни с административным. Не успела разобраться даже с половиной "это интересно" из моего блокнота. Зато у меня есть Дашка, и Вик делает большие успехи.
А я сама? Я стала старше на год, но с днём рождения меня поздравили лишь Док да парни из "Мурены". Я стала старше на целую жизнь, на много этажей Лаборатории, на Дашку, Нильса, Вика, Нику, на всех "физиков", даже на Долорес, которая меня терпеть не может. А что ещё?
- Корзинка для пикников готова, - отрапортовал Нильс. - Тётя Патти?!
В него заложены несложные эмоции, и умение их проявлять. Вот теперь в голосе Нильса слышится озабоченность и недоумение.
- Спасибо, Нильс, - вяло откликаюсь я.
И он молчит в ответ. Он знает, что когда в моём голосе появляются особые нотки - простите, обертоны - он должен промолчать. Хорошая машина. Послушная.
Это юмор. Слишком мрачный для такого чудесного дня и для того, что я задумала.
Я приоткрываю дверь в комнату Вика, Дашка радостно влетает туда, я слышу её довольное урчание и сонный голос:
- Отстань, Дашка! Ну, будь человеком.
- Не будет, - шепчу я в приоткрытую дверь.
- Ой, - переходит на шепот Вик. - Ты тоже здесь?
- Не здесь, а тут, в коридоре. Давай-ка быстренько поднимайся. Жду тебя через пять минут у входа. Не появишься, пойду одна. Дашка, за мной.
И мы уходим. Я знаю, что он появится гораздо раньше, и большую часть пути проделает бегом, и спустится по пневмотрубе - так быстрее. Да, он, действительно, сделал потрясающие успехи за этот год. Правда, его глаза по-прежнему не умеют плакать и смеяться, он не может вспомнить прошлое, как ни старается, и сомневается, человек ли он.
- Я не опоздал? - Вик слегка запыхался.
- Дашка, ты как считаешь? - спросила я, и кошка коротко мяукнула.
- Она считает, что ты опоздал. За это понесёшь наказание в виде корзинки.
- Какой корзинки?
- Вот этой.
- А что в ней?
- Понятия не имею, - честно отвечаю я, а Вик смеётся, думая, что разгадал удачную шутку.
Вик не спрашивает, куда мы идём, привык, что на подобные вопросы я в лучшем случае отвечу "тебе понравится" или "там увидишь". Болтая о пустяках, мы приближаемся к подвесному мосту. Теперь он знает, что мы идём в сад.
В прозрачном до хрустальности воздухе прорисовывается каждая дощечка, каждая нитка канатов и всё это кажется одновременно нереальным и слишком настоящим.
- Это обязательно? - обречённо спрашивает Вик.
- Если научился летать - нет. Пошли, Дашка?
Кошка снова коротко мяукает, и мы несёмся по мосту, ощущая каждой клеточкой его вибрацию. Мои пальцы скользят по перилам, прикасаясь еле-еле, но я знаю, что успею ухватиться, если почую неладное. Дашка далеко впереди меня. Она большая любительница острых ощущений, ветеран полётов в пневмотрубе. Причём делает она это самостоятельно для собственного удовольствия. Мне не раз доводилось видеть, как она катается.
А вот Вику я не завидую. Он освоил пневмотрубу, но подвесной мост для него до сих пор терра инкогнита. Помню, как он шёл по нему впервые, вцепившись руками в перила, останавливаясь на каждом шагу. Сейчас уже гораздо лучше. Его походка кажется спокойной и естественной, но я слышу, что он чувствует на самом деле. Если бы люди могли летать хотя бы теоретически, он бы этому научился, лишь бы не ходить по этому треклятому сооружению!
Вот мы и на месте. Есть ещё не хочется, хотя мы вышли из Лаборатории без завтрака, прошагали несколько километров по горам, и время плавно приблизилось к полудню.
- Пройдёмся? - спрашиваю я, и Вик молча кивает.
Дашка куда-то умчалась. Она любит подобные вылазки, и частенько совершает их самостоятельно, умудряясь пройти через охрану.
Мы углубляемся в сад. Я замечаю, что рыжина деревьев условная, они уже растеряли половину своих листьев, которые дремлют на земле, укрывая её замечательным красно-оранжевым ковром.
- Вик, ты любишь шуршать листьями? - спрашиваю я его, отлично зная ответ.
Он только смотрит, и тогда я беру его за руку, и веду по листьям. Недоумение на его лице сменяется узнаванием и весельем. Ах, если бы их было немного больше, я бы сгребла их в кучу и обязательно столкнула бы в неё Вика. Может быть, тогда бы он вспомнил то, что не даёт ему покоя все эти годы. Но листьев катастрофически мало. Их хватает на то, чтобы немного пошуршать. А меня вдруг охватывает странное чувство, мне хочется читать стихи - яркие, быстрые, непредсказуемые. Мне не подойдёт щемящая нега Пушкинской осени, и Есенин подождёт своего часа. Сегодня он - перебор. Вот, кажется, нащупала. Я раскидываю руки, вдыхаю полной грудью разреженный воздух, кружусь, подпрыгиваю и почти выкрикиваю слова, адресуя их горам, осени, листьям, Вику, Дашке, небу, - всем.

Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плёск и клёкот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть.

И было темно. И это был пруд
И волны. И птиц из породы люблю вас,
Казалось скорей умертвят чем умрут,
Красивые, крепкие, чёрные клювы.

И это был пруд. И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки. И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд.
Казалось, покуда птенец не накормлен,
То самки скорей умертвят, чем умрут
Рулады в крикливом, искривленном горле.

- Здорово, - прошептал потрясённый Вик. - Ещё раз, а? Только помедленней. Кто это?
- Борис Пастернак, "Импровизация", - ответила я и повторила.
Но на этот раз он слышал совершенно другие интонации и другие акценты.
- Ещё, - потребовал он с жадностью малыша, дорвавшегося до шоколада.
Ого! Я даже не подозревала, что он так тонко чувствует слово. Да, я видела, что ему нравилась музыка, нравились Квины и Стоунзы, он получал удовольствие от текстов "Мурены", но заподозрить у физика любовь к стихам - это выше моего разумения.
Мне пришлось отрешиться от мира, иначе меня бы просто смела волна потрясения, радости и зыбкого узнавания, которую излучал Вик.
Я читала ему стихи, а он тихо млел от удовольствия. Сначала Пастернака, потом Блока, Ахматову, Китса и Киплинга. А потом я запросила пощады. Не то, чтобы я меня подвела память, нет, читать я могла много-много часов без передышки, но ведь всему есть предел. Даже Дашка вернулась и теперь мирно дремала у меня на руках.
- Прости, - сказал Вик. - Я...
- Ты - самая большая загадка, с которой мне приходилось сталкиваться, - перебила я его. - Ты уникален и неповторим. Я не думала, что ты дорос до этого.
- А до чего я дорос?
Его ответ одновременно наивный и озадаченный. Интересно, почему?
- Ты удивлён?
- Да.
Простой вопрос - простой ответ. Копаем глубже.
- Чему ты удивляешься?
- Оказывается, я росту.
- Да, и не просто растёшь, ты стремишься в небо, как сказочный бобовый стебель.
- Правда?
На этот раз он польщён.
- Правда. Я припасла для тебя подарок. Но это - не насовсем. Прочитаешь, отдашь. И учти, я устрою тебе первоклассный экзамен.
В глазах нетерпение. Я вынимаю из внутреннего кармана потрёпанный томик.
- Вот до чего ты дорос. Знакомься, Клиффорд Дональд Саймак собственной персоной и его "Заповедник гоблинов", твоя вторая "нерациональная" книга. Одна просьба. Когда будешь читать, забудь, что ты защитился по теоретической физике, ладно?
- Я постараюсь.
- Вот и отлично. А теперь, давай поедим.
Я раскрываю корзину, и первым делом вынимаю оттуда... Плед!!! Настоящий шотландский толстый плед. Где его мог раздобыть повар, ума не приложу! И хорошо, что раздобыл, а то я совершенно выпустила из головы, что с собой нужно взять подстилку. Ведь, чтобы не мусорить в беседке, мы расположились прямо на травке.
А знаете, что ещё я обнаружила кроме обычной снеди? Бутылку сухого вина, судя по этикетке и пробке - ужасно дорогого, штопор и два настоящих хрустальных бокала.
Я быстро взяла себя в руки и сделала вид, что всё так и было задумано, всучила бутылку и бокалы Вику, а сама скоренько опустошила корзинку. Поверх пледа я расстелила небольшую квадратную льняную скатерть, достала две салфетки, выставила тарелки, на которые разложила сыр, копчёности, хлеб, достала маслёнку с маслом, а так же паштеты нескольких видов, крекеры, соль и бумажные салфетки. Нильс не забыл даже про Дашку. Для неё была заготовлена тарелка с её любимыми рыбными консервами. Остаётся только развести руками и сказать:
- Ай, да Нильс!
Он предусмотрел ещё нож и вилку для нас с Виком, но вилке я предпочла собственные руки, а нож использовала, чтобы намазывать паштет на хлеб. А Вик старательно обезьянничал.
Но сначала он откупорил бутылку, разлил вино по бокалам, и выжидательно посмотрел на меня.
- Тост?
Вик кивнул.
- А, может быть, ты хочешь что-то сказать.
Он качает головой, на губах полу улыбка, а в глазах грусть.
- Хорошо. Давай выпьем за нас: меня, тебя, Дашку. За этот чудесный осенний день и...
Что я чувствую сейчас? Прямо сейчас, именно сейчас? Отчего так трудно найти нужные слова?
Меня спасает Вик. Он салютует своим бокалом и подхватывает:
- За нас!
Разговор не клеится - мы увлечённо жуём, потом Вик спохватывается и наливает ещё вина.
- За самую лучшую в мире интуистку! - говорит он.
Мы чокаемся, выпиваем, и я спрашиваю:
- Какой сегодня день?
- Спрашиваешь! - восклицает он. - Год назад я тебя нашёл.
Я приятно удивлена. Я улыбаюсь. Я чувствую себя счастливой. От вина слегка кружится голова, я ощущаю лёгкость во всём теле и тёплую радость на душе. Жаль, что я не умею мурлыкать, как Дашка...
Бутылка опустела, от снеди остались одни воспоминания, ведь мы здорово проголодались, но уходить не хотелось.
- Посидим ещё? - спросила я.
- Посидим, - соглашается Вик, помогая мне убирать в корзинку тарелки, ножи, скатерть.
Я улеглась на плед, глядя в небо. Кажется, мы говорили о его голубизне, а потом я уснула, и проснулась под вечер, когда солнце спряталось за гору, и значительно похолодало. Дашка дремала у меня на груди, а Вик прикорнул под боком. Я фыркнула, и все проснулись.
- Вот так прогулочка, - засмеялась я. - Заспались, как сурки. Ещё чуть-чуть, и стемнело бы.
- Ну и что, - пожал плечами Вик.
- А то, что мы бы замёрзли, заболели, чихали и кашляли! Пошли скорее отсюда.
- И, правда, холодно, - согласился Вик. - Пошли.
Мы почти бегом добрались до моста, согрелись, и дальше шли не торопясь. Нам обоим хотелось продлить этот день, мы чувствовали лёгкую грусть оттого, что всё позади, и пора возвращаться в реальный мир.
А в реальном мире нас ждал "гость" - Антон. Любопытство во взглядах... Что ж, любопытство не порок... Презрительная усмешка Долорес. А вот это адресовано исключительно мне. А я пожимаю плечами и спешу на контрольный пост.
Подслушивать нехорошо, но вдруг Антон скажет что-то стоящее внимания, однако ничего интересного я сегодня не услышала.


ГЛАВА 12.

СЕЙЧАС


Я нарочно опускаю множество событий. Для меня, для Вика, для Лаборатории они были событием, но для остальных людей вряд ли покажутся интересными. Надеюсь, некая фрагментарность не исказит картину, и вы сможете увидеть её целиком.
Единственное, что я могу сказать: Вик просто "заболел" Саймаком. По "Заповеднику гоблинов" никакого экзамена я ему не устраивала, в этом не было нужды. Видели бы его лицо, когда я разрешила Вику брать любую книгу из моей библиотечки. И он принялся за Клифа.
Иногда я задаюсь вопросом, что было бы, если бы он начал с Азимова и узнал про три закона роботехники, повлияло бы это хоть как-нибудь на те события, участниками которых мы стали? Вряд ли. Ведь это не он и не в его Лаборатории строили того монстра. И строили с определённой целью: убивать.

ВСПЫШКА?


Я стою у окна и гляжу на крупные пушистые снежинки, которые медленно кружатся на ветру. Весна. Скоро пойдут лавины. Вечер, но я не зажигаю свет. Мне вполне хватает снега за окном.
Я слышу музыку, смех, звяканье бокалов. Блюзовые ритмы... Кажется, у меня не было такой записи. Хотя, неограниченный доступ к информаторию - замечательная вещь. Там можно найти всё, что угодно, главное, хорошо представлять себе, что именно ты ищешь. Я знаю, что сейчас происходит в других комнатах.
Большинство дверей распахнуты, приглашая присоединиться к весёлой компании, что собралась внутри. Они слушают музыку, пьют пиво, разговаривают, танцуют и смеются. Кое-кто даже научился тренькать на гитаре, и я слышу простенькие аккорды. В мою же комнату дверь наглухо закрыта, а нынче это абсолютное табу. Хочешь побыть один - никто не осмелится тебе помешать.

Хоть дорога как стиральная доска
И качает грузовик наш и трясет,
Из груди никак не выскочит тоска
И обидой по щекам не потечет.

Это Митяев. Странно, почему вдруг он приходит в голову, почему пальцы берут эти аккорды, а губы, словно чужие напевают эти слова?

Двенадцать писем под полой - мое сокровище.
Я этой памяти хозяин и слуга.
Двенадцать месяцев читаю, а чего еще,
Когда хандра привычна и долга?

Может, оттого, что "обидой по щекам не потечёт" и " хандра привычна и долга"? Не знаю. Когда всё это началось? Когда депрессия успела проникнуть в меня настолько глубоко? Может, под Новый год, когда...
Док свалился, как снег на голову. Он никого не предупредил, даже своего брата, и прикатил в последнюю декаду декабря, когда мы вовсю готовились к празднику. Охранная система пропустила его без вопросов, как же, ведь это был брат доктора Жука! Но Нильс, подсоединённый к головному компьютеру, отследил его и сообщил мне. Так и получилось, что когда Док подошёл к лифтам, я выскочила из пневмотрубы и повисла у него на шее. Следом за мной приземлились Дашка и Вик.
Док смотрел на Вика, и в его лице невозможно было ничего прочитать. Док внимательно прощупал его, сравнивая с впечатлениями, которые остались у него после "бала", а потом послал мне волну удивления и...
Сейчас я понимаю, что это было. Предостережение. От чего? Почему? Я воскрешаю в памяти разговор с Доком, все то, что он сказал, и чего не сказал.
- Они намного человечнее, чем в прошлый раз. Я даже не мог себе представить, что такое возможно, - говорит Док, а между строк я слышу: "Но они намного меньше человеки, чем я привык".
Естественно, "физиков" нельзя сравнивать даже с обычными " психами", тем более, с ребятнёй и подростками.
- Ты здорово потрудилась, - говорит он, а я слышу: "Но большего сделать ты просто не в силах".
- При их-то складе ума, - говорит он, а я слышу: "Их психика не выдержит дальнейших изменений. Это - потолок".
А потом Док допустил ошибку. Он спросил меня:
- Тётя Патти, ты случайно не влюблена в этого своего директора?
- Нет, - искренне ответила я.
Врать Доку бесполезно, но он, наверное, забыл, что я почти как Нильс: чтобы получить нужный ответ, надо задать правильный вопрос. Влюблена я была в седьмом классе, когда мы с Пашкой держались за ручки, ходили вместе на переменках и украдкой целовались в близлежащем лесочке. Я не была влюблена в Вика, я безнадёжно его любила.
На Новый год я пригласила "Мурену", и мальчишки приехали к нам и закатили грандиозный концерт - все "физики" на ушах стояли. Мне в подарок они привезли старенькую акустику с потрясающим звучанием, за что я расцеловала каждого из них. Дудочка - вещь просто замечательная, но когда хочется спеть, лучше подыгрывать себе на гитаре.
Чем я сейчас и занимаюсь.

Живут такие люди в далеких городах,
Что я по ним скучаю, как по дому.

Это снова Митяев. Хорошие у него песни, скажу я вам. Заставляют задуматься. И понять.
Я больше не нужна "физикам". Я больше ничему не смогу их научить, а они - не смогут научиться. Это потолок, предел мечтаний и возможностей. Мне здесь больше нечего делать. Вот почему так тоскливо.
- Не только, - сурово сказал Док в моей памяти.
И я вздохнула. Не только.

Это случилось в новогоднюю ночь. Четыре дня назад, а, кажется, вечность. Недавний визит Дока, мальчишки, гитара, настоящий Новый год с ёлкой, шампанским, петардами, хлопушками и прочей мишурой привели меня в чувство близкое к помешательству на почве любви к целому миру. Я как обычно без стука ворвалась в комнату Вика, и увидела, что он целуется с Долорес. По-настоящему. Несколько секунд я просто тупо смотрела на них, не в силах осознать увиденное, потом тихо развернулась и плотно закрыла за собой дверь. Я видела злорадство, промелькнувшее на лице Долорес. Конечно же, она меня заметила. А Вик - нет.
Вот почему мне сейчас так плохо. Не потому, что Вик завёл роман, а потому, что он завёл роман с Долорес, которая ненавидела меня всеми фибрами души.


Осень началась тогда в августе,
Зелень желтой грустью наполнилась.
На всю жизнь из давней той радости
Хватит вам того, что запомнилось.

Вот и запускай на память тот видео клип,
Да крути себе сколько надо лет,
И в пустой квартире пой, покуда не охрип,
Да в окно гляди, как снег падает8.

Я не видела, когда ко мне присоединился Вик. У меня закрыты глаза, но даже так я вижу, как он тихонько поворачивает ручку, шагает через порог, закрывает дверь и несколько секунд стоит неподвижно, пока глаза привыкают к темноте. Затем он делает пару шагов, умудряясь не наступить на листки, выпавшие из блокнота, садится напротив меня, слушает, вспоминает слова и начинает подпевать. А я чувствую ком в горле, потому резко обрываю песню на "у тебя, даст бог, тоже сложится".
- Здравствуй, Триша, - говорит он.
- Здравствуй.
- Давненько мы не виделись, - говорит он.
- Давненько.
- Это похоже на разговор с эхом.
- Похоже, - соглашаюсь я.
Просто меня сейчас не хватает на большее, чем простые односложные ответы.
- Что-то случилось? - спрашивает он.
Но я - не эхо, поэтому выговариваю:
- Ничего не случилось.
Он молчит.
- С чего ты взял?
Он молчит.
Я открываю глаза и пристально смотрю на него.
Он молчит и взгляд не отводит.
- Чего тебе? - спрашиваю я. - Почему ты не с Долорес?
- А почему я, собственно, должен быть с ней? - удивляется Вик.
- Новый год и всё такое, - бормочу я.
- Что за странные мысли приходят в твою голову! - восклицает он, и я, наконец, понимаю, что никакого романа у Вика с Долорес нет и быть не может.
- Сыграй, а? - просит Вик.

Наш пароходик отходит в светлое прошлое,
И половины пути не успев отсчитать,
И настоящее время, с лицом перекошенным,
Плакать не станет на пристани и причитать.

Его рука касается струн и обрывает песню.
- Что случилось? - спрашивает он, настойчиво пытаясь пробиться через мою броню.
- Мне пора уезжать.
- Почему?!
- Я здесь больше не нужна, - говорю я. - Я научила вас всему, чему вы смогли научиться. Дальнейшее моё присутствие просто бесполезно.
- О, Господи! - облегчённо восклицает Вик. - Я уж было испугался, будто случилось что-то серьёзное. Да кто тебе сказал, что ты нам не нужна? Ты нужна Лаборатории, нужна Нике, Ромке, Павлу, Илье, Джорджу и Дику. Ты нужна мне.
- Зачем я тебе?
Пустота внутри такая гулкая и такая холодная. И вдруг я понимаю, что весёлость Вика напускная, что он тоже на грани срыва.
- Послушай! - едва не кричу я. - А как там Ника?
Он пожимает плечами, мол, сама могла бы у неё спросить, и моя догадка погибает, не успев оформиться.
- Вик, с нами что-то происходит?
- Ну, наконец-то ты это заметила! Будешь и дальше так себя вести, разжалую из интуисток.
- Почему? - спрашиваю я, но скорее саму себя, чем его.
- Вик, ты знаешь, что Ника в прошлом была художницей? Настоящей стопроцентной "лиричкой", пока однажды вдруг не проснулась от потока математических формул. И с тех пор она математик. А Долорес была дизайнером. А Таня - скрипачкой. А Веста - поэтессой!
- Знаю. Я их забрал к себе, потому что больше никто не хотел брать, не верили в них. Я поверил, и не ошибся.
- А кого потерял ты?
- Что?
- Сила действия равна силе противодействия. Четверо к тебе пришли, а сколько ушло?
- Двое.
- А из других Лабораторий?
- Не знаю.
Он отвёл глаза, и я требовательно сказала:
- Вик!
- Не меньше десятка ежегодно.
- Только "физиков" или и тех и других?
- И тех и других. А у вас бывало нечто подобное?
Я подумала. Потом подумала ещё раз и покачала головой.
- Нет. Но ведь ты знаешь, что "психи" - это люди психически устойчивые к воздействию и последствию Вспышки...
- Что, Триша? - воскликнул Вик, глядя, как меняется моё лицо.
- Скажи мне вот что. Ведь Вспышка подействовала на головной мозг, так?
- Да. Произошло чёткое разделение мыслительных процессов правого и левого полушарий.
- А генетики? - спросила я, внезапно осипнув. - Что говорят генетики?
Он не понял. Вот в чём минус направленного образования. Как же подобрать слова попроще?
Дашка прыгнула на колени Вика и громко заурчала, когда он рассеянно начал чесать у неё за ухом.
- Вот Дашка! - воскликнула я. - Я могу покрасить её в любой цвет, даже стойкий, несмываемый, и до конца жизни она пробудет, ну, скажем, зелёной. Но все её дети будут рыже-коричневыми, плюс проявится расцветка папочки, бабушек и дедушек. Понятно? Окрас заложен генетически, и моё вмешательство не будет иметь далеко идущих последствий, пострадает только одно поколение, то есть Дашка...
- Кажется, я понял, - сказал Вик. - Нужно сделать генетический анализ.
- Бежим к доку!
Я схватила его за руку, и потащила в "медицинскую" лабораторию. Пока Василий Михайлович прогонял нашу кровь через многочисленные "манипуляторы" и "вычислители", мы молчали. Молчали и тогда, когда он сказал:
- На первый взгляд, ваши гены существенно не отличаются. Но для полного анализа необходимо время. Делать?
- Да, док, - твёрдо сказала я. - Я хочу быть уверенной на все сто. Минус критерий достоверности.
Мужчины улыбнулись, а мне было не до смеха.
Результаты анализа мы ждали целую неделю. Док ещё несколько раз брал у меня кровь, потом сказал:
- Милочка, никаких мутаций.
- Вы уверены?
Он снял очки, тщательно протёр их полой халата, закатал рукав и показал дырочку от шприца. Затем махнул рукой и в лабораторию вошёл Тарас - генетик высочайшего класса.
- Думаешь, зачем нам нужна была твоя кровь? Мы сравнили твои данные с данными Виталия Сергеевича, а также с десятью различными образцами. Результат везде один и тот же. У нас различаются участки ДНК, которые отвечают за цвет глаз, волос, отсутствие слуха и так далее. Всё укладывается в генетические карты. Никаких различий, кроме тех, что в пределах нормы, ведь мы не клоны, а от мамы с папой.
Меня не обидело то, что Тарас говорил со мной, как с ребёнком. Это было почти так же, как объяснять что-то Вику. По сути, это по сравнению с директором Лаборатории я "монстр", а с Тарасом - даже не мышь, тля.
Я вежливо поблагодарила, и потопала к Вику. Не глядя, толкнула дверь кабинета, и попала на совещание. Вик кивнул, и я ретировалась. Как только он сможет, то придёт ко мне, а сейчас я не должна ему мешать.


- Этого не может быть, - шепчет Вик, когда я рассказываю ему о результатах.
- Может, - говорю я, выжидательно глядя на него.
Вик не догадывается. Ладно, начинаем излагать факты. Через десять минут Вик становится ещё более растерянным. И по-прежнему ничего не понимает. Я "дожимаю".
- А скажи мне вот ещё что. Куда делись жулики, шулера, домушники, медвежатники, воры, рэкетиры, убийцы, насильники и шантажисты? Если люди изменились в сторону точных наук или псевдоискусства, почему этого не произошло с ними, со спортсменами, поварами, закройщиками, сантехниками? Почему они не стали гениями в своём амплуа - шулерами, домушниками, сантехниками, - почему переориентировались? И почему даже теперь происходит переориентация "физиков" в "лирики" и наоборот?
Он выглядел ошеломлённым.
- Ты знаешь ответ, Триша?
Да, когда я задаюсь вопросом, я нахожу ответ. А над этим я хорошо подумала.
- Потому что всё это разделение произошло не в результате одной-единственной Вспышки, как мы её называем. Это установка. И она работает постоянно. Возможно, время от времени искажает собственные сигналы, поэтому люди, наиболее восприимчивые к ней, меняются, причём меняются кардинально.
- И что теперь делать?
- Пункт первый, вычислить, где находится эта установка. Пункт второй, разобраться в принципе действия. Пункт третий, перепрограммировать или уничтожить.
И вдруг мне в голову пришла простая мысль. Настолько простая, что я не поверила, как я могла упустить это из вида, а потом вспомнила свой разговор с Доком, который состоялся несколько месяцев назад.
Док назначил встречу на нейтральной территории и начал без предисловий:
- Тётя Патти, тебя что-то сильно тревожит. Я ощущаю твоё беспокойство даже на таком расстоянии.
- Ай-яй-яй, Док, как не хорошо подслушивать! И обманывать тоже не красиво.
- Не увиливай, - сказал Док. - В чем проблема?
- Не в чём, а в ком. Во всех нас. Есть "физики", есть "лирики", есть "психи", а ещё есть "мутанты".
Он вскинул бровь, а я рассказала ему о Нике, Тане, Долорес и Весте.
Док внимательно выслушал и спросил:
- И что ты обо всём этом думаешь?
- Ещё не знаю. Не додумала до конца.
И почувствовала, что Док мною недоволен.
- Тётя Патти, - строго сказал он, глядя на меня из-под очков, - ты так хорошо говорила, но мне кажется, что кое-что ты всё же выпустила из виду.
- Что, Док?
Он покачал головой.
- Я не могу тебе сказать, ведь ты, все равно сейчас не готова решить эту проблему. Когда будет нужно, ты сама догадаешься.
- Догадаюсь?
- Да. Я только хочу, что бы ты запомнила одну вещь. Не надо над ней думать, просто отложи в памяти, и пускай она там полежит до поры до времени, пока не настанет пора принимать решение. Готова?
- Да, Док.
- Тётя Патти, ты забыла, чему я вас учил, - строго произнёс Док и поднял руку в предостережении.
Значит, это и есть ключевая фраза, которая мне поможет, и нечего кипятиться, мол, я никогда ничего не забываю.
- Ясно, Док. Я забыла, чему вы нас учили.
Он кивнул, и мы расстались.

И теперь меня сразило. Я вспомнила. Я поняла и догадалась.
- Триша, что случилось? - забеспокоился Вик.
- Вик, я непроходимая тупица. Я забыла, чему нас учил Док. Мотив. Всегда должен быть мотив. А первый и единственный мотив во все времена - кому это выгодно?
- Не понял.
- "Манипуляторы" заменили людей на полях, конвейерах, возле станков и в садах. При сегодняшней копеечной энергии, которая уходит на работу этих роботов, продукция практически ничего не стоит. Ваши изобретения всё больше упрощают жизнь. Раньше разработки делились на перспективные и бесперспективные, но сейчас такого понятия, как "бесперспективные" не существует, потому что не осталось "шарлатанов от науки".
- А что, разве были такие? - искренне удивился Вик.
- Док говорит, что были. Кстати, ты знаешь, что такое Нобелевская премия?
Лицо Вика красноречивее любого ответа, но я не даю ему времени на встречный вопрос.
- Тебе не приходиться "выбивать фонды" на исследования. Было ли когда-нибудь, чтобы тебе отказали в просьбе?
- Не было.
- Но почему? Зачем это кому-то нужно? И где он берёт ресурсы? И какими деньгами он платит нам зарплату? И за каким чёртом морочит всем нам головы? Вот ещё с чем придётся разбираться.
Но долгих три недели ничего интересного не происходило.

ВИК


То был страшный день.
Начался он банально. После завтрака со мной связался Док, пригласил "навестить старика", а я потащила за собой Вика, хотя могла этого не делать. Просто мне нравилось быть рядом с ним, и он никогда не отказывался от поездок со мной.
Вик отстал от нас в коридоре. Он застыл столбом и смотрел, как мальчуган лет шести играет с машинкой, представляя себе, что он - огромный грузовик и может всё, что угодно.
Вы знаете, как дети играют в машинки? Они гудят, как мотор, визжат, как тормоза, "бухают" и "бахают" при столкновении и взвывают на поворотах. Этот мальчик не был исключением. Он как следует завизжал тормозами, красочно врезался в стену, несколько раз перевернулся и "взорвался". И тут Вик закричал тонким пронзительным голосом:
- Мама!!!
Совсем, как маленький перепуганный мальчик.
Глаза его были распахнуты, он задыхался от ужаса, лоб покрылся испариной, а лицо побелело, в нём не осталось ни кровинки.
- Патти! - рявкнул Док, и я очнулась.
Я схватила Вика за руку, закрыла его рот ладонью, осекая звук, и повела его в кабинет Дока, а он слегка задержался, чтобы успокоить малыша.
- Мама, мама, - причитал Вик, а глаза его были сухими, невидящими.
- Что, Вик, что случилось?
Я вложила всю свою силу в этот вопрос, и Вик слабо шевельнулся.
- Я вспомнил, как они умерли. Мама... Мама, я... не успел...
Хлопнула дверь. Док.
- Я вспомнил, вспомнил, - причитал Вик, и тогда Док сильно наотмашь ударил его по щеке.
- Плачь! - взревел он, но ничего не добился.
Вик погибал от воспоминания, от заново пережитого горя, но его глаза оставались сухими. Док и я чувствовали, что если мы не поможем, то можем потерять его.
- Патти, водки, - негромко сказал Док.
Я подала бутылку из потайного шкафчика, чистый стакан, Док от души плеснул водки и вложил в руки Вика.
- Если не можешь плакать, пей, - приказал он.
Вик выпил водку, как воду, не поморщившись. Мы подождали, и Док налил второй стакан.
- Пей.
И снова ничего.
Третий стакан. Я выхватываю его из рук Вика.
- Док, вы убьёте его! Лучше я.
Док смотрит на меня. Я вижу его взгляд, хоть и смотрю на Вика. Я вижу, что нужно сделать, и не понимаю, почему Док этого не сделал.
Бездонный, тёмный колодец, полный боли. Осторожно, чуточку, самую малость... Я словно вычёрпываю горе Вика, но не ведром, а вилкой. Так надо. Я не могу взять сразу слишком много, иначе сама не выдержу, сорвусь в этот колодец, утону. Кто тогда спасёт спасателя?
Вот так, дыши, Вик, дыши. Я хочу, чтобы ты дышал. Спокойнее. Мягче. Спазмы проходят, судорога отпускает, тело расслабляется. Теперь ты можешь говорить.
Я откинулась в кресле, усталая до чёртиков, небось, такая же бледная, как Вик, и такая же потная. Вернёмся, и сразу в душ.
Док треплет меня по голове, словно малыша. Он удивлён и заинтересован, но не станет спрашивать, по крайней мере, сейчас.
- Вик, рассказывай.
- Это был грузовик. Цистерна. С бензином или газом. Мы были дома. Все. Обедали. Мама принесла из магазина новые головоломки для меня. Она всегда сама ходила в магазин, не то, что другие мамы, поэтому всегда покупала то, что хотела, а не то, что присылали по пневмопочте. Пневмопочта может ошибиться. И манипуляторы тоже.
Казалось, он говорит с чужих слов. Вполне возможно, что так оно и есть. Именно такими словами родители могут объяснить ребёнку своё поведение. Но вот голос и короткие рубящие предложения... Я беру его за руку, но Вик ничего не замечает. Он во власти старого кошмара.
- Папа сидит в кресле. Он курит. В последнее время он стал много курить. Так говорит мама, но папа с ней не согласен. Он говорит, что курение обостряет мозги. Я не понял. Мама смеялась.
Папа читает журнал. Он говорит, что больше не будет сидеть, сложа руки. Он покончит с прибором, ведь он его изобрёл, а значит, на нём тоже лежит ответственность. Мама смотрит на меня, и ничего не отвечает. Папа называет всех дураками, велит мне отнести головоломки в комнату и мыть руки. Мама накрывает на стол...
Я был в ванной, когда услышал визг тормозов. Я выглянул в окно и увидел, как огромную цистерну заносит, заносит, она влетает в наш дом частично через окно, частично через стену. Я кричу и хочу побежать вниз к родителям, но тут всё взлетает на воздух.
Меня выбросило через окно. Я упал на кусты и потому не сильно ушибся. Я помню, как поднимался чёрный-пречёрный дым. Горело сильно. Я видел, что мама шевелилась, и хотел побежать к ней, но кто-то крепко схватил меня и не пускал.
Я плакал. Всё потушили. Я вижу перед собой лицо взрослого. Он говорит, что я большой мальчик, и не должен плакать. Я говорю, что больше никогда не буду плакать.

Вик замолкает. Его колотит дрожь, и тогда я прижимаю его к себе и начинаю поглаживать спину мягкими плавными жестами.
- Варвар, - еле слышно шепчет Док.
Его замечание относится к умнику-взрослому, и я соглашаюсь с ним.
Нужно было дать Вику выплакаться тогда, и у него не было бы таких проблем сейчас. Не дать поплакать ребёнку, на глазах которого только что сгорели родители - это будет похуже варварства. Они, по крайней мере, никогда не стыдились показывать свои чувства.
Вик затихает. Ему стыдно, я чувствую это и начинаю передавать. Всё хорошо, пытаюсь внушить ему я. Это хорошо, что ты вспомнил. Это хорошо, что ты рассказал.
Мне трудно. В ушах стоит тусклый голос Вика и рубящие фразы, фрагментарно вычерчивающие картину происходящего. Я начинаю плакать.
- Мне так жаль, Вик, мне так жаль, - шепчу я, прижимаясь к нему.
Док разливает оставшуюся водку и строго так говорит:
- Дети.
Мы смотрим на него, а потом берём стаканы.
- Помянем, - голос Дока суров, но слова звучат удивительно мягко.
Мы пьём, не чокаясь, как положено, затем Вик поднимается и уходит, а меня Док задерживает взглядом.
- Патти?..
- Что, Док.
Я так устала, что едва могу говорить. Ни разу до этого я не пыталась хоть сколько-нибудь влиять на человека изнутри, мелкие передачи эмоций не в счёт. В основном я просто подталкивала человека в нужном ему направлении, придавала решимости или спокойствия. В этот раз всё было иначе.
- Давно ты это делаешь?
- Что делаю, Док?
- То, что сделала сегодня с Виком.
- Первый раз. Я не могла не помочь. Я видела как, и была осторожной.
- Я видел, что ты была очень осторожной. Но, деточка, не делай больше так, не пугай старика.
- Хорошо, Док, - соврала я.
Я знала: если понадобится, не раздумывая, сделаю то же самое. И Док сокрушённо покачал головой, понимая и принимая это.
На этом ужасный день закончился, но положил начало цепочке событий, которые привели нас к разгадке тайны.
Я не могла везти Вика в Лабораторию, пока он окончательно не придёт в себя, поэтому решительно взяла его за руку и повела своими тропками. Мы молчали, медленно бредя по сосняку, и я чувствовала, как расслабляется Вик, как уходят сильные эмоции.
Мы сели на пне у замёрзшего ручья. Семейства опят не видать, правда, ещё не приспело их время. Я говорю об этом Вику, и он слабо улыбается, вспоминая нашу первую встречу.
- Олень, заяц, белки... Кто ещё слушал тебя тогда?
- Целый лес, - не задумываясь, отвечаю я и начинаю играть.
Я не надеюсь на чудо, ведь прошло больше года с тех пор, как мы расстались, но вот два отблеска пламени промчались по соснам, хрустнула ветка под копытом оленя, прибежали лисички, смешно подпрыгивая по снегу. Я играю, и медленная протяжная мелодия постепенно набирает силу, становится ярче, быстрее, и вот уже целый лес шумит вместе со мною кронами. А потом я взмываю на крыльях ветра, убегаю, влекомая водой ручья, звери срываются с места, не выдерживая буйства стихий, а я останавливаюсь, слегка задыхаясь.
- Триша, - говорит Вик.
Мне нравится, как звучит его голос, как звучит он сам.
- Это волшебный лес. А ты - лесная волшебница.
Я только улыбаюсь, прячу дудочку и подымаюсь.
- Если ты веришь в это, загадай желание. И если ты очень-очень веришь в это, твоё желание сбудется.
- Правда? - полушёпотом спрашивает он.
Я знаю, как сильно ему хочется поверить. Решится ли он? Сможет ли?
Мечтательная улыбка была мне ответом. Я не стану спрашивать, что он задумал, не сейчас и не здесь. Это подождёт.
А вот Лаборатория ждать не будет!!!
- Боже, Вик, посмотри на часы! Бежим, иначе меня линчуют!
- За что?
- У нас сегодня "гость" - Антон. О, Боги, только бы нам успеть!
Естественно, мы не успели и получили "по шапке".


ГЛАВА 13.

СЕЙЧАС


Что было дальше? События, что отделяли воспоминания Вика от ключевого момента, были настолько незначительными, что их проще обойти молчанием.
Я следила за Антоном не в два и не в четыре глаза, а во все те "глаза", которые мог мне предоставить контрольный пост. Но ничего подозрительного в его поведении не замечала. И Вик - тоже. Несмотря на то, что Антон подолгу гостил в Лаборатории, и вёл себя так, словно они с Виком в одной песочнице росли. Да и Вик зачастил в Центр, пропадая там не дни - недели. Он стал нервным и дёрганным: из-за частых отлучек без особой причины в Лаборатории дел накопилось по горло. Мы виделись урывками. Зачастую Вик просто сбегал в мою комнату, чтобы спрятаться от бюрократической круговерти: дошло до того, что приходилось подавать "заявку на подачу заявки для" чего бы там ни было.
Бежало время, а мы ни на шаг не приблизились к разгадке той тайны, которую нащупали случайно. Я подсознательно подозревала, что разгадка таится в памяти Вика, и мы раскроем эту тайну так же случайно, как и нашли её, как только он до конца вспомнит прошлое, но почти за три месяца нам ни разу не удалось нормально поговорить.


МАШИНА


Середина мая. Вик уже вторую неделю торчит в Центре, и все мы пребываем в недоумении по поводу такой задержки. Но он возвращается, и почему-то не вечером, как обычно, а днём, перед обедом.
Я заметила, насколько он осунулся и побледнел. Его что-то не на шутку беспокоит, но, как говорится, не гоже "не накормивши молодца, спрашивать", поэтому я побежала к Нильсу. Я знала, что ради меня он сделает исключение, и выдаст на-гора сколько угодно еды или продуктов. Сколько угодно мне было не нужно, только чуть-чуть, чтобы вдоволь накормить Вика.
Я снова посмотрела на него, но не в упор - бросила украдкой несколько быстрых взглядов, словно разглядывала незнакомца и не хотела, чтобы он поймал меня за этим. Почти два месяца мы виделись урывками, у нас хватало времени на беглые "Привет, как дела".
- Что случилось, Вик? - хрипло спросила я.
- Разве что-то случилось?
- Вик.
Этого было достаточно. Мы оба знали, что я слышу, поэтому прятаться от меня бесполезно.
- Не знаю. Я не знаю, почему нужно было держать меня в Центре целую неделю, я не знаю, почему меня отпустили только сегодня утром, и я не знаю, почему от меня скрывали существование Машины в моёй Лаборатории.
- Какой машины?
- Откуда мне знать? Ведь только сегодня я узнал о том, что где-то в пещере неподалёку от Лаборатории есть бокс, в котором находится Машина. Заметь, не "манипулятор", а Машина. И мы сегодня же должны провести её испытание.
- Мы это кто?
- Я, ты, Ника, Долорес, Таня Веселова, Веста, Баркович Олеся и Тышкович Людмила.
Последние два имени он прочитал с бумажки.
Я задумалась. Почему испытания неизвестного агрегата должны проводить директор, интуистка, математик, иммунолог, химик, физик-ядерщик, программист и врач? Что общего между этими людьми? Почему такой странный подбор специалистов? И почему так срочно?
- Что представляет из себя эта машина? Что это? Новая леталка или новый повар?
- Смотри, - Вик швырнул на стол жёлтый пакет.
Я заглянула внутрь и вынула оттуда предписание. Оно требовало, чтобы "директор такой-то Лаборатории Романов Виталий Сергеевич в сопровождении семи ниже перечисленных лиц явился на испытание Машины" (а она, оказывается, пишется с большой буквы, а не с маленькой, - отметила я).
На место нас привезёт и увезёт транспорт, и прибудет этот транспорт ровно в пятнадцать часов. Затем перечислялись "лица", то есть мы в алфавитном порядке. Число и закарлючка вместо подписи. Время вручения пакета - девять утра, день сегодняшний.
- Вик, что это значит? - спросила я полушёпотом. - Ты хоть что-нибудь понимаешь?
- Не понимаю, - устало отозвался он. - Но мне это не нравится.
Я никогда не спрашивала у Вика, как обстоят дела наверху, ведь и так было понятно, что координацию и управление осуществляет незаурядный ум, и поставлено всё гораздо чётче и строже, чем раньше у военных. Ослушания не могло быть даже в принципе, такой мысли никогда ни у кого не возникало, ибо наказанием было отстранение от научной деятельности. Навсегда. Поэтому я не могла сказать: "А, может, мы не пойдём". Нужно было срочно что-то придумать. Но как всегда в таких случаях, мысли путались и разбегались.
- Спокойнее, Вик, - сказала я, чтобы ободрить и его и себя. - Я буду рядом, и включу свою интуицию на полную катушку.
- Я очень на это надеюсь, - сказал Вик.
В его глазах светилась тревога. А я не могла эту тревогу погасить. Я должна быть в наилучшей форме, чтобы почувствовать, услышать угрозу и вовремя отвести её. А ради этого я должна быть глуха к Вику и остальным обитателям Лаборатории.
Вместо меня успокоением Вика занялась Дашка. Взрослая, пушистая довольно упитанная кошка просунула свою мордашку в комнату, словно желая убедиться, что мы здесь, вошла, и стала ластиться к Вику, выгибая спину и громко мурлыча.
- Соскучилась? - спросил Вик. - Я тоже. Никогда бы не подумал, что стану скучать по кошке. По кому бы то ни было. А скучал.
Мы не ходили в столовую. Мы сидели и молчали. Надеюсь, вы меня понимаете. Нам не нужны были слова, чтобы выразить радость от встречи, молчание делало это лучше всяких слов, ведь говорят люди умом, а молчат - сердцем.
За полчаса до назначенного срока, Вик собрал нас у себя в кабинете и коротко объяснил наше задание. Если девчонки удивились, то ничем себя не выдали, по коммуникатору Вика связались со Старшими своих лабораторий и в без десяти три собрались на площадке перед Лабораторией.
Ровно в три прибыл транспорт (вёл его, как я и предполагала, автопилот), и как только мы погрузились, сразу взмыл вверх. Полёт отнял что-то около десяти минут, но почти всё время мы поднимались вверх.
Транспорт высадил нас у зева пещеры. Я заметила, что у неё слишком правильные и ровные линии, что бы быть природными. И что это скрывается во тьме? Уж не массивные ли ворота, способные захлопнуться в любой момент и похоронить нас заживо?
Оглядываться по сторонам некогда, миновав короткий узкий коридорчик, мы входим в бокс, где нас поджидает Машина. Шаги гулко отдаются в громадном пустом помещении, которое за неимением другого слова я называю ангаром. Вик протягивает руку и зажигается свет. В этот момент мне кажется, что я слышу звук улетающего транспорта, но нам сейчас не до него. Как говорится, будем решать проблемы по мере возникновения. Для начала нужно выбраться живыми из этого бокса. Тогда настанет черёд проблемы возвращения.
Откуда такие мрачные мысли? Почему я сомневаюсь, что мы выберемся отсюда живыми? Потому что я вижу нечто, накрытое брезентом грязно-зелёного цвета. Такие штуковины давно не использовали даже "психи", у которых всегда было плохо со снабжением и обеспечением.
Я вижу нечто, скрытое брезентом. Я чую ненависть, идущую от этого нечто. Такую чёрную и жгучую ненависть, что чувства Долорес ко мне начинают казаться лёгкой щекоткой. Я поняла, что боюсь Машины, чем бы она ни была.
Вик сдёргивает брезент. Я замечаю, что он тоже старается держаться на расстоянии. Под брезентом стоит...
- Робот, - шепчу я.
И мне становится по-настоящему страшно. У них же нет "трех законов", они даже не знаю слова "робот", как они могут их создавать?
И тогда, пока эта штука не начала двигаться, я становлюсь за спиной Вика. Я знаю, что должна уберечь его любой ценой. Это я знаю абсолютно точно, как и то, что могу не успеть.
Моя хвалёная реакция, конечно, была великолепной в глазах "физиков", но она была просто хорошей. Не отличной, не замечательной - хорошей, поэтому, слушая похвалу, я всегда с тоской думала одно и то же: "Эх, не видели вы нашего Мастера!" Вот у кого была реакция, так реакция. Он мог двигаться настолько быстро, что, казалось, растворялся в воздухе.
Робот - не человек, он лишен эмоций, поэтому я не смогу услышать его намерения, предугадать удар. Вот почему я практически дышала Вику в спину. Он удивился, но виду не подал. Знал, что я ничего не делаю просто так.
- Что дальше, Виталий Сергеевич? - капризным голосом спросила Долорес.
- Здесь должны быть инструкции.
И робот ожил. Видимо, сам того не зная, Вик назвал кодовое слово.
- Компания "Ю.С.Роботс" в моём лице приветствует незадачливую компанию, - сказал механический голос.
Я вздрогнула. "Ю.С.Роботс" - компания, выдуманная Азимовым, которая занималась изготовлением роботов.
- Для чего вы пришли в моё царство?
Мы все растерялись, однако Вик произносит:
- Нас прислали протестировать Машину, которую мы здесь найдём. Мы нашли тебя.
- Значит, вы должны тестировать меня? Кто? Вы?
Робот захохотал. Это был смех, от которого мурашки по коже побежали.
"Робот без Первого закона, - подумала я. - Мы обречены. И нет у нас Сьюзен Кэлвин9, чтобы его остановить".
Девчонки побледнели, как полотно, и сбились в кучу. Идеальная мишень, автоматически отметил мой мозг, и тело среагировало раньше, чем я успела сообразить, что собственно делаю. Я врезалась в них в прыжке и разметала в разные стороны. Они полетели на пол, выкрикивая проклятия "психу", и в то место, где они только что стояли, ударил лазер. Я даже жар почувствовала.
Суматоха и паника. Этого только не доставало! Половина светильников на стенах тут же померкли, робот спрыгнул со своего постамента, и сделал это совершенно бесшумно.
Плохо, это очень плохо, констатировало сознание, а я уже мчалась к Вику. Я оставила его без защиты и это чудовище не упустит свой шанс! На этот раз я прыгнула прямо на робота, и мы покатились по полу, а луч лазера лупил, куда придётся. Вот я лечу к стене, сползаю вниз и наблюдаю за происходящим сквозь багровую пелену.
Громко закричала Людмила, когда лазер отсек ей ногу до середины бедра.
Олеся молча набросилась на робота, колотя по его броне кулачками, и я слышала глухие удары тела о металл, а потом она медленно осела на пол.
Краем сознания я отмечаю, что робот движется слишком неуклюже. Не знаю, в чем дело - в несовершенстве конструкции, материалов или замыкания в цепях, но понимаю, что это наш призрачный шанс на спасение. Вот только как его использовать.
Я вижу лицо Вика перед собой. Губы его шевелятся, и он спрашивает:
- Жива?
Я только киваю, и мир снова раскалывается пополам от боли в затылке. Хороша защитница, ничего не скажешь! И тут я вижу, что лежу в устье коридорчика, который привёл нас сюда. Мне ничего не стоит медленно и тихо проползти по нему, и ползти, пока не покажется дневной свет, а потом бежать без оглядки, захлопнув за собой массивные железные ворота. Ведь я знаю, что они мне не привиделись. Но я не могу. Не потому что больно шевелиться. Вик и девчонки. Я не могу их бросить, хоть толку от меня пока что никакого.
- Вик, беги, - шепчу я, удерживая его за рубашку.
Он видит, куда я показываю, но остаётся на месте. Что ж, по крайней мере, я попыталась, хоть и знала, что он на это не пойдёт.
Я слышу грохот. Это упал робот, и меня затопила новая волна злобы и ненависти. Настолько сильная, что я вскакиваю на ноги, и бегу к нему. Не успеваю. Робот стоит на ногах, а перед ним - беззащитный Вик.
- Нет! - кричу я изо всех сил, а робот вдруг конвульсивно дёргается в сторону Ники и Долорес.
Он стреляет. Но я уже вишу на его спине, крепко обхватив ногами скользкое туловище, левой рукой уцепившись за шею, поэтому луч уходит вверх, сжигая предпоследнюю лампочку. Моя правая рука шарит у него подмышкой. Лёжа на полу, я углядела зазор между рукой и телом, и цветные проводочки, и теперь пытаюсь нащупать их, пока робот кружится на месте, пытаясь стряхнуть меня. Я замечаю, что на руках у него нет пальцев. Одна - лазерный резак, вторая - металлический кулак. Вот почему он не может содрать меня и швырнуть о стену так, чтобы мозги выхлюпнулись.
Я резко дергаю, и лазерная рука бессильно повисает.
- Ату его, ребята! - кричу я. - Ату!!!
Мы наваливаемся на робота, кто-то - может, даже я - выкручивает ему руку, и пучок лазера отсекает голову от туловища. Ещё чудо, что в этой суматохе не пострадал кто-то из своих. Потом я каким-то образом отрываю эту руку и колочу затихшее тело. Я плачу. И кричу. Потом падаю и не могу подняться.
Тишина оглушала. Я повернула голову и увидела Нику, Долорес, Таню, Весту и Вика, которые стояли чуть поодаль, тело робота погнутое моими ударами. Мои пальцы крепко сжимают металлическую руку. Я села, хотела отбросить её и не смогла ослабить хватку.
- Помогите, - прошу я, и Вик разгибает мои непослушные пальцы.
Он молчит. А я ничего не слышу. Я знаю только, что нам нужно убираться отсюда, поэтому поднимаюсь и бреду к выходу. Людмила и Олеся остаются в ангаре. Мы ничего не можем сделать для них сейчас, только прошептать:
- Простите, девочки.
Вик слышит мои слова, ведь он идёт рядом со мной, и кивает.
- У него не было Первого закона, - говорю я, и в этот раз меня слышат все.
- Что? - переспрашивает Вик.
- Это был робот, но...
И тут я останавливаюсь. Слова застряют глубоко в горле, а дикий ужас заполняет мир.
- Нет! - визжит Долорес.
Она тоже это увидела. В ангаре темно не потому, что наступила ночь.
Ворота закрыты.
Мы отрезаны от мира.
Нам каюк.
Долорес причитает, не переставая, а потом мы слышим звонкий звук удара. Кто-то дал ей пощёчину. Помогло.
Мы все бежим к воротам, налегаем на них, пытаемся открыть, барабаним и кричим, пока не падаем, обессиленные, на пол. Глухие рыдания перемежаются тихим шепотом. Так темно, что мы не видим друг друга, но рука Вика находит мою, и я с благодарностью её сжимаю.
Когда у плачущих кончились силы или слёзы, Вик спросил:
- Триша, о каком первом законе ты говорила?
Голос его спокоен, хотя я чувствую, как дрожит его рука. Так же, как моя.
- Азя, - говорю я, - но это долго рассказывать.
- А ты расскажи, - говорит Ника.
- Карел Чапек, один из "нерациональных" авторов, придумал слово "робот", как определение механического человека, который служит людям. Айзек Азимов другой из "нерациональных" авторов пошёл дальше. У него есть множество повестей, в которых фигурируют позитронные роботы, но чтобы они подчинялись человеку, он изобрел "Три закона роботехники".
Мой голос обрёл уверенность. Теперь я была не просто я, я была отчасти Айзеком Азимовым.
- Зачем эти три закона? - спросила Таня.
В её голосе заинтересованность.
- Цитирую. "Любая нормальная жизнь восстает против любого господства. Особенно против господства низших существ. В физическом, а до некоторой степени и в умственном отношении робот выше человека. Почему же он тогда подчиняется человеку? Только благодаря Первому Закону! Без него первая же команда, которую бы вы попытались дать роботу, кончилась бы вашей гибелью".
- А почему обязательно гибелью?
Кажется, они всерьёз заинтересовались, и я продолжаю:
- У Азимова есть рассказ, в котором фигурирую роботы, которым Первый закон был задан не в полном объёме. Кстати, вот эти Три закона. Первый: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред. Второй: робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону. И третий: робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму законам. Так вот, компания "Ю.С.Роботс" выпустила партию роботов, у которых Первый закон звучал следующим образом: робот не может причинить вред человеку. Вот как против такой формулировки возражает робопсихолог Сьюзен Кэлвин: "Если робот уронит на человека тяжелый груз, он не нарушит этим Первого Закона, - он знает, что его сила и скорость реакции достаточны, чтобы перехватить груз прежде, чем он обрушится на человека. Но как только он отпустит груз, он уже не будет активным действующим лицом. В действие вступает только слепая сила тяжести. И тогда робот может передумать и своим бездействием позволить грузу упасть. Измененный Первый Закон это допускает"10. Кто-то построил робота, вложил в него слишком много мозгов, и не подумал о последствиях. Без Первого закона...
- Может, хватит болтать, - раздражённо говорит Долорес. - Лучше подумаем, как выбраться из этого... из этой...
- Ловушки, - подсказываю я, и Долорес взрывается от ярости и ненависти.
Однако, это уже слишком.
- Послушай, Долорес, ведь мы все в одинаковом положении. Или ты думаешь, что я сижу у себя в комнате? Нам надо успокоиться и...
И тут она прыгнула. Я заметила её в последний момент, когда уже не могла её остановить. Мы сидели у металлических ворот, поэтому я с глухим ударом врезалась в них головой, и перед глазами поплыли радужные круги.
Я потеряла сознание.
Мне снился сон. Или это был бред. Или кошмар. Я так запуталась и устала, что была не в состоянии разбираться в подобных тонкостях. Мне снилась Машина, но не в виде робота, а как причудливый симбионт Нильса с осьминогом. Снилось, будто все мы идём за Виком, которого почему-то называем Учитель, и лет ему почти под пятьдесят. У него обнажённый торс, а Ника и Долорес катят коляски с гукающими малышами. Мы приходим к Машине, и садимся вдоль стен на низенькие спортивные лавочки, и Вик говорит:
- А сейчас, девочки, я покажу вам кое-что интересное.
Посреди лаборатории появляется нечто напоминающее одноместную байдарку с вёслами.
- Кто будет первым? - спрашивает он, и мы начинаем пищать, как школьницы: "Я, Учитель!"
Я стою ближе всех к Вику, то бишь учителю, и вдруг меня охватывает панический страх.
В общем, дальше всё шло почти, как наяву, с той лишь разницей, что Машина - у меня язык не поворачивается назвать чудовище, которое на нас нападало, роботом - первым делом испепелила младенцев. Они кричали, кричали девчонки, а я... Не помню, что делала я, кажется, пыталась уберечь Вика от лучей Машины, а потом краешком недрёманного сознания догадалась: это сон!
Это было то, что нужно. У меня есть такая черта. Во сне может происходить все, что угодно, но как только я догадаюсь, что это мой сон, я могу его изменять. Ключевым словом становится мой, а не сон.
И вот, я догадалась, что это сон, выволокла всех в ангар, но тут появилось что-то типа бригады "скорой помощи", которая запаковала нас по двое в сетки, а поверх этих сеток разбили палатки.
Бред. Точно, это был бред, потому что кошмар с Машиной закончился. Потом мне что-то ещё попыталось присниться, но я вырвалась из плена сна, и поняла, что плачу. Мои щеки были мокрыми, в глазах щипало, и я немилосердно всхлипывала. Я оттолкнула Вика, не понимая, что делаю. Потом подошла к Нике. Я по-прежнему почти ничего не видела, но снова могла слышать. Я схватила её за плечо, привлекла к себе и поднесла руку к животу. Мне нужно было знать. И я узнала. Затем я потопала к Долорес, но она, взвизгнув, отскочила в сторону, инстинктивно прикрыв живот.
- И ты. И ты тоже, - провсхлипывала я. - Это главное. Но почему ты меня так ненавидишь? Мне же больно! Ты слышишь? Больно!
Теперь вы понимаете, насколько плоха я была тогда? Я рухнула без сознания и проспала несколько часов, на сей раз без сновидений.
Я проснулась, но глаз не открывала, хотела сначала прослушать всё вокруг. Девочки спали у стены, а я...
Моя голова лежит на коленях Вика. Он не спит. Он осторожно гладит мои волосы и лицо. Моего слуха доносится шепот.
- Бедная моя девочка, - различаю я слова. - Девочка.
Когда надо, я могу быть тише мышонка, но он почувствовал влагу под своими пальцами, рывком приподнял меня, привлёк к себе, шепча в самое ухо:
- Триша, девочка моя! Сегодня ты держала мою жизнь - все наши жизни - в своих руках. И ты их удержала. А могла спасаться сама. Девочка моя, теперь я знаю, что ты для меня, кто ты для меня.
Он шепчет и шепчет, а я дышу ему в шею, и больше не всхлипываю. Где и когда он выучил столько ласковых слов?
Я крепко держусь за него, меня всё ещё сотрясает дрожь, но я раскрываю своё сердце навстречу ему, и остатки страха исчезают, залитые светом его любви и нежности.
Не может быть! Я, наверное, ошиблась или не проснулась. Но мне хочется ошибаться.
И я рассказываю ему свой сон.
- Ему нужны были дети, - говорю я. - Прежде всего, ей нужны были дети, потом ты. А кто я без тебя? Кто станет меня слушать? Но сначала - дети. Не зря он так упрямо пыталась уничтожить Долорес и Нику, что проигнорировал, когда ты был открыт для удара.
- Он даже не отреагировал.
- Да. Потому что знал...
"Нет, знал не он, а тот, кто его программировал! - внезапно поняла я. - Нас - меня! - заставили поверить, что робот разумен и сошёл с ума без Первого закона. Не зря он употребил название вымышленной компании. Это было рассчитано на меня. Но это был не разум, псевдо-разум. Просто кто-то забавлялся с "манипулятором". Вот что происходило на самом деле".
Сказать я не успела, в углу завозились девчонки, но ничто не могло помешать мне думать.
"Робот, каким бы разумным он не был, останется машиной, железкой с холодным логикой. Но я чувствовала ненависть, страх, презрение и отчаяние - это были чувства оператора, который смотрел на нас глазами камер, и нажимал на кнопки, калеча и убивая. Это был не свихнувшийся робот, а просто робот, послушное орудие в руках создателя". И тут меня осенило. У нас ведь тоже есть робот. Нильс!
- Что? - спросил Вик.
Видимо, забывшись, я говорила вслух.
- Не сейчас, - сказала я. - Мы обсудим это позже.
Знать бы тогда, что это "позже" наступит только через долгий, очень долгий месяц.
- Мне надо вернуться туда, - я кивнула по направлению ангара с роботом.
- Зачем? - встревожено спросил Вик.
- Пусть идёт, - нервно взвизгнула Долорес.
Я их не слушала, и была на пол пути к роботу, когда меня догнал Вик.
- Я с тобой.
- Хорошо. В случае чего - поможешь.
Я не хотела говорить, с чем связаны мои надежды, чтобы, в случае неудачи не разочаровать остальных. Назовите это чудом или случайностью, но головная фара робота не пострадала, и горела ярким светом, разгоняя тьму перед собой.
Нам повезло вдвойне, что фара была вмонтирована не в тело робота, а в некое подобие каски на его голове, и не соединялась ни с одной из систем этой консервной банки. Кстати, это был ещё один довод в пользу моей теории. Роботу свет не нужен, ведь его можно сконструировать так, чтобы в тёмное время суток зрение переключалось на ночное видение.
Совместными усилиями мы с Виком стащили каску с головы (уж очень не хотелось брать с собой всю голову), и вернулись к девчонкам.
Как я и думала, запор обнаружился после непродолжительных поисков, стоило только подключить простую логику. Я размышляла так: он должен быть изнутри, причём в таком месте, чтобы, приведя механизм в движение, спокойно выйти наружу. Устройство находилось на стене, а кнопка - в полу. Когда ворота открыты - она снаружи, закрыты - внутри.
Ночь и холодный звёздный свет не очень-то обрадовали девчонок, но мне это было только на руку, теперь наши шансы на спасение резко возросли. Возможно, нам даже не придётся дожидаться утра и заниматься скалолазанием.
А все потому, что перед полётом сюда у меня хватило ума забежать в караулку.
- Привет, парень.
- Привет, шеф.
- А скажи мне, пожалуйста, можешь ли ты связаться с поваром?
- Зачем? Вообще-то, могу.
- Давай.
- Шеф, - укорил меня компьютер.
- Оболтус! Пошёл в задницу!
- Пароль принят, - проворчал он.
- Установить контакт с Лабораторным поваром.
- Контакт установлен.
- Нильс? - сказала я в микрофон.
- Тётя Патти? - удивился он.
- Это я, Нильс.
- Тётя Патти, что случилась? Ты очень встревожена. Могу я чем-то помочь?
- Можешь, Нильс. Ты ведь можешь выйти на борткомпьютер леталки?
- Могу.
- Замечательно.
- Но если я не знаю координат, то...
- Помолчи, Нильс.
- Парень!
- Да, шеф.
- Какими ресурсами ты располагаешь на внешней стороне Лаборатории?
- Только камеры наблюдения.
- Как далеко они видят?
- Бесконечно далеко. Например, по ночам я вижу звёзды. Установить координаты нужной точки в пределах видимости Лабораторных сканеров я сумею.
- Отлично. Теперь давай договоримся о сотрудничестве между парнем и Нильсом. Нильс, ты слушаешь?
- Конечно, тётя Патти. Правда, я ничего не понимаю.
- Мы летим в одно место, и оно может оказаться опасным. Я буду надеяться на лучшее, но приготовлюсь к худшему. Парень, ты ведь знаешь азбуку Морзе?
- Знаю, - хором откликнулись компьютер и Нильс.
Я исходила из слов Вика, что Машина находится неподалёку от Лаборатории, значит, я смогу найти точку, с которой её будет видно.
- Отлично. Если мы попадём в беду, я пошлю сигнал SOS. Парень, ты отследишь координаты места и передашь их Нильсу. А ты, Нильс, введёшь их в компьютер леталки. Всё понятно?
- Понятно.
- Если все пройдёт благополучно, вы оба получите команду "Отбой". Понятно?
- Да, шеф.
- Да, тётя Патти.
Хорошо, что ни один из них не спросил, а что если все не закончится благополучно? Чёрт, но ведь и я не знала, что дело примет такой опасный оборот! Мне просто не нравилась эта затея, только и всего.
Итак, в холодной ясной ночи мы видим отблески огней Лаборатории. И я начинаю подавать сигнал. Раз, другой, третий. Пауза. Раз, другой, третий. Пауза. Ну, ещё разок, и можно прятаться в ангаре от ветра.
Никто не спросил меня, чем я занималась. Вот и ладненько. Нам правда повезло, что работала фара робота, ведь мой фонарик приказал долго жить.

За раз леталка могла поднять двоих, поэтому первыми домой отправились Вик и Долорес. Вик в качестве директора, чтобы организовал для нас транспорт и позаботился о девочках, что остались в пещере. А Долорес... Уж слишком она действовала на нервы своим нытьём, вот мы от неё и избавились.
- Жаль, что полиция упразднена, - говорю я, когда они улетели.
- Почему?
- Потому что это было убийство.
Как ни странно, они промолчали, не стала распускать язык и я.
Так, молча, мы дожидаемся транспорта, молча смотрим на носилки, в которых мимо нас проносят Людмилу и Олесю, и молча летим в Лабораторию.
Я устала, измучилась и проголодалась, но самое первое - душ. Второе, дать отбой обоим компьютерам и поблагодарить за спасение. И, наконец, третье - еда. Затем сон. А затем...


ВИК-ПЕРВЫЙ, ВИК-ВТОРОЙ


В мою комнату вошёл Вик. Он был странно одет, но спросонок я этого не поняла.
- Триша, Триша, - шепчет он, гладя моё лицо, целуя глаза, щёки, губы. - Триша...
Я чувствую его желание, мне хочется раствориться в его ласках, но я спохватываюсь:
- Надо запереть дверь.
Предосторожность не лишняя, время приближалось к обеду, и кто-нибудь мог запросто войти ко мне. Но когда я поворачиваюсь, то не вижу Вика. Его нет в комнате!!! Он не приснился мне, это я знаю точно. Но что произошло? Не мог же он испариться!
Я отпираю комнату (вот доказательство реальности происходившего, ведь я никогда не запиралась), выхожу в коридор. Он пуст, я бегу по направлению к лифтам. Натыкаюсь на Нику. У неё в руках большой пакет.
- Вот, - говорит она, - решила разобрать это кладбище. Представляешь, у меня в комнате скопилось восемь пар обуви! Пора отвезти их домой.
Я киваю ей и бегу туда, где, как мне кажется, я слышу Вика. Меня трясёт от волнения, я взмываю на восьмой этаж, бегу по коридору. Меня замечают, зовут. Им нужна моя помощь. И тут я вижу Вика. Он сидит в кабинете и с кем-то разговаривает по коммуникатору. На нём костюм! И я понимаю, что меня поразило в одежде Вика. Джинсы и белый свитер, в которых он был, давно пылятся в шкафу. И выглядели они, как только что извлечённые из пыльной кладовки.
Я киваю в лабораторию, мол, минутку, и врываюсь в кабинет. Мне нужно поговорить с Виком! Рывком распахиваю дверь и натыкаюсь на пронзительный взгляд. Я слышу ледяной холод, исходящий от него.
- Извините, - говорит он кому-то на экране, затем поворачивается ко мне. - Вы что, не видите, что я занят? Что за манеры, врываться без стука? Выйдите немедленно, у меня важный разговор!
Даже в свои худшие дни Вик не был настолько бездушным и холодным. И почему на вы? И почему...
Я пячусь назад, бормоча извинения. Я напугана и сбита с толку.
- Патти, поди сюда, - говорят мне. - Вот смотри. Два одинаковых куска ваты на одинаковых подставках. Нам надо, чтобы они двигались. Так вот, один объект движется, второй нет. Почему? Мы думаем, что все дело в пластинках...
Тра-та-та. Я их не слушаю. Мне так больно от слов Вика, но что-то заставляет взять эту вату на пластинках в руки.
- А вы пробовали их понюхать? Мне кажется, что ваша вата по-разному пахнет, значит, не соблюдено условие чистоты эксперимента.
Это я говорю или кто-то за меня говорит? Что случилось? Мы что все вместе с ума посходили? Нет, вместе только гриппом болеют, с ума не сходят.
На обед я не пошла. Вернее, не так. Я почти дошла до столовой, когда меня увидела Долорес. Она взвизгнула и метнулась прочь.
- Что, спасённые от смерти выражают свою благодарность? - спросил Роман, поравнявшись со мной.
Я вижу, что он обнимает Нику, и ничуть этому не удивляюсь. Только почему-то вижу, как в тумане. Ага, это я плачу. Выход один. Я растолкала всех и укрылась в комнате.
Я выбралась оттуда незадолго до полуночи. Мне нужно было... Ничего мне не было нужно! Я просто хотела выбраться из четырёх стен хоть ненадолго. Я спустилась вниз, и в коридоре увидела Вика в джинсах и белом свитере.
- Ты прости, что я покинул тебя так внезапно. Я не волен приходить и уходить, когда захочу, - говорит он. - Есть тот, кто имеет надо мной власть.
Я удивлённо молчу. Я слышу чувства и эмоции настолько сильные, что зажмуриваюсь, чтобы понять, что происходит. И снова волна желания обжигает меня, я слышу свои слова:
- Ты не хочешь продолжить то, что не удалось?
Он хихикает.
- Сейчас ночь, и работает транслятор. Я не хочу, чтобы нас видела во сне вся Лаборатория.
Мы смеёмся, и тут я слышу из ангара голос Антона. Через тоннель мы приближаемся к говорящим. Я выглядываю, и застываю, как громом поражённая.
Антон разговаривал с Виком. И этот Вик был в костюме. И ничего, кроме ледяного холода, я не чувствовала. Я оборачиваюсь, и вижу Вика в джинсах и свитере, пытаюсь схватить его за руку, и понимаю, что он не материален, он - призрак, но как такое возможно?
- Я люблю тебя, - говорит Вик.
Я слышу, но нутром чую, что у нас слишком мало времени, чтобы разменивать его на разговоры. Я чую, что ухватила ниточку, стоит только потянуть...
Обрывки разрозненных наблюдений слились воедино, и я сказала:
- Я знаю, кто ты. Ты "сонный ретранслятор".
Это не беда, что я сейчас говорю неправильно, но думаю-то я более чем верно. Его каким-то образом разделили на две части: огонь чувств и холод разума. Правильные слова я найду потом, сейчас очень важно успеть сказать ему:
- Но ты не только сонный ретранслятор, ты - гораздо большее. Ты - Вик с его мозгами, памятью, интуицией.
- И с его чувствами, - сказал он негромко, глядя на меня завороженным взглядом.
- С его знаниями и мозгами, - повторила я с нажимом, посылая слабый импульс холодного пламени, которым недавно обдал меня Вик-разумный. - Ты - не просто Вик-чувственный, думай! Думай! Что ты знаешь, что бы тебя нужно было убить!
А ведь нас, правда, хотели убить тогда, руками странного робота. Я испугалась, и потянулась к чувствам Вика, чтобы погасить свой страх его любовью.
И тут он стал таять.
- Я не волен приходить и уходить, когда пожелаю, - печально шепчет он.
- Но ты волен думать! - перебила я, видя, что от него остался полупрозрачный силуэт. - Думай на меня! - закричала я во всё горло, борясь с подступающими слезами.
Я не заметила, что мы вышли из тоннеля в ангар, поэтому на меня обернулись провожающие Антона - Вик и Долорес, а я закрыла лицо руками и убежала в свою комнату.
Я знала, что его теперь не выпустят из заточения, а Вик-разумный будет холоден к моим доводам. Оставалась слабая надежда, что его чувственное проявление догадается, в чём дело, и передаст мне, а тогда уже я...
Что я? Что я могу?
- Перестань! - строго сказал Док голосом моей памяти, и я собиралась последовать его совету, как дверь в мою комнату отворилась, и вошёл....
Нет, не Вик. И даже не Виталий - Романов Виталий Сергеевич, Директор Лаборатории.
Я смотрела на него, хорошо понимая, насколько жалкое зрелище сейчас представляю. Глаза красные, нос покраснел и распух, волосы всклокочены, одежда в беспорядке. Он пришел потребовать от меня отчёт в моих действиях, сообразила я, а вовсе не - и тут я позволила себе нервный смешок - поцеловать на ночь.
Он стоял, прислонившись спиной к окну, чтобы видеть меня, чтобы я смотрела на него.
А я не могла смотреть, поэтому разглядывала свои руки на коленях и ждала, что он скажет. Вик молчал. Наше молчание длилось долго, и пропасть отчуждения разверзалась всё глубже и шире.
Дашка запрыгнула мне на колени и села, глядя на чужого мужчину у окна. Её хвост недовольно подрагивал. А ещё вчера она предпочитала его колени моим.
Так, ничего не сказав, он вышел из моей комнаты. А я умылась и завалилась спать. Сны мне снились очень плохие.

Теперь я ела исключительно в комнате, выходила оттуда на цыпочках, предварительно прощупав коридор. Я знала, стоит мне попасться на глаза той глыбе льда, в которую превратился Вик, и мне крышка. Он вышвырнет меня из Лаборатории раньше, чем я успею сказать мама.
От нечего делать я прорву времени проводила в караулке, уверенная, что здесь меня никто не найдёт, и целыми днями глядела на мониторы. Я слежу за Виком, пытаясь найти в нем хоть малейший намёк на то, что ещё не всё потеряно, что капля здравого смысла и старых добрых эмоций сохранилась в нём. Но тщетно. Его голос, манера говорить и одеваться, его поведение, - всё это свидетельствует против него. Он больше не ходит по лабораториям, обмениваясь колкостями с коллегами, вызывает всех в кабинет и устраивает разносы по поводу и без повода. Или вдруг нагрянет с инспекцией. Именно с инспекцией, даже не с проверкой. И тогда, ой-ой-ой!
Несколько раз я видела в своей комнате Нику, Романа или Павла. Они входили, не заставали меня на месте и уходили. Да, выходит, что я избегала их тоже. Ведь, что я могла им сказать? Что у Вика украли чувства? Даже в мыслях это кажется бредом, а когда воплотится в слова, станет просто галиматьёй.
Вот так я и жила, прячась от всей Лаборатории, две самых длинных недели в моей жизни. И знаете, что интересно. Я ни разу не связалась с Доком. И он не связывался со мной. Хотя раньше всегда чётко чувствовал, когда я нахожусь в растрепанных чувствах, и приходил мне на помощь своим хлёстким и язвительным замечанием.
А вот что я увидела однажды. Я увидела Долорес. С ней в постели лежал мужчина. Она прильнула к его груди и что-то ворковала. Я вовсе не собиралась шпионить или совать нос в её личную жизнь, и хотела переключить монитор, как вдруг поняла, что мужчина этот - Антон.
А вот этого я никак не ожидала.
- Парень, о чём они говорят?
- Минутку, шеф.
Голоса стали отчётливыми.
- Милый, ну ты же обещал, - капризничала Долорес. - Ты говорил, что он будет моим. Не забывай, скоро станет заметно.
- Опять ты за своё, - устало сказал Антон, отодвигаясь. - Сколько раз тебе можно говорить, потерпи! Мы должны быть полностью уверены в исходе нашего дела.
- Потерпи, потерпи... Только и слышу от тебя это слово! Ты обещал...
- Я знаю, что я обещал!
Антон встаёт и начинает одеваться. Он раздражён и не пытается это скрывать.
- Я говорил, что он забудет её? Разве я не сдержал своё слово?
- Её то он забыл, но стал таким холодным...
Они говорят про Вика! Я напряглась и выпрямилась в кресле. Так значит, они - по крайней мере Антон - причастны к тому, что с ним случилось. Не даром он зачастил в нашу Лабораторию и держится с Виком, словно лучший друг. И Долорес таскает за собой чуть ли не на цепочке.
Боже! Я чувствовала, что подошла очень близко. Не хватает всего нескольких кусочков головоломки, чтобы понять, но этими кусочками владеет Вик. Найти бы разделитель, которым они воспользовались. Или что они там сделали на самом деле!
- Ничего, скоро разогреется, - смеётся Антон.
Он выходит из комнаты, оставив Долорес предаваться мечтам. Я проследила за ним глазами камер, но он улетел из Лаборатории, больше не задерживаясь.
Я вышла из караулки. Я была настолько потрясена увиденным, что забыла об элементарной осторожности, поэтому у лифтов нос к носу столкнулась с Виком-разумным. Он окинул меня холодным оценивающим взглядом. Он меня не узнал, потому спросил:
- Что вы здесь делаете, я могу спросить?
Слова прозвучали, как щелчки бича. Я сглотнула, не зная, что ответить, и тут на помощь мне пришёл Павел:
- Виталий, вы разве не помните? Это моя двоюродная сестрёнка. Она приехала на пару дней погостить, привезла подарки от родственников...
Вик сразу потерял к нам интерес, шагнул в лифт и уехал, даже не глянув на нас.
- Не здесь, Патти, не здесь, - пробормотал Павел, приобнял меня за плечо и повлёк за собой.
Мы сидели в его комнате, и я тихо плакала на плече Ники. Павел и Роман выжидательно молчали. Когда я отплакалась и привела себя в порядок в ванной комнате, то сказала:
- Спасибо, Пашка. Не знаю, что бы я без тебя делала.
- Пустое... Ты, как видно, тоже ничего не понимаешь.
Я покачала головой.
- Патти, - говорит Роман. - Я ведь так и не поблагодарил тебя за спасение Ники и нашего ребёнка. Спасибо.
Я слабо улыбаюсь.
- А вы молодцы, что решились.
- Если бы не ты, мы бы не решились. Помнишь, как ты учила нас танцевать? В тот день я понял, чего мне не хватает в жизни. Ники. Но теперь... Что случилось с Виталием? И что нам делать?
- Нам? - тупо переспрашиваю я.
- Да, нам, - твёрдо отвечает Ника. - Всем нам. Ты показала нам, как можно жить, и мы не хотим этого терять. Но если Виталий Сергеевич останется прежним...
- То, прежде всего, выпинает меня отсюда.
И я рассказала им без утайки о предполагаемой установке, которая всё время работает, деля людей на "физиков", "лириков" и "психов". О том, что у Вика каким-то образом изъяли чувственную часть его "Я", но она оказалась настолько сильной, что материализовалась, и её пришлось изолировать. Об Антоне и Долорес. О том, что я больше не могу сражаться в одиночку с неизвестностью.
И тут комната поплыла у меня перед глазами.
- Триша! - это звал меня Вик.
- Я здесь, - прошептала я, выскакивая в коридор.
Куда бежать? Он где-то рядом. Комната... Я хватаю куртку, натягивая её на бегу. Я найду его, найду!
- Триша, я вспомнил! - закричал Вик-чувственный, но сразу вслед за этим мир раскололся на две части нечеловеческим страхом.
Я увидела Дашку, летящую в реку, услышала её отчаяние и, не видя и не слыша больше ничего, помчалась прочь из Лаборатории. Я видела, что Дашке удалось выбраться из ревущего потока. Она пулей взлетела вверх по камушкам, пользуясь тем, что после дождей уровень воды поднялся, а я побежала так быстро, как позволяли окрестные камни. А вот и подвесной мост.
Дашка звала меня с того берега. Маленькая, испуганная, мокрая кошка. Она мчалась к мосту, и я очертя голову бросилась ей навстречу. Обычно я только так и преодолеваю его - бегом, едва касаясь пальцами верёвочных перил, а сегодня просто неслась как угорелая.
Там моя кошка! Ей нужна моя помощь!
Кроме этого я, кажется, ничего не соображала. Я практически успела добежать до противоположной стороны, как вдруг запоздало включился сигнал тревоги, лишь на секунду опередив падение моста.
Верёвку перепилили, с таким расчётом, чтобы мост оборвался, когда я буду на пол пути, и сбросил меня в бушующую реку. Мне повезло, - повезло ли? - что я мчалась, как полоумная, пробежала почти всё расстояния от края до края и успела ухватиться за камни противоположной стороны. Только вот толку с этого - чуть. Я соскальзывала вниз, потому как кроме крошечного выступа в полу метре от поверхности, стена была изборождена ну просто таки микроскопическими трещинами и уступчиками. Ни тебе ногу поставить, ни второй рукой зацепиться.
Я видела Дашку и столбики моста. Я знала, что висеть мне осталось считанные секунды, а потом - ещё несколько секунд, чтобы научится летать, а потом... последнее "потом" было интереснее предыдущих полной неизвестностью, но я не смогла до конца насладиться даже этим.
- Прощай, Дашка, - сказала я, и тут кошка мне ответила, прямо как в том дурацком сне в первый день пребывания в Лаборатории.
- А вот и ты, наконец.
Причем сказала она это мужским голосом. Голосом Вика. И в нём напрочь отсутствовали ледяные ноты, которые пугали меня до полусмерти последние четыре недели.
Сильная рука схватила меня за воротник, рывком выбросила на уступ, и я блаженно растянулась, дрожа всем телом.
- Я так боялся, что не успею!
Те же руки развернули меня лицом вверх и прижали к себе.
Вик! Это был Вик! Прежний. "Физик" с глазами поэта. Он осыпал поцелуями моё лицо, и всё повторял:
- Я так боялся, что потерял тебя, так боялся...
Я успокоилась и заметила, как бережно он прижимает меня к себе, и тогда увидела Дашкину мордашку, которая смотрела на меня из куртки Вика. Я засмеялась.
- Ах, вы мои хорошие! Таки выковыряли меня из неизвестного "потом".
- Какого ещё потом? - удивился Вик, и я рассказала ему о своих дурацких мыслях.
Он смеяться не стал, а вот глаза его потемнели от страха и гнева.
- Выковыряли, - тихо сказал он.
- А теперь давай выбираться отсюда, - сказала я, оторвавшись от его губ.
- Ууу, ещё хочу, - улыбнулся он.
- Давай вбираться, я не хочу, что б Дашка заболела. Потом продолжим наш разговор в моей комнате.
- В твоей комнате нельзя, - нахмурился Виталий. - Она нашпигована "жучками". Так же, как мой кабинет и моя комната.
- Ничего себе, - присвистнула я, поднимаясь. - Тогда действительно надо выбираться.
Когда нужно, я тоже умею играть жёстко. Этого никто не знает, потому что до этого сих пор не было нужды, но теперь... Кто бы ни подпилил верёвки моста, он прекрасно знал, как я по нему хожу. И этот кто-то прекрасно знал, что, увидев Дашку, я брошусь бежать, сломя голову, ни о чём не думая. Ещё этот таинственный кто-то знал, что вопреки расхожему мнению, у меня не настолько прекрасная реакция, как может показаться. Чтобы отреагировать, мне нужно не одно мгновение - полтора, и этой половинки как раз может хватить, чтобы меня переиграть.
Ну что ж, таинственный некто. Ты не знал только одного. Покушение на себя я могла бы спустить с рук, но, обидев Дашку, ты подписал себе приговор. Мерзавец, способный бросить беззащитную кошку в реку, заслуживает самой худшей участи. Уж я постараюсь.
Занятая такими мыслями, я вывела Виталия на ту единственную тропку, о которой никто не знал. Правда, было одно "но": я сама никогда ею не пользовалась, поэтому призвала на помощь все своё мужество, силу и навыки скалолазания, потому как выглядела эта "тропа" ещё хуже, чем та стена, на которой я висела. А у Вика - Дашка. А стемнеет через час, от силы полтора, и тогда - пиши, пропало. Почему? А вы пытались провести ночь в горах в обычной ветровке? И не пытайтесь. Очень сомнительное удовольствие.

НОЧЬ


От смерти нас спасла моя эмпатия. И это не хвастовство, а простая констатация факта.
Мы преодолели три четверти этого опасного и неимоверно трудного пути, пытаясь обогнать наползающие сумерки, когда случилось предательское "вдруг". Камень, который казался образцом устойчивости, выскользнул из-под моей руки, и я заскользила вниз, а потом - покатилась, когда достигла пологого склона. Я не издала ни звука, надеясь, что Вик этого не заметит, и они с Дашкой доберутся до Лаборатории, но не тут то было. Не успела я нормально сесть, как возле меня оказались Вик и Дашка. Как они спустились так быстро, не знаю, не иначе как на крыльях или с помощью колдовства.
- Что с тобой? Ты цела?
Вик ощупывал мои руки и ноги, а я только морщилась, когда он задевал ушибы. Надо сказать, я счастливо отделалась. Ничего серьёзного, только ссадины разной болючести.
Я посмотрела на небо, на насыпь и уже не увидела того участка скалы, который нам не удалось одолеть.
- Мы влипли, - сказала я. - Немедленно нужно найти хоть какого-нибудь хвороста, если не хотим замёрзнуть насмерть.
Мы быстро спустились до самого низа ущелья и повернули на запад.
Ошибка обнаружилась, когда стало совсем темно, а мы уткнулись в тупик.
- Костер разожжем сейчас? - спросил Вик.
- Нет. Тебе холодно?
- Немного. Меня Дашка греет. Ой, - спохватился он, - возьми её себе!
Состоялся обмен кошкой, и мы продолжили разговор.
- Сложим хворост для костёрчика, а потом будем сидеть, прижимаясь друг к другу, пока не начнём коченеть, и только тогда разожжем огонь. Самая холодная часть ночи впереди, а дровишек мы набрали мало, так что... - я пожала плечами, правда, в сгустившихся сумерках этого не было видно. - И ещё - нам нельзя спать, - я почувствовала его удивление и пояснила: - Во время сна температура тела падает, и тогда можно замёрзнуть насмерть.
Какое-то время мы сидели молча, потом Вик попросил:
- Триша, сыграй что-нибудь, пожалуйста... Или ты сегодня без дудочки?
Я ничего не сказала, просто стала играть, и играла, чувствуя, как приходит спокойствие, умиротворение, и холод уже не так сильно кусает за руки и нос, потом Дашка напряглась у меня за пазухой, я открыла глаза и увидела волков. И почему-то не испугалась. Наверное, сказались мои самостоятельные лесные вылазки в "психушке", когда я не единожды терялась и стояла на краю гибели, пока не научилась молчать, слушать лес и дружить со зверьём.
Хорошо, что я касалась Вика, - при физическом контакте передача сильнее. Мысленно я схватила его эмоции за горло, удушила страх, оставив только безмятежное спокойствие и дружелюбие.
Вожак сделал несколько шагов по направлению к нам, остальные неясными тенями застыли за его спиной. Я слушала волка. Стая сыта. В это ущелье их привело любопытство. Странные звуки - моя дудочка - удивили волков, и они отправились посмотреть, что это. Это счастье, что у них была хорошая охота, и нас не выдал запах - волки знали людей, и вряд ли мы бы ушли живыми.
Теперь волк удивлялся ещё больше, видя и обоняя людей, кошку, но не чувствуя их страха, только пушистое дружелюбие. Он в раздумье вильнул хвостом, затем ещё раз, и я решилась на отчаянный шаг - попросить о помощи.
Я уже видела, какими он себе нас представлял. Из-за нашей мягкости, спокойствия, дружелюбия и совершенной неприспособленности к суровой жизни в горах, мы были волчатами, щенками. И теперь я показала ему: щенки отчаянно дрожат от холода. Волк подошёл вплотную, обнюхал моё лицо, мордашку Дашки, что высовывалась из-под куртки, Вика, и принял решение. Стая останется здесь и поможет "волчатам" пережить эту ночь.
Они окружили нас, прижались к нам своими большими, мохнатыми и теплыми телами, согревали дыханием, позволяли греть руки у них в шерсти, а один - подозреваю, что это была волчица - предложил нам отрыжку - несколько кусков полу переваренного мяса. Я с благодарностью отказалась, а Дашка, с не меньшей благодарностью, прикончила это мясо.
Так мы продержались эту ночь, согретые телами волков, защищённые их уверенностью, силой, спокойствием и умом. Нам даже удалось поспать, и не замёрзнуть при этом насмерть.
После восхода солнца вожак разбудил меня, толкнув носом, и я смогла наконец-то рассмотреть наших спасителей. Их было восемь. Здоровые, сильные, серые звери с копьями ушей, пронзающими небо, пушистыми хвостами, мягкой шерстью и невероятным умом, светившимся в глазах. И при свете дня я не понимала, как можно их бояться?
"Вы такие умные и красивые", - моё восхищение достигало каждого волка, и они жмурились от удовольствия. Наверное, ещё ни разу встреча людей и стаи не заканчивалась подобным образом. Тут вожак снова толкнул меня носом, и я поняла, чего он хочет.
Музыка взметнулась вверх, пробуждая к жизни спящие вершины. Серый поднял голову, вплёл несколько нот в мою музыку, потом развернулся к нам спиной, и стая затрусила по своим делам.
Я опустила дудочку. Слёзы мешали играть. Вместе с волками уходило моё сердце, моя душа, моя жизнь!
Не поймите меня превратно. Целую ночь я провела в тесной эмоциональной связи со стаей: со всеми вместе и с каждым по отдельности. Я сроднилась с ними настолько, насколько позволяла человеческая форма. Если бы она изменялась, как у ликантропов, я бы стала волчицей, и убежала вместе с ними в горы.
Теперь я испытывала поистине звериную тоску от расставания, и, наверное, бессознательно передавала её, потому как вдруг услышала рыдания.
Вик!
Остатки волчьего сознания выветрились из моей головы. Я снова была человеком, стала Тришей, а потому обняла Вика, вытягивая из него свою звериную тоску, переданную по неосторожности.
- Прости меня, - шептала я. - Ох, прости!
- Не надо, Триша, - слёзы ещё блестели на его лице, но в глубине глаз зарождалась улыбка. - Я вспомнил, как плакать. Я почти снова человек.
- Ты - человек! - проникновенно сказала я, вкладывая все чувства в это слово.
- Человек?
Сомнения в его голосе не очень понятны, но с этим я разберусь позже.
- Человек?
Снова спросил он, а я не знала, как лучше ответить, чтобы он поверил. Сам Вик точно знал, что ему нужно, но не осмеливался действовать. Тогда я коснулась его, и наткнулась на яростное сопротивление. Ничего, капля камень точит. Я продолжала потихоньку подталкивать его - мягко, почти неощутимо. Я чувствовала, что внутренняя преграда слабеет, падает, разрушается... И Вик спросил:
- Триша, ты смогла бы полюбить такого, как я?
Безумная надежда, граничащая с отчаянием, двигали ним. Ох, если бы он знал...
- Ох, если бы ты знал, как сильно я тебя люблю, - прошептала я. - Если бы ты знал, как давно я тебя люблю.
- Правда?
И я вспомнила, что Вик-чувственный признался мне в любви, но я не ответила ему. Теперь, когда Вик-разумный и Вик-чувственный соединились (кстати, нужно будет спросить, как это удалось), он вспомнил, что не получил ответа и воспринял это, как "нет".
Таинство прикосновений пока никто не отменял. Я касалась его лица, рук, волос. Сначала пальцами, потом ладонями. Мне казалось, что я снимаю какую-то невидимую плёнку с него, и лицо под моими руками оживало, менялось, пока я не почувствовала и не увидела полное доверие и веру.
- Я люблю тебя, - сказала я.
- И я люблю тебя.
Все преграды между нами рухнули, он заключил меня в объятия и поцеловал. И вот, в самый романтический момент, мой желудок дал о себе знать громким и продолжительным урчанием. Мы оторвались друг от друга и засмеялись. Мы хохотали, как безумные, а потом - счастливые и обессиленные посмотрели друг на друга, и Вик чмокнул меня в кончик носа почти по-дружески, но я чувствовала волну нежности, исходящую от него.
- Послушай, а где Дашка, - спохватилась я.
И кошка, ожидавшая, когда о ней, наконец, вспомнят, коротко мяукнула у нас над головой. Она сидела, нахохлившись на каменном уступе, и выглядела довольной собой.
- Ты посмотри, как она улыбается, - сказал Вик.
- Вижу. Признайся, красавица, ты случайно не нашла дорогу домой?
Мелькнувший хвост подтвердил мою догадку. Дашка пробиралась вверх, и я с некоторой опаской смотрела ей вслед. Известно, что где пройдёт кошка, не обязательно пройдет человек. Но делать нечего придётся рискнуть.
Рисковать не пришлось. Мы поднимались, словно по лестнице, вырубленной в камне. После нашего вчерашнего перехода это было детской прогулкой. Мы даже умудрялись разговаривать, не сбиваясь с дыхания.
- Признайся, небось, водила хороводы с волками в своих шотландских горах? - лукаво спросил Вик.
- Даю справку. На острове Великобритания последнего волка убили в начале XVI века и даже поставили памятник, - ответила я. - Нам повезло, ты это знаешь?
- Мне повезло. Ты это знаешь? Меня одного они бы точно слопали.
- Нет, стая возвращалась с удачной охоты, так что тебя бы они не тронули. Но моя музыка заманила их в ущелье. Просто как в сказке.
- Какой сказке?
И мне пришлось рассказывать легенду о крысолове и его мести горожанам, не сдержавшим слова.
Так мы добрались до Лаборатории, и остановились, не доходя до корпуса несколько километров. Мы видели полную стоянку леталок, людей, которые копошились внизу, проявляя обычную для "физиков" собранность и деловитость. Интересно, о чём они сейчас говорят? Что думают? Что подозревают? Чего боятся? На таком расстоянии я бы не смогла наверняка вычленить того, кто виновен в наших бедах, кто хотел убить мою Дашку и чуть не угробил меня.
- Сейчас будет посложнее, чем с волками, - предупредила я.
- Почему?
- Волкам чуждо коварство в человеческом понимании этого слова и они не способны на предательство.
- Что ты собираешься делать?
- Найти того, кто покушался на Дашку, и скормить ему его же кишки.
Вик даже вздрогнул.
- Я не подозревал, что ты настолько кровожадна.
- Да, вы плохо меня знаете. И вы плохо знаете друг друга. Но это никому не даёт право хватать совершенно беспомощную кошку, швырять её в реку, и пытаться уйти от наказания.
- А если бы...
- Я погибла тогда на мосту? Я бы стала призраком и довела бы его до приюта для умалишённых.
Кажется, Вик меня испугался. Бесстрастный голос, каменное лицо и рассуждения о собственной смерти могут испугать кого угодно, не только человека, который считает, что чудом спасся.
- Вик!
Мой голос настолько холоден, что слова, вылетают изо рта кусочками льда и со звоном разбиваются о камни.
- Что?
В его голосе благоговение и испуг.
- Когда я найду того подонка, не смей мне мешать.
- Хорошо.
Он растерян. Я показала себя с самой неожиданной стороны в неподходящий момент (если моменты хоть когда-нибудь бывают подходящими), обнажила холодную сталь под мягкой поверхностью. Но теперь мне снова предстоит стать привычной для всех Патти, безобидной, иногда даже полезной игрушкой странного Директора.
Переход в обратную сторону дался мне намного сложнее. Расслабить тело при сильном внутреннем напряжении не так то просто, ещё сложнее - искоренить убийственный взгляд. Дорого бы я отдала за присутствие Триши. Её неизменное превосходство всегда подстёгивало меня в нужном направлении. Ну что ж, буду полагаться на свой здравый смысл и свою странность.
- Вик? - мой голос стал прежним.
- Что? - недоверие и опаска.
- Ты пообещал мне.
- Да. Я тебе пообещал.
- Я тебя сильно напугала?
Он покачал головой и грустно улыбнулся.
- Я боюсь не тебя, а за тебя.
- Вот уж ни к чему! - удивилась я.
- Я люблю тебя, - прошептал он, и я не нашлась, что ответить.
И вдруг, словно обухом по голове. Я выдернула пальцы из ладони Вика и повернулась к нему лицом.
- Ты вспомнил, - сказала я. - Перед тем, как меня позвала Дашка, я слышала тебя. Ты крикнул, что вспомнил. Что ты вспомнил?
Лицо Вика превратилось в маску - нас нашли.

ВИТАЛИЙ


Там, в ангаре, когда Триша потеряла сознание от удара Долорес, и на какое-то мгновение ему показалось, что она мертва, Виталий закричал от нахлынувшей боли. И крик его был страшен. Он понял, что делала для него Триша. Она не просто так появлялась рядом с ним в "невозможные" минуты, когда казалось, взрыв неминуем, легко касалась руки, плеча, закрывала ему глаза своей ладонью, - и мир снова становился чётким и привычным. Виталий помнит, что она сделала, когда он снова пережил гибель родителей, когда ему казалось, что он падает в разверстую пропасть ужаса. Она вытащила его оттуда.
Теперь Виталий знает, что она для него значит.
- Понять и потерять, - думает он, не понимая, что произносит слова вслух. - Понять и потерять.
Ника твёрдо отстраняет его от Триши, какое-то время он слышит только шорохи, потом девушка говорит:
- Она без сознания. Жива. Просто без сознания.
Он слышит, что девушки отходят к стене, а сам берёт Тришу на руки и прижимает к груди. Виталий хочет заплакать, но у него не получается.
Виталий задремал, когда Триша вырвалась из его рук и потопала по направлению к приглушённым голосам.
- И ты. И ты тоже, - слышит он Тришин всхлип. - Это главное. Но почему ты меня так ненавидишь? Мне же больно! Ты слышишь? Больно!
Глухой звук удара. Она снова потеряла сознание, но на этот раз сон был спокойным.

Когда Триша вызвала подмогу, и они с Долорес полетели в Лабораторию, Виталий думал только о том, что должен поговорить с Тришей, объяснить ей всё. Она не может ничего не чувствовать...
Леталка коснулась посадочной площадки, он отдал быстрые распоряжения, и тут случилось это. Он стоял в своей комнате (хотя совершенно не помнил, как туда попал) и с отвращением скидывал грязную порванную одежду. Вымыться. Переодеться.
Виталий снимает с вешалки костюм-тройку, выбирает галстук и начинает тщательно облачаться. Ему очень важно выглядеть представительным, ведь он Директор, а не кто-нибудь. И что за бардак в комнате! И почему...
С этого момента воспоминания раздваиваются.
Виталий стоит, обнажённый, в своей комнате. Он слышит, как льётся вода, заглядывает и в страхе отшатывается прочь. Там моется он сам! Сильные чувства заглушают слабенький писк разума, и он мечется по комнате, не зная, что предпринять. Кто он? Кто тот незнакомец с его лицом, который моется в душе? Двойник? Он сам? Это галлюцинация или паранойя?
Что бы это ни было, надо убираться отсюда! Он одевается, вытряхнув из шкафа забытые вещи, чтобы тот, второй, их не хватился. Почему-то крайне важно забрать с собой книгу, поэтому Виталий хватает Саймака и убегает.
Он успел юркнуть в пустующую соседнюю комнату, пока его никто не заметил. Руки дрожали, сердце бешено колотилось. Он чувствовал боль во всём теле после стычки с роботом и усталость. Мысли разбежались, ему так и не удалось поймать ни одну из них. Он спит, и ему снится Триша.
Триша, Триша, Триша! Вот что имеет значение! Он больше не станет таиться! Виталий просыпается, замечая, что уснул, не раздеваясь, и идёт в её комнату. Триша выскользнула из постели, чтобы запереть комнату, он лихорадочно сдирает с себя одежду, и вдруг видит себя в огромном пустом стеклянном помещении.
Он без штанов, в одних носках и свитере, значит, ему не приснилось, что он приходил к Трише. Но что произошло? Что пронесло его сквозь пространство и вышвырнуло сюда. И где он?
Виталий смотрит из окна и понимает, что он в Лаборатории, вот только где? Где в его Лаборатории спрятан целый пустой этаж? Виталий чувствует обиду и раздражение Триши, но сам он находится едва ли не в худшем положении. Лифта здесь нет, лестницы - тоже. Пневмотруба отказывается спустить его вниз или поднять вверх. Она вообще не реагирует на Виталия.
"Что я такое?" - думает он.
Он ещё раз внимательно осматривает помещение, и понимает, что ошибся: посерёдке стоит небольшой черный ящик. Прибор. Он негромко гудит, а когда Виталий подходит к нему и прикасается, раздаётся голос:
- Ты не волен сам приходить и уходить. Наконец-то ты у меня в руках. Твоими руками я покончу с ней и с тобой. Теперь никто не сможет мне помешать! Думаешь, тебя хватятся и станут искать? Ты глубоко ошибаешься. Тебя нет. Ты отзвук, фантом, привидение. Ты - проекция настоящего Виталий Сергеевича, вобравшая в себя всю лишнюю информацию, в просторечие именуемую чувствами.
Вик сел на пол и разрыдался. Как странно. Он может плакать? Нет, это не настоящий он плачет, а только его половина. Так бывало не раз, но тогда разум брал верх и не позволял слёзным железам выходить из-под контроля.
Как странно он размышляет. Может, кроме чувств ему перепало немножко ума? Тогда он смог бы предупредить Тришу об опасности. Но как это сделать?
Наверное, он задремал, потому что вдруг увидел перед собой Тришу.
- Я не волен приходить и уходить, когда пожелаю, - говорить он. - Сейчас ночь, - говорит он. - Я люблю тебя, Триша, - говорит он.
Её лицо меняется.
- Ты - сонный ретранслятор, - говорит она. - Но ты ещё Вик с его мыслями, с его разумом.
- С его чувствами, - говорит он, и получает в ответ ледяную стрелу.
- Думай! Что ты знаешь, такого, что бы тебя нужно было убить! - думай, говорит Триша, обнимая его, но Виталий уже почти не здесь.
Последнее, что он слышит:
- Думай на меня!
- Хорошо, Триша, я буду думать. Я буду думать, раз важно только это.
Виталий думает. Но думать трудно. Все его мысли занимает одно. Он признался Трише в любви, а она не ответила ему. Это может означать только одно, что у него нет надежды. И он сидел, прислонившись спиной к окну много-много долгих дней и ночей. А потом...
Потом он вспомнил. Это произошло спокойно, без надрыва, обошлось даже без эмоционального криза, который сопровождал его прежние воспоминания. Он просто видит прошлое.
Не мудрено, что он ничего не помнил. Виталик ещё кроха, ему не больше трёх. Мамы нет дома, поэтому за мальчиком присматривает отец. В последнее время он всё время сидит дома, и мальчик этому несказанно рад. Иногда он закрывается в кабинете, чтобы "работать", но что это за работа, сидеть и смотреть на бумаги?
Папе нужно работать, а Виталику надоело играть одному, поэтому он решительно взбирается на отцовские колени и спрашивает:
- Папа, что ты делаешь?
- Да вот, сынок, думаю.
- О чём?
И папа начинает рассказывать, и где-то на середине рассказа Виталик погружается в полудрёму, убаюканный папиным голосом. Но он не спит, а всё слышит.
- Много лет назад, когда мы с мамой ещё не познакомились, мне пришла в голову одна идея. Я думал так: есть люди, способные к точным наукам, есть - к гуманитарным, а есть люди творчества, вот как наша мама. А что если усилить их способности? Что из этого будет? Мы с другом стали делать такой прибор. Мы делали его долго. За это время мы с твоей мамой успели познакомиться и полюбить друг друга.
- А я уже был? - спросил сонный Виталик.
- Нет, тебя ещё не было, но мы очень хотели, чтобы ты появился. Так вот, прибор мы сконструировали. Сначала мы испытали его на мышах, и мыши поумнели. Потом - на обезьянах, и обезьяны тоже поумнели. Одни стали решать задачки, а другие взялись за рисование и составление узоров из предметов. И вот тогда мой друг меня обманул. Он забрал прибор и увёз его куда-то далеко, и там включил его, чтобы все люди стали, как те обезьяны.
- А почему обманул?
- Мы не испытали прибор до конца. Мы не знали, не вредит ли он обезьянам и не повредит ли людям. Надо было время, но мой товарищ ждать не захотел.
- А люди поумнели?
- Они одновременно поумнели и поглупели.
- Разве так бывает?
- Бывает. Те, что занимались математикой, забыли, что на свете кроме формул есть музыка, цветы и деревья, а те, кто рисовали картины забыли математику. И ещё о многом забыли. А теперь я хочу найти этот прибор и остановить, чтобы всё стало как раньше.
- А я стал умным? Или я ещё не родился?
- Ты родился за три года до испытания прибора. И ты стал умным.
- А раньше было лучше? Когда люди были неумные?
- Люди не были неумными, - отвечает папа. - Просто сейчас они много забыли. Забыли, как быть людьми.
И вот тут мальчик засыпает.

А Виталий дальше тянет за ниточку воспоминаний.
Постройка из кубиков. Виталику шесть с половиной. Теперь он видит, что - нет, не напугало - встревожило и обеспокоило родителей.
Виталик слышит приглушённые голоса из кабинета. Он знает, что там происходит: мама рассказывает папе, что сегодня построил Виталик.
- Но этого не может быть? Ты уверена?
- Уверена. Хоть это было из кубиков, но он построил прибор, а ещё какое-то здание. Прибор был внутри этого здания. А ещё, взгляни, так он всегда изображает горы.
- Здание в горах и прибор внутри этого здания. Как он узнал?
- Нужно спросить у него, только и всего.
- Виталий, сынок, поди сюда.
Он приходит.
- Скажи мне, ты сам придумал домик из кубиков? - спрашивает папа.
- Сам, - кивает Виталик, потом задумывается. - Нет, не сам. Я видел такой домик на картинке. И ещё там были горы.
- Ты помнишь, где ты видел такую картинку? И что ты построил внутри домика?
Виталик думает.
- Это была не картинка, а фотографии! Дядя Антон показывал мне фотографии, когда приезжал. Дом - это Лаборатория, а внутри очень важная Машина, которую изобрёл его папа.
Отец меняется в лице, и мама поспешно выталкивает Виталика из кабинета.
- Каков нахал! Подлец! - восклицает папа.
Виталик видит его тень, шагающую взад-вперёд по кабинету. Папа всегда так делает, когда очень волнуется. Мальчик не очень понимает причину волнения, но ему кажется, что это из-за него. А ночью ему приснился кубичный монстр. Он подкрался к Виталику и прогрохотал:
- Ты расстроил своего папу, и за это я тебя съем.
Теперь он знал, что расстроил отца вовсе не Виталик.
Антон был сыном папиного друга, с которым они вместе создали прибор, но он притворялся, что поссорился с отцом, чтобы завоевать доверие их семьи. Зачем? Чтобы не допустить уничтожения прибора. Чтобы остановить отца Виталика, когда он подойдёт слишком близко.

Теперь Виталий дивился цепочке совпадений, которая привела его в эту Лабораторию. Он понимал, что назначение Антона - того самого Антона из прошлого - куратором было не случайным. Кто стоял за всем этим? Сам Антон или Антон вместе с отцом? Нет, Виталий вспоминает, как папа говорил маме, что отец Антона разбился в горах. А на следующий день приезжал сам Антон и уговаривал папу поехать с ним в Лабораторию, чтобы продолжить работу с прибором. Отец тогда вспылил, а на следующий день они с мамой погибли. Был ли это несчастный случай? Виталию хотелось в это верить.

Значит, прибор здесь, в Лаборатории. Мы всё время находились рядом с ним и ни о чём не подозревали, - думает Виталий.
Да, он теперь знает: что прибор здесь, и всем заправляет Антон, - но что из того? Он узник. Он заперт, а Триша...
Триша!
- Триша, я вспомнил! Вспомнил! - думает он изо всех сил, прижавшись к стеклу, зажмурив глаза, пока его снова не подхватывает вихрь, и вот он уже мчится в леталке, на лету спрыгивает вниз и успевает подхватить Тришу, которая соскальзывает вниз.
Он с удивлением понимает, что снова стал целым, но что заставило его собраться воедино?

Виталий-разумный, чей холод заморозил половину Лаборатории, столкнувшись с Тришей возле лифта, поднялся к себе. "Странная девушка, - думал он. - Разве она сестра Павла? Не может быть. Мне кажется, что я её где-то видел".
Тут он видит Антона, который медленно летит вдоль реки. Виталий успевает удивиться: он ведь распрощался с Антоном полчаса назад! Он что-то держит в руках, и это что-то отчаянно вырывается, а потом летит в реку. И Виталий, у которого все же осталась крупинка чувств, вспоминает:
- Дашка!
В руках у Антона Дашка... Она упала в реку!
Вниз по пневмотрубе, леталка... Ага, Дашке его помощь не нужна, она самостоятельно выбирается на берег. Но домой её доставить нужно, чтобы не простудилась. Виталий снижает скорость, его обгоняет Триша, которая мчится по мосту. И мост падает!
- Нет! - кричит он, закрывает глаза, а когда открывает, видит, что Триша повисла на крохотном уступчике.

Успел! Успел! Успел!
Виталий больше ни о чём не может думать, кроме единственного слова. УСПЕЛ!
Он смотрит на Тришу. С ним что-то было не в порядке, но сейчас он снова целый. И когда лицо девушки оказывается около его лица, он целует её, позабыв обо всём на свете. И она отвечает на его поцелуй.
- А теперь давай выбираться отсюда, - говорит она.
- Ууу, ещё хочу, - улыбается он.
- Потом продолжим наш разговор в моей комнате.
И Виталий нахмурился, вспоминая. Что там говорил Антон, когда уверился, что он больше не опасен.
- В твоей комнате нельзя. Она нашпигована "жучками". Так же, как мой кабинет и моя комната.
При падении леталка разбилась, но Триша знает какую-то тропу, и они идут по ней, пока девушка не соскальзывает, и они оказываются в ущелье. Ночь с волками. Словно сказка. Он не понимает, как они выжили, но когда волки уходят, чувствует такую боль и тоску, что начинает плакать.
Он плачет, и радуется тому, что вспомнил, как плакать. Он почти человек. Но Триша... Полюбит ли она его когда-нибудь?
- Если бы ты знал, как давно я тебя люблю, - говорит она, и Виталий понимает, что такое счастье.
Потом, когда стала видна Лаборатория, и Триша попросила отдать ему подонка, который чуть не убил Дашку, он боится, что снова может её потерять, поэтому говорит:
- Я люблю тебя.
И тут Триша выдернула пальцы из его ладони и повернулась к нему лицом.
- Ты вспомнил, - сказала она. - Перед тем, как меня позвала Дашка, я слышала тебя. Ты крикнул, что вспомнил. Что ты вспомнил?
Да, он вспомнил. Но сейчас не время об этом рассказывать, потому что над ними зависает леталка, из которой выглядывает добродушное лицо Пашки. Он, наверняка, видел, как они целовались. Но это - Пашка, он не скажет никому ни слова. Чтобы никто не заподозрил, что он стал самим собой, игру надо довести до конца. Лицо Виталия каменеет, и он холодно произносит:
- Вы не возражаете, если я первым вернусь в Лабораторию?
- Не возражаю, - сухо отвечает Триша, принимая его игру.
Теперь быстренько ввести Пашку в курс дела и готовиться к решающему удару.


ГЛАВА 14.

И ЧЕМ ВСЁ ЗАВЕРШИЛОСЬ


Я прекрасно понимала, почему Вик снова напустил на себя холодность и неприступность. Ни к чему показывать, что мы преодолели преграду, которая нас разделяла, дабы наши враги не выдумали что-нибудь новенькое.
"Жучки" в комнатах я отыскала с помощью компьютера в караулке и не стала их трогать. Просто мы переключили их на Нильса, отобрали несколько из старых сюжетов и смонтировали таким образом, чтобы не попасться. Теперь за "жучками" следил компьютер и, когда я входила к себе, он переключал их на "домашнее видео". После того, как мы приняли все меры предосторожности, настал черёд следующего шага. Найти установку и разоблачить Антона.
Я мыслила так. Разоблачить куратора не так просто. Даже если мы найдём прибор, поди докажи, что он причастен. Значит, надо поймать его с поличным. Значит, надо подготовить ловушку. В качестве приманки выступим мы с Виком.
- Нет! - воскликнул он, как только я дошла до этого места. - Я не позволю тебе рисковать!
- Если мы всё рассчитаем, не будет никакого риска. Подумай логически. Мост подпилили. Что бы я упала и разбилась. Значит, его пугаешь не только ты, но и я тоже, вот уж не знаю почему.
- Ты интуистка, - сказала Ника. - Ты могла выйти на след установки и найти способ её остановить.
- Значит, подставиться мы должны на пару, так меньше риска. Вик, с этого дня из Лаборатории ни ногой. Пусть док тебе что-нибудь придумает. Например, можно замуровать ногу в гипс и объявить сотрясение мозга.
- Спасибо, - сказал Вик.
- Пожалуйста, - откликнулась я. - Это, пункт первый. Пункт второй. Найти установку и посмотреть, что можно сделать. Пункт третий. Заманить Антона в ловушку.
- Как ты это сделаешь? - спросил Роман.
- Мне поможет Нильс. Поехали со мной.
Разговор происходил в лаборатории Дика и Джорджа. Мы поднялись по пневмотрубе до самого верха, и все увидели пустое помещение.
- Вот, где тебя держали, Вик. А вот и разделитель... Убить его или пусть ваши техники в нем покопаются?
Вик не стал размениваться на слова. Он открыл крышку, выдернул из нутра всё, что можно было выдернуть и с удовольствием растоптал микросхемы и платы.
- Ясно, - только и сказала я. - Вот о чём я подумала. Мне кажется, что установка защищена какой-то сигнализацией, и если мы проникнем туда, где она находится, сработает сигнал тревоги, и Антон примчится сюда.
- А если не сработает?
- Значит, мы сами его вызовем. Позвонишь ему и скажешь, что нашёл нечто замечательное. Когда Антон прилетит в Лабораторию, мы с Виком будем ждать его здесь, наверху. И он постарается нас убрать. Здесь нет камер, сюда не ведут лифты и лестница, а пневмотрубой почти никто не пользуется. Он будет думать, что застал нас врасплох. А мы устроим ему сюрприз.
И тогда я тихо сказала:
- Нильс.
И сразу же перед нами выросла грубая кирпичная стена с осыпавшейся кое-где штукатуркой.
- Что это?
- Это работа Нильса. А ещё он может вот что.
Я шагнула сквозь "стену", она исчезла, а на её месте возникла точная копия окна, на которое мы все только что смотрели. И вид за окном не подкачал. И меня видно не было. Когда я возникла из, казалось, пустого пространства, Ника взвизгнула.
- Что это такое? - прошептал Роман.
- Это Нильс, наш повар. Спасибо, Нильс.
Да, наше спасенье всё время находилось у меня под самым носом. И как я раньше не догадалась! Как представился мне Нильс при нашей первой встрече?
"Кухонный робот НС-134-98, серия 45", - скажете вы, цитируя меня, и повторите мою ошибку. Потому что на самом деле он сказал мне вот что:
- Робот НС-134-98, серия 45.
Улавливаете разницу? Не кухонный, а просто робот. Машина, которая заявляет о себе, что она робот. Это открывало громадный потенциал для исследования, но тогда я просто удивилась этому "робот", и забыла о нём. А не стоило забывать.
Чего стоила фраза: "Наличие обертонов определённого порядка свидетельствует о восхищении, поэтому семантическое значение слова не имеет значения"?
Словечко "определённого" в эту фразу вставила я, потому как не в состоянии была понять те восемнадцать звуков, которые он произнёс. И что мне стоило изначально копнуть поглубже? Хотя, что бы это дало тогда? Информацию об инструменте, который имеет место быть, но не пригоден для использования, потому как причин для его использования попросту не существует. Поправочка, не существовало на тот момент. Зато существует сейчас, и разобраться с этой проблемой нам поможет никто иной, как старый добрый, никем не подозреваемый в наличии достаточного количества мозгов для сложных обобщений и расчётов, Лабораторный повар.
После того, как мы выжили в ангаре, я много часов провела рядом с Нильсом и выяснила, что его строили для "создания полномасштабных иллюзий присутствия". Например, приходите вы в ресторан и хотите пообедать в одиночестве в сосновом бору. Пожалуйста. Вы окажетесь в лесу, созданном стараниями Нильса. Там будут петь птицы, шелестеть ветви деревьев, пахнуть сосной и травой. И ни один из посетителей ресторана вас не увидит и останется невидимым для вас.
Никогда о таком не слышали? Естественно! Нильса создавали так давно, что назвали "роботом".
Всё оказалось как всегда просто. Стоило задать нужный вопрос, как я получила интересующий меня ответ. Остальное было делом техники. Причём техники настолько простой, что я сама без труда управилась. И вот теперь частица Нильса была вместе с нами на последнем этаже.
Итак, в общих чертах план готов. Теперь нужно найти установку или прибор, как называл его отец Вика. Искали мы двумя способами. Я прочесывала Лабораторию на электронной карте-схеме, заложенной в память компьютера караулки, а Ника, Павел и Роман (мы не хотели посвящать в свои планы слишком много людей) искали, методично осматривая все помещения.
Через неделю пришлось признать своё поражение. Поиски ни к чему не привели. Мы собрались в кабинете Вика, чтобы доложить о результатах, и меня озарило.
На третьем этаже нет окон. Но они должны быть! И я стала простукивать стены, в надежде найти тайник. Так и есть. Гулкая пустота подтвердила правильность догадки.
- Но как найти дверь?
- Никак, - коротко сказал Вик. - Ломаем!
И он единым махом прошиб тонкую перегородку, которая отделяла его кабинет от разгадки тайны, которую мы искали.
- Прибор!
Черный куб примерно метр на метр на метр стоял на подставке, а к нему тянулись многочисленные провода. Я почувствовала покалывание в ладонях, и волосы зашевелились на затылке. Он генерирует поле, отметила я, что и следовало ожидать.
Мы впятером молча смотрели на эксперимент, изменивший жизни людей Земли. И теперь мы собираемся изменить их вторично. Но как?
- Я не вижу никакого выключателя, - говорю я. - Вик, Рома, вы же физики. Может, вы что-нибудь понимаете?
Качая головами, они обошли по периметру всё помещение и вернулись к нам. Растерянность на их лицах говорила о многом.
- Чтобы разобраться в этой штуковине, надо потратить как минимум год.
- Рома, - тихо сказала Ника, прикладывая его ладонь к своему животу. - У нас нет этого года. Эту штуку можно выключить? Виталий Сергеевич?
Я знала, о чём думает Вик. Его отец хотел уничтожить этот прибор, того же хочет и Вик. Он стал человеком, перестал быть чистым физиком, и как человеку память об отце ему дороже, чем все лавры на свете.
- Уничтожить, - тихо говорит он.
Никто не посмел бы поспорить с Виком. И не потому, что он здесь начальник. Когда человек говорит таким тоном, перечить ему нельзя. Тем более, все мы хотели одного: остановить эту штуку.
Роман кивает, достаёт из кармана кусачки, и начинает аккуратно перекусывать провода, ведущие к прибору. Ну, вот и все. Вик качает головой. Не всё. Из своего кармана он извлекает отвёртку, раскручивает куб, вырывает оттуда провода, платы, какие-то детали. Всё это летит на пол, разбиваясь вдребезги, раскатываясь по углам, жалобно звякая и подпрыгивая.
Теперь, точно всё. Мы смотрим друг на друга, напряжённо прислушиваясь к своим чувствам. Ничего. По крайней мере, пока что мы ничего особенного не ощущаем. А что будет дальше?
А дальше звонит коммуникатор. Я не ошиблась, сработал сигнал тревоги, и Антон пытался связаться с Виком, чтобы узнать, что произошло.
- Я нашёл странный прибор, - холодно говорит Вик, потом голос его становится обиженным: - Прочему меня никто не поставил в известность, что на территории вверенной мне Лаборатории находится неизвестный прибор? И что мне теперь прикажете делать?
- Прежде всего, успокоиться, - чеканит Антон. - Я сейчас буду у вас, и мы на месте разберёмся. Только, ради бога, ничего не трогайте!
- Не маленький, знаю, - буркнул Вик и отключился.
Антон летит сюда, значит, у нас осталось совсем мало времени. Он не должен уйти, и я бегу в караулку, а Павел и Роман поднимают "ополчение".
- Оболтус!
- Система не отвечает!
- Пошёл в задницу!
- Привет, шеф.
- Парень, нет времени на реверансы. Полный контроль над зданием. Помнишь этого поганца? - я вывела на монитор портрет Антона.
- Да, шеф.
- Как только он войдёт в Лабораторию, следишь за каждым его шагом и передаешь информацию Нильсу. Если попытается уйти, заблокируй выход. Кстати, здесь есть чёрный ход?
- Нет, шеф.
- Задание понятно?
- Да, шеф. Я должен "вести" поганца и все сведения о его передвижении передавать Нильсу. Если он попытается сбежать, заблокировать выход... А можно я поймаю его в лифте?
- Только если объект будет один. Выполняй!
Только теперь замечаю рядом с собой Вика, ободряюще сжимаю его руку, и мы мчимся на самый верх. Там нас ждут Павел, Роман, Дик, Джордж, Виктор, Тарас, Ким, Такагаси и Олег. У всех в руках парализаторы, на лице - сомнение, на душе - сумятица.
- Вик, с ними должна говорить я.
Он улыбается, а потом целует меня на глазах у всей честной компании. Парни смеются, хлопают и свистят. Вик смотрит на них и говорит:
- Я вернулся.
- Браво, шеф! Давно бы так! А что случилось?
- Тише. На разговоры нет времени. Паша, Роман, вы должны встретить гостя внизу и убедиться, что он едет сюда.
Они кивнули и убежали.
- Друзья! - голос Вика спокойный, сильный уверенный. - Я позвал вас сюда, потому что мне нужна ваша помощь. И не только мне. Дело в том, что наш куратор, Антон, ведёт нечестную игру по отношению ко всем людям земли, не только к нам. Мы с Тришей заманили его в ловушку и сыграем роль приманки. А вы будете охотниками. Вы будете молча сидеть в засаде, слушать каждое его слово, и быть готовыми действовать по моему приказу. Когда я скажу: "Пора кончать этот фарс", - вы должны схватить его.
- Шеф, - говорит Дик. - Я не понимаю...
- Дик, мальчики, - промурлыкала я. - У нас нет времени на долгие разговоры. Вы будете слушать Антона, и слушать очень внимательно. Но если вас не убедят его собственные слова, что ж... Тогда он убьёт меня и Вика, чтобы сохранить в тайне свои махинации.
- Убьёт? - прошептал Олег.
- Вот именно.
Теперь мой голос твёрже стали.
- Мальчики, я прошу вас, станьте здесь и ждите сигнала.
- Хорошо, - неуверенно говорит Ким. - Но он нас увидит...
- Не увидит. Нильс! Занавес!
И ребята исчезают, скрытые иллюзией.
- Тётя Патти, объект шагнул в пневмотрубу, - доложил Нильс.
- Ни звука. Он идёт сюда.
Мы с Виком прижались друг к другу.
- Вик, я люблю тебя, - шепчу я, и он целует меня.
- Ба! Что я вижу! - раздаётся над ухом циничный голос. - Какая идиллия!
Хорошо ему издеваться. Лазерный резак смотрит на нас. Этого я не ожидала, но, признаться, не удивлена.
- Отойди от неё, ну же! Гадёныш, - шипит он. - Нашёл таки папенькин прибор! Надо было прикончить тебя, пока ты был маленьким, а не играть в доброго куратора Антона! Ничего, я исправлю свою ошибку!
Он связывает нас, а мы не очень-то сопротивляемся. Нам нужно, чтобы он во всем признался, иначе дело не будет стоить выеденного яйца. Мы сидим на полу, а он смотрит на нас сверху вниз, словно божество на пигмеев. Он и чувствует себя божеством. Ладно, посмотрим, как мы сможем это использовать. Как там говорили? "Плохие парни проигрывают, потому что они слишком много болтают. Им очень хочется, чтобы их ум и коварство оценили по заслугам поверженные враги". Вот на этом и сыграем.
- Вик, ты разве знал его раньше?
- Знал. Я не успел тебе рассказать, слишком поздно вспомнил.
- Но как ему удалось...
- Меня спрашивай! - рявкнул Антон. - Если хочешь услышать ответы, спрашивай меня, а не его. Он ничего не знает. Он - никто, пешка, разменная монета, фишка.
Вик дёрнулся, словно хотел ударить Антона, а тот засмеялся.
- Шипи, шипи, гадёныш! Я вырву твои ядовитые зубки!
- Но как ты узнал, что случилось? - спрашиваю я со всей доступной мне наивностью.
Он смеётся и открывает кейс. Надо же, я его сразу не заметила. Это не совсем кейс, это компьютер, и на его экране мы видим, что происходило в наших комнатах. Вот я, взволнованная, говорю о том, что Вспышки не было. Вот Вик, поражённый результатами генетического анализа.
- Ты за нами следил, - шепчу я.
Господи, только бы не переиграть. Хотя, несмотря на Вика, который сидит рядом и страховку в виде парней с парализаторами, я ужасно боюсь, поэтому нет нужды изображать испуг. Вот он, натуральный.
Он смеётся, видя мой страх, и показывает ещё один эпизод. Я говорю:
- Но почему? Зачем это кому-то нужно? И где он берёт ресурсы? И какими деньгами он платит нам зарплату? И за каким чёртом морочит всем нам головы? Вот ещё с чем придётся разбираться.
- Вы хотели знать ответы на эти вопросы? - спросил он, ухмыляясь. - Отвечаю по порядку, точнее, почти по порядку. Где я беру ресурсы? Вы сами снабжаете меня ресурсами. Энергия, действительно, грошовая и практически ничего не стоит. Какими деньгами я плачу вам зарплату? Никакими. Включаю печатный станок, и штампую.
Деньги, за которыми нет никакого обеспечения, стоящие меньше конфетных фантиков, оччень-но мне не понравились. Похоже, даже Вик понял, насколько это плохо.
- "И за каким чёртом морочит всем нам головы?" Вы, кажется, так выразились, юная леди? - губы изогнулись в надменной усмешке. - Власть. Абсолютная власть над миром.
- Которая закончится с твоей смертью! Что тогда будет с людьми? - крикнул Вик.
- А мне какое дело? Меня уже ничто не будет интересовать. Ладно, хорош болтать...
- Одну минуточку, пожалуйста! - запросилась я. - Последний вопрос. Почему ты тогда хотел убить Нику и Долорес? Потому что они были беременны, так?
На его лице недоумение и замешательство. Наконец он понимает, о чём идет речь.
- При чём тут это? Я хотел прикончить тебя и этого шута горохового: больно много прыти вы проявляли. Остальные нужны были для отвода глаз... Вам тогда неимоверно повезло - у меня залипла кнопка. И "разделитель" не помог, и с моста ты не упала!
Хорошо, что взгляды не убивают. Или плохо? Нет, всё-таки хорошо, иначе от нас осталась бы горсточка пепла. Как же он нас ненавидел в тот момент. Ненавидел и боялся.
- Ну, хватит, - жёстко сказал Вик. - Пора кончать этот фарс. Парни...
Казалось, они возникли из ниоткуда с парализаторами в руках и окружили Антона.
- Нет, - завопил он, задыхаясь от гнева, ненависти и разочарования. - Вы не посмеете! Нет!!!
Он оттолкнул хрупкого Такагаси и бросился ко мне с протянутыми руками. Растопыренные пальцы тянутся к моему горлу, и я вижу грязь под ногтями. "Где он умудрился запачкаться?" - тупо подумаю я. Убежать, спрятаться или попросту уклониться, я не могла, мне оставалось только смотреть в его безумные глаза. А потом тело его обмякло, он упал на пол. Парализатор вывалился из рук Дика, а я провалилась в бездну.


СЕЙЧАС


Осталось совсем немного. Нужно рассказать, чем всё это закончилось.
Прошёл год со дня уничтожения установки или прибора, как хотите, так и называйте. Мы остались в Лаборатории, с тревогой следя за миром, но всё оказалось не так плохо, как рисовал нам Антон. Это только ему хотелось думать, что самый главный воротила - это он. На самом деле "у руля" стояли гении от экономики, которые не позволили человечеству шагнуть в бездну краха.
Деньги обесценились, но не стали "фантиками", как мы опасались, слушая Антона.
Уничтожение установки тоже не привело к катастрофе. "Физики" остались "физиками" только с более скромными мыслительными способностями, на их фоне "психи" больше не выглядели беспомощными детьми. Тем более, что многие "психи" обнаружили в себе талант интуирования, и были приняты на работу в ведущие Лаборатории Земли.
Хуже всех пришлось "лирикам". Они разом прозрели и увидели, что их рисунки, музыка и книги никуда не годятся. И пошёл мучительный отсев графоманов от писателей, рисовальщиков от художников, "лабухов" от музыкантов. Они заново учились, изучая произведения искусства старины, приобретая технику, оттачивая собственный стиль.
Кстати, наша любимая "Мурена" вышла из клубного подвала на большую сцену и уже исколесила пол мира со своими песнями. При встрече они по-прежнему называют меня "малышка", но обнимать не спешат, мешает мой большой живот, в котором растёт наш с Виком малыш.
Вик больше не директор, а скромный физик-теоретик, чему мы оба рады. Мы починили подвесной мост и часто ходим гулять в сад для любимой. Это я его так называю, а Вик ничего не имеет против.
Дашка осталась проказницей, даром, что трижды становилась мамочкой. Она так же горячо любит полёты в пневмотрубе и пробежки по мосту.
Ника осталась математиком, но стала к тому же замечательной художницей. Её работы выворачивают наизнанку.
А вот Долорес пришлось уехать. И не только потому, что всем стала известна её неприглядная роль в этой истории. Антон ведь обманул и её тоже, поэтому мы на неё не очень-то сердились. Просто она перестала быть "физиком", и не смогла вернуться в стан "лириков", не хватило таланта. Где она сейчас - неизвестно. Но я от души надеюсь, что у неё всё в порядке. У неё и её ребёнка.
Когда я писала это, то пользовалась своими старыми записками. Я хотела, чтобы вы увидели меня в лесу, услышали, как я играю для целого леса, и лечу, предвкушая встречу с горами. Мне хочется, чтобы вы видели меня такой, какая я была и какой стала.
Вот, пожалуй, и всё.

ВИТАЛИЙ


Нет, не всё. Я тоже хочу кое-что сказать. Я знаю, что плохо владею пером, но я попытался показать вам все события, как видел их я, что думал и чувствовал. Я писал от третьего лица, потому что сейчас мне кажется, что всё происходило не со мной, а с незнакомым мне человеком. Ведь тогда человеком я не был, а был "сухарём".
Кстати, Триша забыла упомянуть о Доке. Он теперь живёт с нами, ворчит и зовёт всех оболтусами, даже нового директора. Оказалось, что Антон действительно был его учеником, давно, ещё до Вспышки. А потом приложил руку к тому, чтобы старика, блестящего физика, назначили простым воспитателем - даже не учителем - в приют для "психов". Я, наконец-то могу говорить это слово.
Теперь, точно всё. Прощайте! Всего вам хорошего!







 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Флат "Невеста из другого мира 2. Свет Полуночи"(Любовное фэнтези) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) А.Респов "Эскул О скитаниях"(Боевая фантастика) И.Громов "Андердог"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие реальность-5"(ЛитРПГ) А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези) А.Анжело "Отбор для ректора академии"(Любовное фэнтези) С.Суббота "Наследница Альба ( Альфа-самец и я)"(Любовное фэнтези) Кин "Система Возвышения. Метаморф!"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Любовь со вкусом ванили. Ольга ГронОдним днем. Ольга ЗимаОтветственное задание для безответственной ведьмы. Анетта ПолитоваСеребряный берег. Мария МорозоваОт меня не сбежишь! Кристина ВороноваПомни меня...1. Альбина Новохатько IКруиз любви из Сингапура. Светлана ЕрмаковаВам конец, Ева Григорьевна! ПаризьенаАномальная любовь. Елена ЗеленоглазаяНевеста на уикенд. Цыпленкова Юлия
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"