Ужегов Генрих Николаевич: другие произведения.

Гении и музы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Автор-составитель Ужегов Генрих
  
   ГЕНИИ И МУЗЫ
  
   Оглавление
  
  Вступление
  
  1. Анненский Иннокентий Фёдорович
  2. Аксаков Иван Сергеевич
  3. Леонид Андреев
  4. Исаак Бабель
  5. Оноре де Бальзак
  6. Михаил Булгаков
  7. Беранже Пьер - Жан
  8. Баратынский Евгений
  9. Белый Андрей
  10. Блок Александр
  11. Брюсов Валерий
  12. Байрон Джон
  13. Бунин Иван
  14. Бальмонт Константин
  15. Бернс Роберт
  16. Викентий Вересаев
  17. Вольтер
  18. Веневитинов Дмитрий Владимирович
  19. Вертинский Александр Николаевич
  20. Вяземский Пётр Андреевич
  21. Волошин Максимилиан
  22. Высоцкий Владимир
  23. Александр Грин
  24. Максим Горький
  25. Николай Гоголь
   26. Иван Гончаров
  27. Гюго Виктор
  28. Грибоедов Александр
  29. Генрих Гейне
  30. Гумилёв Николай Степанович
  31. Гёте Иоганн Вольфганг
  32. Давыдов Денис
  33. Державин Гавриил
  34. Данте Алигьери
  35. Дельвиг Антон
  36. Фёдор Достоевский
  37. Жуковский Василий
  38. Заболоцкий Николай
  39. Есенин Сергей
  40. И. А. Крылов
  41. Лермонтов Михаил
  42. Ломоносов Михайло
  43. Маяковский Владимир
  44. Мандельштам Осип
  45. Мицкевич Адам
  46. Некрасов Николай
  47. Петрарка Франческа
  48. Полонский Яков
  49. Пастернак Борис
  50. Пушкин Александр
  51. Рубцов Николай
  52. Северянин Игорь
  53. Сумароков
  54. Толстой Алексей Николаевич
  55. Иван Тургенев
  56. Тютчев Фёдор
  57. Фонвизин Денис
  58. Денис Фонвизин
  59. Фет Афанасий
  60. Антон Чехов
  61. Ходасевич Владислав
  62. Тарас Шевченко
  63. Уильям Шекспир
  
  Школа для жён и любовниц
  10 заповедей любящей женщины
  
  
   ВСТУПЛЕНИЕ
  
  Бог делает женщину прекрасной, а дьявол - хорошенькой.
  Виктор Гюго.
  Когда Бог создавал женщину...
  
  Когда Бог создавал женщину, он заработался допоздна на шестой день. Ангел, проходя мимо, сказал:
  - Почему ты так долго над ней работаешь?
  И Господь ответил: А ты видел все те параметры, в соответствии с которыми я должен ее создать?
  - Она должна быть сильной и уметь переносить все жизненные невзгоды, она должна функционировать на любой еде, быть в состоянии обнять нескольких детей одновременно, своим объятием исцелять все - от ушибленного колена до разбитого сердца, и все это она должна делать, имея всего лишь одну пару рук.
  Ангел был поражен:
  - Всего лишь одну пару рук... невозможно! И это стандартная модель?! Слишком много работы на один день... оставь, доделаешь ее завтра.
  - Нет, - сказал Господь. - Я так близок к завершению этого творения, которое станет моим самым любимым. Она сама исцеляется, если заболеет, и может работать по 18 часов в сутки.
  Ангел подошел ближе и потрогал женщину:
  - Но, Господь, ты ее сделал такой нежной.
  - Да, она нежна, - сказал Господь, - но я также сделал ее сильной. Ты даже представить себе не можешь, что она способна вынести и преодолеть.
  - А думать она умеет? - спросил ангел.
  Господь ответил:
  - Она умеет не только думать, но и убеждать и договариваться.
  Ангел коснулся женской щеки...
  - Господь, похоже, это создание протекает! Ты возложил слишком много тягот на нее.
  - Она не протекает... это слеза, - поправил ангела Господь.
  - А это для чего? - спросил ангел.
  И сказал Господь:
  - Слезами она выражает свое горе, сомнения, любовь, одиночество, страдания и радость.
  
  Это необычайно впечатлило ангела:
  - Господь, ты гений. Ты все продумал. Женщина и вправду изумительное творение!
  
  И это действительно так!
  
  
   Женщина - самая большая загадка в жизни мужчины. Капризная, взбалмошная, хрупкая, беспощадная,
  ранимая, целеустремлённая, нелогичная и оттого ещё более интересная. Дарующая жизнь и разбивающая
  сердце. Шарада, головоломка, тайна за семью печатями. Всю свою длинную историю сильная половина человечества пыталась разгадать этот секрет - проникнуть в душу женщины.
  
  Любовь - одно из самых возвышенных чувств, общих всему человечеству. У всех народов во все времена она воспевалась в литературе, обожествлялась в мифологии, героизировалась в эпосе, драматизировалась в трагедии.
  
  Секрет тут в том, что нельзя дарить любовь и нельзя совершенно ей отдаться, пока не достигнуто полнее взаимопонимание. Любящий как бы переливает себя в любимого и притягивает его силой своей любви, которая скрепляет их воедино! Тогда отдают уже не чужому, но как бы самому себе.
  
  В своем зарождении и росте любовь всегда доставляет наслаждение, веселье, покой и удовольствие, обещает радость и счастье. А когда предмет любви доступен, и им можно обладать, душа бросается к ней без оглядки и как бы выходит за свои рамки, чтобы присоединится к любимому предмету, ибо она чувствует себя более счастливой в нем, чем в себе самой. И именно это единение любящего с любимым составляет все счастье, всю радость, все наслаждение, сладость, мед - от благ ли достойных до постыдных зол, от похвального до позорного. Ведь действие любви увлекает за собой все силы души и тела, причем, особенно при сильной страсти, все стихает и беспрекословно подчиняется великому чуду любви.
  
  Издавна любовные взаимоотношения выдающихся людей привлекают внимание общества, ведь великие люди во всем велики и вдохновляют писателей на описание взлетов и падений в любовных историях великих.
  
   ЖЕНЩИНЫ В ЖИЗНИ ВЕЛИКИХ ПОЭТОВ
  
   ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ
  
  
  
   Среди миров, в мерцании светил
  Одной Звезды я повторяю имя...
   Не потому, чтоб я Ее любил,
   А потому, что я томлюсь с другими.
  
   И если мне на сердце тяжело,
   Я у Нее одной ищу ответа.
   Не потому, что от Нее светло,
   А потому, что с Ней не надо света.
  
  
   АННЕНСКАЯ НАДЕЖДА ВАЛЕНТИНОВНА
  
  
  
   Анненская Надежда (Дина) Валентиновна (1841 - 1917) - дочь отставного генерал-майора, небогатая помещица, жена Анненского с 1879 г. Первый ее муж, представитель незнатного рода обрусевших польских шляхтичей, малозаметный чиновник Борщевский Петр Петрович состоял на службе в качестве губернского секретаря. Умер в 1867 году.
  
  Из фундаментального исследования А. В. Орлова, которое он не успел опубликовать:
  
   "Прожив в первом браке около четырех лет и родив своему первому мужу двоих сыновей, Дина Валентиновна овдовела 1 декабря 1867 г., когда ей было 26 лет отроду, а ее сыновьям: Платону - 4 года, Эммануилу - 2 года. Смерть Петра Петровича Борщевского - первого ее мужа, которого она горячо любила, явилась для Дины Валентиновны тяжелым ударом судьбы. В её семейных архивах есть сведения о том, что она не хотела верить в смерть первого своего мужа и, потеряв рассудок от горестной внезапной утраты, несколько раз вскрывала его гроб, пока церковные власти не запретили ей этого. Оправившись от этого временного психического расстройства, Дина Валентиновна, ставшая опекуншей своих малолетних сыновей, занялась в 1868 году разделом наследства умершего Петра Петровича Борщевского, а в 1869 году - оформлением документов о дворянстве для своих сыновей, чтобы закрепить за ними права на отцовское наследство. Вдовствовать ей пришлось долгих 12 лет, занимаясь воспитанием своих детей"
  
  Тот же А. В. Орлов обнаружил документы, проливающие свет на причины и обстоятельства знакомства И. Ф. Анненского со своей будущей женой:
  
  Как сообщает в своих воспоминаниях В. Кривич, Надежду и И.Ф. Анненского познакомил Константин Энгельгардт, университетский товарищ Анненского.
   "Соответствующая договоренность между И. Ф. Анненским и его нанимательницей состоялась: он получил от нее приглашение приехать к ней в смоленское имение на лето для занятий с ее сыновьями".
  
   Б. В. Варнеке в своих позднейших мемуарах давал волю сарказму, рисуя картины семейной жизни Анненского:
  "Чуть не студентом Иннокентий женился на вдове, матери своего товарища по университету, увлеченный ее красотой, о которой догадываться можно было по тем молодым ее портретам, какие висели у него в кабинете. Теперь это была дряхлая, высохшая старуха, по крайней мере, на 25 лет старше своего цветущего мужа. В бессильной борьбе с годами она жутко мазалась и одевалась в платья розового цвета, которые надо было преспокойно уступить своим внучкам. Знатная смоленская дворянка, она была замужем первым браком за каким-то не то губернатором, не то предводителем дворянства, и вот к этому кругу она целиком и принадлежала и по своему облику, и по своим вкусам. Вероятно, чувствовала она себя очень дико среди тех ученых и педагогов, в среду которых поставил ее брак с Анненским.
   Им служили лакеи в дворцовых ливреях, и это, вероятно, хоть немножко мирило ее дворянское сердце с скромной долей жены педагога. От былого богатства, при очень широкой жизни, остались уже одни крохи, и И. Ф. часто вздыхал, жалуясь на досадную неуступчивость директоров Дворянского банка, к которым прибегала Дина Валентиновна каждую весну, когда они мечтали прокатиться в Париж или Венецию. Вот отсюда-то, вероятно, и пришла у Иннокентия страсть рядиться в платье парижских кавалеров времен молодости его супруги, и вместе с галстуками à la Морни из Парижа же проникло к нему и увлеченье Леконт де Лилем и Рембо...".
  "...В доме часто устраивались торжественные обеды. Но все впечатление от них портила сама хозяйка. Ради торжественного случая она красилась сугубо и одевалась в такие розовые платья, какие ей следовало бы перестать носить, по крайней мере, на сорок лет раньше. Не все гости умели скрыть свое настроение при виде такой потешной супруги, и, вероятно, Анненский как чуткий человек, замечал то глупое положение, в какое она его ставила. И вот однажды в разгар обеда, заметив, что он сидит угрюмо, она своей подпрыгивающей походкой двинулась к нему через всю столовую с противоположного конца стола и, подойдя к нему, нежно сказала:
  - Кенечка! Что ты сидишь грустный? Раскрой ротик, я дам тебе апельсинку!
  И с этими словами, гладя рукой по напомаженной голове супруга, действительно положила ему в рот дольку апельсина.
   Иннокентий Фёдорович ничего не сказал, покорно проглотил апельсин, но по глазам его видно было, что он с удовольствием растерзал бы ее в эту минуту на части. Такая ласка была бы очень мила, если бы была направлена нежной бабушкой на маленького внучка, но когда расписанная как маска старуха так публично ласкала своего супруга, это становилось и смешно и противно".
  
  О. С. Бегичева, племянница невестки Анненской, в своем комментарии к письмам Анненского к своей матери, Н. П. Бегичевой, отмечала: "Тяжелая домашняя жизнь была у Ин. Анненского. Его жена не понимала его творчества. В прошлом красивая женщина, в годы 1906-1909 уже старуха. Она мучительно цеплялась за Анненского, видя в нем, главным образом, источник материального благополучия. Жила она выше тех средств, которые были..."
  
   А вот что говорит в своих воспоминаниях Чуковский: "Я познакомился с его женой, сидевшей в инвалидном кресле. Она была гораздо старше его и держалась с ним надменно. Чувствовалось, что она смотрит на мужа свысока и что он при всей своей светскости все же не может скрыть свою застарелую отчужденность от нее. Я почувствовал такую горькую вину перед ним".
  
  С этими оценками перекликается суждение, высказанное редактором "Аполлона": "Семейная жизнь Анненского осталась для меня загадкой. Жена его, рожденная Хмара - Барщевская, была совсем странной фигурой. Казалась гораздо старше его, набеленная, жуткая, призрачная, в парике, с наклеенными бровями; раз за чайным столом смотрю - одна бровь поползла кверху, и все бледное лицо ее с горбатым носом и вялым опущенным ртом перекосилось. При посторонних она всегда молчала; Анненский никогда не говорил с ней. Какую роль сыграла она в его жизни? Почему именно ей суждено было сделаться матерью его сына Валентина?"
   (Маковский Сергей. "Портреты современников".)
  
  И, наконец, можно обратиться к записям В. С. Срезневской на экземпляре книги И. Ф. Анненского "Тихие песни": "Дину Валентиновну я помню уже седой, с очень набеленным тонким продолговатым лицом, накрашенными губами и в бледно-зеленом ("фисташковом") весеннем костюме с белыми перчатками выше локтя. Руки у нее были очень худые, почти старческие, походка, подпрыгивающая на каждом шаге, волосы гладко зачесаны под бледно-изумрудный с белым кружевом "ток". В руках лорнет и сумочка, шитая стеклярусом. От нее пахло не похожими на мамины духами, более острыми и пряными, мне очень понравившимися. Говорила тихо, медленно, чуть-чуть в нос, голову часто держала грациозно набок. Вообще, несмотря на то, что тогда считалось "ужасно гримируется", она очень мне понравилась. Была ласково - нежна со мной и сидела довольно долго с мамой вдвоем. Была еще раз вечером в синем шелковом платье и черной с полями плоской шляпке под черной "с мушками" вуалью, опять сидела с мамой, и вызывали меня. Я не хотела читать стихи, меня отпустили. Пила чай с мамой в гостиной, доставали чай и варенье. Звали к подъезду извозчика, и мама, проводив ее в прихожую, вернувшись, сказала: "у нас одна судьба" - и вздохнула. Больше я Д. В. не видела ".
  
  Многие знакомые Анненских отмечают, что отношения супругов, переживавшие на протяжении тридцатилетней их "безразлучной" сына жизни, различные времена, оставались по-своему теплыми и близкими до последних дней.
  
  И, тем не менее, личная жизнь Анненского, внешне благополучная, тоже оказывалась исполненной внутреннего драматизма и тщательно завуалированных конфликтов. По некоторым мотивам стихов Анненского можно догадываться о "вытесненных" переживаниях; на них указывает, например, оставшаяся неопубликованной строфа стихотворения "Если любишь - гори...":
  
   Если воздух так синь,
   Да в веселом динь-динь
   Сахаринками звезды горят,
   Не мучителен яд*
   Опоздавшей** любви
   С остывающей медью в крови.
  
   {* Зачеркнуто: Тем действительней яд
   ** Зачеркнуто: Перегара}
  
  
  Источники: 1. Юношеская автобиография Иннокентия Анненского. Автор публикации А. В. Орлов.
   2. Орлов А. В. Юношеская биография Иннокентия Анненского. Русская литература. 1985
  
  ОЛЬГА ХМАРА БАРЩЕВСКАЯ - ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ ИННОКЕНТИЯ АННЕНСКОГО
  
  
  
  Семья Хмара - Барщевских
  
   У Иннокентия Федоровича был пасынок, старший из детей его жены. Звали его Платон. После свадьбы молодая семья поселилась в доме Анненских. Ольга Петровна - его жена и мать его сына Вали сразу стала для всех очень родным и близким человеком; но особенно она стала дорога Иннокентию Федоровичу. Дело в том, что, в отличие от своего мужа, Ольга Петровна была мечтательницей, человеком идеального мира, и именно это роднило ее с Анненским, который в своей собственной семье, в отношениях с женой, всегда чувствовал какую-то непонятость. Поразительно, что как человек исключительно нравственный, Анненский, конечно, не мог допустить близких отношений между собой и своей невесткой, и потому эти отношения приняли форму такого... мистического союза двух людей, принадлежавших культуре Серебряного века. Неудивительно, что какие-то сокровенные слова об этом диалоге душ Ольга Петровна Хмара - Барщевская высказывает в письме Василию Розанову, с которым она близко подружилась потом. Вот фрагмент из этого удивительного письма от 20 февраля 1917 года:
  
  "Вы спрашиваете, любила ли я Иннокентия Федоровича? Господи! Конечно, любила, люблю, и любовь моя "plus fort que mort" ... Была ли я его женой? Увы, нет. Видите, я искренне говорю "увы", потому что я не горжусь этим ни мгновения. Той связи, которой покровительствует "змея-ангел", между нами не было. И не потому, чтобы я греха боялась или не решалась, или не хотела, или баюкала себя лживыми уверениями, что можно любить двумя половинами сердца, - нет, тысячу раз нет! Поймите, родной, он этого не хотел, хотя, может быть, по-настоящему любил только одну меня. Но он не мог переступить через себя, его убивала мысль: "Что же я? Прежде отнял мать у пасынка, а потом возьму жену? Куда же я от своей совести спрячусь?". И вот получилась не связь, а лучезарное слиянье. Странно ведь в 20-м веке? Дико? А вот же - такие ли еще сказки сочиняет жизнь? И все у нее будет логично, одно из другого... А какая уж там логика? Часто мираж, бред сумасшедшего, сновидение - все, что хотите, но не логика...
  
  И дальше:
  
   Но все равно, слушайте сказку моей жизни - хотя чувствую, как вам хотелось другого... Он связи плотской не допустил, но мы повенчали наши души, и это знали только мы двое, а теперь знаете вы. По какому праву? Почему вы? Господь ведает. Значит, так нужно - подчиняюсь, и только. Вы спросите: "Как это повенчали души"? Очень просто. Ранней весной, в ясное утро, мы с ним сидели в саду дачи Эбермана, и вдруг появилось безумие желания слиться, желание до острой боли, до страдания, до холодных слез. Я помню и сейчас, как хрустнули пальцы безнадежно стиснутых рук, и как стон вырвался из груди, и он сказал: "Хочешь быть моей? Вот сейчас, сию минуту? Видишь эту маленькую ветку на березе? Нет, не эту, а ту, вон, высоко на фоне облачка. Видишь? Смотри на нее пристально, и я буду смотреть со всей страстью желания. Молчи. Сейчас по лучам наших глаз сольются наши души в этой точке, Леленька, сольются навсегда...". О, какое чувство блаженства, экстаза, безумия, если хотите, - весь мир утонул в мгновении! Есть объятия без поцелуя. Разве не чудо? Нет, не чудо, а естественно. Вы поймете меня, потому что вы все понимаете...
  
  А потом он написал:
  
  Только раз оторвать от разбухшей земли
  Не могли мы завистливых глаз,
  Только раз мы холодные руки сплели
  И, дрожа, поскорее из сада ушли...
  Только раз, в этот раз...
  
  Ну, вот и все, решительно все. И он умер для мира, для всех, но не для меня. Его душа живет в моей душе, пока я сама дышу. Смерть не могла ее отнять у меня, не увела ее за собой, и эту его душу я ношу в себе".
  Анненский любил Ольгу Петровну, и любовь эта была несчастная и не воплотившаяся. Свидетелем печальной встречи двух влюблённых поэт делает вокзал. Приведём здесь полностью этот шедевр лирической поэзии Серебряного Века:
  
  Зал...
  Я нежное что-то сказал,
  Стали прощаться,
  Возле часов у стенки...
  Губы не смели разжаться,
  Склеены...
  Оба мы были рассеяны,
  Оба такие холодные...
  Мы...
  Пальцы ее в черной митенке
  Тоже холодные...
  "Ну, прощай до зимы,
  Только не той, и не другой,
  И не еще - после другой...
  Я ж, дорогой,
  Ведь не свободная..."
  
  - "Знаю, что ты - в застенке..."
  После она
  Плакала тихо у стенки
  И стала бумажно - бледна...
  
  Кончить бы злую игру...
  Что ж бы еще?
  Губы хотели любить горячо,
  А на ветру
  Лишь улыбались тоскливо...
  Что-то в них было застыло,
  Даже мертво...
  
  
   АКСАКОВ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ
  
  
  
  Когда мы размышляем над евангельскими словами о любви или пытаемся осмыслить любовь в более житейском понимании (хотя и не сугубо плотском, как это было модно в последнее время), мы порою теряемся перед многомерною глубиною этого слова - любовь. Что она есть? И как она может проявлять себя в нашем обыденном земном бытии? Может быть, один из самых точных ответов дал в одном из своих стихотворений Иван Сергеевич Аксаков:
  
   Свой строгий суд остановив,
   Сдержав готовые укоры,
   Гордыню духа усмирив,
   Вперять внимательные взоры
   В чужую душу полюби...
   Верь: в каждой презренной и пошлой,
   В ее неведомой глуби,
   И в каждой молодости прошлой,
   Отыщешь много струн живых,
   Мгновений чистых и прекрасных,
   Порывов доблестных и страстных
   И тайну помыслов святых!
  
  ТЮТЧЕВА АННА ФЁДОРОВНА - ЕДИНСТВЕННАЯ МУЗА АКСАКОВА
  
  
  
  Старшая дочь Ф. И.Тютчева от первой жены Элеоноры Фёдоровны Петерсон (1800-1838) родилась в Германии, получила образование в Мюнхенском королевском институте. В Россию приехала восемнадцатилетней девушкой. До 23 лет проживала в поместье Овстуг, Орловской губернии. Из-за стеснённого материального положения семьи, поэт ходатайствовал о назначении одной из своих дочерей фрейлиной двора.
  
  В 1853 году Анна была назначена фрейлиной цесаревны Марии Александровны. Жена наследника престола предпочла некрасивую, серьёзную девушку. Умная, наблюдательная и независимо мыслящая девушка, по-европейски образованная и в то же время русская патриотка, Тютчева становится любимой фрейлиной цесаревны и воспитательницей её младших детей. Неожиданный поворот судьбы определил дальнейший путь Анны Фёдоровны - она стала общественным деятелем.
  
  "Унаследовав от своего отца живой и тонкий ум при высоком строе мыслей и при большой чуткости ко всему хорошему, она соединяла с этим недостававшую ее отцу силу характера, германское прямодушие и серьезную добросовестность во всех нравственных вопросах - den sittlichen Ernst**. Это, вероятно, пришло к ней с материнской стороны. Но другого свойства она не унаследовала от матери, которая, по ее рассказам, была воплощенною кротостью, чего уж никогда нельзя было сказать про саму Анну Федоровну. При большой сердечной доброте она менее всего была похожа на овечку. Я никогда в жизни не видал более раздражительного, резкого и вспыльчивого существа. Она не сердилась, а как-то вдруг вся загоралась и начинала "бросать огонь и пламя", по французскому выражению. Иногда это происходило по совершенным пустякам, но большею частью в основе здесь лежало нравственное негодование. Потому что Анна Федоровна была полна нравственной брезгливости, которую вообще нисколько не скрывала, а при всяком заметном поводе эта брезгливость выражалась в яростных вспышках...".
  
  "...Дочь и жена славянофилов Анна Федоровна очень своеобразно относилась к славянофильству. Западные и южные славяне вызывали в ней глубокое презрение и отвращение. Правда, она их знала лишь по тем образчикам, которые она могла видеть в Славянском Комитете и в кабинете своего мужа, где их понятие о славянской взаимности принимало несколько узкую форму, всецело сосредоточиваясь на выпрашивании и получении денежных пособий. Не с таким отвращением и брезгливостью, но все-таки презрительно относилась она к русскому простонародью, которое обвиняла в неисправимом мошенничестве и лживости. Конечно, и тут отрицательная оценка вырастала на почве личного опыта - с русскою прислугою. Самой умной женщине легче понять даже отвлеченные философские идеи, нежели в предметах жизненного интереса отделить общее суждение от единичных конкретных впечатлений.
   Когда случалось Анне Федоровне рассказывать в присутствии мужа о каком-нибудь подвиге доверенного домочадца, она обобщала рассказ следующим, например, образом: "Наш такой-то, как неиспорченное дитя того "святого" русского народа, которому поклоняется Иван Сергеевич,- конечно, должен был произвести такое-то мошенничество".- "Ну что ж, этак и я, как русский, должен быть мошенником?" - проворчит, бывало, Иван Сергеевич. "Нет, ты не должен, потому что ты испорчен европейским образованием, которое тебя научило, что народная святость не освобождает от личной честности". На это Иван Сергеевич ничего не возражал. Так же был он уступчив и при "генеральских атаках" своей жены против славянофильства, каким я бывал свидетелем.
  Я мог передать, разумеется, хотя верно, но лишь в сухом скелете живые и остроумные выходки Анны Федоровны, которые меня и интересовали, и забавляли, хотя я и не разделял тогда ее точки зрения, потому что сам был отчасти жертвою того, что она называла в гневе "надувательством" и что в действительности было искренним увлечением умов, невольно поддавшихся стихийной силе национального самолюбия и самомнения...".
   Владимир Сергеевич Соловьев. Из воспоминаний. "Аксаковы"
  
  
  
  Тютчева А. Ф. 1864 г.
  
  При дворе многие не терпели её за прямолинейность, с которой Анна отстаивала свои взгляды, за близость её к славянофилам, находили, что у неё "скверный характер".
  
  Вышла замуж за И. С. Аксакова в 1866 году, на протяжении всей совместной жизни была его верным соратником и помощником.
  
  С 1853 по 1882 годы Анна Фёдоровна вела дневник, ещё в 1858 году Аксаков посоветовал ей писать воспоминания. Обладая несомненным литературным талантом, давая меткие и острые характеристики, Тютчева создала интересный портрет российских верхов в момент смены двух эпох.
  
  Литература
  О. Г. Свердлов Тайны царского двора (из записок фрейлин). - М.: "Знание", 1997.
  А.Ф.Тютчева При дворе двух императоров. - М.: "Захаров", 2008. - 592 с.
  
  
   ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
  
  
  
  
  Портрет писателя Леонида Андреева с папиросой в
  книге Корнея Чуковского "Современники". 1910-ый год
  
  ЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА
  
  Еще со времен гимназии Андреев грезил о прекрасной незнакомке, невинной и юной, влюбленной в него столь же страстно, как и он сам.
  И вот, наконец, свершилось. Он встретил ее! Увы, первое же увлечение разрушило юношеские фантазии. Вместо радости оно принесло горе и страдание. Девушка ответила отказом. Другой бы на месте молодого человека всплакнул бы украдкой и забыл, но только не Андреев. Отказ стал катастрофой, темной бездной отчаяния. Он не просто переживал, он медленно сходил с ума: "Были дни, светлые и пустые, как чужой праздник, и были ночи, темные и жуткие, и по ночам я думал о жизни и смерти, и боялся жизни и смерти, и не знал, чего хотел больше, жизни или смерти". Три раза Леонид пытался покончить с собой, не в силах пережить боль неразделенной любви. В промежутках между суицидами он пьянствовал, не понимая, что же в нем не так, почему его, любимца толпы, по-прежнему обожают как писателя, но презирают как мужчину.
  Любовь, как и смерть, он чувствовал тонко и остро, до болезненности. Три покушения на самоубийство, черные провалы запойного пьянства,- такой ценой платило не выдерживавшее страшного напряжения сознание за муки, причиняемые неразделенной любовью. "Как для одних необходимы слова, как для других необходим труд или борьба, так для меня необходима любовь,- записывал Л. Андреев в своем дневнике.
  - Как воздух, как еда, как сон - любовь составляет необходимое условие моего человеческого существо-
  вания".
  
  
  
  Л. Андреев. Портрет работы И. Репина. 1904
  
  В 1891 году Андреев заканчивает гимназию и поступает на юридический факультет Петербургского университета. Глубокая душевная травма (измена любимой женщины) заставляет его бросить учебу. Лишь в 1893 году он восстанавливается - но уже в Московском университете. При этом он, согласно правилам, обязуется "не принимать участия ни в каких сообществах, как, например, землячествах и тому подобных, а равно не вступать даже в дозволенные законом общества, без разрешения на то в каждом отдельном случае ближайшего начальства.
  В 1894 году Андреев "неудачно стрелялся; последствием неудачного выстрела было церковное покаяние и болезнь сердца, не опасная, но упрямая и надоедливая".
  Брат Леонида Андреева вспоминает: "Я был мальчишка, но и тогда понимал, чувствовал, какое большое горе, какую большую тоску несет он в себе". В этой тоске, наложившейся на каждодневные заботы о переехавших из Орла в Москву братьях и сестрах, проходят два последних года студенческой жизни Леонида Андреева.
  
  АЛЕКСАНДРА ВЕЛИГОРСКАЯ
  
  
  
  Любовные неудачи, вечная неуверенность в себе породили затяжную депрессию, из которой писатель смог выйти, только благодаря знакомству с Александрой Велигорской. Знакомство состоялось в 1898 году. Затем долгая разлука на четыре года. В 1902 году новая встреча и ... свадьба.
  Его жена - Александра Михайловна Велигорская, по отцу - полька. Фамилия Велигорские - русифицированная форма родового имени одной из ветвей графов Виельгорских (правильнее - Виельгурских), лишенных титула и состояния за участие в восстании 1863 года.
   По женской линии Александра Михайловна - украинка. Ее мать - Евфросинья Варфоломеевна Шевченко. Фамилия Шевченко, вообще очень распространенная на Украине, не совпадение, а родство с Тарасом: Варфоломей Шевченко (её дед) был его троюродным братом, свояком и побратимом.
   Александра приняла его таким, каким он был в действительности: тяжелым, мрачным человеком, склонным к драматическим поступкам и рефлексиям. Накануне свадьбы он написал своей невесте: "Ты одна из всех людей знаешь мое сердце, ты одна заглянула в глубину его - и когда люди сомневались, и сомневался я сам, ты поверила в меня. ...Жизнь впереди, и жизнь страшная и непонятная вещь. Быть может, ее неумолимая и грозная сила раздавит нас и наше счастье - но и, умирая, я скажу одно: я видел счастье...".
  За несколько дней до свадьбы, Андреев подарил невесте первый сборник своих рассказов.
  То, что позднее там было приписано лично для нее, впервые привел в своей книге об отце Вадим Андреев:
  "Пустынею и кабаком была моя жизнь, и был я одинок, и в самом себе не имел я друга. Были дни, светлые и пустые, как чужой праздник, и были ночи, темные, жуткие, и по ночам я думал о жизни и смерти, и боялся жизни и смерти, и не знал, чего больше хотел - жизни или смерти. Безгранично велик был мир, и я был один - больное тоскующее сердце, мутящийся ум и злая, бессильная воля.
  И приходили ко мне призраки. Бесшумно вползала и уползала черная змея, среди белых стен качала головой и дразнила жалом; нелепые, чудовищные рожи, страшные и смешные, склонялись над моим изголовьем, беззвучно смеялись чему-то и тянулись ко мне губами, большими, красными, как кровь. А людей не было; они спали и не приходили, и темная ночь неподвижно стояла надо мною.
  И я сжимался от ужаса жизни, одинокий среди ночи и людей, и в самом себе не имея друга. Печальна была моя жизнь, и страшно мне было жить.
  Я всегда любил солнце, но свет его страшен для одиноких, как свет фонаря над бездною. Чем ярче фонарь, тем глубже пропасть, и ужасно было мое одиночество перед ярким солнцем. И не давало оно мне радости - это любимое мною и беспощадное солнце.
  Уже близка была моя смерть. И я знаю, знаю всем дрожащим от воспоминаний телом, что та рука, которая водит сейчас пером, была бы в могиле - если бы не пришла твоя любовь, которой я так долго ждал, о которой так много, много мечтал и так горько плакал в своем безысходном одиночестве.
  Бессилен и нищ мой язык. Я знаю много слов, какими говорят о горе, страхе и одиночестве, но еще не научился я говорить языком великой любви и великого счастья. Ничтожны и жалки все в мире слова перед тем неизмеримо великим, радостным и человеческим, что разбудила в моем сердце твоя чистая любовь, жалеющий и любящий голос из иного светлого мира, куда вечно стремилась его душа,- и разве он погибает теперь? Разве не распахнуты настежь двери его темницы, где томилось его сердце, истерзанное и поруганное, опозоренное людьми и им самим? Разве не друг я теперь самому себе? Разве я одинок? И разве не радостью светит теперь для меня то солнце, которое раньше только жгло меня?
  Жемчужинка моя. Ты часто видела мои слезы - слезы любви, благодарности и счастья, и что могут прибавить к ним бедные и мертвые слова?
  Ты одна из всех людей знаешь мое сердце, ты одна заглянула в глубину его - и когда люди сомневались и сомневался я сам, ты поверила в меня. Чистая помыслами, ясная неиспорченной душой, ты жизнь и веру вдохнула в меня, моя стыдливая, гордая девочка, и нет у меня горя, когда твоя милая рука касается моей глупой головы фантазера.
  Жизнь впереди, и жизнь страшная и непонятная вещь. Быть может, ее неумолимая и грозная сила раздавит нас и наше счастье - но, и, умирая, я скажу одно: я видел счастье, я видел человека, я жил!
  Сегодня день твоего рождения - и я дарю тебе единственное мое богатство - эту книжку. Прими ее со всем моим страданием и тоскою, что заключены в ней, прими мою душу. Без тебя не было бы лучших в книге рассказов - разве ты не та девушка, которая приходила ко мне в клинику(18) и давала мне силы на работу?
  Родная моя и единая на всю жизнь! Целую твою ручку с безграничной любовью и уважением, как невесте и сестре, и крепко жму ее, как товарищу и другу.
  Твой навсегда Леонид Андреев.
  4 февраля 1902 г."
  ...Позже, другими чернилами и почерком, менее ровным и менее четким, в самом конце страницы, отец приписал: "В посмертном издании моих сочинений это должно быть напечатано при первом томе. Леонид Андреев".
  В 1906 г. писатель уехал в Германию, где у него рождается второй сын, Даниил. (Будущий писатель Даниил Андреев. Его перу принадлежит трактат "Роза Мира").
  
  
  
  Леонид Андреев с женой Александрой Михайловной.
  В течение всех совместно прожитых с Сашенькой лет, Андреев боялся, что потеряет её.
  Говорят то, чего ты так боишься, обязательно произойдет. Андреев сам напророчил беду. Счастливый брак продлился всего четыре года. В 1906 году его жена умерла от родильной горячки, оставив сиротами двух сыновей. Смерть ее стала для Леонида Андреева шоком. Образно говоря, семья для него значила все, она помогала писать, давала силы для того, чтобы жить. Александра Михайловна со временем превратилась для мужа в мудрого, понимающего и всепрощающего ангела-спасителя, из ее любви он черпал энергию и вдохновение. И вдруг счастье закончилось. Разом. Это как если быстро бежать, и вдруг потерять почву под ногами. Пока падаешь, понимаешь - все! Спустя два года, омраченных горем, пьянством и одиночеством, Андреев признался своему другу Вересаеву: "Для меня и до сих пор вопрос - переживу ли я смерть Шуры или нет. Конечно. Не в смысле самоубийства, а глубже. Есть связи, которые нельзя уничтожить без непоправимого ущерба для души"...
  
  
  
   Судьба новорожденного с самого начала сложится неудачно. Его мать, двадцатишестилетняя, совершенно здоровая женщина, умерла вскоре после рождения сына от того, что тогда называлось "послеродовой горячкой". Во многих воспоминаниях современников остался ее милый, светлый облик; осталось и описание того, какой трагедией была ее смерть для Леонида Николаевича. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Новорожденного - причину смерти жены - он не мог видеть. Казалось, что ребенок обречен. Но в Берлин из Москвы приехала старшая сестра Александры Михайловны, Елизавета Михайловна Доброва. Она увезла в Москву осиротевшее существо, в котором едва теплилась жизнь, и ребенок обрел
  чудесную семью
  После смерти жены Андреев уехал на Капри, где жил у Максима Горького.
  
  В эти годы он очень много путешествовал: Капри, Европа. В России писатель теперь бывал очень редко, по исключительным случаям. Пока, наконец, ему не сообщили, что пьесу "Жизнь человека" приняли к постановке в Художественном театре. Леониду Андрееву пришлось спешно выехать в Москву.
  
  АЛИСА КООНЕН
  
  
  
   В Художественном шли репетиции. На сцене в полупрозрачных хитонах кружились четыре девичьи фигуры. Одна из них мгновенно приковала внимание знаменитости. Не красавица, но и не дурнушка. В танцующей девушке на какое-то мгновение Андреев увидел воплощение своей юношеской мечты, юная, нежная, невинная. Хотя, пожалуй, незнакомка в хитоне была более чувственной, каждое ее движение излучало притягательную силу. Она соблазняла и манила к себе.
  
  Их представили. Алиса Коонен, восходящая звездочка Художественного театра, с интересом взглянула на Андреева, мимикой напомнив покойную Шуру. Он стушевался, почувствовав себя старым, пробормотал какую-то банальность и быстро уехал.
  
  Но теперь Андреев бывал в Москве гораздо чаще, все свободное время занимала дорога из Петербурга в Москву. Когда же оказывался в Петербурге, писал Алисе нежные письма.
  
  Коонен льстила внезапная и необычная влюбленность писателя. Он обычно приезжал к спектаклю, где она играла, а после усаживал в роскошные сани, и они уезжали в зимний парк - кататься. С еловых лап бесшумно падали хлопья снега, сани чуть слышно скрипели. Алиса, запрокинув голову, смотрела в бархатное зимнее небо с огромными слюдяными звездами и слушала сказку с продолжением, которой в пути убаюкивал ее спутник. Он рассказывал про маленькую синеглазую девочку, заблудившуюся в темном лесу. На пути ей встречались разные опасности и преграды, злые и добрые люди, но в конце сказки девочка становилась знаменитой актрисой.
  
  Была ли Алиса влюблена в Андреева? Долгое время она и сама толком не понимала, пока точки над "i" расставил один случай. Как-то Андреев ворвался в театр и с необыкновенным воодушевлением стал показывать Алисе чертежи дома, который он собирался построить на Черной речке. Дом скорее напоминал средневековый замок с высокой башней, предназначенной для одной прекрасной принцессы.
  
  - Алиса, я хочу, чтобы в этой башне жили вы.
  
  - Что вы, больше всего на свете я не люблю замков и башен, тем более таких высоких. Я брошусь вниз, если вы меня там запрете.
  
  Но Андреев на этом не успокоился и привез в Москву свою мать - познакомить с Алисой. Встреча получилась скомканной, и после нее Алиса начала избегать Андреева. Он мрачнел, нервничал. Актриса чувствовала, что простые, ни к чему не обязывающие отношения, превратились с узел, который со временем придется разрубить.
  
  ...Поздней ночью в доме Коонен раздался звонок. Дверь открыл отец девушки. На пороге, покачиваясь, стоял абсолютно невменяемый писатель и умолял отдать ему Алису.
  
  - Она засела, как гвоздь в сердце...
  
  После состоялся очень тяжелый разговор. Андреев говорил о своей любви. Алиса пыталась перевести тему в более безопасное для нее русло. Наконец, собравшись с духом, призналась: что очень ценит Андреева как личность и писателя, но вот женой ему не станет. Другом - да, но не больше.
  
  Они не виделись год, и вдруг он появился у нее в гримерке во время гастролей театра в Петербурге. Худой, бледный, Андреев приблизился к Алисе и вытащил револьвер. Коонен инстинктивно схватила его за руку. Кто был намечен жертвой, теперь неизвестно. Выстрела так и не прозвучало. Экзальтированный поступок не прибавил Леониду ни любви, ни нежности той, кого он так обожал. В глазах повзрослевшей принцессы он увидел лишь жалость.
  
  На прощание Алиса услышала:
  - Больше не буду вас мучить...
  
  АННА ДЕНИСЕВИЧ
  
  
  
   В начале 1908 года Леонид Андреев, следуя примеру своего любимого писателя Достоевского, подал объявление в газету о том, что ему нужна секретарша. Идеально подошла одна - Анна Денисевич. В то время она была замужем, растила дочь. Через три месяца писатель и его секретарь сыграли скромную свадьбу в Ялте.
  
  По самой распространенной версии: Андреев, увидев Анну, мгновенно в нее влюбился. Реальность оказалась куда как прозаичнее. Все эти три месяца писатель ухаживал за сестрой Денисевич, но, получив очередной отказ, женился на секретарше. Тем самым разбив все надежды на пылкий и взаимный роман. Но как ни странно, брак получился на редкость удачным: спокойным, уютным. Жили супруги в том самом доме на Черной речке, который Андреев так мечтал построить для Алисы. Трое общих детей, трое - от предыдущих браков, налаженный быт, верная жена-соратник. Полный набор обывательского счастья. Нет, он с нежностью относился к своей избраннице, ценил ее заботу и чувства, убеждал, что более никого не любит, да и не любил. Даже Шуру и ту не любил... Про Алису смолчал. Анна Ильинична верила, либо убеждала себя, что верит. Как могла, облегчала сильные мигрени, мучавшие Андреева последние годы, успокаивала, когда от него отвернулись практически вся писательская братия, обнадеживала, защищала...
  
  
  
  Дача Л. Андреева "Аванс". 1912. Финляндия.
  Вскоре было закончено строительство его дома на Черной речке (Ваммельсуу) в Финляндии, и новое семейство прочно там обосновалось. Драматург Ф. Н. Фальковский, сосед и добрый знакомый Андреевых, в своих воспоминаниях пишет: "Клочок земли на финской скале стал миром Леонида Андреева, его родиной, его очагом; сюда он собрал свою многочисленную семью, свои любимые вещи, свою библиотеку и из этой добровольной тюрьмы он очень неохотно, только по необходимости, выбирался на несколько дней по делам своих пьес в Петербург или Москву... Где бы он ни находился, он рвался обратно, в свой дом, роскошно, уютно обставленный, с сотнями любимых мелочей, из которых каждая невидимой нитью тянулась к его мозгу и сердцу..."
  Устроенный быт вносит размеренность и в работу Андреева: дни и вечера посвящаются гостям и домочадцам, ночи - творчеству. Он теперь почти не пишет от руки; мастер живого рассказа, он, расхаживая по своему огромному кабинету, целыми абзацами, целыми картинами диктует рождающиеся тут же произведения, и машинка Анны Ильиничны едва поспевает за ним.
  
  
  
  Л.Н.Андреев с женой Анной Ильиничной.
  
  Но болезни всё более и более одолевали его. Физические страдания усугубляла полная изоляция от России и чувство невыносимой любви к ней. 19 мая 1918 года он записал в своем дневнике: "Вчера вечером нахлынула на меня тоска, та самая жестокая и страшная тоска, с которой я борюсь, как с самой смертью. Повод - газета, причина - гибель России и революции, а с нею и гибель всей жизни".
  Андреев снова бросился в политику, но оказавшись в чуждой, враждебной ему среде банкиров и помещиков вынужден был с ними делить свою боль, свою утрату. "Это была первая смерть Леонида Андреева",- пишет в своих воспоминаниях Ф. Н. Фальковский . Призыв к гражданам союзных держав спасти Россию ("S.O.S.", февраль 1919 г.), затем поиски контактов с "Северо-западным правительством" Юденича - все эти шаги отчаяния приближали конец; все чаще случались сердечные приступы. 12 сентября 1919 года в деревне Нейвола, куда семья писателя перебралась из-за близости фронта, Андреев умер от кровоизлияния в мозг.
  Вот свидетельство Ф. Н. Фальковского: "Я рылся в книгах, когда вдруг увидел перед собой Леонида Николаевича в пальто, с биноклем в руках. Он дрожал.
  - Что с вами?
  - Был на башне. Туманно. Искал Кронштадт и не нашел. Не нашел...
  На другой день он умер. На руках своей семьи, в глубокой нищете. За все время его пребывания в Финляндии рука его не коснулась ни одной копейки из того обагренного братской кровью золота, которое сыпалось в карманы всех тех, кто примазывался к белому движению.
  После его смерти во всем доме нашлось восемь финских марок.
  
   ИСААК БАБЕЛЬ И ЕГО МУЗЫ
  
  
  
  Как выглядел Бабель? Лев Славин вспоминает: "Он был невысок, раздался более в ширину. Это была фигура приземленная, прозаическая, не вязавшаяся с представлением о кавалеристе, поэте, путешественнике. У него была большая, лобастая, немного втянутая в плечи голова кабинетного ученого". Прирожденный рассказчик, Бабель, тем не менее, не любил давать интервью. Однажды на вопрос Веры Инбер о его ближайших планах Бабель ответил: "Собираюсь купить козу..."
  О, эти бабелевские шуточки. Он постоянно и много шутил. Часто по телефону говорил женским голосом: "Его нет. Уехал. На неделю. Передам".
  
   СТРЕКОЗА И БОТОТЕЛЬ
   (Дано в сокращении)
   Александр Аннин
  
  Майским утром 1939 года знаменитый советский писатель Исаак Бабель прогуливался возле своей дачи в Переделкино. Настроение было хорошее, и Бабель разговорился с соседом. Сказал философски: "Две вещи не удастся мне испытать в жизни: никогда я не буду рожать, и никогда не посадят меня в кутузку". "Ой, Исаак Эммануилович, не зарекайтесь! - испугался сосед. - Как говорится: от сумы да от тюрьмы"... В ответ Бабель снисходительно усмехнулся: "Э-э, бросьте... С моими-то связями..."
  На следующий день, 15 мая 1939 года, Бабель был арестован. А через восемь месяцев, 27 января 1940 года, после нескончаемых истязаний, расстрелян "за шпионскую деятельность против СССР". Лишь немногие догадывались, что истинной виновницей трагедии была роковая еврейка, супруга кровавого наркома внутренних дел Николая Ежова - сердцеедка и страстная искательница приключений. В кремлевских кругах Евгению Соломоновну Ежову называли "Стрекоза" - по причине ее крайнего легкомыслия.
  Не отличался житейскою мудростью, равно как и присущей людям его национальности осторожностью, и "классик советской литературы" - так Исаака Бабеля называли еще при жизни. Авантюрный, рисковый склад его характера стал отчетливо проявляться уже в ранней юности. Этот тщедушный, анемичный паренек легко подчинял себе женщин. По воспоминаниям современников, он имел над ними поистине дьявольскую власть. Ему люто завидовали и друзья, и недруги.
  Некий мистический намек на темные силы этой личности содержится в самой фамилии писателя. В так называемом "Завете Соломона" упоминается инфернальный дух по имени Бототель, он же - Бобель. Это один из духов - правителей тьмы. Именно Бобель, а не Бабель - вот подлинная фамилия предков "певца революции". Исаак Эммануилович родился в Одессе, на Молдаванке, в 1894 году и назывался Бобелем до десятилетнего возраста. Но уже с 1905 года Бобели решили сменить одиозную фамилию и стали Бабелями.
  В 1912 году юный Исаак уехал учиться в Киев.
  
  
  Евгения Гронфайн
  
  
  
  И.Бабель с первой женой Евгенией Гронфейн. Бельгия. 1928 г.
  Дочь богатого фабриканта, рыжеволосая гимназистка Евгения Гронфайн, которую Бабель называл "ангел Женечка", по необъяснимым причинам влюбилась в неказистого студента. Однако Гронфайн - старший счел Бабеля негодным кандидатом в зятья. Оскорбленный Исаак впервые в жизни идет на неслыханную авантюру: он похищает девицу и увозит ее в Одессу...
  Не удивительно, что Бабель приветствовал приход советской власти: это был момент его торжества над жадным и гордым тестем, который лишился всего и, по слухам, умер от голода. А Бабель к 1920 году уже имеет комиссарское звание, странствует с Первой Конной по дорогам войны, впитывает в себя картины ужасов и горя. Всю эту кровь и резню Бабель выплеснет в рассказах, которые Маяковский опубликует в своем журнале "Леф" в 1924 году. Эти-то истории и составят знаменитый сборник "Конармия".
  Буденный был взбешен этой книгой, назвал ее клеветническими домыслами, а самого Бабеля - дегенератом от литературы. Полководец открыто требовал расправы над автором "Конармии". Бабель потешался от души, улюлюкал...
  На гребне славы он вместе с "ангелом Женечкой" перебирается в Москву. Здесь они получают роскошную двухэтажную квартиру на Таганке.
  В Москве "ангел Женечка" всерьез увлеклась живописью. А Бабель - актрисой театра Мейерхольда Татьяной Кашириной. И тоже - весьма серьезно...
  Для Исаака Эммануиловича драматическая связь с Татьяной Кашириной закончилась утратой жены: ангел Женечка крепко обиделась на мужа-изменника. Евгения Борисовна навсегда уезжает в Париж, окрыленная лестными отзывами о своем таланте художника - акварелиста И...
  Когда Евгения с дочкой перебрались в Париж, Бабель бывал во Франции наездом, а в Москве у него тем временем бурно развивался роман с актрисой мейерхольдовского театра Тамарой Кашириной. Он наконец вырывается к семье в Париж, где подрастает дочь Наташа. Заскакивает в Берлин и Брюссель навестить маму и сестру с мужем. И отправляется на морской курорт.
  Вся семья Бабеля уехала из России. Мог и он ее покинуть, имея возможность выезжать на Запад. Но Бабель этого не сделал. Почему? В конце 1932 года в Париже Бабель говорил художнику Юрию Анненкову:
  - У меня - семья: жена, дочь, я люблю их и должен кормить их. Но я не хочу ни в каком случае, чтобы они вернулись в советчину. Они должны жить здесь на свободе. А я? Остаться тоже здесь и стать шофером такси, как героический Гайто Газданов? Но ведь у него нет детей! Возвращаться в нашу пролетарскую революцию? Революция! Ищи-свищи ее! Пролетариат? Пролетариат пролетел, как дырявая пролетка, поломав колеса! И остался без колес. Теперь, братец, напирают Центральные Комитеты, которые будут почище: им колеса не нужны, у них колеса заменены пулеметами! Все остальное ясно и не требует комментариев, как говорится в хорошем обществе... Здешний таксист гораздо свободнее, чем советский ректор университета... Шофером или нет, но свободным гражданином я стану...
  Не стал. Не получилось. Чуть раньше, 28 октября 1928 года, Бабель писал матери: "Несмотря на все хлопоты - чувствую себя на родной почве хорошо. Здесь бедно, во многом грустно, - но это мой материал, мой язык, мои интересы. И я все больше чувствую, как с каждым днем я возвращаюсь к нормальному моему состоянию, а в Париже что-то во мне было не свое, приклеенное. Гулять за границей я согласен, а работать надо здесь".
  После разрыва с женой Бабель несчастен! Он тяжело переживает эту трагедию... Страдает... Плачется в жилетку всем подряд...
  С тоски писатель напрашивается в продотряд, шерстивший крестьян голодающего Поволжья. Кстати, это добровольное вступление в каратели и породило разговоры о том, что Бабель самолично принимал участие в расстрелах голодных мужиков, которые отказывались отдавать властям последний кусок хлеба. Что ж, может, так оно и было... Чуть позже в литературных кругах уже поговаривали, будто, служа после революции в иностранном отделе Петроградского ЧК, Бабель спускался в пыточные подвалы, чтобы воочию наблюдать мучения истязаемых узников. Эти слухи были так живучи потому, что полностью соответствовали характеру Бабеля. Всем было известно о его пристрастии к созерцанию роковых, гибельных моментов в судьбе человека, да и страны в целом.
  
  Евгения Соломоновна Хаютина - Гладун, в девичестве - Фейгинберг
  
  Весной 1927 года Бабель едет в Европу, благо в то время (сейчас об этом мало кто знает) границы СССР были практически открыты для выезда. По пути в Париж Исаак Эммануилович останавливается в Берлине, где происходит его судьбоносная встреча с другой рыжекудрой Женечкой - Евгенией Соломоновной Хаютиной - Гладун, в девичестве - Фейгинберг.
  "Я пригласил Гладун покататься по городу в такси, убедил ее зайти ко мне в гостиницу. Там произошло мое сближение с Гладун", - признается Бабель спустя 13 лет, во время допроса.
  Евгения Соломоновна происходила из многодетной семьи бедного гомельского ремесленника. С детства она мечтала носить самые модные платья и шляпки. И, помимо вереницы ухажеров, иметь статусного мужа.
  Впрочем, первым ее мужем стал слесарь Хаютин - для Гомеля такой брак был выдающейся партией. Но после революции наступило время дерзких личностей. Сословные границы рухнули. Евгения бросает суженого и выходит замуж за красного командира Александра Гладуна. Он-то и перевез ее в Москву. Здесь она соприкоснулась, наконец, с той жизнью, о которой грезила с детства: встречи со знаменитостями, шикарные платья, конфискованные у дворянок...
  
  
  
  Евгения Соломоновна Хаютина, жена всесильного наркома Ежова
  В Берлине Бабель понял, что повстречал женщину своей мечты. Они были словно созданы друг для друга: оба - любители интриг, падкие и жадные до приключений. Лишь в ноябре 1927 года Бабель расстается-таки с Евгенией Гладун и едет в Париж - под крышу квартиры на Монмартре. Здесь, среди богемной элиты, обитает его первая жена, "ангел Женечка". Ее акварели уже имели некоторый успех на выставках импрессионистов. Во всяком случае, на жизнь "ангелу Женечке" хватало. Чего нельзя было сказать про самого Бабеля. Все его попытки взять в долг энную сумму наталкивались на стойкое недоумение. И Бабель со стыдом осознал, что Париж - не Москва; здесь не дают взаймы постороннему человеку, даже если человек этот где-то там и чем-то там скандально знаменит.
  Однако кое-кто из окружения жены читал-таки рассказы Бабеля. Более того: Исаак Эммануилович с изумлением узнал, что в Париже его именуют "маркиз де Сад русской революции".
  ...Он вроде бы примирился с супругой - во всяком случае, через девять месяцев после отъезда Бабеля из Парижа, а именно - 17 июля 1929 года, ангел Женечка родит дочь Наталью.
  Но... Парижская жена, хоть и согласилась исполнять супружеский долг, однако содержать мужа не пожелала. Бабель заглядывает на Капри к Горькому: здесь-то, он уверен, его примут с любовью и похвалой. Возможно, даже дадут взаймы. Ведь Горький еще с 1916 года покровительствовал Бабелю, опубликовал его первые рассказы в своем петроградском журнале "Летописи". Правда, после выхода этих рассказов их автор был привлечен к уголовному суду за порнографию. Впрочем, на счастье Бабеля, февраль 1917-го снял с него все обвинения.
  Горький действительно радушно встретил Бабеля. Но денег не дал: к тому времени Алексей Максимович и сам сидел на мели. Впоследствии Бабель намекал, что именно он-то и уговорил Горького вернуться в Россию, пробудил в нем ностальгию по родине. На самом деле причины возвращения Алексея Максимовича в СССР были, конечно же, куда глубже. А точнее - причины были те же, что и у Бабеля: оба этих писателя были в то время по-настоящему нужны только советской общественности.
  Внезапно судьба делает крутой поворот. В том же 1931 году, на очередной элитной вечеринке, Бабель встречает свою берлинскую любовницу - Евгению Соломоновну Гладун. И узнает, что теперь она уже вовсе даже не Гладун... Евгения щеголяет среди кремлевского бомонда в качестве жены заведующего организационно - распределительным отделом ЦК Николая Ежова, вскоре ставшего наркомом внутренних дел. Да, она, как и Бабель, тоже добилась всего, о чем мечтала. Заполучила статусного мужа. Да какого!..
  Но не такими людьми были Исаак Бабель и Евгения Ежова, чтобы успокоиться и зажить мирной, сытой жизнью. Они не мыслили свою судьбу без постоянного риска, опасных связей и любовных авантюр.
  И страсть между Бабелем и женой Ежова вспыхивает с новой силой....Николай Иванович Ежов был не ревнив. Бабель - тоже. И практически в одно время близкими друзьями наркомовской жены, помимо Бабеля, числились и другие известные люди. Например, журналист Михаил Кольцов, который недавно вернулся с полей гражданской войны в Испании и написал свою знаменитую "Гренаду". Евгения обожала героев, и среди ее поклонников был замечен легендарный полярник Отто Шмидт. Много разговоров было и о связи жены Ежова с Валерием Чкаловым...
  Возвращаясь домой далеко за полночь, Ежов не раз заставал Бабеля с Евгенией. Нарком был страшно усталый, грязный, иногда - в крови. Он мутным взором смотрел на сладкую парочку, молча выпивал стакан водки и заваливался спать.
  Ежова устраивал такой брак: супруга окружила его женской заботой, обустроила холостяцкую квартиру, кормила Ежова вкусным, горячим супом. А готовила она просто восхитительно!
  Лишь один раз Ежов не выдержал и избил жену, когда летом 1938 года ему на стол положили распечатку прослушивания номера 215 в гостинице "Метрополь", где рыжеволосая Евгения встречалась с провинциальным писателем Шолоховым... Как-то Илья Эренбург спросил Бабеля, зачем он ходит к жене Ежова? Зачем искушает судьбу, играет со смертью - неужели мало других женщин? Бабель таинственно ответил, что хочет разгадать загадку.
  Какую же?
  Исаака Эммануиловича до крайности интересовало, зачем подвергать небывалому в истории террору страну с таким феноменально покорным народонаселением? Как могло случиться, что кучка низкорослых, безобидных на первый взгляд авантюристов, придя к власти и едва понюхав крови, превратилась в неутомимых палачей, людей без жалости и сострадания... И каков вообще механизм перевоплощения обычного человека в садиста - механизм как нравственный, так и физиологический? Бабель задумал создать эпохальный роман о садизме, героем которого должен был стать Ежов. Роман о загадке маленького человека, которого власть над людьми делает маньяком и убийцей.
  Именно поэтому его так влекло в квартиру Ежовых... Как влекло в свое время в места зверств и насилий. А ведь ко времени взлета Николая Ивановича Ежова у Бабеля уже была молоденькая гражданская жена - Антонина Пирожкова, инженер-метростроевец. В феврале 1937-го Пирожкова родила Бабелю дочь Лиду.
  На беду, Стрекоза стала допытываться у Бабеля, как его новая жена относится к их связи и к ней, жене наркома, лично. Бабель свел все в шутку: дескать, моя жена Антонина - трудящаяся женщина, инженер, и ей не до тебя, накрашенной сановницы.
  Эта случайная фраза стала роковой в судьбах участников надвигавшейся трагедии.
  Супруга Ежова задалась целью тоже называться трудящейся женщиной. Она с помощью мужа становится редактором нового журнала "СССР на стройке". А роковым обстоятельством стало то, что, будучи светской дамой, да к тому же - редактором толстого журнала, Евгения Соломоновна, согласно тогдашней моде, просто обязана была организовать у себя на дому литературный салон с вечеринками и угощениями для писателей, поэтов и публицистов.
  По воспоминаниям Бабеля, Сталин частенько подвозил Ежова домой на своей машине. Глядь, а здесь - вечеринка, салонные разговоры...
  Сталин имел возможность оценить прелести Евгении Ежовой. Именно он прозвал ее "Рыжеволосой Суламифью".
  Общеизвестно, что Сталин не любил тех своих соратников, кто мог быть ему соперником как мужчина. Недаром одной из наиболее реальных причин неприязни вождя к Кирову, Тухачевскому и Чкалову было то, что эти мужчины пользовались бешеной популярностью среди представительниц прекрасного пола.
  Существуют предположения, что уже в первой половине 30-х годов у Сталина появились весьма устойчивые мужские проблемы. Столь серьезные, что он дает секретное поручение советскому резиденту в Чехословакии: разыскать и купить за любые деньги порнографические рисунки художника Сомова. Когда-то, во время заключения, эти рисунки, ходившие по рукам арестантов, скрашивали молодому Кобе тоску по женскому обществу...
  К середине 30-х характер поизносившегося вождя стал резко меняться: "чудесный грузин", как именовал его когда-то Ленин, превращался в желчного, подозрительного тирана. Возможно, здесь-то и кроется разгадка того, что почти все члены "Женечкиного салона", эти верные сторонники режима, были вскоре арестованы и расстреляны? Не иначе, как из зависти к их неуемной потенции, которой не уставала восторгаться "Рыжеволосая Суламифь"...
  И никакой политики. Все - только личное.
  Беда в том, что никто этого, похоже, не понимал. Все старались показать себя ярыми сторонниками всеобщего рабства и массовых расстрелов. Верили, что изъявления преданности режиму спасут от беды. И в результате совершали, как писал Бабель, свои "главные прогулки на кладбище и в крематорий".
  А может быть, потенциальным жертвам Сталина следовало всячески доказывать отнюдь не свою политическую лояльность, а своею мужскую никчемность, неспособность пленять женщин? Скрывать свои успехи на любовном поприще? И уцелели бы, остались в живых... Кто знает?
  ...Летом 38-го пошатнулось могущество наркома внутренних дел Николая Ежова. Он делает судорожные попытки спастись от сталинского гнева. Объявляет о своем разводе с женой, внутренне осознавая, что именно она является причиной его опалы. Но развод в те времена - это лишь полдела. Стрекоза была обречена на смерть.
  В ноябре 1938-го труп Рыжеволосой Суламифи обнаруживают в подмосковном санатории, где она отдыхала. Вердикт следствия: отравление люминалом, самоубийство...
  Тогда же, в ноябре, Сталин прилюдно называет Ежова мерзавцем. Был ли это намек, понятный только им двоим - диктатору и наркому внутренних дел? И если Стрекоза не покончила с собой, а была отравлена, то по чьему приказу - Сталина или Ежова?
  Ежова арестовали в апреле 1939 года. К тому времени Стрекозу уже посмертно объявили английской шпионкой. Дело в том, что за несколько недель до ареста Ежова на Лубянку был доставлен второй муж Евгении Соломоновны, комиссар Александр Гладун. Под пытками он дал показания, что был завербован английской разведкой через свою жену Евгению. Это якобы произошло в 1927 году в Берлине. В то самое время, когда Стрекоза сблизилась с Бабелем.
  Эти показания Александра Гладуна позволили арестовать и расстрелять всех мужчин, состоявших в близких отношениях с Рыжеволосой Суламифью. Разыскали и казнили даже ее первого мужа - безобидного гомельского слесаря Хаютина. Расстреляли Михаила Кольцова, при странных обстоятельствах погиб Валерий Чкалов...
  Под пытками признался в своей шпионской деятельности и Николай Ежов - он, дескать, также был завербован иностранной разведкой при посредничестве его жены. А 15 мая 1939 года, через месяц после ареста Ежова, был брошен в лубянский подвал "шпион" Исаак Бабель.
  Кстати, документальных свидетельств и протоколов уничтожения рукописей Бабеля нет. И, возможно, когда-нибудь увидят свет наброски его романа о садизме, страшные свидетельства жизни "людей власти" в мрачные годы тоталитаризма. Романа, который Бабель никому не показывал.
  ...В Сухановской тюрьме, посреди разоренного храма святой Екатерины, были поочередно расстреляны и затем сожжены в мазутной печи Исаак Бабель и Николай Ежов. Бабель - 27 января, а Ежов - 4 февраля 1940 года.
  Прах Исаака Бабеля захоронили в так называемой "могиле номер один" в Донском монастыре. В эту братскую могилу также ссыпали пепел Михаила Кольцова. Чуть позже, по личному распоряжению Сталина, к их останкам прибавится прах Николая Ежова.
  Над этой общей могилой, разумеется, не было установлено никакого надгробия. Но рядом, буквально в метре, уже высился столбик с неприметной табличкой: "Евгения Хаютина".
  
   Теги: Александр Аннин, Видное, Россия
  
  Примечание 1
  
  Погибли все родные Евгении Ежовой, даже самый первый муж, слесарь Хаютин. Берия не пощадил и Женечкиных любовников Бабеля и Кольцова - они были расстреляны и сожжены в лубянских подвалах. Пепел закопали в общей могиле на кладбище Донского монастыря.
  Сам Ежов был казнен 4 февраля 1940 года (в страшной Сухановской тюрьме, когда его выволокли во двор, уже не мог стоять, застрелили на коленях - ред.).
  Ее тело привезли в морг из подмосковного санатория в ноябре 1938 года. Врачи сразу установили отравление люминалом. До сих пор никто не знает, добровольно ли ушла из жизни Евгения Соломоновна Фейгинберг (в девичестве) - Хаютина - Гладун, жена наркома внутренних дел СССР Николая Ежова.
  Лишь недавно стали известны и точная дата смерти, и место захоронения. Прах Ежова был брошен в ту же общую могилу в Донском - туда, куда уже ссыпали все, что осталось от любовников его жены. Рядом до сих пор стоит неприметный столбик с надписью: "Евгения Соломоновна Хаютина".
  И после смерти причудница-судьба поместила их рядом.
   Юлиан Семенов. Отчаяние., "ДЭМ", Москва, 1990
  Примечание 2
  
  Берия испытывал ужас, ибо он-то уже знал одну из причин предстоящего устранения Ежова: Сталин был увлечен его женой - рыжеволосой, сероглазой Суламифью, но с вполне русским именем Женя.
  Она отвергла притязания Сталина бесстрашно и с достоинством, хотя Ежова не любила, домой приезжала поздно ночью, проводя все дни в редакции журнала, созданного еще Горьким; он ее к себе и пригласил.
  Сталин повел себя с ней круче - в отместку Женя стала ежедневно встречаться с Валерием Чкаловым; он словно магнит притягивал окружающих; дружили они открыто, на людях появлялись вместе. Через неделю после того, как это дошло до Сталина, знаменитый летчик разбился при загадочных обстоятельствах.
  Женя не дрогнула: проводила все время вместе с Исааком Бабелем, с которым тоже работала в редакции; арестовали Бабеля.
  Сталин позвонил к ней и произнес лишь одно слово: "Ну?" Женя бросила трубку.
  Вскоре был арестован Михаил Кольцов, наставник, затем шлепнули Ежова - тот был и так обречен, "носитель тайн"...
  
  Примечание 3.
  Последними, кто видел Бабеля живым, были палачи Фетисов, Калинин, Блохин. Четкость процедуры исполнения приговора отслеживал главный военный прокурор РККА Фетисов, о чем свидетельствует документ Љ 378 в 19-м томе расстрельных списков, лист 96:
  "Личность осужденного Бабеля Исаака Эммануиловича, предъявленного мне в помещении Лефортовской тюрьмы НКВД, как сходную по фотографии и автобиографическим данным приговора -удостоверяю.
  26 января 1940
  Подпись: А. Фетисов"
  
  В затылок жертве стрелял комендант НКВД Василий Блохин, возглавлявший это кровавое комендантское ведомство вплоть до смерти Сталина. В апреле 1953 года генерал-майора Блохина уволили по болезни с объявлением благодарности за 34-летнюю "безупречную службу" в органах ОГПУ-НКВД-МГБ-МВД СССР.
  Безупречно убивал, значит.
  Ну а Бабель, писавший роман о Чека, всю жизнь пытался понять, какая такая болезнь мучает его "героев".
  Я верю, что он нашел ответ.
  
  ТОМАРА КАШИРИНА
  
  
  
  С сыном Мишей от романа с Тамарой Кашириной, 1926 год
  
  После расставания с Евгенией у Бабеля появилась новая женщина - Тамара Владимировна Каширина (Татьяна Иванова). Она стала гражданской женой Бабеля, но жизнь их не сложилась.
  Многочисленные друзья, да, и сам Бабель ласково называли её "Таратуточкой". Величественная и, как принято говорить, интересная, она, после расставания, сохранила все письма Бабеля (в количестве 170-ти), и рукопись пьесы "Закат".
  Из её воспоминаний:
  - Это был очень сложный, очень скрытный, внешне обаятельный человек, - говорила Тамара Владимировна. - Но по существу пессимист, с какими-то очень сложными комплексами в душе. Человек, живущий все время в вымышленном мире и сам с собой играющий. И он всегда ставил перед собой задачу сложнее той, которую мог решить. А вместе с тем - профессиональный остряк. Остроумие было его любимым занятием.
  - Исаака Эммануиловича привлекала в человеке какая-то такая черта, которая отличала его, этого человека, от других людей, от общепринятой нормы. Может быть, поэтому он дружил с Лидией Сейфуллиной. Их влекла друг к другу необычность. Для Бабеля мерилом творческой потенции была исковерканность сердца...
  В 1926 году у них родился сын, названный Эммануилом (1926). Позже, уже в хрущёвское время, он стал известен как художник Михаил Иванов (Всеволод Иванов переименовывает сына Бабеля из Эммануила в Михаила и дает ему свою фамилию. Ивановы делают все возможное, чтобы оградить Михаила от Бабеля. И это им удается. Эммануил всегда считал себя сыном Иванова).
  В дальнейшем Иванов всячески ограждал Михаила от его биологического отца. Возможно, это было продиктовано тем, что после выхода "Конармии" многие считали Бабеля субъектом с явно садистскими наклонностями. "Он болен, серьезно болен!" - шептались за спиной у Бабеля.
  
  ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ТОМАРЫ ВЛАДИМИРОВАНЫ ИВАНОВОЙ (КАШИРИНОЙ).
  
   "Работать по правилам искусства"
  
   С Исааком Эммануиловичем Бабелем познакомилась я в период моей работы в режиссерских мастерских и Театре имени Мейерхольда.
   Остроумный, склонный к розыгрышам и мистификациям, Бабель пришелся, что называется, не по зубам той девчонке, какой я тогда была.
   При свойственной моей натуре прямолинейности я, актриса, совершенно не понимала "игры" в жизни, поэтому принимала, не будучи дурой, совершенно всерьез все слова и поступки Исаака Эммануиловича даже тогда, когда относиться к ним следовало как к жизненному спектаклю.
   Бабель непрестанно выдумывал и себя (не только для окружающих, но и самому себе), и разнообразные фантастические ситуации, а я все принимала всерьез.
   И тем не менее дружба наша какое-то время продержалась, хотя и прерывалась постоянно взаимным непониманием. Чересчур уж разными человеческими индивидуальностями мы были.
   Однако в периоды дружбы он допускал меня в свое "святая святых", то есть работал иногда при мне.
   Правда, очень недолгий срок.
  Бабель уверял меня, что такого с ним никогда не бывало, а именно: работать он всегда мог только "в тишине и тайне", и ни в коем случае не на чьих-либо глазах.
   Однако на моих глазах работал, и поэтому я имею полное право достоверно рассказать, как именно он работал.
   С легкой руки Константина Георгиевича Паустовского, прелестнейшего, очаровательного человека, но невероятного выдумщика, написавшего в своих воспоминаниях о Бабеле, что он - Паустовский - видел множество вариантов одного из ранних рассказов Бабеля (1921 год), все хором утверждают: Бабель писал множество вариантов.
   Как известно, архив Бабеля пропал, поэтому все ссылаются на К. Г. Паустовского.
   А я утверждаю противоположное: Бабель вовсе не писал вариантов.
   Все, что писал, Бабель складывал первоначально в уме, как многие поэты (потому-то его проза так близка к vers libre).
   Лишь всё придумав наизусть, Бабель принимался записывать.
  У меня сохранился рукописный экземпляр "Заката", который является одновременно и черновиком, и беловиком окончательной редакции, той, которая поступила в набор.
   Писал Исаак Эммануилович на узких длинных полосках бумаги, с одной стороны листа, оборотная сторона которого служила полями для следующей страницы.
   В хранящемся у меня рукописном оригинале отчетливо запечатлен процесс работы.
   Бабель вышагивал по комнате часами и днями, вертел в руках четки, веревочку (что придется), выискивая не дававшее ему покоя слово, вместо того, которое требовалось, по его мнению, заменить в наизусть сложенном, уже записанном, но мысленно все еще проверяемом тексте.
   Отыскав наконец нужное слово, он аккуратно зачеркивал то, которое требовало замены, и вписывал над ним вновь найденное.
   Если требовалось заменить целый абзац, он выносил его на поля, то есть на оборот предшествующей страницы.
   Работа кропотливая, ювелирная, для самого творца мучительная. Но никаких вариантов.
   Вариант один-единственный, уже сложившийся, затверженный наизусть и подлежащий исправлению на бумаге только тогда, когда работа мысли в бесконечных повторениях уже найденного отыскивала изъян. Выхаживая километры, писатель обретал замену не удовлетворяющего его слова, и новое, ложившееся наконец в ритм, переставало коробить своего создателя. Но не всегда. Иногда он мысленно, опять возвращаясь к тому же слову, еще и еще раз менял его.
   Поскольку мне привелось наблюдать совершенно обратный творческий метод (со множеством вариантов) у Всеволода Иванова, я с уверенностью опровергаю утверждение о бесчисленных вариантах и черновиках Бабеля.
   Во всяком случае, в начальный период его литературной работы и вплоть до 1927 года не было у него никаких вариантов.
   Он все вынашивал в голове и, лишь мысленно выносив, мысленно же продолжал отыскивать и вносить исправления.
   Мысль и память (без участил записывающей руки) были его творческой лабораторией.
   На моих глазах к пишущей машинке (да ее у него тогда попросту и не было) он вовсе не прикасался.
  По окончании придумывания Бабель записывал всегда от руки. А дальше выверял опять же мысленно, редко-редко заглядывая в рукопись. К рукописи он прикасался лишь тогда, когда искомое бывало им уже найдено.
   Каждого вспоминающего может подвести память. Но существуют государственные архивы и библиографические справочники.
   Что же касается творческой манеры Бабеля, он ведь рассказал о ней сам 28 сентября 1937 года на своем творческом вечере в Союзе писателей (стенограмма опубликована в "Нашем современнике", Љ 4 за
  1964 г.).
   Бабель тогда сказал:
  "Вначале, когда я писал рассказы, то у меня была такая "техника": я очень долго соображал про себя, и когда садился за стол, то почти знал рассказ наизусть. Он у меня был выношен настолько, что сразу выливался. Я мог ходить три месяца и написать потом пол-листа в три-четыре часа, почти без всяких помарок.
  Теперь я в этом методе разочаровался (...) пишу как Бог на душу положит, после чего откладываю на несколько месяцев, потом просматриваю и переписываю. Я могу переписывать (терпение у меня в этом отношении большое) несчетное число раз. Я считаю, что эта система - это можно посмотреть в тех рассказах, которые будут напечатаны (подчеркнуто мною.- Т. И.),- даст большую плавность повествования и большую непосредственность".
   Но беда ведь состоит как раз в том, что рассказы, о которых говорил Бабель, не успели быть напечатанными или хотя бы сданными в редакцию, и никому не известно, куда девался его архив.
   Вероятно, Константин Георгиевич Паустовский запомнил уверения Исаака Эммануиловича о его способности переписывать "несчетное число раз". Но, вспоминая, Константин Георгиевич упустил из виду, что Бабель, высказывая это утверждение, раскрывал "тайну" нового, еще не обнародованного им "метода", а до тех пор всю свою творческую жизнь (по его собственному утверждению, высказанному на упомянутом выше творческом вечере) применял совсем иную "технику".
   Но это не означает, что Бабель мысленно мог творить в любую минуту и в любой обстановке.
  Напротив, чтобы его творческий, мыслительный аппарат заработал, ему нужна была всегда какая-то особая среда, особая обстановка, которую он мучительно искал.
   Исаак Эммануилович мог показаться причудливым и капризным человеком, который и сам не знает, что же ему в конце концов нужно: то ли полной тишины и уединения - с разрядкой, создаваемой общением с любимыми им лошадьми; то ли шумное окружение и причастность к обществу руководителей государственных учреждений.
   Теперь, когда я разматываю обратно киноленту жизни, мне кажется, что в последнем случае-в стремлении приблизиться к людям, вершащим крупные дела,- Бабелем владело почти детское любопытство, подобное страстному желанию мальчугана разобрать по винтикам и колесикам подаренную ему заводную игрушку, чтобы посмотреть, что окажется там внутри, как это все сделано и слажено в единое целое.
  Исаак Эммануилович считал литературу не только делом, но и обязанностью, непреложным долгом своей жизни.
   В уже процитированном интервью, отвечая на вопрос: "Будет ли (замолчавший на время) Ю. К. Олеша еще писать?"-Бабель сказал: "Он ничего, кроме этого, не может делать. Если он будет еще жить, то он будет писать".
   Писал Исаак Эммануилович трудно, я бы даже сказала - страдальчески. Был совершенно беспощаден к самому себе. Его никак не могло удовлетворить что-либо приблизительное. Он упорно искал нужное ему слово. Именно оно, это слово, наконец-то выстраданное, наконец-то найденное, а не какое-то другое должно было занять свое место в ряду других.
   Смысл, ритм, размер. Все эти компоненты были неразрывно для него связаны.
   Тем, кто понимает литературу всего-навсего как изложение ряда мыслей, описание определенных событий, людских судеб и характеров, мучительные поиски Бабеля не могут быть понятными.
   Для него литература - это не только содержание, но и форма, требующая стопроцентной точности отливки.
   Возвращаюсь к цитированию все той же стенограммы. Объясняя причины своей медлительности в работе, Исаак Эммануилович сказал: "По характеру меня интересует всегда "как" и "почему". Над этими вопросами надо много думать и много изучать и относиться к литературе с большой честностью, чтобы на это ответить в художественной форме".
   Проза Бабеля близка поэзии, по существу, и является поэзией в самом прямом выражении этого понятия.
  Трудность поисков формы при создании произведений влекла за собой постоянный вопрос - где, в какой среде и обстановке лучше всего работать?
   Исаак Эммануилович считал, что ему лучше всего писать, живя в среде, близкой к описываемой. А необходимую разрядку находить тоже в обществе людей, похожих на описываемых.
   Ему не сиделось на месте, но в своих разъездах он постоянно стремился выбрать необходимую для его творчества обстановку.
   По определению Исаака Эммануиловича, в его жизни играла большую роль "Лошадиная проблема".
  Он считал прекраснейшим для себя отдыхом общение с лошадьми. Живя в Москве, посещал бега и скачки. Искал случаи пожить в совхозах, где есть конные заводы.
   Он вообще стремился изучать жизнь животных. Хотел поселиться в заповеднике. Но это намерение, во всяком случае в годы нашей дружбы, почему-то никак не могло осуществиться. Лошади же всю жизнь влекли его.
   Во имя искусства он неустанно стремился все превозмочь и в себе, и вокруг себя.
   Принести искусству все возможные и невозможные жертвы - вот каков был символ веры Бабеля.
  Однако даже самые пламенные намерения не всегда и не всем удается осуществить.
  Не удалось и Бабелю осуществить программированное им в последнем письме ко мне стремление "жить отшельником".
   Переписка наша прекратилась, и мы больше не виделись, поэтому о дальнейшей жизни Исаака Эммануиловича я могу судить только по опубликованным письмам его к другим адресатам и по воспоминаниям А. Н. Пирожковой.
   У Бабеля были столь непомерные требования к совершенству художественных своих произведений, и создавал он их так медленно, что, видимо, волей-неволей, чтобы заработать на жизнь, пришлось ему вернуться к работе в кино.
   Но если над сценариями "Беня Крик" и "Блуждающие звезды" он трудился, предъявляя к себе те же требования, как и при создании прозы или пьесы, то, по-видимому, в последние годы он работал в кино скорее ремесленно, чем творчески, предпочитая исправлять чужие сценарии.
   Невозможно без горечи думать о конце его жизни.
   Невозможно не сожалеть о неосуществленных творческих его планах и пропавшем архиве.
  Остается надеяться, что "рукописи не горят", а архив этот предстанет перед исследователями творчества Бабеля, его читателями и почитателями".
  
  АНТОНИНА ПИРОЖКОВА
  
  
  
  Родилась Антонина на Дальнем Востоке. После преждевременной кончины отца в 1923 году, одновременно с учёбой работала репетитором по математике. Окончила Сибирский технологический институт им. Ф. Э. Дзержинского в 1930 году. Работала в конструкторском бюро Кузнецкстроя, а после переезда в Москву поступила в Метропроект (1934, впоследствии став главным конструктором института). Пирожкова была одной из первых, кто проектировал Московский метрополитен, в том числе станции Маяковского, Павелецкую, Арбат, Киевскую и Площадь революции.
  Позднее преподавала на кафедре тоннелей и метрополитенов в Московский институт инженеров транспорта. Была соавтором первого и единственного учебника по строительству тоннелей и метрополитенов.
  Антонина Пирожкова познакомилась с Исааком Бабелем 3 сентября 1932 года. Этот день для Бабеля был своеобразным праздником - он, наконец, получил выездную визу. Знакомство с юной Антониной не могло не украсить этот праздник. Так что оставление в московской квартире Пирожковой не выглядит противоестественным или там случайным. Если это не благодарность за соучастие в "празднике", то несомненно, это - "аванс" в расчёте не потерять Антонину из виду.
  Потом Бабель уехал в Донбасс, задуманное новое произведение требовало местных подробностей и колорита. Он пригласил ее приехать, что означало - "давай жить вместе". И 31 декабря 1933 года к станции Горловка Донецкой железной дороги подошел поезд, на перрон вышла необыкновенно красивая женщина. Человек, ее встречавший, в валенках, овчинном полушубке и меховой шапке, был счастлив. Антонину Пирожкову встречал писатель Исаак Бабель. Он ездил по области, говорил с горняками, "выпытывал", спускался в забои! С ним в шахту шла и молодая супруга. "Руки и ноги вскоре онемели, сердце заколотилось, и я была в таком отчаянии, что готова была упасть вниз", - делилась она впечатлениями после таких экскурсий. Но опыт не пропал - по ее учебнику сегодня учатся донецкие метростроевцы.
  В 1934 году Бабель возвращается из Парижа, где в это время проживала его семья, и забирает к себе Антонину. Бабель и Пирожкова стали вести "совместное хозяйство. То был так называемый "гражданский брак". Рождение дочери Лидии в феврале 1937 года воспринималось как естественное продолжение романа.
  В 1972 году стала составителем сборника воспоминаний и материалов "Исаак Бабель. Воспоминания современников" (2-е издание - 1989), входила в Комиссию по литературному наследию Бабеля.
  С 1996 года проживала в предместье Вашингтона в США с дочерью. Опубликовала книгу воспоминаний о совместных годах жизни с писателем "Семь лет с Исааком Бабелем. В июле 2010 года приезжала в Одессу, где одобрила макет будущего памятника Исааку Бабелю.
  
   Последняя великая литературная вдова
  
   "Московский Комсомолец" Љ 25741 от 9 сентября 2011 г.
  
  Ровно год назад умерла последняя великая литературная вдова
  Антонина Пирожкова родилась за год до того, как ушел из Ясной Поляны Лев Толстой, а умерла, успев проголосовать за первого чернокожего президента Америки.
  Последняя великая вдова называли ее литературоведы и журналисты.Она пробыла замужем всего семь лет, а затем еще пятнадцать каждый день ждала мужа из ГУЛАГа, не зная, что он давно расстрелян.
  И всю оставшуюся долгую-долгую жизнь несла память о нем.
  Мне кажется, бабушка сама выбрала момент, когда ей уйти. Умирать 11 сентября она не хотела в Америке, как вы знаете, в этот день годовщина траура по башням-близнецам, а 13 сентября оказалось понедельником, слишком пошло. Вдова Бабеля не могла позволить себе такой безвкусицы...
  
  
  
  После смерти мужа она прожила еще 70 лет.
  Мы сидим на сцене, окруженные кольцом света. На шатких стульях, на фоне кумачовых декораций. И темнота зрительного зала бросает тени на наши лица.
  Из-за кулис выскакивают какие-то люди с камерами и берут нас в кольцо так неожиданно и резко, вдруг, что я вздрагиваю, теряя нить беседы.
  "Ведите себя как ни в чем не бывало, наше интервью снимают для документального фильма о Бабеле, его делают сейчас в Америке". Мой собеседник, респектабельный театральный профессор, с аккуратно вырисованной бородкой и бархатным поставленным голосом, Андрей Малаев-Бабель. Внук.
  Американские кинематографисты посещают бабелевские места. Одессу. Львов. Москву.
  Американцам, чьей гражданкой умерла Antonina Pirojkova, это интересно.
  На Украине, в Одессе, на углу улиц Ришельевской и Жуковского, напротив дома, где жил Бабель, в сентябре 2011-го, всего несколько дней назад, был открыт первый в мире памятник известному писателю. Деньги на него собирали всем миром.
  В России о Бабеле почти совсем позабыли.
  "Я отравлен Россией, скучаю по ней, только о России и думаю", признавался Исаак Бабель. Любовь, увы, оказалась без взаимности.
  
  Не тот нынче формат
  
  Его внук-американец заглянул в Москву буквально на один день, в середине июля, чтобы показать здесь для избранной публики свой моноспектакль по произведениям деда. Спектакль входил в десятку лучших спектаклей сезона в крупных городах США. В 2005 году Всемирный банк представил его на обширной выставке-фестивале "Театр в Восточной Европе и Средней Азии" в Вашингтоне.
  Премьера в России была представлена в рамках Международной информационной кампании "Красная ленточка", направленной на борьбу с ВИЧ/СПИДом. Иначе деньги вряд ли нашлись бы.
  У СПИДа и Бабеля действительно "много общего".
  Один из критиков написал весьма желчно: "Бабель с одинаковым блеском говорит о звездах и о триппере".
  Зато он совершенно точно не выносил профессиональной литературной тусовки: "Нужно пойти на собрание писателей, у меня такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой..."
  "Собираюсь купить козу", ответил однажды на вопрос о творческих планах.
  Что правда в его биографии, а что строка из коротенького рассказа? "Дед любил сплетни о себе и, если честно, никогда их не опровергал", объясняет сегодня внук.
  Он прожил жизнь солдата на румынском фронте, служил в чека, в наркомпросе, отметился в продразверстке и сотрудничал в антисоветской газете "Новая жизнь", воевал в Первой конной, репортерствовал в Петербурге и в Тифлисе и прочее, прочее... Его бросало из стороны в сторону, из крайности в крайность.
  "Жизнь интересна лишь для тех, кто идет по ней, как по лезвию ножа", объясняет Андрей Бабель.
  Проститутки, биндюжники, мелкие еврейские торгаши, уголовники и грузчики...
  ...Пеклись старушечьи лица, бабьи тряские подбородки, замусоленные груди. Пот, розовый, как пена бешеной собаки, обтекал эти груды разросшегося, сладко воняющего человечьего мяса.
  Это из "Одесских рассказов".
  ...Революция удовольствие. Удовольствие не любит в доме сирот.
  А это уже "Конармия".
  Ах, сколько богатых дураков знал я в Одессе, сколько нищих мудрецов знал я в Одессе! Садитесь же за стол, молодой человек, и пейте вино, которого вам не дадут...
   Чем ближе я подбираюсь к возрасту деда, тем сильнее ощущаю свое родство с человеком, которого ни разу не видел, рассуждает Андрей Малаев-Бабель. Сам я никогда не делал карьеру на Бабеле, но на экзамене в театральном по советской литературе вытащил билет по "Конармии"... Судьба?
  
  
   Красавица и писатель.
   Не пара
  
   Я уехал в Америку со своей американской женой, для того чтобы спасти бабушку. Три года затем уговаривал ее переехать к нам. Шла середина девяностых, бабушке самой было тогда уже под девяносто, и ей был поставлен смертельный диагноз. Америка продлила бабушке жизнь на 17 лет.
  Памятник Исааку Бабелю теперь стоит в Одессе.
  Памятник Антонине Пирожковой находится в Москве. Это станция метро "Маяковская", войдите в ее фойе, спуститесь по эскалатору вниз и задерите голову вверх. Да повыше.
  Там, на потолке, на фоне мирного советского неба проносятся самолеты, цветут яблони, пионеры запускают авиамодели в небо, и гипсовая девушка держит в гипсовых руках гипсовое весло.
   Первоначально станция планировалась с совершенно плоским потолком. Но бабушка сказала, что так хуже, она мгновенно рассчитала, какие балки лишние, какие нужно выбить, чтобы на потолке расположились аккуратные ниши, которые позже украсила мозаика Дейнеки.
  Они были "почти" коллегами.
  Антонина Пирожкова первая в СССР и чуть ли не в мире женщина инженер-метростроевец. И "инженер человеческих душ" Исаак Бабель.
  Рядом с 25-летней красавицей женой он выглядел особенно неказисто. Намного старше ее, в очках подозрительный тип.
  В очерке "Начало" Бабель рассказывал, как, приехав впервые в Петербург, снял комнату в квартире. Поглядев внимательно на нового жильца, хозяин приказал убрать из передней пальто и калоши. Двадцать лет спустя Бабель поселился в парижском предместье Нейи; хозяйка запирала его дверь на ночь на ключ боялась, что квартирант ее прирежет.
   "Они познакомились летом 32-го, спустя примерно год после того, как инженер Пирожкова узнала, что есть на свете такой писатель. Ее представили ему как "принцессу Турандот из конструкторского отдела"...
  За обедом Бабель упрашивал ее выпить водки, говорил, что женщина-строитель обязательно должна уметь пить... А она до этого в рот не брала спиртного.
  Антонина знала, что в эмиграции во Франции Бабеля ждут первая жена и крошечная дочь Наташа. Он же знал, что никогда отсюда не уедет. Лучше смерть!
   Бабушка почувствовала в деде великую доброту и нежность к людям. Хотя доброта Бабеля нередко граничила с катастрофой. Он раздавал всем подряд свои часы, галстуки, рубашки и говорил: "Если я хочу иметь какие-то вещи, то только для того, чтобы их дарить". Иногда он дарил заодно и ее вещи. Возвратясь из Франции, где гостил у первой жены, дед привез бабушке фотоаппарат. А через несколько месяцев один знакомый оператор, уезжая в командировку на Север, пожаловался Бабелю, что у него нет фотоаппарата. Бабель тут же отдал ему бабушкин, который никогда уже к нам не вернулся.
  Даря вещи, Бабель каждый раз чувствовал себя виноватым, но не мог остановиться, а Антонина никогда не показывала мужу, что ей жалко раздаренного.
  Супругой Бабель искренне восхищался. Говорил, что ордена в их семье получает жена. Иногда, рискованно шутя, звонил ей на ответственную работу и представлялся, пугая всех, что звонят из Кремля.
  После "Конармии" Бабель все чаще писал в стол. Метод соцреализма и светлое завтра с запускающими в небо авиамодели пионерами, без изюминки и надрыва, совершенно его не влекли.
  Но и не писать он не мог. "Главная беда моей жизни отвратительная работоспособность..."
  Когда начались аресты друзей, долго не мог понять: почему те, кто пятнадцать лет назад делал революцию, признаются на допросах в измене и шпионаже? "Я не понимаю, по словам жены, повторял Бабель. Они же все смелые люди".
  Родственники арестованных просили его хлопотать. Он покорно шел к знакомым начальникам, кто со дня на день сам мог стать добычей "черного воронка", разговаривал с ними, бессмысленно и долго, и понурым, чернее тучи, возвращался домой. Помочь он не мог.
   Это сейчас легко судить о том, кто прав, кто виноват и что бы мы сами сделали на их месте, продолжает Андрей Бабель. На самом деле никто и представить себе не способен, что это были за предложенные обстоятельства и как легко и просто ломали в те времена живых людей.
  Антонина видела, что муж страдает. Но что могла она? Только представить его сердце в разрезе, большое, израненное и кровоточащее. "Хотелось взять его в ладони и поцеловать".
  Просьбы и звонки не прекращались. Последние силы оставляли Бабеля. Маленькая дочка Лидочка по его просьбе подходила к телефону и взрослым голосом произносила: "Папы нет дома, как-то решив, что сказано слишком мало, совершенно по - бабелевски присочинила от себя: Потому что он ушел гулять в новых калошах".
  15 мая 1939 года за Бабелем пришли тоже.
  
  ЖИВ. ЗДОРОВ. В ЛАГЕРЯХ
  
  Его брали совершеннейшие трусы, говорит внук. Чекисты опасались, что Бабель станет сопротивляться, поэтому прикрылись во время ареста молоденькой женой. Они забрали бабушку из дома в пять утра, и заставили ехать с ними на дачу, где находился дед. Увидев ее, дед не пытался бежать или драться, дал себя обыскать. Из Переделкина на Лубянку их тоже везли в одной машине. Перестраховывались!
  Под суровыми взглядами, улыбнувшись Бабелю, Антонина сказала, что будет думать, что он просто уехал в Одессу.
  По Москве потом ходили слухи, что Бабель во время ареста отчаянно отстреливался... Наверное, ему бы понравилась эта героическая легенда.
  К инженеру же метростроя Антонине Пирожковой у органов претензий так и не возникло. Заступился ли за нее Каганович, чье имя тогда носило московское метро, либо советская власть решила, что в отличие от военачальников, писателей и режиссеров потеря высококлассного технаря может оказаться невосполнимой для обороноспособности страны?
  Антонина Пирожкова уцелела, встретив первый день войны в поезде, который шел на Кавказ. Под ее руководством там начиналось строительство столь необходимых для фронта и победы железнодорожных туннелей...
  В Москву с дочерью она приедет только в 44-м. Все эти годы твердо уверенная в том, что муж вернется...
   Дед был фаталист. Но история его смерти еще более таинственна и непонятна, чем вся его жизнь, продолжает Андрей Бабель. На прошения жены о том, где находится Бабель, ей приходил один и тот же ответ: жив, здоров, содержится в лагерях. Хотя обычная отписка на такие заявления умер в таком-то году.
  К ним являлись в гости бывшие политические, одни говорили, что сидели с Бабелем в одной камере, другие что были с ним на одной пересылке, что ели из одного котелка, эти люди называли бабушке имена их общих знакомых, щеголяли в разговоре "фирменными" бабелевскими словечками, которые он якобы просил передать жене...
  
  47-й год. 48-й. 50-й...
  "Жив. Здоров. Содержится в лагерях".
  Призрак Бабеля витал над Москвой. Будто бы выбирал свою смерть, примеривался к ней, еще неведомой и неосязаемой, и оценивал ее разные варианты с точки зрения литературного вкуса. То кто-то поведал, что Бабель умер от разрыва сердца на каком-то черном диване, то, что он пошел гулять во дворе лагеря и мирно скончался, сидя на лавочке под деревом...
  Эти размножающиеся с невероятной скоростью версии были еще более нелепы, чем официальные ответы. Послушав их, ничего не оставалось, кроме как верить в то, что Бабель жив.
  И каждый день пятнадцать лет после его ареста в любую минуту бабушка ждала звонка в дверь. Лишь в
   54-м ей официально сообщили, что ждать больше нечего... Дед не вернется. Он был расстрелян почти сразу же после своего ареста, в 40-м году, ему было всего 46...".
  Андрей Малаев - Бабель переводит дух. Это роман можно растянуть до бесконечности, а Бабель писал очень короткие и яркие рассказы разве могла его собственная судьба оказаться иной?
  Кому понадобилось столько лет вводить Антонину в заблуждение слухами о том, что муж "содержится в лагерях"? Кто подсылал к ней якобы "однолагерников" Бабеля? Какова была цель и смысл поддерживать столько лет в молодой женщине тлеющую надежду на встречу?
  Этого, наверное, никто и никогда не узнает.
  Андрей говорит, что всегда хотел прочитать "дело Бабеля". Он знал, что дед сидел в пыточной тюрьме, где практиковалось 52 способа изощренных истязаний над человеческим организмом. "Чем талантливее и знаменитее был заключенный, тем сильнее над ним издевались".
  "Я пытался влезть в шкуру деда, почувствовать то, что тот сам чувствовал в свои последние часы. Я приезжал в Донской крематорий и стоял на месте, где располагались печи, в которых сжигали тела убиенных...".
  В перестройку в "Огоньке" наконец напечатали отрывки из "дела Бабеля". Андрей журнал бабушке не показал. Та нашла его сама. Прочитала от корки до корки. В протоколе заседания Верховного суда СССР Бабелю перед оглашением смертного приговора дали последнее слово.
  Он попросил разрешить ему дописать последний рассказ".
  
  Последняя великая вдова
  
  Антонина Пирожкова прожила невероятно долгую по меркам страшного ХХ века жизнь 101 год. В далекой солнечной Флориде, на берегу океана, за тысячи километров от ветреной и жестокой Москвы.
  Оставшееся ей время 70 лет после гибели Бабеля она посвятила увековечению памяти мужа. Антонина Николаевна лично подготовила к изданию несколько книг о нем, написала и отредактировала воспоминания. В США на английском языке была издана книга ее мемуаров By His Side ("Годы, прошедшие рядом").
  Замуж второй раз она, общепризнанная красавица, так и не вышла.
  Вся их семья была весьма удивлена тем, когда в прошлом году в украинских СМИ прошла информация, что вдова Бабеля собирается сама приехать в Одессу и перерезать праздничную ленточку на первом в мире памятнике писателю...
  На самом деле Антонина Николаевна действительно надеялась дожить до его открытия, ведь средства на этот монумент собирали одесситы всего мира. Вдова писателя делала все возможное, чтобы это событие произошло как можно скорее.
  Но то деньги на постамент потеряются, то еще какие-то организационные сложности...
  Бабушка угасала буквально у нас на глазах. Сознание покидало ее, потом возвращалось. За неделю до смерти, когда мой сын Коля, ее правнук, вошел в комнату, она вдруг пришла в себя, улыбнулась и наговорила ему столько всего хорошего... до сих пор не может прийти в себя Андрей Малаев-Бабель. Бабушка умерла год назад в воскресенье, 12 сентября 2010 года, как и подгадала, не 11-го и не 13-го вкус не изменил ей, а потом мы точно высчитали, что в тот самый час, когда ее сердце остановилось, на другом конце мира, в Москве, знаменитый скульптор Франгулян замесил глину для памятника моему деду...
  
   Источники: ВСЕЛЕННАЯ ЛЮБВИ
  
  
   ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК
  
   ЖЕНЩИНЫ ОНОРЕ де БАЛЬЗАКА
  
  
  
  
  С именем великого французского писателя Опоре де Бальзака связано множество легенд, сопровождавших его как при жизни, так и после смерти. Одна из них касается аристократической частицы "де" в его фамилии. Биографы выяснили, что никакого права на нее Бальзак не имел. Но его жажда приобщиться к знатному роду была настолько велика, что пресловутая частица так и осталась в начертании имени человека, происходившего из простой крестьянской семьи. Самозванный фантазер победил, оставшись для потомков де Бальзаком. Вопреки всему, вымысел одержал победу над исторической правдой.
  
  Другая легенда из жизни гения, которая до сих пор будоражит умы поклонников и особенно поклонниц его творчества, куда более романтична. Это история любви великого писателя, находящегося на пике славы, и молодой польской аристократки Эвелины Ганской, жившей в далекой России. Когда читатель впервые знакомится с описанием событий той поры, его не покидает ощущение, что это главы из романа, написанного самим автором, - "Человеческой комедии".
  
  До тридцати лет он сторонился женщин. Бальзак, бурный и несдержанный в зрелые годы, в юности был робок до болезненности. Впрочем, избегал он женщин не из боязни влюбиться, нет, он страшился собственной страстности. К тому же Бальзак знал, что он коротконог и неуклюж от природы, что он будет смешон, если станет, подобно щеголям того времени, флиртовать с красавицами. Но это ощущение ущербности заставляло его вновь и вновь бежать от женщин в уединение к своему письменному столу.
  
  Природа обделила Бальзака красотой - он был коротконогим и неуклюжим. На балах ужасно боялся знакомиться с юными девушками, чтобы не показаться смешным. Может быть, поэтому молодые красотки его в то время не привлекали. Бальзак говорил своим друзьям: "Сорокалетняя женщина сделает для тебя все, двадцатилетняя - ничего!"
  
  Его первой любовью стала приятельница матери - Лаура де Берни - 45-летняя многодетная женщина. Оноре тогда едва исполнилось 22 года, и впоследствии он писал об этом романе: "Она была мне матерью, подругой, семьей, спутницей и советчицей. Она сделала меня писателем, она утешила меня в юности, она пробудила во мне вкус, она плакала и смеялась со мной, как сестра, она всегда приходила ко мне благодетельной дремой, которая утешает боль... Без нее я бы попросту умер... Никто не может сравниться с последней любовью женщины, которая дарит мужчине счастье первой любви".
  
  Поскольку на Бальзака титулы и аристократические фамилии всегда производили просто гипнотическое воздействие, то не удивительно, что следующей пассией молодого писателя стала вдова генерала герцогиня д'Абрантес. Несмотря на то что связь их длилась недолго, тщеславие молодого повесы было полностью удовлетворено, и следующее его увлечение некрасивой и хромой Зюльмой Карро было скорее для души. Тем не менее, в письме к ней Бальзак писал: "Четверть часа, которые я вечером могу провести у тебя, означают для меня больше, чем все блаженства ночи, проведенной в объятиях юной красавицы..." Он называл Карро самой лучшей из всех своих подруг. Эту дружбу писатель пронес через всю жизнь.
  
  С годами Бальзак все больше времени стал посвящать творчеству, он проводил за письменным столом по пятнадцать часов в сутки и уже не мог уделять амурным делам столько внимания, как в юности. Однако женщины сами искали знакомства со знаменитостью, забрасывая его письмами и мечтая о близких отношениях со своим кумиром. Среди адресатов были известнейшие женщины Парижа, такие как герцогиня Анриетта Мари де Кастри, дочь герцога де Мэйе, бывшего маршала Франции. Избалованный вниманием Бальзак однажды сделал такой вывод: "Гораздо легче быть любовником, чем мужем, по той простой причине, что гораздо сложнее целый день демонстрировать интеллект и остроумие, чем говорить что-нибудь умное лишь время от времени". Может быть, великий писатель так и остался бы холостяком и вечным любовником, если бы не одно событие, произошедшее в 1832 году.
  
   ЭВЕЛИНА ГАНСКАЯ
  
  В ворохе писем, пришедших на адрес Бальзака 28 февраля, его внимание привлекло послание из далекого русского города Одессы. Подписано оно было загадочным псевдонимом "Чужестранка". Содержание письма, а также почерк и манера написания выдавали в корреспондентке женщину из высших слоев общества. Излагая свои мысли но поводу нового произведения Бальзака "Шагреневая кожа", далекая почитательница со знанием дела критиковала писателя за отсутствие в этом произведении "былой утонченности чувств".
  
  Бальзак, заинтригованный посланием, решил подтвердить его получение через "Газетт де Франс". Через месяц. "Чужестранка" вновь прислала письмо, но назвать свое имя отказалась: "Для вас я чужестранка и останусь такой на всю жизнь". Однако она обещала любимому автору время от времени напоминать о том, что он обладает незаурядным талантом и потрясающей интуицией, которая позволяет ему так тонко чувствовать женскую душу. Несмотря на то, что ее дом находился за тысячу километров от Парижа, этой женщине казалось, что только Бальзак способен полностью понять ее, а она сможет открывать ему свои тайны. Анонимная корреспондентка просила лишь об одном: "Несколько ваших слов, напечатанных в "Котидьен" [единственной французской газете, которая в те времена выходила в России], вселят в меня уверенность, что вы получили мое письмо и что я могу и впредь безбоязненно вам писать. Подпишите: "О.Б."".
  
  Бальзак выполнил просьбу и 9 декабря 1832 года опубликовал короткое объявление: "Господин де Б. получил адресованное ему послание; он только сегодня может известить об этом при посредстве газеты и сожалеет, что не знает, куда направить ответ". После этого таинственная незнакомка наконец-то открыла свое имя. Это была графиня Эвелина Ганская, в девичестве Ржевусская, принадлежавшая к знатному польскому роду. В 1819 году она вышла замуж за Волынского предводителя дворянства Венцеслава Ганского, который был на 22 года старше ее, имел 21 000 гектаров земли и 3035 душ крепостных.
  
  
  
  Усадьба Э. Ганской в Верховне
  
  Новая поклонница очаровала Бальзака: она была молода (госпоже Ганской исполнилось 32 года, хотя она написала в письме, что ей 27), красива, сказочно богата и к тому же имела престарелого мужа. Последнее обстоятельство вынуждало прибегать к некоторым мерам предосторожности - письма в Украину отсылались в двойном конверте на имя Анриетты Борель гувернантки дочери госпожи Ганской, Анны, единственной, оставшейся в живых из пяти ее детей.
  
  Бальзак просто потерял голову. В тот период своей бурной жизни он действительно нуждался в сочувствии женщины, которую мог бы обожать и почитать издалека. Владелица поместья Верховни, жившая настолько далеко от Парижа, что просто не укладывалось в сознании, идеально подходила для этой роли. "Умоляю, - писал Бальзак, - расскажите мне подробнее, так ласково и вкрадчиво, как вы умеете, о том, как течет ваша жизнь, "час за часом; позвольте мне как бы стать очевидцем всего. Опишите мне места, где вы живете, все, вплоть до обивки мебели... Пусть мой мысленный взор... обращаясь к вам, повсюду вас находит; пусть видит вас склонившейся над вышиванием, над начатым цветком; пусть всякий час следует за вами. Если бы вы только знали, как часто усталый мозг жаждет отдыха, но отдыха деятельного! Как благотворны сладостные мечты, когда я могу сказать себе: "В эту минуту она там-то или там-то, она смотрит на такую-то вещь!" Ведь я считаю, что мысль способна преодолевать расстояния, что у нее достаточно силы, чтобы побеждать их! В этом мои единственные радости, ибо жизнь моя наполнена непрерывным трудом".
  
  Бальзак ничуть не преувеличивал. Он испытывал постоянную нехватку денег, кредиторы просто атаковали его. Писателю приходилось работать не над одним, а над целыми сериями романов: "Философские этюды", "Этюды о нравах". Но, несмотря на его потрясающую работоспособность, каждый раз оказывалось, что очередная книга не готова к назначенному издателем сроку. Постоянное физическое и моральное напряжение сказалось на здоровье гениального писателя. Доктор Наккар, лечащий врач Бальзака, настоятельно рекомендовал ему отдохнуть, и вторую половину апреля и первую половину мая 1833 года Оноре провел в Ангулеме. По возвращении в Париж писателя ожидали новые неприятности. Бальзак согласился напечатать в журнале "Эроп литерэр" несколько своих новых творений. Гослен и Мам, издатели, с которыми он сотрудничал ранее, пришли в ярость. Мам даже обратился по этому поводу в суд. Скандал был неминуем.
  Чтобы утешить Бальзака, госпожа Ганская решила повидаться с ним на нейтральной территории. Правда, Эвелина немного побаивалась этой встречи, поскольку о писателе ходило множество самых невероятных слухов.
  
  Одним словом, графиня уговорила мужа повезти ее в Швейцарию, в Невшатель - родной город гувернантки дочери. В то время каждый богатый русский дворянин отправлялся в путешествие в сопровождении целой свиты. С Эвелиной, кроме мужа, приехали дочь Анна, ее воспитательница, две старушки родственницы и многочисленные слуги.
  
  Чтобы оправдать свое отсутствие в Париже, Бальзак нашел вполне благовидный предлог: для реализации своей новой идеи - распространения книг по подписке, нужна была особая тонкая и прочная бумага, которую изготовляли в Безансоне, совсем рядом с Невшателем. Оноре приехал в Невшатель и остановился в гостинице "Сокол" - напротив дома, где расположились путешественники из России. Затем он отправил короткое письмо для Эвелины на имя Анриетты Борель: "Между часом и четырьмя я отправлюсь прогуляться по окрестностям города. Все это время я буду любоваться озером, которого совсем не знаю. Могу пробыть тут столько времени, сколько пробудете вы".
  
  С того времени сохранился рассказ, что во время прогулки Бальзак проходил мимо дамы, погруженной в чтение книги. Вдруг она выронила платок. Писатель наклонился поднять его и понял, что в руках у незнакомки его роман. Это было самое волнующее мгновение для обоих, ведь наконец-то они увидели друг друга наяву, а не в мечтах. В тот день на госпоже Ганской было платье из темно-фиолетового бархата, любимого цвета Бальзака.
  
  Однако на самом деле все обстояло несколько прозаичней. Десять лет спустя Оноре так вспоминал первую минуту их свидания: "Ах! Вы все еще не знаете, что произошло в моем сердце, когда, очутившись в глубине двора (каждый булыжник в нем, наваленные доски, каретные сараи навсегда врезались в мою память), я увидел в окне ваше лицо!.. Все поплыло у меня перед глазами, и, заговорив с вами, я будто оцепенел, точно поток, внезапно замедливший свой неудержимый бег, чтобы затем с новой силой устремиться вперед. Оцепенение это длилось два дня. "Что она обо мне подумает?" - в страхе повторял я про себя, точно помешанный". Перед взором писателя предстала молодая красивая женщина с весьма соблазнительными формами. У нее был "независимый и горделивый вид, в надменном лице угадывалось сладострастие".
  
  Самому же Бальзаку было чего опасаться, ведь, несмотря на весь свой талант, он был маленьким толстеньким человечком без передних зубов, с растрепанной прической. Ганская действительно была несколько разочарована. В своем первом письме после той памятной встречи она писала: "Ваша внешность ничего не может сказать о вашем пламенном воображении". Однако в ходе общения ум, красноречие, влюбленные глаза и добрая улыбка Оноре заставили ее забыть о неблагоприятном впечатлении. Гений снова стал гением.
  
  Единственное, что отравляло Бальзаку жизнь в Невшателе, так это присутствие там мужа возлюбленной. В письме к сестре писатель сетовал: "Я счастлив, бесконечно счастлив, как в мечтах, без всяких задних мыслей. Увы, окаянный муж все пять дней ни на мгновение не оставлял нас. Он переходил от юбки своей жены к моему жилету. К тому же Невшатель - маленький городок, где женщина, а тем более знатная чужестранка, не может и шагу ступить незаметно. Я чувствовал себя, как в горниле. Не выношу, когда на моем пути помехи... Но главное - это то, что нам двадцать семь лет, что мы на удивление хороши собой, что у нас чудесные черные волосы нежная шелковистая кожа, какая бывает у брюнеток, что наша маленькая ручка создана для любви, что в двадцать семь лет у нас еще совсем юное, наивное сердечко, - словом, мы настоящая госпожа де Линьоль, и мы так неосмотрительны, что можем броситься на шею милому другу при посторонних.
  
  Я уж не говорю тебе о колоссальных богатствах. Какое они имеют значение, когда их владелица - подлинный шедевр красоты!"
  
  Венцеслав Ганский довольно благосклонно отнесся к "случайной" встрече с известным писателем и даже проявил к нему некоторую симпатию. На Бальзака он производил впечатление человека довольно болезненного, что дало ему надежду на скорый брак с Чужестранкой. Влюбленные обменялись поцелуем и условились, что Бальзак на Рождество приедет повидаться с Ганской в Женеву.
  
  Возвратившись в Париж, писатель вновь окунулся в привычную суету, много работал, пытаясь расплатиться с кредиторами. Однажды удача улыбнулась ему - он заключил выгодный контракт на 30 тысяч франков, о чем не преминул похвастаться любимой. Направляя нежные послания в Россию, Оноре уверял Эвелину, что принес ей в жертву псе прежние свои увлечения. Но это было не совсем так. Поэтическая натура гения не могла чувствовать рядом с собой пустоту. Для вдохновения ему нужна была муза, роль которой периодически выполняли женщины разного возраста и происхождения. Не забывал он и своих старых подруг. От некоторых из них у гения подрастали дети. Одной из муз- Мари-Луизе-Франсуазе Даминуа - он посвятил роман "Евгения Гранде", над которым в то время работал.
  
  И все же Оноре с нетерпением ожидал рождественских каникул и мечтал о поездке в Швейцарию. Он отправлял пылкие послания на имя Анриетты Борель и "безобидные письма" на имя Эвелины, которые можно было прочитать ее супругу: "Сударыня, я не допускаю мысли, что дом Ганских может предать забвению дни, освещенные их милым и любезным гостеприимством, благодарное воспоминание о котором хранит дом Бальзаков. Соблаговолите, сударыня, передать вашему супругу мои уверения в самых теплых чувствах и в том, что я неизменно о нем вспоминаю".
  
  В назначенный срок Эвелина сняла в Женеве комнату для Бальзака в гостинице "Лук", а Ганские поселились в доме Мирабо неподалеку. У себя в номере Оноре обнаружил перстень, присланный Чужестранкой, и записку, в которой она спрашивала, любит ли он ее. Влюбленные писали друг другу по несколько раз в день и обменивались подарками. По вечерам Ганская тайком пробиралась в комнату гостиницы, и они подолгу говорили обо всем, что невозможно написать в письме.
  
  Сначала Эва отказывала Бальзаку в близости, она говорила ему о своей ревности к другим дамам, называла его "ветреным французом". Но напор и обаяние гения победили. 26 января он пишет Ганской: "Любовь моя, моя возлюбленная, твои ласки подарили мне новую жизнь!" Эвелина отвечала: "Только художники могут доставить женщине истинное наслаждение, ибо в их натуре есть нечто женское". Влюбленные строили планы на будущее. Совсем не желая зла Венцеславу Ганскому, они все же надеялись, что через 5-10 лет смогут навсегда соединить свои судьбы. Полтора прекрасных месяца пролетели, как одно мгновение.
  
  В середине февраля 1834 года Бальзак возвратился в Париж, а Ганские отправились в столицу Австрии. Бомбардировка письмами, полными нежных признаний, продолжилась с новой силой. Однажды два из них попали в руки мужа Эвы. Писателю вместо очередного романа пришлось срочно сочинять оправдание. По придуманной им версии госпожа Ганская в шутку попросила Бальзака написать образец настоящего "французского любовного послания". Что он якобы и не преминул выполнить. Хотя объяснение было не очень правдоподобным, Венцеслав Ганский не стал раздувать скандал. Переписка продолжалась. В начале следующего года Бальзак прислал Чужестранке рукопись только что оконченного романа "Отец Горио" со следующим посвящением: "Госпожа Э. Г. Все, что сделано руками мужиков, принадлежит их господам. Де Бальзак. Однако умоляю вас поверить, что, если бы даже я не должен был посвятить вам эту книгу в силу законов, которые распространяются на ваших бедных рабов, я положил бы ее к вашим ногам, движимый самой искренней привязанностью. 26 января 1835 года. Постоялец гостиницы "Лук" в Женеве".
  
  Оноре писал Эвелине обо всех своих новых задумках, обещал до ее отъезда в Верховню привезти рукопись только что оконченной "Серафиты". Тем временем доброжелатели сообщали госпоже Ганской о его новых романтических похождениях. В Париж летели письма, полные упреков в неверности. Бальзак понимал, что нужно самому поехать в Вену и наладить отношения, но работы было столько, что он жаловался: "Я словно коза, привязанная к колышку. Когда, наконец, капризная рука Фортуны освободит меня от пут? Не знаю. Воздух Парижа убивает меня, тут меня терзают упорный труд, различные обязательства, враги! Мне нужен тихий оазис".
  
  В мае Бальзак попросил Ганских отложить их отъезд на родину и вырвался на четыре дня в Вену. Однако встреча была омрачена тем, что им так и не удалось выяснить отношения наедине. Всего несколько мимолетных поцелуев не смогли уверить Эвелину в неизменности его чувств. Венцеслав Ганский спешил возвратиться в свою вотчину, а разочарованный Бальзак - в Париж: "Посылаю вам тысячу поцелуев, ибо мною владеет столь сильное желание, что все мимолетные ласки только разжигают его. Видно, нам не удастся побыть наедине ни одного часа, ни одной минуты. Эти препятствия до такой степени воспламеняют меня, что, думается, мне стоит ускорить свой отъезд".
  
  Оноре продолжал слать Чужестранке письма, полные уверений в любви и жалоб на беспросветный труд за письменным столом, который поглощает все его силы и здоровье: "Никогда еще я не чувствовал себя столь одиноким, никогда еще я так ясно не сознавал, что трудам моим не будет конца... Природа создала меня для любви и нежности, а по воле судьбы мне приходится только описывать свои желания, вместо того чтобы их удовлетворять". Однако писатель опять лукавил. Здоровье его действительно пошатнулось, но оставить без внимания женщин, которые добивались его благосклонности, Оноре не мог. Новые ощущения помогали ему как романисту лучше отразить на страницах книг современную жизнь. Письма же в Верховню были наполнены заверениями в преданности: "В моей жизни не только нет места для неверности, а скажу даже, нет и помыслов о ней... Вот уже месяц я не бывал в Опере... А ведь у меня, кажется, абонирована ложа у Итальянцев... Парижанки до того страшат меня, что, спасаясь от них, я сижу за работой с шести часов утра до шести вечера".
  
  Однако сердце Чужестранки подсказывало, что в разлуке с нею любимый не будет вести целомудренный образ жизни. Ответы из России приходят все реже и становятся сухими и натянутыми. Ганский тоже не торопится умирать, а Бальзаку уже стукнуло сорок лет. Оноре ощущал, как Эва отдаляется от него - она всецело переключилась на воспитание своей любимой дочери Анны, а письма в Париж пишет раз в полгода. В отчаянии Бальзак обратился к "прославленному колдуну" Балтазару, и тот предсказал, что через полтора месяца он получит весть, от которой изменится вся его судьба.
  
  В начале 1842 года пришло письмо, в котором сообщалось, что Венцеслав Ганский скончался. Бальзак был счастлив - Эвелина наконец-то свободна! Однако сама Чужестранка пребывала в растерянности и искренне сожалела о случившемся. Ведь после смерти мужа ей придется заниматься делами по управлению имением, в которые она раньше не вникала. Кроме того, родня мужа была недовольна тем, что Ганский предоставил жене в пожизненное пользование все свое состояние. Родственники только и ждали какого-нибудь промаха с ее стороны. Чужестранка запретила Бальзаку приезжать к ней и умоляла, чтобы присланные ею письма не попали в чужие руки. Эвелина очень боялась, что, если она вступит во второй брак, у нее отнимут дочь. Она не перенесла бы этой разлуки. Была и другая причина столь решительного отказа от отношений с Бальзаком - за те семь лет, что прошли с момента их первой встреч и, Чужестранка постарела и не была уверена, что будет нравиться возлюбленному. Вскоре из России пришло письмо, которое сразило писателя наповал. Ганская писала: "Вы свободны".
  
  
  
  Бальзак не хотел мириться с потерей своей мечты, его любовь к Эве разгорелась с новой силой. Он писал в то время Ганской: "Я стану русским, если вы не возражаете против этого, и приеду просить у царя необходимое разрешение на наш брак". Бальзак решил поехать в Санкт-Петербург и помочь Эве выиграть судебный процесс по вступлению в наследство. Перед поездкой он срочно выполнял договоры с издательствами и зарабатывал деньги на дорогу.
  
  Оноре прибыл в российскую столицу летом 1843 года: "Я приехал 17 июля и около полудня уже имел счастье видеть и приветствовать свою дорогую графиню Эву в доме Кутайсова на Большой Миллионной, где она живет. Я не видел ее со времени свидания в Вене, но нашел, что она так же прелестна и молода, как тогда". Чтобы не скомпрометировать Эвелину, писатель поселился в доме Титрова. Обоим казалось, что снова вернулась молодость. Записки, которые приносили от Бальзака в дом Кутайсова, были полны нежности и счастья: "Дорогая кисонька... Обожаемый мой волчишка... Волчок тысячу раз целует своего волчишку... Буду у тебя через час..." Состояние влюбленности благотворно сказалось на самочувствии гения. Он мог теперь работать без крепкого кофе и чувствовал себя гораздо лучше, чем в Париже. Впервые Бальзак без оглядки на мужа наслаждался близостью с любимой женщиной. Он уверял Ганскую: "Я люблю так, как любил в 1819 году, люблю в первый и единственный раз в жизни..."
  
  Дела вынудили писателя вернуться во Францию. Теперь он жил одной мечтой: хоть бы Эвелина поскорее подписала полюбовную сделку, закончила судебную тяжбу и приехала к нему! На стене в его доме теперь висит пейзаж, где изображена Верховня, а на столе стоит миниатюрный портрет Эвы кисти Дафинжера.
  
  Как только Ганская выиграла процесс, она выехала из России в Дрезден. Сюда к ней примчался Бальзак и увез в Канштадт на воды, прописанные Эвелине, а затем в Париж. Бальзак поселил Чужестранку в своем доме и даже пообещал уволить экономку, отношение которой к хозяину показалось Эве подозрительным.
  
  Зиму Чужестранка пожелала провести в Италии. Эта поездка стала высшей точкой их отношений: "Но Лион, ах, этот Лион! Там я увидел, как мою любовь превзошли прелесть, очарование, нежность, совершенство ласк и сладость твоей любви, обратившей для меня слово "Лион" в некое волшебное заклинание, которое в жизни человеческой становится священным, ибо стоит произнести его - и перед тобой отверзается небо..." В эти полгода Бальзак очень мало писал. Казалось, писателю не было до этого никакого дела. Ведь Эвелина наконец пообещала выйти за него замуж и даже сообщила потрясающую новость - Оноре будет отцом. Бальзак не сомневался, что это будет сын, и он назовет его Виктор-Оноре.
  
  Бальзак присмотрел и купил дорогой особняк для будущего семейного гнездышка. Опять влез в огромные долги, но в расчете на наследство Эвелины продолжал его обустраивать по самому высшему классу. Эву такая расточительность очень беспокоила. Свадьба откладывалась. Ганская не хотела назвать настоящую причину отсрочки. Она не могла признаться любимому, что родилась в 1800 году, а не в 1806-м, как говорила. В сорок шесть лет женщине неприятно признаваться в таком обмане. Второй причиной было то, что Оноре не мог вести денежных дел и постоянно сидел в долгах. Она решила родить втайне, доверить ребенка Бальзаку и уехать в Верховню.
  
  Но внезапно в Дрездене Эвелина тяжело заболела и слегла. Начались преждевременные роды, в которых она потеряла ребенка. Бальзак испытал огромное потрясение: "Я уже так полюбил своего ребенка, который родился бы от тебя! В нем была вся моя жизнь..." Чужестранка хотела уехать на родину, а Бальзак утверждал, что если они не поженятся в июле 1847 года, он за себя не ручается: "Горе меня сгложет, или я сам наложу на себя руки, чтобы покончить с такой жизнью". Эва сжалилась и перед отъездом приехала на два месяца в Париж. Они снова были счастливы. Писатель забросил свою работу и развлекал дорогую гостью, как мог, а она ругала его за непомерную расточительность и легкомыслие. Два с половиной месяца закончились, и Бальзаку снова оставалось только одно: ждать и надеяться.
  
  Вдали от парижских вольностей Эвелина снова засомневалась в целесообразности дальнейших отношений. И все-таки любовь преодолела страх перед родственниками и общественным мнением. Чужестранка разрешает Бальзаку приехать в Россию. Оноре тут же бросается оформлять документы и отправляется в дорогу.
  
  13 сентября 1847 года Бальзак прибыл в Верховню. Благодаря писательской известности путешествие прошло вполне благополучно. В письме во Францию он пишет о владениях Ганских: "Дом у них - настоящий Лувр, а поместье - величиной с наши департаменты". Ему отвели прекрасное помещение, состоявшее из спальни, гостиной и кабинета. Но главное - с ним была его Чужестранка. Она окружила его любовью и создала все условия для работы. Чтобы развлечь дорогого гостя, она свозила его в Киев, этот Северный Рим. Бальзак чувствовал, какое благотворное действие на его истощенное здоровье оказывает жизнь в Верховне, и хотел как можно дольше оставаться здесь. Но финансовые дела вынудили его в самые морозы тронуться в обратный путь. Эвелина подарила любимому лисью шубу и дала 90 000 франков на погашение долгов.
  
  Зимой 1848 года в Париже было неспокойно. Театр и литература во время беспорядков не могли его больше кормить, и писатель решил возвратиться к Ганской. Нужно было только достать денег на дорогу. Бальзак пишет ей: "Чувствую, как постарел. Работать становится трудно, в светильнике остается немного масла, лишь бы он в силах был осветить последние рукописи, которые я собираюсь завершить. Пять-шесть пьес для театра все могут уладить, а мозг мой еще достаточно живо работает, чтобы я мог их написать... С какой радостью я отдал бы все свои драмы за то, чтобы попить с вами чайку за большим, покрытым клеенкой столом в вашей столовой, а я должен ждать, когда поставят мою пьесу и подымится занавес в угоду бестолковой публике, которая меня освищет!.."
  
  В сентябре, получив разрешение священника приходской церкви на бракосочетание в одной из польских епархий, Бальзак поехал к своей "полярной звезде". Он решил даже принять русское подданство, если того потребуют обстоятельства. Писатель ощущал себя чужим в революционном Париже. Он был болен и чувствовал потребность в сочувствии и любви. Оноре искренне надеялся, что супружество и уединение в украинской глуши вернет ему силы душевные и физические.
  
  Конец 1848 года и весь следующий год Бальзак прожил н Верховне. Его поселили в тех же комнатах и приставили слугу - великана Фому Губернатчука, который разводил огонь в камине, чтобы "пану" было тепло. Чужестранка снова решала финансовые проблемы писателя. Разумеется, она не была довольна его долгами, ведь свои поместья снова отдала дочери, оставив себе только пожизненную ренту. Но и отказать ему в помощи тоже не могла. Иногда ее терзали сомнения, сможет ли она сохранить свое материальное положение, связав свою судьбу с Бальзаком? Смогут ли они расплатиться с долгами после окончания обустройства парижской усадьбы? Именно эти мысли заставляли ее откладывать свадьбу.
  
  Тем временем Бальзак тяжело заболел. Он не мог ходить, ему тяжело было даже поднять руку - сразу начиналось удушье. Врачи поставили диагноз: гипертрофия сердца. Требовалось длительное лечение, по мнению врачей, около шести месяцев. Кроме того, зимой 1850-го писатель сильно простудился и у него начался бронхит. Три недели Бальзак не выходил из спальни, и бессменной и самой внимательной сиделкой при нем была госпожа Ганская.
  
  В марте 1850 года Оноре оправился от болезни и мог доехать до Бердичева, где должно было состояться бракосочетание. До последней минуты он не был уверен, что свадьба состоится. И все же отправил матери в Париж распоряжение, чтобы к их приезду в доме "в жардиньерках стояли "красивые-красивые цветы", а в вазах- кустики капского вереска". Эвелина тоже до последнего дня сомневалась в правильности своего решения, но любовь и жалость к больному победили. Свадьба состоялась 14 марта, в семь часов утра, в Бердичевском костеле Святой Варвары.
  
  
  
  После церемонии все вернулись обратно в Верховню. Бальзак, измученный дорогой, задыхался, а пятидесятилетняя новобрачная страдала от приступа подагры. В таком состоянии супруги не могли и думать о свадебном путешествии, его пришлось отложить до конца апреля. Чтобы вписать госпожу Бальзак в паспорт мужа и получить визу на выезд из Российской империи, нужно было съездить в Киев. Во время этой вынужденной поездки писатель получил воспаление глаз. Снова пришлось лечиться. Только 25 апреля "молодые" тронулись в путь.
  
  После долгого и утомительного путешествия тихим майским вечером супруги прибыли в Париж. Эва писала своей дочери: "Бильбоке доехал в таком ужасном состоянии, в каком ты никогда его не видела. Он ничего не видит, не может ходить, то и дело теряет сознание". На следующий же день доктор Наккар созвал консилиум. Врачи назначили кровопускание, слабительное и мочегонное; предписали избегать всяких волнений, говорить мало и вполголоса. Доктора установили, что болезнь сердца развилась и приняла угрожающий жизни характер.
  
  Бальзак почти совсем ослеп, и жена записывала за ним под диктовку. Эта работа, медицинский уход, домашние хлопоты поглощали все время новобрачной. Она едва успевала несколько минут погулять в садике, чтобы подышать воздухом. Состояние больного все ухудшалось. В воскресенье, 18 августа 1850 года, в девять часов утра аббат Озур соборовал Бальзака. Госпожа де Бальзак, измученная трехмесячной бессонницей, пригласила сиделку. Ночью великий писатель умер. Таким трудом добытое счастье ускользнуло из его рук точно так же, как оно не раз ускользало от героев его знаменитых романов. В надгробной речи Виктор Гюго сказал: "Этот могучий и неутомимый труженик, этот философ, этот мыслитель, этот гений прожил среди нас жизнь, полную грез, борьбы, схваток, битвы, - жизнь, которой во все времена живут все великие люди".
  
  А чужестранка осталась верна своей супружеской клятве. После смерти писателя она оплатила все его долги и, кроме того, взяла на себя содержание матери Бальзака, хотя у той были и другие дети. Почти все состояние графини Ганской ушло в руки кредиторов, но имя великого писателя осталось незапятнанным.
  
   Источник: истории любви, XIX век
  
  
   ЛАУРА де БЕРНИ
  
  
  
  Летом 1836 года умерла мадам де Берни - ангел дружбы, сопутствовавший Бальзаку в течение пятнадцати лет. Отчаяние его было безгранично. Он мог одухотворять литературных героев, давать им жизнь и приговаривать к смерти на страницах романов, но над действительной жизнью оставался не властен. Бальзак мог упрекнуть себя только в том, что его не было около умирающей в ее последний час... Ведь она так много значила для него, став "не только возлюбленной, но и великой любовью". Она стала для него тем, "чем была Беатриче для флорентийского поэта и безупречная Лаура для поэта венецианского - матерью великих мыслей, скрытой причиной спасительных поступков, опорой в жизни, светом, что сияет в темноте, как белая лилия среди темной листвы", - признавался писатель.
  ...Габриэль де Берни, отпрыск древнего дворянского рода и сын губернатора, был советником имперского суда. Происхождение его супруги, гораздо более молодой, чем он, кажется весьма любопытным. Ее отец, Филипп Йозеф Гиннер, потомок старинного семейства немецких музыкантов, имел счастье снискать особое покровительство Марии - Антуанетты, которая выдала за него свою преданную камеристку Маргариту де Лаборд.
  Семеро ребятишек резвились в просторном сельском доме господина де Берни - соседа семейства Бальзаков. Родители не очень серьезно относились к литературным упражнениям молодого Оноре и заставляли его обучать наукам младшего брата Анри. Александр де Берни - почти однолеток Анри Бальзака, и двадцатидвухлетний Оноре все чаще спешил в уютный дом семейства Берни, чтобы заниматься там репетиторством.
  "Вскоре Бальзаки начинают кое-что подмечать, - рассказывает Стефан Цвейг в своей книге о французском классике. - Во-первых, Оноре, даже когда он не дает уроков, отправляется к Берни и проводит там дни и вечера. Во-вторых, он начал тщательнее одеваться, стал дружелюбней, доступней и гораздо приветливей. Мать без труда разрешает нехитрую загадку. Ее Оноре влюблен, и совершенно ясно, в кого. У мадам де Берни, кроме замужней дочери, есть прелестная дочурка Эммануэль, лишь на несколько лет моложе Оноре. "Она была изумительной красоты, настоящий индийский цветок!" - пишет Бальзак двадцать лет спустя. Семейство, довольное, ухмыляется. Это, право, не так уж скверно и, во всяком случае, самое разумное из всего, что до сих пор предпринимал этот удивительный парень, ибо семейство де Берни занимает гораздо более высокое положение в свете и к тому ж весьма состоятельно (обстоятельство, которое матушка Бальзак никоим образом не упускает из виду). Женившись на девушке из столь влиятельной семьи, Оноре немедленно займет видное положение в свете, и, стало быть, ему откроется куда более почтенное занятие, чем оптовое производство романов для мелких издателей".
  Но дело оказалось вовсе не в прелестной юной девушке, а в матери, Лауре де Берни. Именно материнское начало, которое Бальзак все свое детство так тщетно искал в матери, и было тем, чего он жаждал и что обрел в этой женщине.
  Позднее в "Мадам Фирмиани" Бальзак поведал читателям, какой радостью может обернуться подобная встреча родственных душ:
  "Имели ли вы счастье встретить женщину, чей гармонический голос придает словам удивительное очарование, распространяющееся и на все ее поведение? Женщину, которая умеет и говорить и молчать, которая с нежностью обращается к вам, которая всегда удачно выбирает слова и изъясняется возвышенным языком?.. В ее доме все улыбается нам; воздух, которым мы дышим, кажется воздухом отчизны".
  "Столь кроткая, столь матерински мягкая женщина в юности отнюдь не была святой, - подчеркивает С. Цвейг. - Едва выйдя замуж, она пережила свой первый пылкий роман с черноволосым юным корсиканцем, и роман этот вряд ли был последним. Злые языки болтают даже, что двое младших детей только значатся отпрысками ее дряхлого, полуслепого супруга. Но г-жа де Берни сознает, сколь нелепо в сорок пять лет, на глазах взрослых детей вступить в связь с молодым человеком, моложе ее собственной дочери. К чему снова погружаться в сладостный омут? Ведь такая любовь не может длиться вечно. И вот в не дошедшем до нас письме она пытается ввести необузданное чувство Бальзака в рамки возвышенной дружбы..."
  Ее усилия оказались тщетными. В маленьком городке, где все тайное быстро делается явным, частые визиты юного Оноре к г-же де Берни вскоре стали предметом оживленных толков и злорадных сплетен. В семействе Берни они вызвали скандалы: трем юным дочерям было мучительно видеть, как их мать обманывает почти слепого отца, и они сделали все от них зависящее, чтобы ее любовнику пребывание в их доме стало невыносимым.
  Они вряд ли достигли своей цели, настолько счастлив был начинающий писатель. "Первый успех у женщины сделал Бальзака мужчиной, - подчеркивает С. Цвейг. - Уже не родительский дом, а дом мадам де Берни становится для него родным. Никакие заклинания, никакие упреки, никакие истерики под отчим кровом, никакие досужие сплетни и россказни жителей городка не могут сломить его волю свободно и страстно принадлежать женщине, любящей его.
  И когда потом, десять лет спустя, эта дружба, эта любовь к "нежной", к "единственной избраннице", эти отношения, которые целое десятилетие, с 1822 по 1833 год, то есть до тех пор, пока ей минуло пятьдесят пять лет, оставались чувственно-интимными, тихо разрешатся в одной только дружбе, привязанность и верность Бальзака станут, пожалуй, еще глубже и прекраснее".
  Материнская нежность возлюбленной, ее облик и удивительный характер навсегда запечатлены писателем в его романе "Лилия долины". В том самом романе, в предисловии к первому изданию которого Бальзак изо всех сил отрекался от какой-либо автобиографичности:
  "Лилия долины" - наиболее значительное из тех сочинений, где автор избрал "Я", чтобы следовать извилистому течению более или менее правдивой истории. Поэтому он считает необходимым объявить, что здесь он ни в коей мере не выводил самого себя".
  И все же...
  Все, что написано Бальзаком о госпоже де Берни, - и при жизни ее, и после ее смерти, - как верно заметил С. Цвейг, сливается в единую, всепоглощающую благодарственную песнь во славу этой "великой и возвышенной женщины".
  Госпожа де Берни не сожалела о прошлом. Ее жизнь с того момента, как она встретила Бальзака, была озарена сиянием самоотверженной любви. В этом ее отличие от добродетельной бальзаковской героини в "Лилии долины", сожалевшей на смертном одре о несбывшемся. В остальном же графиня де Морсоф была создана по ее подобию. Впрочем, сам Бальзак считал, что его героиня - "чарующий образ женщины", "небесное создание" - лишь бледная копия мадам де Берни.
  Каким единственным и неповторимым счастьем была для писателя встреча с такой женщиной, он высказал в бессмертных словах: "Ничто не может сравниться с последней любовью женщины, которая дарит мужчине счастье первой любви".
   Мари д`Агу
   Возлюбленные, музы известных людей
  
   ГЕРЦОГИНЯ д"Абрантес
  
  
  
  Лора Жюно, герцогиня д'Абрантес. Фрагмент литографии Тьерри Фрере с
  картины Жюля Бойли. 1836
  
   Урождённая Лора Мартен де Пермон, дочь Шарля Мартен де Премона и его жены Панории, которой во время её вдовства молодой Наполеон Бонапарт делал предложение - так, по крайней мере, утверждала её дочь Лора в своих знаменитых мемуарах ("Memoires ou souvenirs historiques"). Пермоны были дальними родственниками Бонапартов, в их доме умер отец Наполеона. Семья Пермон переехала в Париж, и Бонапарт посещал их дом после падения якобинской диктатуры.
   В 1800 году Лора вышла замуж за Жюно. Она сразу же вступила в высший свет Парижа, и стала известна своей красотой, остроумием и экстравагантностью. Первый консул прозвал её "petite peste", но относился к ней и Жюно дружески, щедро одаривая супругов, что не помешало мадам Жюно изобразить его насмешливо и даже клеветнически в своих воспоминаниях.
  
  
  
  М. Жерар- Герцогиня д"Абрантес и генерал Жюно.
  
  Сопровождала Жюно в Лиссабон в 1806 году, вела там расточительный образ жизни. По этой причине Жюно, возвратившийся в Париж, был обременён долгами, размер которых, несмотря на все его старания уменьшить не удалось. В конце 1807 года мадам Жюно снова присоединилась к мужу в столице Португалии.
  
   В 1814 году примкнула к противникам Наполеона. Некоторое время была близка с Меттернихом. В 1815 году Лора Жюно провела некоторое время в Риме, вращаясь в обществе людей искусства. По возвращении в Париж пыталась вести светский образ жизни, но после смерти мужа остался миллионный долг. Герцогиня распродала всё имущество, получив небольшое пособие, поселилась в Версале и занялась литературным трудом. Там в 1825 году с герцогиней свела знакомство сестра Бальзака Лора Сюрвиль, которая и представила брата Лоре д'Абрантес. Герцогиня стала любовницей молодого писателя. Именно Бальзак подал мысль Лоре д'Абрантес написать мемуары и помогал в работе над ними. Воспоминания были опубликованы в Париже в 1831-1834 в 18 томах и были многократно переизданы. Виржини Ансело писала о герцогине в своих воспоминаниях:
  
  Эта женщина видела Наполеона, когда он был ещё никому не известным молодым человеком; она видела его за самыми обыденными занятиями, потом на её глазах он начал расти, возвеличиваться и заставил говорить о себе весь мир! Для меня она подобна человеку, сопричисленному к лику блаженных и сидящему рядом со мной после пребывания на небесах возле самого Господа Бога.
  
  Некоторое время герцогиня жила в Аббеи-о-Буа, где в отдельном монастырском корпусе находились квартиры знатных дам "искавших уединения". Мадам Рекамье держала в Аббеи-о-Буа салон. Благодаря Лоре д'Абрантес Бальзак был принят там.
  
  Последние годы жизни нуждалась, умерла в доме престарелых в 1838 году.
  
   ЗЮЛЬМА КАРРО
  
  
  
  Примерно в то же время, когда завязываются недолгие отношения с герцогиней д'Абрантес, в жизнь Бальзака входит другая женщина, Зюльма Карро, - лучшая, достойнейшая, благороднейшая, чистейшая и, вопреки всем разделяющим их верстам и годам, продолжительнейшая из его привязанностей.
  
  Сверстница его любимой сестры Лауры, Зюльма Туранжен в 1816 году вышла замуж за артиллерийского капитана Карро, человека "строжайшей честности", нравственные достоинства которого по причине совершенно исключительного невезения не были должным образом вознаграждены. Во времена Наполеона, в годы, когда его коллеги на полях сражений и в министерских кабинетах, использовав военную конъюнктуру, сделали головокружительную карьеру, этот честный и отважный офицер имел несчастье попасть в плен и много лет провести "на понтонах" - то есть в английской плавучей тюрьме. Когда, наконец, его обменяли, было уже слишком поздно. Офицеру в небольших чинах, который пребывал в плену и не имел случая завязать важные связи, офицеру, у которого не было боевых наград, так и не смогли найти достойное применение. Сначала его ткнули в маленький провинциальный гарнизон, потом назначили управляющим государственным пороховым заводом. Супружеская чета Карро ведет скромное и неприметное существование.
  
  Зюльма Карро, некрасивая хромая женщина, не любит своего супруга, но питает величайшее уважение к его благородному характеру и глубоко соболезнует человеку, преждевременно сломленному неудачами и утратившему вкус к жизни. Верная ему, она делит свои заботы между ним и своим сыном, и, так как это женщина, наделенная недюжинным умом и воистину гениальным сердечным тактом, она умеет даже в провинциальной глуши собрать вокруг себя тесный кружок порядочных, почтенных, хотя ничем особенным и не выдающихся людей. Среди них был и тот капитан Периола, которого впоследствии особенно полюбил Бальзак и которому он будет обязан важными сведениями для своих "Сцен военной жизни".
  
  Встреча Зюльмы Карро с Бальзаком в доме его сестры была счастьем для обоих - для нее и для Бальзака.
  
  Для умной и гуманной женщины, чей духовный уровень значительно превышал уровень людей ее круга и даже уровень прославленных литературных коллег и критиков Бальзака, было настоящим событием встретить в своем маленьком мирке человека, в котором она столь же быстро распознала гениального писателя, как и ослепительно сияющее человеческое сердце. А для Бальзака, в свою очередь, счастливый случай приобрести знакомый дом, куда, изнемогая от работы, затравленный кредиторами, исполненный отвращения к финансовым делам, он может убежать и где его не станут ни осыпать восторгами, ни выставлять тщеславно напоказ. Там всегда к его услугам комната, где он трудится без помех, а вечером его ожидают сердечные, дружески расположенные к нему люди, и он может запросто поболтать с ними и вкусить счастье полного доверия. Здесь он работает засучив рукава, не опасаясь оказаться в тягость. Сознание, что у него всегда есть убежище, где он может вкусить столь необходимый отдых после безмерно напряженной работы, заставляет его уже за много месяцев до своих поездок в гарнизон, где служит Карро - в Сен-Сир, в Ангулем или Фрапель, - мечтать о них. Проходит немного времени, и Бальзак начинает постигать душевное величие этой совершенно никому неведомой и безвестной женщины, внутренняя гениальность которой заключается в удивительной способности к самопожертвованию и в душевной прямоте.
  
  Так начинаются отношения, прекраснее и чище которых вообразить невозможно. Сомнения нет, что Зюльма Карро и как женщина ощущает неповторимое обаяние этой личности, но она держит свое сердце в узде. Она знает, что могла бы стать настоящей подругой для этого не ведающего покоя человека, женщиной, способной полностью стушеваться перед этой выдающейся личностью, неприметно снять с его плеч все тяготы жизни, облегчить ему существование.
  
  "Я была женщиной, предназначенной тебе судьбой", - пишет она ему однажды.
  А он признается ей в свой черед:
  "Мне нужна была такая женщина, как ты, женщина бескорыстная".
  
  И еще:
  
  "Четверть часа, которые я вечером могу провести у тебя, означают для меня больше, чем все блаженство ночи, проведенной в объятиях юной красавицы..."
  
  Но Зюльма Карро слишком проницательна, она знает, что у нее нет женской привлекательности, способной навсегда привязать человека, которого она ставит превыше всех. А, кроме того, для такой женщины, как она, невозможно обманывать мужа или покинуть его: ведь она для него все в жизни. И поэтому все свое честолюбие Зюльма направляет на то, чтобы подарить Бальзаку дружбу, "святую и добрую дружбу", как говорит писатель, дружбу, свободную от всякого тщеславия и корысти. Дружбу, которую никогда не нарушит и не омрачит эротическое влечение.
  
  "Я не хочу, чтобы хоть крупица эгоизма вкралась в наши отношения".
  
  Зюльма не может быть для него и наставницей и возлюбленной, как мадам де Берни. И она хочет быть уверенной, что сферы эти навсегда четко разграничены. Только тогда сможет она стать настоящей помощницей во всех его делах.
  
  "Господи! - восклицает Зюльма. - Почему судьба не перенесла меня в тот город, в котором вынужден жить ты! Я подарила бы тебе всю дружбу, которую ты ищешь. Я сняла бы квартиру в том доме, где ты живешь... Это было бы счастье в двух томах".
  
  Но поскольку никому не дана возможность разделить свою жизнь на чувственное и духовное начало, Зюльма внутренне ищет для себя выхода:
  
  "Я усыновлю тебя".
  
  Думать о нем, заботиться о нем, быть его советчиком - вот что хочет она сделать своей задачей. Как все женщины в жизни Бальзака, она тоже чувствует потребность отдать свою материнскую любовь этому ребенку-гению, не умеющему управлять своей судьбой. И действительно, у Бальзака (даже если вспомнить о всех современных ему прославленных критиках и художниках) никогда не было лучшего и более честного советчика во всех вопросах искусства и жизни, чем эта маленькая безвестная женщина, застрявшая в провинции, ведущая банальное супружеское существование.
  
  Когда произведения Бальзака уже вошли в моду, но нисколько еще не были поняты (1833 г.), Зюльма пишет ему письмо, проникнутое той непоколебимой честностью, которая отличает каждое ее слово:
  
  "Ты лучший писатель нашего времени и, как я считаю, значительнейший писатель всех времен вообще. Тебя можно сравнить только с одним тобою, и все другие рядом с тобой кажутся второстепенными".
  
  И тут же добавляет:
  
  "И, несмотря на это, дорогой мой, я боюсь присоединить свой голос к тысячеголосому хору, который поет тебе хвалу".
  
  Ибо она обладает удивительно верным чутьем, и ее страшит сенсационный успех, мода на Бальзака. Она знает величие его сердца, она любит, "в сущности, хорошего и доброго Бальзака", который "прячется за всеми его муслиновыми занавесками, кашемировыми шалями и бронзовыми бюстами", и поэтому она (не без основания) страшится, что снобистский успех в салонах и материальный - у издателей - может стать роковым для таланта и характера Бальзака. Честолюбие Зюльмы заключается в том, чтобы этот гений, чью неповторимость она распознала раньше всех, сумел выявить свои лучшие, свои богатейшие возможности.
  
  "Я одержима желанием видеть тебя совершенным, - признается Зюльма, - и совершенство это нечто абсолютно иное, чем модные и салонные успехи (о которых я сожалею, ибо они испортят тебя для будущего), совершенство, в котором должна состоять твоя истинная сила, твоя грядущая слава, а о ней я и думаю. И она для меня столь важна, как если бы я носила твое имя или стояла так близко к тебе, что меня озаряли бы ее лучи".
  
  Она возлагает на себя обязанность стать творческой совестью человека, величие и благородство которого она знает, как знает и его опасную склонность растрачивать себя на пустяки и откликаться с ребяческим тщеславием на светскую лесть.
  
  Рискуя утратить эту дружбу, величайшее достояние ее жизни, она с удивительной прямотой высказывает ему и свое несогласие и свое одобрение в отличие от всех этих княгинь и великосветских красавиц, которые без разбора хвалят модного писателя за все подряд.
  
  Много воды утекло с тех пор, но все разумные суждения и критические высказывания Зюльмы сохранили свое значение. Еще сегодня, столетие спустя, каждая похвала и каждое порицание, вынесенное этой безвестной ангулемской капитаншей, гораздо значительнее всех безапелляционных приговоров Сент-Бёва36 и всех вердиктов присяжной критики.
  
  Зюльма восхищается "Луи Ламбером", "Полковником Шабером", "Цезарем Бирото" и "Эжени Гранде" и в то же время ей чрезвычайно не нравятся раздушенные салонные истории вроде "Тридцатилетней женщины". "Сельского врача" она чрезвычайно справедливо считает тягучим и перегруженным напыщенными рассуждениями, а выспренняя мистика "Серафиты" кажется ей отталкивающей. С удивительной проницательностью чует она малейшую опасность, угрожающую восхождению Бальзака. Когда он собирается заняться политикой, она в отчаянии предостерегает его:
  
  "Озорные рассказы" важнее министерского портфеля".
  
  Когда он сближается с роялистской партией, она заклинает его:
  
  "Предоставь это придворным и не водись с ними. Ты только замараешь свою честно завоеванную репутацию".
  
  Она упрямо твердит, что навсегда останется верна своей любви к "классу бедняков, которых так постыдно оклеветали и так эксплуатируют алчные богачи", "ибо я сама принадлежу к народу. И хотя с точки зрения общества мы принадлежим уже к аристократии, мы все-таки навсегда сохранили симпатии к народу, изнывающему под ярмом".
  
  Зюльма предостерегает его, когда видит, какой ущерб наносит его книгам спешка, в которой он их стряпает.
  
  "Неужели ты называешь это творчеством, - восклицает Зюльма, - когда ты пишешь так, словно тебе нож приставили к горлу? Как можешь ты создать совершенное произведение, если у тебя едва хватает времени изложить его на бумаге! К чему эта спешка ради того, чтобы позволить себе роскошь, которая пристала разбогатевшему булочнику, но никак не гению? Человеку, который смог изобразить Луи Ламбера, вовсе не так уж необходимо держать пару англизированных лошадей. Мне больно, Оноре, когда я не вижу в тебе величия. Ах, я купила бы лошадей, карету и персидские ковры, но я никогда не дала бы возможности прожженному субъекту сказать о себе: "За деньги он на все готов".
  
  Зюльма любит гений Бальзака, но страшится его слабостей. Она с ужасом видит, что он пишет, как затравленный, что он сделался пленником великосветских салонов, что он, опять-таки из желания импонировать столь презираемому ею высшему обществу, окружает себя ненужной роскошью, вгоняющей его в долги.
  
  "Не исчерпай себя раньше времени!" - говорит она ему, обнаруживая поразительное предвидение. Ей свойственно могучее, истинно французское сознание свободы. Она хотела бы видеть величайшего художника современности независимым в полном смысле этого слова, не зависящим ни от хвалы, ни от хулы, ни от общества, ни от денег. Но она в отчаянии убеждается, что он вновь и вновь попадает в рабство и в зависимость.
  
  "Галерный раб! И ты останешься им навсегда. Ты живешь за десятерых, ты в жадности пожираешь сам себя. Твоя судьба на веки вечные останется судьбой Тантала".
  
  Пророческие слова!
  
  Они обращены к душевной честности Бальзака, который был в тысячу раз умней, чем все его мелкое тщеславие, ибо в то самое время, когда герцогини и княгини расточают ему ласки и кадят фимиам, он не только принимает жестокие и часто гневные упреки Зюльмы, но всегда благодарит ее, истинного своего друга, за прямоту.
  
  "Ты - моя публика, - отвечает он ей, - я горжусь знакомством с тобой, с тобой, которая вселяет в меня мужество стремиться к совершенствованию".
  
  Он благодарит ее за то, что она помогает ему "выполоть сорную траву на моих полях. Каждый раз, когда я виделся с тобой, это приносило мне самую существенную пользу".
  
  Он знает, что ее поучениям чужды неблагородные мотивы. В них нет ни ревности, ни духовного высокомерия, она искреннейшим образом заботится о бессмертной душе его искусства, и поэтому он отводит ей особое место в своей жизни.
  
  "Я питаю к тебе чувство, которое не знает себе равного и не похоже ни на какое другое".
  
  Даже позднее, когда он станет изливаться в исповедях перед другой женщиной - г-жой Ганской, это "привилегированное положение в моих чувствах" останется неизменным. Он только делается более замкнутым с единственной своей подругой, - может быть, из смущения, может быть, из тайного стыда.
  
  Исповедуясь госпоже Ганской и другим женщинам, Бальзак старается выставить себя в романтическом и драматическом свете. Он постоянно жонглирует столбцами цифр своих долгов и бесконечными колонками своих в лихорадочной спешке написанных страниц. Но он твердо знает, что этой женщине он не может сказать ни грана неправды без того, чтобы она сразу же не почувствовала ее. И подсознательно ему становится все труднее и труднее исповедоваться именно ей. Проходят годы, а он, вероятно во вред себе, не заглядывает в свою тихую рабочую комнату в ее доме. И в тот единственный раз, когда она - одному богу известно каких жертв это ей стоило - приезжает в Париж, Бальзак так ушел в работу, что не вскрывает ее письма и заставляет ее две недели прождать - ее, которая находится всего в каком-нибудь часе ходьбы от его дома, - две недели прождать ответа, приглашения, которое так никогда и не пришло. Но перед смертью, в тот самый год, когда он, уже обреченный, вводит в свой дом г-жу Ганскую, жену, за которую боролся шестнадцать лет, он вдруг останавливается на секунду, чтобы окинуть взором всю прошедшую жизнь, и видит, что Зюльма была самой значительной, самой лучшей из всех его подруг.
  
  И он берется за перо и пишет ей - пусть она не думает, что он забывает истинных друзей. Никогда не переставал он думать о ней, любить ее и беседовать с нею.
  
  Бальзак, вечно перехлестывавший в изъявлении своих чувств, нисколько не преувеличил, поставив особняком и превыше всех других свои взаимоотношения с Зюльмой Карро, эту чистейшую из всех своих дружб.
  
   ГРАФИНЯ ФРЕНСИС САРА ЛОУЭЛЛ
  
  Бальзак по-прежнему уверял мистическую супругу - божественную Еву - в своей непоколебимой верности и беспорочном целомудрии; однако с некоторых пор он поддерживал самые интимные, и на первых порах весьма тайные, отношения с другой женщиной, которая вполне могла польстить его самолюбию и своей красотой, и знатностью, и положением в свете. Чтобы выяснить, когда началась эта связь, надо вспомнить о рекомендательном письме, полученном Бальзаком в феврале 1834 года в Женеве от графини Марии Потоцкой к жене австрийского посла. Осенью следующего года он встретил на одном из больших приемов в посольстве молодую женщину лет тридцати, восхитившую его нежным румянцем, пепельно-белокурыми волосами, стройным гибким станом и очами, достойными принцессы Востока. "Ее вызывающая улыбка сладострастной вакханки" привлекла внимание Бальзака. Он спросил, кто она, и узнал, что красавица замужем за графом Эмилио Гидобони-Висконти, принадлежащим к одному из самых знатных в Милане семейств, а девичье имя его прелестной жены, англичанки по происхождению, - Френсис Сара Лоуэлл.
  
   Френсис Сара Лоуэлл (домашние звали ее Фанни) принадлежала к старинной семье небогатых помещиков Уилтшира - Лоуэллов из Коул-Парка. Мать графини была дочерью архидиакона англиканской церкви и внучкой епископа Батского. Благодаря такому происхождению Фанни Лоуэлл еще до своего замужества была принята в Англии в самых замкнутых кругах общества.
  
  Очень быстро после свадьбы открылось, что Contessa не в силах "противиться веленьям чувств". Ее пылкий темперамент требовал любовников, а совесть прекрасно мирилась с таким поведением. Она взяла себе за образец графиню Альбани и Терезу Гвиччиоли и восхваляла ту и другую за смелость их связи с гениальными людьми: одна была возлюбленной Альфиери, другая - Байрона. Граф Гидобони-Висконти оказался marito [супругом (ит.)] еще менее суровым, чем граф Гвиччиоли. Бедняга был человеком незлобивым и бесхарактерным, и у него имелось только два пристрастия: музыка (он любил играть в театральном оркестре среди музыкантов-профессионалов) и аптекарские занятия. Смешивать целебные вещества, наливать лекарства в склянки, вытирать эти пузырьки, надевать на каждый бумажный колпачок, приклеивать этикетку доставляло ему наслаждение. "Он отличался кротостью, держался в тени, был переменчив в расположении духа, скучноват, придирчив, совсем не глуп и даже с хитрецой, к которой примешивалась, однако, грубоватая наивность", - пишет Аригон. Словом, он как будто создан был для роли обманутого мужа, который все знает и терпит.
  
  Осмелев от таких характеристик, Бальзак попросил представить его. Contessa читала его романы и очень охотно пригласила писателя в свой дом. Ее несколько огорчил экстравагантный наряд Бальзака: белый жилет с коралловыми пуговицами, зеленый фрак с золотыми пуговицами, перстни, унизывавшие пальцы. Вероятно, она сказала об этом своим друзьям, а те предупредили Бальзака, и при второй встрече костюм на нем был скромный, темных тонов. Впрочем, нелестное впечатление, которое он вначале производил на женщин, всегда менялось очень быстро. Подруга "белокурой красавицы" Софья Козловская в письме к отцу дала прекрасное объяснение этой связи.
  
  "Ты спрашиваешь: "Что это еще за новая страсть у госпожи Висконти к господину де Бальзаку?" Да все дело в том, что госпожа Висконти полна ума, воображения, свежих и новых мыслей. Господину де Бальзаку, тоже человеку выдающемуся, нравится беседовать с госпожой Висконти, и так как он многое написал и продолжает писать, то нередко заимствует у нее какую-нибудь оригинальную мысль, которыми она богата, и их разговор всегда необыкновенно интересен и занимателен. Вот вам и объяснение страстного увлечения..
   Господина де Бальзака нельзя назвать красавцем: он низенький, тучный, коренастый, широкоплечий; у него крупная голова, нос мясистый, тупой на конце; рот очень красивый, но почти беззубый, волосы черные как смоль, жесткие и уже с проседью. Но карие его глаза горят огнем, выражают внутреннюю силу, и вы поневоле согласитесь, что редко можно встретить такое прекрасное лицо.
  Он добрый, добрый до глупости - для тех, кто ему по душе, ужасен с теми, кого не любит, и безжалостен ко всему нелепому и смешному. Зачастую его насмешка убьет не сразу, зато уж всегда засядет у вас в уме и преследует ever after [с тех пор (англ.)], как призрак. Воля и мужество у него железные; ради друзей он забывает о себе самом, дружба его не знает пределов. В нем сочетаются величие и благородство льва с кротостью ребенка...
  Вот вам беглый набросок характера господина де Бальзака; я очень его люблю, и он очень добр ко мне. Ему тридцать семь лет..."
  
  Бальзак получил от супругов Гидобони -Висконти приглашение бывать у них; они жили в Париже на авеню Нейи (позднее переименованное в Елисейские поля); на лето они переезжали в Версаль и занимали там так называемый Итальянский павильон. У Бальзака и графини Висконти нашлись в этом городе общие знакомые, которые рассказали ему о похождениях госпожи Висконти и о том, что самым последним ее поклонником состоял Лионель де Бонваль.
  
  Граф Лионель де Бонваль (родившийся в 1802 году) был тоже женат на англичанке, Каролине-Эмме Голвэй. Впоследствии его родственники говорили, что он сохранял верность своей жене только после ее смерти. Он отличался тонким вкусом, коллекционировал старинную мебель, бронзу, фарфор. Приведем пример, свидетельствующий о его страсти к изящному: обедая у себя дома в одиночестве, он ел всегда на тарелках севрского фарфора, достойных фигурировать в коллекции любителя. Может быть, с него-то и списаны некоторые черты Сикста дю Шатле из "Утраченных иллюзий".
  
  Бальзак не устрашился соперничества и оказался прав, ибо узы, связывавшие его с прекрасной англичанкой, вскоре стали теснее. Пополам с супругами Висконти он абонировал ложу в Итальянской опере и бывал там три раза в неделю. Все его друзья заметили, как настойчиво он ухаживает за белокурой Фанни. Герцогиня д'Абрантес писала ему: "Сержусь на вас за то, что не пришли обедать... Ну-ка, сделайте над собой усилие, приходите, а потом можете лететь на здоровье к своим Итальянцам..."
  
  Любил ли он графиню Висконти? Ему нравились чувственные женщины, а Фанни, дававшая волю своему темпераменту, подарила бы ему блаженство; он искал дружбы с женщинами знатного рода, это тешило его гордость и честолюбие, а Фанни была замужем за человеком, принадлежащим к старинному роду Висконти (по крайней мере по матери); и, наконец, писателю нужна была близость с женщинами, которые могли что-то дать ему для его творчества. А госпожа Висконти обладала богатым воображением и так же, как и леди Эленборо, прекрасно "позировала" для образа леди Арабеллы Дэдли из романа "Лилия долины".
  
  Как же относилась к нему Contessa? Несомненно, она привязалась к своему "великому человеку", долгое время поддерживала Бальзака в затруднительных обстоятельствах его жизни; ей нравились его веселость, энергия, его весьма непринужденные анекдоты и почти женская тонкость его ума, благодаря которой он был не только любовником, но и поверенным женщин. Сент-Бев писал:
  
  "Господин де Бальзак хорошо знает женщин, знает тайны их чувств или чувственности; он без стеснения задает им в своих рассказах чересчур смелые вопросы, равносильные вольности в обращении. Он ведет себя как доктор, еще молодой, имеющий доступ в альковы своих пациенток и получивший право полунамеками говорить о некоторых тайных подробностях их семейной жизни, что очень смущает и вместе с тем приводит в восторг самых целомудренных дам..."
  
  А какое же место занимает в этой новой мизансцене госпожа Ганская, обожаемая Ева? Бальзаку нравилось вести сразу несколько интриг, разделенных непроницаемыми перегородками. Это расширяло горизонты романиста. Разве не имеет право создатель целого мира прожить несколько жизней? С самого начала его романа с Эвелиной Ганской третьим действующим лицом была в нем Мари дю Френэ (Мария), но Ганская об этом не знала. Возвратившись из Вены, он поостерегся в своих письмах к Чужестранке говорить о графине. "В моей жизни не только нет места для неверности, а, скажу даже, нет и помыслов о ней... Вот уже месяц я не бывал в Опере... А ведь у меня, кажется, абонирована ложа у Итальянцев... Парижанки до того страшат меня, что, спасаясь от них, я сижу за работой с шести часов утра до шести вечера".
  
  К несчастью, госпожа Ганская достаточно хорошо знала Бальзака и могла быть уверена, что в разлуке с нею он не будет вести целомудренный образ жизни. Но если она готова была терпеть некую Олимпию Пелисье или ничтожных мещаночек, то о своей славе она заботилась и пришла бы в ужас от связи Бальзака с какой-нибудь светской дамой, известной в кругу той космополитической аристократии, к которой принадлежала и она сама. Она знала, что своей новой любовнице высокого ранга Бальзак тоже стал бы писать прекрасные письма, которые облетели бы весь Париж, и что автор их, гордясь своей победой, сам раструбил бы о ней.
  
   Бальзак - Ганской:
   "Госпожа Висконти, о которой вы пишете мне, - милейшая и бесконечно добрая женщина, наделенная тонкой красотой, и весьма элегантная дама. Она очень помогает мне нести бремя жизни. Она добра и полна твердости и вместе с тем непоколебима в своих воззрениях, неумолима в своих антипатиях. На нее можно положиться. Она не из богатых, вернее сказать, ее личное состояние и состояние графа не соответствуют его прославленному имени, - ведь граф представитель старшей ветви узаконенных отпрысков последнего герцога Барнабо, после которого остались только побочные дети - одни узаконенные, другие нет. Дружба с госпожой Висконти утешает меня во многих горестях. Но, к сожалению, мы видимся очень редко. Вы и представить себе не можете, на какие лишения обрекает меня мой труд. Что возможно для человека при такой занятой жизни, как у меня? Ведь я ложусь в шесть часов вечера и встаю в полночь... Мне некогда выполнять светские обязанности. Я вижу госпожу Висконти в две недели раз и, право, очень сожалею, что бываю в ее обществе так редко, потому что только у нее и у моей сестры я встречаю душевное сочувствие. Сестра моя сейчас в Париже, супруги Висконти - в Версале, и я их почти не вижу. Разве можно это назвать жизнью? А вы где-то в пустыне, на краю Европы, никаких других женщин на свете я не знаю...
   Вечно мечтать, вечно ждать, знать, что проходят лучшие дни жизни, видеть, как у тебя волосок за волоском вырывают золотое руно молодости, никого не сжимать в объятиях и слышать, как тебя обвиняют в донжуанстве! Вот ведь какой толстый и пустой Дон Жуан!"
  
  Contessa не спешила сдаваться. Лионель де Бонваль старался высмеять в ее глазах Бальзака, его дурной вкус, волосы, спускавшиеся на шею, кричащие жилеты, его положение "бумагомараки". Графине импонировал престиж Бонваля, "великого знатока в искусстве светской жизни". Некоторое время Бальзак мог опасаться повторения неудачи, постигшей его с кокетливой маркизой де Кастри. Тщетно надеялся он, что белокурая красавица навестит его на улице Кассини. На улице Батай он возобновил приготовления. Главным образом ради нее он заказал знаменитый белый диван, как в будуаре "Златоокой девушки". Кто же присядет на этот диван? Маркиза де Кастри или Contessa? Разумеется, Contessa.
  
  Весна 1835 года ускорила счастливую развязку. И конечно, роман "Лилия долины" обязан своим названием госпоже Гидобони-Висконти, по-английски lily of the valley означает ландыш. Несомненно, ему доставляло удовольствие рисовать на одном и том же полотне бок о бок два контрастных женских образа: госпожу де Берни и новую свою страсть - госпожу де Морсоф и леди Дэдли.
  
  Обладание не убило любви, наоборот. Любитель и знаток женщин, Бальзак был опьянен великолепным типом англосаксонской красавицы, который ему дано было наблюдать.
  
  В натуре графини Висконти было нечто от этой комфортабельной материальности, но, несомненно, она могла похвастаться также незаурядным умом и характером. В ней не было ни подозрительности, ни придирчивости, ни настороженности Эвелины Ганской. Когда она подарила Бальзаку свою благосклонность, то сделала это от всего сердца, открыто. Она не находила нужным считаться с мнением света и поэтому смело показывалась с Бальзаком в ложе Итальянской оперы, но она не стремилась безраздельно завладеть им, она понимала, что художнику необходима свобода, и тихонько подсмеивалась над его приключениями.
  
  Известно, что 16 июня 1835 года Бальзак отправился в Булонь-сюр-Мер; его отсутствие длилось шесть дней. 28 августа он снова завизировал свой паспорт для поездки в Булонь и выехал туда 31 августа в наемной коляске, а через неделю возвратил ее каретнику Панару. Булонь - порт, из которого корабли отплывают в Англию. Несомненно, Бальзак провожал графиню Висконти, отправлявшуюся на родину, где она собиралась провести два месяца. Весьма вероятно, что в августе он в новом порыве страсти ездил в Булонь встречать ее. Ему по-прежнему нравилось давать своей возлюбленной имя, предназначенное для него одного, и тут он получил разрешение называть госпожу Гидобони-Висконти Сарой (вторым ее именем), а не Фанни, как звали ее все. В 1836 году она произвела на свет сына. И хотя никаких доказательств тому не имелось, говорили, что отцом его был Бальзак. Ребенка нарекли при крещении Лионелем-Ричардом. Если бы Бальзак мог быть уверен в столь славном отцовстве, он, надо полагать, трубил бы о нем. Но недаром же новорожденный получил имя Лионель - в честь Бонваля!
  
  Однако Сара долго оставалась любовницей Бальзака и всегда была к нему щедрой и доброй. Когда "Кроник де Пари" обанкротилась и Бальзаку настоятельно требовалось бежать из Парижа, госпожа Висконти придумала комбинацию, позволявшую затравленному писателю удалиться с честью.
  
  Эмилио Гидобони-Висконти потерял мать. Он не имел ни малейшего желания расстаться со своей аптечкой и своим оркестром для того, чтобы поехать в Турин хлопотать о получении своей доли наследства. А дело было довольно запутанное. Оставшись вдовой после первого мужа, Пьетро Гидобони, от которого у нее было двое детей, госпожа Гидобони вышла замуж за француза, Пьера-Антуана Константена, и в этом втором браке у нее родился сын, названный Лораном. Таким образом, интересы наследников столкнулись. Contessa решила, что Бальзак, в юности служивший клерком в конторе стряпчего, прекрасно может защитить права ее мужа. Надо немедленно снабдить Оноре доверенностью на ведение дела и послать его в Турин. Он человек в высшей степени сведущий, и кто же, как не он, способен добиться скорого и справедливого раздела наследства? Этот идеальный посредник получит комиссионные с той суммы наследства, которую ему удастся отстоять. А в сущности, поручение было деликатным способом прийти на помощь Бальзаку.
  
  Небезынтересно будет отметить, что во время своей связи с Сарой Висконти Бальзак поддерживал таинственную переписку с какой-то женщиной, которую никогда не видел и знал только ее имя - Луиза. Она писала ему, как и многие другие, на адрес его издателя. С того времени как он столкнулся с дьявольским коварством маркизы де Кастри, Бальзак не очень-то доверял незнакомкам.
  
  "Моя детская доверчивость не раз подвергалась испытанию, а вы, должно быть, замечали, что у животных недоверие прямо пропорционально их слабости... Но все же я иной раз пишу - так бедняга солдат, нарушая приказ, не возвращается к сроку в казарму и на следующий день бывает за это наказан... Знайте, что хорошего во мне еще больше, чем вы предполагаете, что я способен на беспредельную преданность, что я отличаюсь женской чувствительностью, а мужского во мне только энергия; но мои хорошие черты трудно заметить, ведь я всегда поглощен работой... Я полон эгоизма, к которому вынуждает меня обязательный труд; я каторжник, к ноге которого приковано пушечное ядро, а напильника у меня нет... Я заточен в стенах своего кабинета, словно корабль, затертый во льдах..."
  
  Он не отталкивал протянутую ему руку, но для него было невозможно вырваться из своей тюрьмы. "Оставьте меня в моем монастыре, где я обречен вкатывать на гору тяжелый камень, и поверьте, что, будь я свободен, я действовал бы иначе". Лишь один раз в жизни, говорил Бальзак, он встретил самоотверженную любовь, которая мирилась с его сизифовым трудом; эта ангельская душа в течение двенадцати лет посвящала ему по два часа в день, отнимая их от света, от семьи, от исполнения долга, ей хотелось ободрить его и помочь ему. А больше уж никто не дарил ему такой любви. Ему нравилось рисовать в своем воображении облик незнакомки, с которой он переписывался: наверно, она молода, хороша собою, умна, и все же он предпочитает, чтобы эта нежная дружба оставалась тайной. Да и незнакомка сама уклонялась от встречи. В конце концов таинственная Луиза оказалась в выигрыше: она получала прелестнейшие в мире письма и ничего не дарила взамен, так как он от всего отказывался. Правда, такое благоразумие отчасти объяснялось той ролью, которую играла в его жизни Сара Гидобони-Висконти.
  
   ГЕРЦОГИНЯ ДЕ КАСТРИ
   Стефан Цвейг
  
  
  "В один прекрасный день, 5 октября 1831 года, в Саше, куда он бежал к своему другу Маргонну, собираясь здесь поработать, ему переслали письмо женщины, которое поразило его особенным образом.
  
  Фантазия Бальзака обладает способностью - это видно по его романам - творчески загораться, отталкиваясь от самых мелких деталей. И теперь эти незначительные детали - сорт бумаги, почерк, особенности слога - заставляют его предположить, что женщина, которая подписалась не своим подлинным именем, а английским псевдонимом, должна быть особой высокого и даже очень высокого происхождения. Его фантазия разыгрывается самым бурным образом. Должно быть, это прекрасная, юная, несчастная женщина, немало претерпевшая и изведавшая много трагического, к тому же она принадлежит к самой высшей аристократии - она, бесспорно, графиня, маркиза, герцогиня.
  
  Любопытство и, вероятно, снобизм решительно не дают ему покоя. Он немедленно посылает незнакомке, "возраст и положение которой мне неизвестны", письмо на шести страницах. То есть, собственно говоря, он хочет в своем ответе защитить себя только от упрека в фривольности, который эта корреспондентка бросила ему, прочитав "Физиологию брака". Но Бальзак, ни в чем не знающий меры, не в силах держаться золотой середины. Если он восхищается, значит он непременно приходит в экстаз. Если он трудится, значит он работает, как каторжный. Если он пишет кому-нибудь, значит это будет оргия, изобилие признаний. И, уже не зная никаких преград, открывает он этой совершенно ему неведомой анонимной корреспондентке свое сердце. Доверительно сообщает он ей, что намерен жениться только на вдове. Он описывает неизвестной себя самого то в сентиментальных, то в пламенных красках и делает ее, далекую незнакомку, наперсницей всех своих сокровеннейших мыслей, о которых не знает еще никто из его лучших друзей. Он рассказывает ей, что "Шагреневая кожа" только краеугольный камень некоего монументального здания, которое он намеревается возвести, - здания "Человеческой комедии".
  
  Он гордится тем, что предпримет такую попытку, хотя бы ему и суждено было погибнуть при этом.
  
  Неизвестная корреспондентка была, по-видимому, весьма изумлена, получив вместо вежливого или литературно-витиеватого ответа столь интимное саморазоблачение знаменитого писателя. Несомненно, она тотчас же ему ответила; между Бальзаком и предполагаемой герцогиней завязалась переписка (к сожалению, дошедшая до нас лишь в незначительной своей части), которая, наконец, привела к тому, что оба они, по-человечески заинтересовавшись друг другом, пожелали свести личное знакомство. Незнакомке все же известно кое-что о Бальзаке. Кое-что ей донесла молва, его портреты напечатаны уже во многих повременных изданиях. Зато Бальзак ничего не знает о ней, и как же должно было взыграть его любопытство! Молода ли эта незнакомка? Хороша ли она? Не принадлежит ли она к тем трагическим душам, которым нужен утешитель? Быть может, она лишь сентиментальный синий чулок, заучившаяся купеческая дочка? Или же и в самом деле она (о безумно-смелый мечтатель!) графиня, маркиза, герцогиня?
  
  И каков же триумф психолога! Неизвестная корреспондентка действительно маркиза, обладающая преемственным правом на титул герцогини. В противоположность его прежней метрессе, герцогини д'Абрантес, она отнюдь не герцогиня, только что испеченная корсиканским узурпатором. Нет, она самой что ни на есть голубой крови, она происходит из аристократического Сен-Жерменского предместья! Отец маркизы, впоследствии герцогини Анриетты Мари де Кастри, - герцог де Мэйе, бывший маршал Франции, чья родословная восходит к одиннадцатому столетию. Ее мать - герцогиня Фиц-Джемс, иначе говоря, из Стюартов и, следовательно, королевской крови. Ее муж, маркиз де Кастри, внук прославленного маршала де Кастри и сын герцогини де Гиз. Душа Бальзака - этого патологического аристократомана - должна была прийти в священный трепет при виде столь роскошно разветвленного генеалогического древа. Да и возраст маркизы вполне соответствует бальзаковскому идеалу. Ей тридцать пять, и, следовательно, она может считаться "тридцатилетней женщиной", и даже сугубо бальзаковского типа. Ибо это чувствительная, несчастная, разочарованная женщина, которая только что пережила роман, нашумевший в парижском обществе не менее, чем "Шагреневая кожа". Стендаль, величайший собрат Бальзака, предвосхитив его, описал судьбу маркизы де Кастри в своем первом романе "Армане".
  
  Бальзаку не стоит большого труда узнать все подробности этой романтической истории.
  
  В возрасте двадцати двух лег, юная маркиза, тогда одна из прелестнейших аристократок Франции, с тициановски рыжими волосами, стройная, нежная, познакомилась с сыном всемогущего канцлера Меттерниха. Маркиза страстно влюбляется в молодого человека, который унаследовал от отца мужественную красоту и светское обаяние, но, к несчастью, не унаследовал его несокрушимого здоровья. Так как французская знать еще верна традициям просвещенного восемнадцатого столетия, супруг ее готов сделать вид, что не замечает пламенных чувств этой юной пары. Однако с откровенной решимостью, поразившей не только Стендаля, но и все парижское общество, влюбленные отвергают всякий компромисс. Госпожа де Кастри бросает дворец своего супруга, молодой Меттерних - блестящую карьеру. Что им до света, что им до общества - они хотят жить лишь друг для друга и для любви. И вот романтическая пара странствует по прелестнейшим уголкам Европы. Словно вольные номады, кочуют они по Швейцарии, по Италии, и вскоре сын (который впоследствии будет обязан австрийскому императору титулом барона фон Альденбурга) становится боготворимым свидетелем их счастья. Но это счастье слишком полное, чтобы быть длительным. Катастрофа разражается неожиданно, как гром среди ясного неба. Маркиза на охоте упала с лошади и сломала позвоночник. С тех пор она вынуждена большую часть дня проводить, лежа пластом в шезлонге или в постели, а Виктор фон Меттерних недолго облегчает ее жребий своими нежными заботами, ибо вскоре после несчастья с ней он в ноябре 1829 года погибает от чахотки. Эта утрата поражает маркизу де Кастри еще тяжелее, чем ее недуг. Не в силах оставаться одинокой в тех краях, которые казались ей раем, лишь озаренные светом счастливой любви, она возвращается в Париж, но уже не в дом своего супруга и не в общество, суждения которого она столь вызывающе оскорбила. Маркиза проводит теперь дни свои в родовом наследственном дворце де Кастеллан в полном уединении и расставшись с прежними друзьями, и только книги ее единственное утешение.
  
  Получив письмо, а вслед затем и дружеские приглашения от женщины, чье положение, возраст и судьба соответствуют самым смелым его мечтаниям, Бальзак немедленно приводит в действие как поэтическую, так и снобистскую сторону своей натуры. Маркиза, будущая герцогиня, "тридцатилетняя женщина", "покинутая женщина" так отличает его - внука крестьянина, сына мелкого буржуа! Что за победу он одержал над всеми прочими собратьями - над этим Виктором Гюго, Дюма, Мюссе, чьи жены - буржуазки, чьи подруги актрисы, литераторши или кокотки! И какое торжество, если дело не ограничится просто дружбой, если он, так страстно вспыхивающий, едва заслышав титул знатной дамы, если он после связи с неродовитой мадам де Берни и аристократкой-выскочкой герцогиней д'Абрантес станет теперь любовником, а может быть, и супругом доподлиннейшей герцогини из древнего галльского рода, преемником принца Меттерниха, он, который в объятиях герцогини д'Абрантес уже был преемником его отца, князя Меттерниха!
  
  Нетерпеливо ожидает Бальзак приглашения навестить свою сиятельную корреспондентку. Наконец 28 февраля письмо приносит ему сей "знак доверия", и он тотчас же отвечает, что спешит принять "великодушное предложение, рискуя благодаря личному знакомству так много проиграть в ваших глазах".
  
  И так быстро, так поспешно, так восхищенно отвечает Оноре де Бальзак на это послание обитательницы Сен-Жерменского предместья, что не обращает внимания на другое письмо, которое в тот же день легло на его стол, письмо из России, написанное другой женщиной и подписанное "Чужестранка".
  
  Для такого фантазера, как Бальзак, кажется само собой разумеющимся, что он влюбится в герцогиню де Кастри. Ему вовсе не нужно видеть ее для этого, и будь она уродлива, сварлива, глупа, ничто не сможет охладить этого чувства, ибо все чувства, даже чувство любви, подчиняются самовластию его воли. Еще, прежде чем Бальзак тщательно заканчивает свой туалет, надевает новый фрак и садится в карету, чтобы ехать во дворец де Кастеллан, он уже решил полюбить эту женщину и стать ее возлюбленным.
  
  Как впоследствии из героини того второго, еще не вскрытого письма, так теперь из герцогини де Кастри он создал, еще не зная ее, идеальный образ, образ женщины, которой он в романе своей жизни намерен поручить главную роль,
  
  И действительно, первые главы протекают именно так, как ему рисовало его живое воображение. В салоне, убранном в самом великолепном и благородном вкусе, его ожидает, полулежа на кушетке в стиле Рекамье, молодая, но уже не юная женщина, немного бледная, немного усталая, - женщина, которая любила и познала любовь, женщина покинутая, нуждающаяся в утешении. И удивительное дело, эту аристократку, окруженную доселе одними только князьями и герцогами, эту пылкую особу, чьим возлюбленным был стройный элегантный княжеский отпрыск, не разочаровывает широкоплечий толстобрюхий плебей, которому никакое портновское искусство не в силах придать элегантности. Своими живыми и умными глазами она смотрит на своего гостя и с благодарностью внимает его бурному красноречию. Это первый писатель, с которым она познакомилась, это человек из другого мира, и, несмотря на всю свою сдержанность, она не может не почувствовать, с какой способностью к пониманию, с какой захватывающей и возбуждающей проницательностью подходит он к ней. Один, два, три волшебных часа проходят незаметно в беседе, и она не в силах, несмотря на всю свою верность памяти любимого, не восхищаться этим необычайным человеком, ниспосланным ей судьбой. Для нее, чувства которой, казалось, умерли, началась дружба, для Бальзака, во всем не знающего меры, - упоение.
  
  "Вы приняли меня столь любезно, - пишет он ей, - вы подарили мне столь сладостные часы, и я твердо убежден: вы одни мое счастье!"
  
  Отношения становятся все сердечней. В ближайшие недели и месяцы экипаж Бальзака каждый вечер останавливается у дворца де Кастеллан, и беседы затягиваются далеко за полночь. Он сопровождает ее в театр, он пишет ей письма, он читает ей свои новые произведения, он просит у нее совета, он дарит ей самое драгоценное из всего, что может подарить: рукописи "Тридцатилетней женщины", "Полковника Шабера" и "Поручения". Для одинокой женщины, которая уже много недель и месяцев предается скорби по умершему, эта духовная дружба означает своего рода счастье, для Бальзака она означает страсть.
  
  Роковым образом Бальзаку мало одной только дружбы. Его мужское и, вероятно, снобистское тщеславие жаждет большего. Все настойчивей, все несдержанней, все чаще говорит он ей, что он жаждет ее. Все настойчивей требует он, чтобы она подала ему надежду. И герцогиня де Кастри слишком женщина, чтобы, даже в своем несчастье, не почувствовать себя, пусть еще не сознательно, польщенной любовью человека, чей дар она чтит и чьим гением восхищена. Она прислушивается к его словам. Она не пресекает холодно и свысока бурные проявления чувств пламенного поэта. Быть может (хотя, конечно, нельзя доверять всему, что говорит Бальзак в своем позднейшем, вызванном чувством мести романе "Герцогиня де Ланже"), она их даже вызывает.
  
  "Эта женщина не только любезно приняла меня. Она употребила против меня все ухищрения своего весьма обдуманного кокетства. Она хотела мне понравиться, и она приложила неописуемые усилия, чтобы поддерживать меня в состоянии опьянения и опьянять меня все больше. Она не пожалела усилий, чтобы вынудить меня, тихо и преданно любящего, объясниться".
  
  Однако как только его ухаживания приближаются к опасной черте, герцогиня начинает обороняться решительно и непреклонно. Быть может, она желает оставаться верной только что умершему возлюбленному, отцу своего ребенка, ради которого она пожертвовала своим общественным положением и самой честью, а быть может, ее сковывает увечье, которого она стыдится. Быть может, наконец, действительно плебейские и вульгарные черты в облике Бальзака вызывают у нее отвращение. А может быть, она опасается (и не без основания), что Бальзак в своем тщеславии тотчас же разгласит повсюду об этой аристократической связи. Но, как уверяет Бальзак в своей "Герцогине де Ланже", она позволяет ему "только медленно продвигаться вперед, делая маленькие завоевания, которыми должен удовлетвориться застенчивый влюбленный", и упорно не желает "подтвердить преданность своего сердца, присоединив к нему и собственную свою особу". Впервые вынужден Бальзак почувствовать, что его воля, даже когда он напрягает ее до предела, не всемогуща. После трех, нет, четырех месяцев самых настойчивых домогательств, невзирая на свои ежедневные посещения, невзирая на всю свою писательскую деятельность в пользу роялистской партии, невзирая на все унижения своей гордыни, он по-прежнему остается только другом-литератором, но отнюдь не возлюбленным маркизы де Кастри".
  
  ..."Покуда его занимал "Луи Ламбер", покуда его душил финансовый кризис, он и думать забыл о герцогине де Кастри. В глубине души он считал эту свою игру проигранной. Теперь, когда ему удалось несколько отсрочить долги, им овладевает желание еще раз попытать счастья. Летом герцогиня писала ему множество раз. Она предлагала встретиться с ней в Эксе - в Савойе - и сопровождать ее и ее дядю, герцога Фиц-Джемса, в осеннем путешествии по Италии. Отчаянное безденежье мешало Бальзаку даже и подумать об этой соблазнительной возможности. Теперь, когда несколько луидоров снова позвякивают у него в кошельке, он не в силах противиться искушению. Не означает ли это приглашение на берег озера Аннеси, в края Жан Жака Руссо, в конце концов нечто большее, чем простую вежливость, и можно ли пренебречь столь деликатным призывом? Быть может, недотрога герцогиня, которая, как ему доподлинно известно, "чувственна, как десять тысяч кошек", отказала ему в Париже только из страха перед молвой, только из боязни пересудов? Быть может, на божественном лоне природы аристократка из Сен-Жерменского предместья будет более склонна подчиниться зову природы? Разве не на швейцарских озерах поэт "Манфреда" лорд Байрон наслаждался своим счастьем? Почему же именно творцу "Луи Ламбера" должен быть там дан отпор?
  
  Фантазеры легко принимают желаемое за сущее. Но даже когда художник предается безудержным грезам, в нем бодрствует внутренний наблюдатель. Три вида тщеславия борются в Бальзаке: тщеславие сноба, честолюбие мужчины, стремящегося завоевать эту упрямую женщину, которая все время приманивает его, чтобы затем не позволить притронуться к себе, и гордость человека, который, сознавая свое значение, не хочет, чтобы его одурачила светская кокетка, и готов скорее сам отступиться от нее. Целыми днями обсуждает он с Зюльмой Карро, единственной, с кем он может говорить откровенно, следует ли ему отправиться в Экс или не следует. Внутреннее сопротивление этой честной подруги, которая инстинктивно, или, вероятней, потому, что она подавляет свою любовь к Бальзаку, ненавидит соперницу-аристократку, должно бы предостеречь колеблющегося, заставить его отказаться от безнадежного путешествия. Зюльма ни мгновения не сомневается в том, что эта герцогиня из Сен-Жерменского предместья, несмотря на все свое восхищение писателем, не захочет скомпрометировать себя "любовью к плебею". Но когда она видит, с каким пламенным нетерпением Бальзак жаждет лишь одного - чтобы она укрепила его в его намерении, она как-то ожесточается. Зюльма не желает, чтобы Бальзак думал, будто из мелкой ревности она не дает ему воспользоваться столь ослепительной возможностью. Что ж, пусть попробует, если хочет, пусть снобизм его получит, наконец, необходимый урок! И поэтому она произносит те слова, которых только и ждет от нее Бальзак: "Поезжайте в Экс!"
  
  Жребий брошен. 22 августа он садится в дилижанс.
  
  Бальзак на протяжении всей своей жизни был слишком близок к народу, слишком крестьянский внук, чтобы не быть суеверным самым примитивным образом. Он верит в амулеты, носит, не снимая, счастливый перстень с таинственными восточными письменами, и чуть ли не перед каждым важным своим решением великий и прославленный писатель, словно парижская швейка, взбирается по винтовой лестнице на пятый этаж к гадалке или ясновидящей. Он верит в телепатию, в таинственные вести и в предостерегающую силу инстинкта. И если бы он и в этот раз обратил внимание на подобного рода знамения, он должен был бы в самом начале прервать свою поездку в Экс. Ибо она начинается с несчастного случая. Когда на почтовой станции Бальзак, уже весьма тучный, слезал с козел дилижанса, лошади вдруг дернули. Бальзак упал всей тяжестью и поранил ногу до кости о железную ступеньку кареты. Любой другой на его месте прервал бы путешествие, чтобы залечить такую серьезную рану. Но ведь препятствия всегда только усиливают волю Бальзака. Кое-как перевязанный, он вытягивается в карете и едет дальше - в Лион, а оттуда в Экс, куда он прибывает, уже едва волоча ногу и опираясь на палку. Этот бурный любовник производит сейчас самое жалкое впечатление.
  
  С трогательной предусмотрительностью герцогиня приготовила ему там "премиленькую комнатушку". Из окна ее открывается прелестный вид на озеро и горы, а кроме того, в соответствии с желанием Бальзака, комната необыкновенно дешева: она стоит всего два франка в день. Еще никогда в жизни Бальзак не имел возможности работать в такой покойной и уютной обстановке. Но эта предусмотрительность трогательно заботливой герцогини оказывается одновременно и осмотрительностью. Комната Бальзака не только не находится в гостинице, где обитает она сама, но расположена на расстоянии нескольких улиц от нее, и, таким образом, оказываются возможными одни лишь светские, но отнюдь не интимные вечерние визиты. Ибо только вечером - это право выговорил себе Бальзак - он хочет и может видеть герцогиню.
  
  Согласно строгому закону Бальзака его день должен принадлежать исключительно труду. Единственная уступка, которую он делает в угоду герцогине, это то, что он приступает к своей двенадцатичасовой работе не в полночь, как он привык, а только в шесть часов утра. С восходом солнца усаживается Бальзак за свой рабочий стол и не встает от него до шести часов вечера. Яйца и молоко, которые стоят пятнадцать су и составляют единственное его питание, ему приносят в комнату.
  
  Только после этих двенадцати часов, неизменно посвященных работе, Бальзак принадлежит герцогине, которая, увы, все еще не хочет ему принадлежать. Правда, она выражает ему все, какие только мыслимы, знаки дружеского внимания. Она возит его, пока не зажила его больная нога, в экипаже к озеру Бурже и в Шартрез. Снисходительно улыбаясь, она терпеливо слушает его восторженные излияния. В часы долгих вечерних разговоров она варит ему кофе по его рецепту. Она представляет его в казино своим элегантным великосветским друзьям. Она позволяет ему даже называть себя не официальным ее именем Анриетта, а более интимным - Мари, - так она разрешает себя называть лишь ближайшим друзьям. Но больше - ни-ни! Нисколько не помогло, что он уже в Эксе послал ей пылкое любовное письмо своего героя - Луи Ламбера - и сделал это в такой форме, что она непременно должна была почувствовать: каждое слово обращено здесь к ней. Не помогает и то, что он спешно выписывает из Парижа шесть пар палевых перчаток, банку помады и флакон туалетной воды. Иногда ему кажется, что в том, как терпеливо она принимает некоторую интимность с его стороны и даже провоцирует ее, заключено уже и некоторое обещание.
  
  "Обещание любовных утех сквозило в ее смелых и выразительных взорах, в ласковом тоне ее голоса, в прелести ее слов. Казалось, в ней таится изысканная куртизанка..."
  
  Во время романтической прогулки по берегу озера дело доходит даже до сорванного украдкой, а может быть и дозволенного, поцелуя. Но всегда, как только Бальзак требует последнего доказательства любви, как только певец "покинутых" и "тридцатилетних женщин" хочет получить вознаграждение в монете "Озорных рассказов", так в последнее мгновение женщина, которой он жаждет, снова превращается в герцогиню. Дни становятся пасмурней, уже багровеют ветви над романтическим озером Аннеси, а новый Сен-Пре добился от своей Элоизы ничуть не больше, чем полгода назад в холодном и гулком салоне дворца де Кастеллан.
  
  Лето уже на исходе, все меньше гуляющих на бульваре, светская публика собирается покинуть курорт. Готовится к отъезду и герцогиня де Кастри, Однако она не намерена возвратиться в Париж, она собирается провести еще несколько месяцев в Италии - в Генуе, Риме, Неаполе - со своим дядей, герцогом Фиц-Джемсом, и Бальзака снова приглашают сопутствовать им. Бальзак в нерешительности. Он прекрасно видит, в какое недостойное положение он попал благодаря своим вечным и напрасным домогательствам и ухаживанию. И отзвуки этого разочарования слышатся в письме к его приятельнице Зюльме Карpо:
  
  "Почему ты пустила меня в Экс?" И потом: "Поездка в Италию обойдется дорого. Она разорительна вдвойне: она означает и потерю денег и потерю рабочих часов, проведенных в почтовой карете, - потерю рабочих дней".
  
  Но с другой стороны: какое искушение для художника, "кругозор которого расширяют путешествия", увидеть Рим и Неаполь, увидеть их, будучи вдвоем с умной и элегантной женщиной, в которую он влюблен, - и к тому же увидеть из окна герцогской кареты!
  
  Бальзак еще раз хочет прислушаться к тайному предчувствию. Потом он уступает. В начале октября начинается путешествие по Италии. Женева - первая станция по пути на юг и последняя - для Бальзака. Здесь происходит его объяснение с герцогиней, подробности которого нам неизвестны. По-видимому, он предъявил ей некий ультиматум и получил отказ, к тому же на этот раз, как видно, в обидной форме. Несомненно, герцогиня задела его самое больное место, несомненно, она жесточайшим образом оскорбила его тщеславие и его мужскую или человеческую честь, ибо он немедленно возвращается обратно во Францию, исполненный мрачного бешенства и жгучего стыда, полный решимости отомстить этой женщине, которая столько месяцев дурачила его самым бессовестным образом. Вероятно, он уже тогда ухватился за мысль ответить на это унижение, откровенно и без утайки описав их отношения.
  
  Роман - весьма неудачный - "Герцогиня де Ланже", который Бальзак сперва окрестил "Не прикасайтесь к секире!", довольно беззастенчивым образом сделал весь Париж поверенным в этом пикантном деле. Из политических соображений обе стороны поддерживают еще известные внешние светские отношения. Бальзак делает рыцарский жест - он читает свой роман первой именно герцогине, чей портрет он запечатлел в своем произведении, а она с еще более благородным жестом ответствует, что не возражает против этого не слишком лестного изображения своей особы.
  
  Герцогиня де Кастри избирает себе другого писателя в исповедники и собеседники - Сент-Бёва, а Бальзак объявляет со всей решительностью:
  
  "Я сказал себе: не могу такую жизнь, как моя, прицепить к бабьей юбке. Я должен отважно следовать моему призванию и поднимать свой взор несколько выше, чем до выреза корсажа".
  
  Как расшалившийся ребенок, который, несмотря на все увещания, расшибся о камень в кровь и, пристыженный, бежит назад к матери, так и Бальзак едет из Женевы, не заглядывая в Париж, прямехонько в Немур, к г-же де Берни. Это возвращение - чистосердечное признание и одновременно итог. От женщины, которую он желает только из тщеславия и которая по расчету или из равнодушия отказала ему, он бежит назад, к женщине, которая всем пожертвовала и все ему подарила: любовь, совет, деньги; которая поставила его превыше всего на свете - превыше супруга, детей, превыше своей чести в обществе. И ясней, чем когда бы то ни было, он понимает сейчас, чем была для него она, его первая возлюбленная, и что она для него теперь, когда она уже только его друг, его мать. Никогда еще не ощущал он с такой силой, сколь многим он ей обязан, и, желая достойно отблагодарить ее, он дарит ей книгу, которая навсегда останется для него любимейшим его творением, - он дарит ей "Луи Ламбера" с посвящением на первой странице: "Et nunc et semper dilectae" - "Ныне и присно избранной".
  
  ***
  
  Сколько женщин было у Бальзака не знает никто.
  Он проявил верное психологическое чутье, когда из всех великих женщин, окружавших его, особенно близко сошелся с благородной Марселиной Деборд-Вальмор, которой он посвятил одно из прекрасных своих творений и к которой, задыхаясь, взбирался по крутой лестнице на мансарду в Пале-Рояле. С Жорж Санд, которую он называл "братец Жорж", его связывала только сердечная дружба, без малейшего намека на интимность. Гордость Бальзака не позволяла ему быть включенным в обширный список ее возлюбленных.
  
  ***
  Многим знакомствам с женщинами Бальзак обязан почтальону. Это и герцогиня де Кастри, и прекрасная незнакомка из Одессы и многие другие. Существовала целая вереница нежных подруг, в большинстве случаев известны только их имена - Луиза, Клер, Мари. Женщины эти обычно являлись к Бальзаку домой, и одна из них унесла оттуда внебрачного ребенка. Бальзак однажды заметил: "Гораздо легче быть любовником, чем мужем, по той простой причине, что гораздо сложнее целый день демонстрировать интеллект и остроумие, чем говорить что-нибудь умное лишь время от времени". Но разве не может когда-нибудь вместо адюльтеров вспыхнуть подлинная любовь?
  
  В 1835 году, когда Бальзак поклялся хранить верность Эвелине, он влюбился в другую женщину, влюбился сильнее, чем когда-либо прежде. На одном из великосветских приемов он заметил даму примерно лет тридцати, высокую полную блондинку ослепительной красоты, непринужденную и явно чувственную. Графиня Гвидобони-Висконти охотно позволила любоваться своими обнаженными плечами, восхищаться собой и ухаживать за собой. Бальзак, забыв о клятве верности Ганской, пытался завладеть сердцем (и не только сердцем) очаровательной англичанки. Он праздновал победу - становится возлюбленным графини Висконти и, по всей вероятности, отцом Лионеля Ришара Гвидобони-Висконти - одного из трех незаконных младенцев, не унаследовавших ни имени, ни гения своего отца.
  
  Графиня была любовницей романиста в течение пяти лет. В трудную минуту она помогала писателю и была готова ради него на любые жертвы. Она отдалась ему безраздельно и страстно, ее не волновало, что скажет Париж. Графиня Висконти появлялась с Бальзаком в своей ложе. Она прятала его в своем доме, когда он не знал, как спастись от кредиторов. К счастью, муж ее не был ревнив. . .
  
  Естественно, Эвелина Ганская из газет узнала о скандальной связи своего возлюбленного. Она осыпала его упреками. Бальзак оборонялся, утверждая, что с графиней его связывают исключительно дружеские чувства.
  
  Тем временем графиня Висконти устроила Бальзаку поездку в Италию, которая не стоила ему ни гроша. В путешествие романист отправился не с любезной графиней, а с неким юнцом Марселем. Бальзак обожал любовные приключения. В Италию его сопровождала г-жа Каролина Марбути - жена крупного судейского чиновника, - переодетая в мужское платье. Ее черные волосы были коротко острижены. С ней Бальзак познакомился с помощью почтальона. Первое же свидание затянулось на трое суток, и молодая цветущая особа настолько пришлась ему по вкусу, что он предложил ей отправиться с ним в поездку по Турени, а затем - в Италию. Последнее предложение встречено ею с восторгом.
  
  Не без приключений они приехали в Италию. На следующий же день газеты сообщили о приезде в город знаменитости. Бальзак, который никогда не мог устоять перед восторгами княгинь, графинь и маркиз, благосклонно принимал приглашения пьемонтской аристократии. Разумеется, в салонах узнали, что юный Марсель - переодетая дама. И. . . приняли Каролину Марбути за знаменитую романистку Жорж Санд, которая коротко стриглась, курила сигары и носила штаны. Спутница Бальзака внезапно оказалась в центре внимания. Господа и дамы окружили ее, болтали с ней об изящной словесности, заранее готовы восторгаться ее остроумием и пытались добыть у нее жорж - сандовский автограф. Писатель с трудом выпутался из этой непростой ситуации. Через три недели они выехали в Париж, причем дорога заняла у них целых десять суток, ибо они останавливались во всех городах на пути. Оноре был в восторге от своей юной брюнетки. . .
  
  ***
  
  Бальзаку было тридцать семь, когда он стал возлюбленным юной брюнетки дворянки Элен де Валетт. Некую Луизу он пытался привлечь к себе привычным путем - перепиской. Он стал завсегдатаем ужинов, где знаменитейшие парижские кокотки не скупились на приманку и ласки.
  
  "Незаурядных женщин можно пленить только чарами ума и благородством характера", - считал писатель. Супруга некоего генерала, у которого гостил писатель, сразу отметила и плохо сшитое платье, и прескверную шляпу, и чрезмерно большую голову гостя. . . Но как только шляпа была снята, генеральша перестала замечать окружающее: "Я смотрела только на его лицо. Вам, которые его никогда не видели, трудно представить его лоб и глаза. Лоб у него был большой, как бы отражавший свет лампы, а карие глаза с золотым блеском были выразительнее всяких слов".
  
  Бальзак был тонким знатоком и ценителем антикварных вещей. Он также коллекционировал трости с рукоятками, украшенными золотом, серебром и бирюзой. В одной из них, рассказал он как-то друзьям, хранился портрет его любовницы.
  
  "Женщина - это хорошо накрытый стол, - заметил однажды Бальзак, - на который мужчина по-разному смотрит до еды и после нее". Судя по всему, Бальзак просто поглощал своих любовниц столь же жадно, как и хороший ужин.
  
   МИХАИЛ БУЛГАКОВ И ЕГО ЖЕНЩИНЫ
  
   БУЛГАКОВ И ЕГО МАРГАРИТЫ
  
  Две женщины (Елена Шиловская и Любовь Белозерская) считали себя вдовами Михаила Афанасьевича, и еще, наверное, с десяток - музами и прототипами его Маргариты. И только первая жена Булгакова, Татьяна Лаппа (по последнему мужу - Кисельгоф), долгое время держалась в тени ...
   МАРГАРИТА
  Булгакова давно уже не было в живых, когда "Мастера и Маргариту", наконец, опубликовали в журнале "Москва". Маргарита Петровна Смирнова, женщина пожилая, но все чудно красивая, прочла и ахнула: "А ведь это про меня! В каком же году это было? В тридцать шестом, или в тридцать седьмом, а, может, в тридцать восьмом?"
  
  
  
  В тот день она, никуда не торопясь, шла по Мещанской улице, наслаждаясь неожиданной свободой: дети на даче, муж в командировке. Пахло весной, солнце сияло, все кругом было звонко и весело, и Маргарита, сменив, наконец, тяжелую шубу на щегольское пальто, шла легко. В одной руке, обтянутой длинной шелковой перчаткой, она несла ветку мимозы, в другой - сумочку с вышитой бисером желтой буквой "М". "Помедлите минутку! - взял ее за локоть какой-то мужчина. - Дайте же мне возможность представиться! Меня зовут Михаил Булгаков". Маргарита Петровна окинула его взглядом: небольшого роста, глаза синие, лицо подвижное и нервное, как у артиста. Разговор завязался сам собой - как будто эти двое знали друг друга всю жизнь, и расстались только вчера. Они шли, не замечая города, и несколько раз миновали переулок, куда Маргарите надо было сворачивать к дому. Постояли на набережной. Подставив ветру лицо, она сказала, что любит стоять на носу корабля - словно летишь над водой, и делается так хорошо, озорно... Потом говорили о современной литературе, и о весне, и о том, что он, кажется, видел ее несколько лет назад в Батуми ("Это правда, я была там с мужем"), и о том, что у нее грустные глаза... Маргарита Петровна созналась: ее муж, инспектор железных дорог - человек скучный и бесконечно чуждый ей.
  Условились встретиться через неделю. Она вошла в свой дом, оглядела его, как будто не узнавая, бросила взгляд в окно: Булгаков стоял на улице и шарил глазами по этажам. Всю неделю Маргарита Петровна ходила как в тумане. Решила: пока не поздно, нужно все это прекратить! "Я вас никогда не забуду", - сказал ей на прощание опечаленный Булгаков. Он остался на месте, Маргарита пошла прочь...
  
  МАРИЯ И ЛЮБОВЬ
  
  
  Мария Георгиевна Нестеренко держала журнал "Москва" на видном месте и, перечитывая рассказ Мастера о том, как Маргарита приходила к нему на свидания в его полуподвальчик на Арбате, узнавала каждую мелочь и радовалась: "Как это мило, что Мака описал наш с ним роман!"
  Впрочем, в жизни все было наоборот: в полуподвале жила сама Маруся Нестеренко, а Булгаков к ней приходил. С улицы нужно было идти через дворик, мимо трех ее окон на уровне земли. И Маруся всегда по башмакам узнавала, кто идет. Часто Булгаков стучал носком башмака по стеклу, и она шла открывать. Она звала его "Мака". Впрочем, в те времена Булгакова так звали все - с легкой руки его тогдашней жены, Любови Евгеньевны Белозерской.
  "Блестящая женщина, но Мака с ней несчастлив", - считала Маруся. Белозерская - остроумная, светская женщина, гостеприимная и кокетливая. Она вечно была чем-то увлечена: то верховой ездой, то автомобилями, и в доме толклись какие-то жокеи... А Булгаков был нелюдим, все больше тосковал - его не печатали, пьесы запрещали, и в газетах то и дело затевали травлю. Дело кончилось фобиями: Булгаков боялся то улицы, то темноты, то сырости... Однажды ползал по углам на четвереньках - в халате, в колпаке, с керосинкой в руках - ему все казалось, что квартиру нужно просушить. Вошла Маруся, Михаил Афанасьевич сказал: "Умоляю, не говори Любе". Боялся, что жена станет смеяться над ним со своими гостями. Телефон у Булгаковых висел над письменным столом, и Белозерская все время болтала, мешая мужу писать. "Люба, так невозможно, я работаю!", - сказал он однажды. А она ответила: "Ничего, ты же не Достоевский"...
  ..."Чушь, - сказала постаревшая, но по-прежнему весьма светская Любовь Евгеньевна Белозерская, когда ей передали, что Маруся Нестеренко считает себя прототипом булгаковской Маргариты. - Мака никогда не относился к ней всерьез"... Белозерская прекрасно понимала, что за женщина на самом деле описана в романе: зеленые глаза с легкой "косинкой", черные брови дугами, кожа, будто светящаяся изнутри, и буйный нрав, и хохот - это же портрет самой Любови Евгеньевны в молодости! И ведь это ее Мака любил до самозабвения, когда начинал писать свою главную книгу!
  
  ЕЛЕНА
  
  
  
  Елена Шиловская
  
  Елене Сергеевне - третьей и последней жене Михаила Афанасьевича Булгакова - не было нужды ждать публикации в журнале "Москва". Она читала "Мастера и Маргариту" по мере написания, а со временем просто выучила роман наизусть. Да и как могло быть иначе, если книга написана о ней самой! Мишенька описал все с почти документальной точностью: Елена Сергеевна жила, как у Христа за пазухой, не зная ни в чем отказа, не прикасаясь к примусу... У нее был красивый, любящий и высокопоставленный муж - полковник Евгений Александрович Шиловский (ему покровительствовал сам маршал Тухачевский!) Узнав о тайном романе жены с Булгаковым, Шиловский грозил пристрелить обоих, клялся, что в случае развода не отдаст Елене Сергеевне детей. Влюбленные решили расстаться, и долгие месяцы не видели друг друга, но их любовь не слабела... И вот, оставив отцу десятилетнего сына Женю и забрав пятилетнего Сережу (формально тоже сына Шиловского, но поговаривали, что на самом деле он от Тухачевского, на которого, кстати, очень похож), Елена Сергеевна переехала к Булгакову. Когда ее вещи стали грузить в машину, Шиловский без фуражки кинулся со двора, чтобы не видеть отъезда. Нянька детей завыла в голос. Это был самый настоящий скандал, и московская элита долго смаковала подробности.
  
  Восемь лет Елена Сергеевна прожила с Михаилом Афанасьевичем. И были засушенные розы в письмах друг к другу. И бал (у американского посла в зале с колоннами, залитом светом прожекторов, с фазанами и попугаями в клетках, с ворохом тюльпанов и роз), где Елена Сергеевна царила в сшитом по случаю вечернем платье, темно-синем с бледно-розовыми цветами. И шелковая шапочка Мастера, сшитая ее собственными руками, тоже была...
  
  
  
  Елена Сергеевна любила Булгакова, умела сопереживать, была верна, и считала, что всем этим заслужила право называться его единственной музой. А что касается той отверженной, униженной и, конечно, давно забытой женщины, которую Булгаков звал в последние часы своей жизни - так ведь мало ли что привидится умирающему человеку в бреду! "Миша, твоя жена теперь я. И я здесь, с тобой, - уговаривала его тогда Елена Сергеевна. - А Таси здесь нет. Ты развелся с ней больше пятнадцати лет назад". Но больной не слушал и, кажется, совсем не узнавал жену: "Тася, где она? Пусть Леля (Елена, младшая сестра Булгакова) позовет ее. Если Тася не приедет, я не стану жить!"
  ТАСЯ
  - Неужели правда не станешь жить? - Саша Гдешинский со смесью ужаса и уважения глядел на товарища.
  - Не стану! - твердо сказал семнадцатилетний Миша Булгаков. - Вот достану револьвер, и застрелюсь к черту! Понимаешь, душа болит бесконечно. Она должна была приехать на Рождество, и вот, не приедет, родители не пускают. А, вдруг она вообще никогда не приедет?! А вдруг полюбит другого?! Ну не могу я больше терпеть эту неизвестность!
  Наспех распрощавшись с Булгаковым, Гдешинский бросился на почту. И полетела в Саратов телеграмма: "Телеграфируйте обманом приезд. Миша стреляется"...
  ... Полугодом раньше пятнадцатилетняя Татьяна Лаппа гостила у тетки в Киеве, и познакомилась с гимназистом восьмого класса, шестнадцатилетним Мишей Булгаковым. Ох, не даром Тасина мать не скупилась на зуботычины ("За что, мама?" - "У тебя глаза порочные! Так и буравишь ими мужчин!" - "Я не виновата, мама! Просто я подросла!") - виновата или не виновата, но только колдовские глаза были у Таси! Посмотрел в них Миша, и пропал. Взявшись за руки, через шумный Купеческий сад брели в безлюдный Царский - целоваться. "Ты ведьма, ты свела меня с ума", - шептал Миша...
  ...Родители перехватывали их письма друг к другу, отнимали у них железнодорожные билеты, запирали на замок... Влюбленные увиделись только через три года! Они стояли на вокзале и целовались у всех на виду. Люди говорили: "Надо же, неужели в наше время еще встречается такая любовь - не рассуждающая, не знающая стыда, как у Ромео с Джульеттой?!" Что ж, с любовью Миши и Таси скоро пришлось смириться даже их родителям; и дело стремительно двигалось к свадьбе. Варвара Михайловна - Мишина мать - велела молодым поститься перед венчанием. Но, отобедав пустой картошкой в семье, жених с невестой ехали в ресторан, оттуда - в оперу ("Руслан и Людмила", "Аида", чаще - любимый обоими "Фауст"), а уж оттуда - в свою съемную комнату. Варвара Михайловна была очень недовольна, что молодые еще до свадьбы живут вместе, но поделать ничего не могла...
  25 апреля 1913 года Михаил и Тася обвенчались в Киево -Подольской Добро-Николаевской церкви. Булгаков надел на венчание Тасин золотой браслет - он почему-то был уверен, что эта безделушка приносит счастье (потом он еще не раз надевал браслет: на выпускные экзамены в университете, и когда ему грозила смертельная опасность, и когда ему слишком долго не платили гонорар за рассказы, и просто когда хотел, чтоб ему повезло в казино). Было много цветов, особенно нарциссов. А вот фаты на невесте не было, белого платья тоже (деньги, присланные отцом на свадьбу, Тася потратила), и под венцом она стояла в полотняной юбке и блузке.
  Варвара Михайловна вздыхала: "Безбожники! Не кончится добром такой брак!" - она догадывалась, куда пошли Тасины "свадебные" деньги. Врачебное вмешательство определенного рода было в те времена делом опасным и весьма дорогостоящим... Тася решилась на это, чтобы не думали, будто она принуждает Мишу жениться.
  
  МОРФИЙ
  
  Оба деда Михаила Булгакова - священники, а отец, Афанасий Иванович, хоть и не был рукоположен, зато преподавал в Киевской духовной академии. Впрочем, когда в 1906 году он умер, выяснилось, что его дети, подчиняясь веяниям времени, почти поголовно придерживаются атеистических взглядов. И воскресные общесемейные чтения Библии как-то незаметно сменились на литературные вечера: читали Пушкина, Гоголя и Толстого. Много музицировали: Вера, Надя, Варя и Лена прекрасно играли на рояле, Николка и Ваня - на гитаре. Старший из детей, Миша музыке не учился, но пел приятным баритоном и вполне мог наиграть на рояле, к примеру, 2-ю "Венгерскую рапсодию" Листа... По нечетным субботам давали журфиксы - молодежь танцевала, пела, философствовала.
  В августе 1915 года в безмятежную жизнь Булгаковых грубо ворвалась война: курс медицинского факультета, на котором учится Михаил, выпустили досрочно (фронту нужны врачи!). Не желая оставить мужа, Тася записалась сестрой милосердия. Через шестьдесят пять лет, в интервью литературоведу Леониду Паршину, она расскажет: "Там было очень много гангренозных больных, и Миша все время ноги ампутировал. А я эти ноги держала. Так дурно становилось, думала, сейчас упаду. Потом отойду в сторонку, нашатырного спирта понюхаю и опять. Он так эти ноги резать научился, что я не успевала... Держу одну, а он уже другую пилит".
  Через год Булгакову пришло новое назначение: земским врачом в Смоленскую губернию, Сычовский уезд, село Никольское. Миша с Тасей обрадовались: подальше от фронта, от рваных ран и ампутаций... По дороге от Смоленска до места назначения радость куда-то испарялась: "Отвратительное впечатление, - вспоминала Татьяна Николаевна в том же интервью. - Во-первых, страшная грязь: бесконечная, унылая, и вид такой унылый. Приехали под вечер. Ничего нет, голое место! Какие-то деревца...". "Ничего, выспимся как следует с дороги, наутро все будет выглядеть повеселее", - решили супруги. Но в эту ночь, как и во все последующие, выспаться как следует им не удалось - привезли роженицу. Конечно, ребенок шел неправильно, и Тасе пришлось под тусклым светом лампы выискивать в учебнике "Акушерство" нужные места... Потом больные потянулись нескончаемой чредой; доходило даже до 100 человек в день! Однажды к Булгакову привезли ребенка с дифтеритом, и пришлось через трубку отсасывать пленки из крохотного горла. Разумеется, Михаил инфицировался, а противодифтерийная сыворотка обладала тяжелейшим побочным действием: у Булгакова распухло лицо, тело покрылось сыпью и зудело нестерпимо, в ногах - сильные боли. В качестве анестезии Булгаков выпросил у фельдшерицы немного морфия...
  За считанные дни он стал совершенно другим человеком, безумцем, преследуемым галлюцинациями: ему все виделся какой-то гигантский змей, и этот змей его душил, дробя кости. Спасти от змея могли только белые кристаллы, и Михаил стал их рабом, позволил морфию вытеснить из своего сердца все - даже любовь к Тасе. Так для супругов Булгаковых начался их маленький частный ад...
  Михаил заставлял жену ездить за морфием в город. "Кого же лечит доктор Булгаков? - ухмылялись ей в лицо аптекари. - Пусть напишет фамилию больного". Если ей не удавалось добыть наркотик, или раствор был меньшей концентрации, муж приходил в ярость. Браунинг Тася у него давно украла, но все равно было страшно: Булгаков швырял в нее то шприцем, то горящей керосиновой лампой. Однажды насильно вколол Тасе морфий (якобы, чтобы облегчить странные боли под ложечкой, которые с некоторых пор мучили ее). В его одурманенной голове засел страх, что Тася может выдать его начальству, и таким образом он надеялся подстраховаться.... Вскоре после этого случая Тася обнаружила, что снова беременна. В интервью Паршину она сказала, что сама не захотела рожать ребенка от морфиниста и ездила на аборт в Москву к профессору гинекологии Николаю Михайловичу Покровскому (родному дяде Булгакова, ставшему прототипом профессора Преображенского в "Собачьем сердце").
  Впрочем, десятью годами раньше Татьяна Николаевна рассказывала совершенно другую версию (а, может, речь просто шла о двух разных случаях?) В книге Варлена Стронгина, написанной на основе нескольких интервью с Татьяной Николаевной, этот эпизод рассказан примерно так: своей беременности Тася была рада, сказала: "Миша, у нас будет чудесный ребеночек!". Муж помолчал немного, а потом сказал: "В четверг я проведу операцию". Тася плакала, уговаривала, боролась. А Миша все твердил: "Я врач и знаю, какие дети бывают у морфинистов". Таких операций Булгакову делать еще не доводилось (да и кто мог бы обратиться к земскому врачу, лечащему одних крестьян, с подобной просьбой?). И, прежде чем натянуть резиновые перчатки, он долго листал свой медицинский справочник... Операция длилась долго, Тася поняла: что-то пошло не так. "Детей у меня теперь никогда не будет", - тупо подумала она; слез не было, желания жить тоже... Когда все было кончено, Тася услышала характерный звук надламывания ампулы, а затем Миша молча лег на диван и захрапел.
  Тому, что произошло дальше, нет другого объяснения, кроме мистического. Говорят, Тася, атеистка с гимназических времен, вдруг стала молиться: "Господи, если ты существуешь на небе, сделай так, чтобы этот кошмар закончился! Если нужно, пусть Миша уйдет от меня, лишь бы он излечился! Господи, если ты есть на небе, соверши чудо!" И чудо произошло... Дойдя до 16 кубов в день четырехпроцентного раствора морфия, Михаил вдруг надумал ехать советоваться к знакомому наркологу в Москву. Шел ноябрь 1917-го, в Москве пожаром разгоралось восстание. Под ногами свистели пули, но Булгаков их не замечал, и вряд ли даже сознавал, что в России происходит что-то страшное: он был поглощен своей собственной, частной катастрофой. Что именно Михаилу Афанасьевичу сказал тогда московский доктор - неизвестно, но только с той поездки Булгаков стал понемногу уменьшать ежедневную дозу наркотика.
  В 1918 году вернулись в Киев. Дела там творились страшные: один за другим 18 переворотов, и дом Љ13 перешел на осадное положение: не известно было, кто кого и под каким лозунгом придет убивать нынешней ночью. Однажды в дом проникла целая стая обезумевших от голода крыс, и Михаил с братьями гоняли их палками. В другую ночь пришли синежупанники, обутые почему-то в дамские боты, а на ботах - шпоры. Шарили под кроватью, под столом, потом сказали: "Пойдем отсюда, здесь беднота, ковров даже нет". В этом хаосе морфий продавался уже совсем без рецепта и стоил не дороже хлеба, но Булгаков держался.
  - Да, Тася, да, - однажды сказал он, заметив недоверчиво-счастливый взгляд жены. - начинается отвыкание.
  Миша, я знала, что ты человек достаточно сильный.
  Булгаков усмехнулся. Он знал, что та стадия морфинизма, которую он переживал еще несколько недель назад, лечению не поддается. Произошло нечто необъяснимое - как будто вмешалась некая сила, которая хотела от Булгакова не гибели, а жизни и неких великих свершений.
  
  ВИНА
  
  В автобиографии Булгаков напишет: "Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ". Он начал писать много и серьезно во Владикавказе, во время службы военным врачом в Освободительной армии. Когда красные входили в город, а деникинцы через Тифлис и Батум бежали в Турцию, Булгаков как на грех заболел брюшным тифом. Тасю уговаривали бежать, оставив мужа в городской больнице - считалось, что шансов выжить у него все равно нет. Михаил терял сознание, закатывал глаза - врач сказал: "Умирает". Тася, конечно, никуда не поехала, и сидела при муже почти неотлучно. "Ты слабая женщина! - сказал ей Булгаков, едва оправившись. - Нужно было меня вывезти несмотря ни на что!". Он еще пытался что-то поправить: поехали в Батуми, вел тайные переговоры о том, чтобы спрятаться в трюме корабля, идущего в Константинополь... Тасе сказал: "Нечего тут сидеть. Где бы я ни оказался, я тебя потом вызову. Поезжай в Москву". Тася уехала в уверенности, что расстается с мужем навсегда. Впрочем, с бегством в Турцию ничего не вышло, и Михаил Афанасьевич приехал в Москву следом за женой.
  В Москве жизнь пошла по-прежнему: днем Булгаков где-то пропадал, все пытался устроиться на постоянную должность, а ночами писал, и просил, чтобы Тася непременно сидела рядом. От нервного напряжения у него холодели руки, и он просил: "Скорей, горячей воды!" Она грела воду на керосинке, и Булгаков опускал кисти в таз, из которого валил пар... А вот прочесть жене написанное он решился только однажды: это была молитва Елены, после которой Николка выздоравливает. Тася, уже подзабывшая, как когда-то сама шептала: "Господи, если ты есть на небе...", удивилась: "Ну, зачем ты об этом пишешь? Ведь эти Турбины, они же образованные люди!". Булгаков рассердился: "Ты просто дура, Тася". За десять с лишним лет, прошедших со времени их знакомства, в самой Тасе ничего не изменилось, а вот в ее муже - очень многое...
  Но было нечто, что осталось в Булгакове неизменным до самой смерти - это его тоска по экзальтированной, романтической, ничем незамутненной любви. Увы, в отношениях с Тасей все сделалось слишком сложным, все переплелось: вина, раскаяние, жалость.... Словом, Булгаков стал изменять жене - часто и вполне открыто. "У него было баб до черта, - скажет Татьяна Николаевна в интервью. - Он говорил, что он писатель и ему нужно вдохновение, а я должна на все смотреть сквозь пальцы. Так что и скандалы получались, и по физиономии я ему раз свистнула". А тут еще вернувшийся из эмиграции Алексей Толстой все похлопывал Булгакова по плечу: "Жен менять надо, батенька. Чтобы быть писателем, надо три раза жениться". "Знаешь, давай разведемся, - в конце концов сказал Булгаков. - Для того, чтобы заводить нужные литературные знакомства, мне удобнее считаться холостым". "Значит, я снова буду Лаппа?" - спросила Тася, думая только о том, чтобы не заплакать. "Да, а я Булгаков. - его голос звучал как-то преувеличенно бодро. - Не сердись, Таська, очень трудно в наше время остаться человеком верным и чистым. Но я никогда от тебя не уйду!"
  Новый 1924 год встречали у друзей. Взялись гадать: топили воск и выливали в миску с водой. Тасе выпало что-то трудноопределимое: "Пустышка", сказала она. А вот Мишин воск застыл в виде двух колец. Вернувшись домой, Тася плакала: "Вот увидешь, мы разойдемся". Булгаков сердился: "Ну что ты в эту ерунду веришь!" В то время он уже ухаживал за своей будущей второй женой - Любовью Белозерской...
  ...Осенью того же года Михаил Афанасьевич пришел домой на Большую Садовую в необычайно ранний час. Выпил залпом бокал шампанского, сказал: "Если достану подводу, сегодня из дому съеду и вещи перевезу". "Ты от меня уходишь?!" - спросила Тася. "Да, ухожу насовсем. К Белозерской. Помоги мне сложить книжки". Любовь Евгеньевна Белозерская была знакома с Буниным, Куприным, Тэффи, Северянином. Когда-то ей читал свои стихи Бальмонт. Она только что вернулась из эмиграции и выглядела вполне по-европейски, в отличие от Таси, давно распродавшей свои наряды и драгоценности на толкучке.
  Любовь Евгеньевну многие недолюбливали, а Тасе - сочувствовали, так что Булгакову после оформления брака с Белозерской было даже отказано от нескольких домов. Недоброжелатели сплетничали: Михаил Афанасьевич променял Тасю на Белозерскую потому, что последняя больше подходит на роль жены преуспевающего писателя, которым после постановки во МХАТе "Дней Турбиных" надеялся стать Булгаков. Друзья сочувствовали: Михаил не выдержал груза собственной многолетней вины перед Тасей, хочет разорвать отношения, которые уже нельзя поправить... Но разорвать оказалось сложнее, чем представлялось Булгакову... И Михаил Афанасьевич все продолжал и продолжал ходить к бывшей жене. Тася, не имевшая ни профессии, ни профсоюзного билета, отчаянно нуждалась, и он время от времени приносил ей немного денег - впрочем, у него самого их тоже вечно не было. Однажды он даже попросил Тасю заложить последнюю оставшуюся у нее вещицу - тот самый золотой браслет, что, якобы, приносил ему счастье. "Знаю, кому понадобились деньги, - сказала Тася горько. - У нас тоже бывали трудные времена. Но я, кажется, никогда не заставляла тебя выпрашивал чужие вещи. И не стыдно, Миша?" "Стыдно, Тасенька", - отвечал Булгаков.
  Татьяна Николаевна решилась прогнать бывшего мужа, только когда он принес ей номер журнала "Россия", где опубликовали его "Белую гвардию". На первой странице она прочитала: "Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской". Тася швырнула журнал Михаилу в лицо: "Когда ты писал этот роман, с тобой рядом была я. Это я грела для тебя воду, я бегала на базар продавать драгоценности. Наконец, это моя бабушка носила в девичестве фамилию Турбина!" Булгаков был обескуражен. Ну, попросила Белозерская, он и приписал это дурацкое посвящение! Такая мелочь вовсе не казалось ему важной по сравнению с грандиозностью события: его роман издан!
  
  СОН
  
  Однажды Тася исчезла - с прежней квартиры съехала, у знакомых не появлялась. Ходили разговоры, что она устроилась на стройку разнорабочей. Потом она вообще уехала из Москвы в Сибирь - вышла замуж за тамошнего врача, увы - неудачно. Когда Булгаков умирал, Татьяну Николаевну найти так и не смогли. Но узнав о его смерти из газет, верная Тася, конечно, помчалась в Москву. Поминки устроили у Лели. Другие сестры - Вера, Надя и Варя - тоже съехались. А вот Елену Сергеевну не позвали: семья Булгакова не признавала никаких его жен, кроме Таси...
  Вскоре Татьяну Николаевну разыскал Давид Кисельгоф. Когда-то, еще в бытность студентом юридического факультета, по случаю вхожим в литературные дома, он смотрел на жену Булгакова с немым обожанием, чем страшно раздражал неверного, но ревнивого Михаила Афанасьевича. Оказалось, Давид все сорок лет помнил и любил Тасю, и в 1965 году, уже пожилой женщиной, она в третий раз выходит замуж и уезжает жить в Туапсе.
  В московских литературных кругах о Татьяне Николаевне ходили странные и противоречивые слухи: например, что она ведьма, что на письма не отвечает, не принимает никого, уехала непонятно куда и вообще умерла. В 1970 году каким-то чудом ее разыскала исследовательница творчества Булгакова Мариэтта Чудакова. Интервью, сделанное ею тогда с Татьяной Николаевной, и еще другое - взятое на десять с лишним лет позже литературоведом Леонидом Паршиным (он расспрашивал Тасю 15 дней подряд, фонограмма потянула на 31 час!) - заполнили многие пробелы в биографии великого писателя. Впрочем, были и еще интервью с первой женой Булгакова. В одном из них она рассказывает свой сон. Якобы, покойный Миша пришел к ней и сказал:
  - Моя Маргарита - это ты. Ей передалась твоя способность к жертвенной любви. Видишь, я исправил свою ошибку и посвятил тебе роман.
  Но ведь в "Мастере и Маргарите" нет никакого посвящения...
  - Не мог же я обидеть еще одну женщину, которая была рядом со мной. Но ты прочитай внимательно - книга написана о тебе...
  Впрочем, как выяснилось позже, некоторые "интервьюеры" Татьяны Кисельгоф на самом деле с ней даже не встречались, и что из написанного - правда, теперь уже не узнать - 10 апреля 1982 года в возрасте 90 лет Татьяна Ивановна скончалась.
   Ирина ЛЫКОВА
   Музы Булгакова
  
   Шиловская Елена Сергеевна
  
   "Это была самая светлая жизнь.... самая счастливая..."
  4 октября 1932 года врач, писатель и драматург Михаил Булгаков в третий раз женился. Это было логическим оформлением его последней страстной влюбленности в удивительную женщину, ставшую, как принято считать, основным прототипом Маргариты - Елену Сергеевну Шиловскую.
  
  
  Булгаков познакомился с супругой начальника штаба Московского военного округа за несколько лет до этого. Она писала потом:
  "Я была женой генерал-лейтенанта Шиловского, прекрасного, благороднейшего человека. Была, что называется, счастливая семья: муж, занимающий высокое положение, двое прекрасных сыновей... Вообще все было хорошо. Но когда я встретила Булгакова случайно в одном доме, я поняла, что это моя судьба, несмотря на все, несмотря на безумно трудную трагедию разрыва. Я пошла на все это, потому что без Булгакова для меня не было бы ни смысла жизни, ни оправдания ее...
  Это было в 29-м году в феврале, на масленую. Какие-то знакомые устроили блины. Ни я не хотела идти туда, ни Булгаков, который почему-то решил, что в этот дом он не будет ходить. Но получилось так, что эти люди сумели заинтересовать составом приглашенных и его, и меня. Ну, меня, конечно, его фамилия. В общем, мы встретились и были рядом. Это была быстрая, необычайно быстрая, во всяком случае с моей стороны, любовь на всю жизнь".
  
  
  
  Красавица Елена, родившаяся в 1893 году в Риге, к тому моменту была замужем второй раз. От офицера Юрия Неёлова, сына известного трагического актёра и анархиста Мамонта Дальского, в 1921 году Елена ушла к его начальнику и, как вспоминала сама, имела в этом браке практически все. Обожающий муж, дом - полная чаша.
  
  
  
  "Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонёчек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги."
  
  
  
  По требованию мужа она попыталась избавиться от наваждения: больше года они с Булгаковым не встречались, но от судьбы было не уйти. И вот уже бывший муж писал бывшим тестю и теще: "Дорогие Александра Александровна и Сергей Маркович! Когда Вы получите это письмо, мы с Еленой Сергеевной уже не будем мужем и женой. Мне хочется, чтобы Вы правильно поняли то, что произошло. Я ни в чём не обвиняю Елену Сергеевну и считаю, что она поступила правильно и честно. Наш брак, столь счастливый в прошлом, пришёл к своему естественному концу. Мы исчерпали друг друга, каждый давая другому то, на что он был способен, и в дальнейшем (даже если бы не разыгралась вся эта история) была бы монотонная совместная жизнь больше по привычке, чем по действительному взаимному влечению к её продолжению. Раз у Люси родилось серьёзное и глубокое чувство к другому человеку, - она поступила правильно, что не пожертвовала им".
  
  
  
  3 октября 1932 Булгаков в свою очередь развелся со второй женой и на следующий день заключил брак с Еленой. Увы, супружеское счастье длилось довольно недолго: в 1940 году Булгаков умер на руках своей любимой. Она посвятила всю себя его таланту: именно благодаря жене, сохранившей архив, мы можем прочесть многое из творческого наследия писателя. "Я делаю всё, что только в моих силах, для того, чтобы не ушла ни одна строчка, написанная им, чтобы не осталась неизвестной его необыкновенная личность.... Это - цель, смысл моей жизни. Я обещала ему многое перед смертью, и я верю, что я выполню всё," - писала много лет спустя вдова.
  Наверное, все женщины, в которых был влюблен Булгаков (говорили, что их было достаточно), в глубине души считали себя прототипами Маргариты. Были ли они правы? Возможно. Сложный образ Маргариты вполне мог вместить в себя черты двух, трех... множества женщин. Беззаветную преданность первой жены, Татьяны, встречу с несущей мимозу Маргаритой Смирновой, свидания в полуподвале с Марией Нестеренко...
  Но, наверное, если выбирать одну и только одну Маргариту в жизни Булгакова, то это будет его последняя жена - Елена.
  
  
  
  "Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга..." (отрывок из "Мастера и Маргариты".
  "Да... Вот я хочу вам сказать, что, несмотря на все, несмотря на то, что бывали моменты черные, совершенно страшные, не тоски, а ужаса перед неудавшейся литературной жизнью, но если вы мне скажете, что у нас, у меня была трагическая жизнь, я вам отвечу: нет! Ни одной секунды. Это была самая светлая жизнь, какую только можно себе выбрать, самая счастливая. Счастливее женщины, какой я тогда была, не было..." (цитата из воспоминаний Е.Булгаковой).
  
   БЕЛОЗЕРСКАЯ ЛЮБОВЬ ЕВГЕНЬЕВНА
  
  
  
  Любовь Евгеньевна Белозерская
   Что мне Париж, раз он не русский!
  Ах, для меня под дождь и в град
   На каждой тумбе петербургской
  Растет шампанский виноград...
  
  Родилась 18 (30) сентября 1895 г. под Ломжей (Польша) в дворянской семье, ее предки восходили к старинному роду князей Белозерских-Белосельских. Отец, Евгений Михайлович Белозерский, был дипломатом, потом служил в акцизном ведомстве. Мать, Софья Васильевна Белозерская (урожденная Саблина), окончила Московский институт благородных девиц, получила там музыкальное образование. В семье было четверо детей: дочери Вера (р.1888 г.), Надежда (р.1891 г.), Любовь и сын Юрий (р.1893 г.) После смерти отца семья переехала к дальним родственникам в Пензу.Самая же яркая судьба выпала на долю Любови Евгеньевны Белозерской. Она обладала незаурядными способностями и хорошо училась... У нее был небольшой голос, поставленный гимназическим церковным регентом. Она неплохо рисовала, обладала хорошими литературными способностями..."
  Л.Е.Белозерская окончила с серебряной медалью Демидовскую женскую гимназию в Санкт-Петербурге, там же она училась в частной балетной школе. С началом Первой мировой войны в 1914 г. Белозерская окончила курсы сестер милосердия и ухаживала за ранеными в благотворительных госпиталях. После октября 1917 г. она уехала из Петрограда к одной из своих подруг в деревню в центральной России. В 1918 г. Белозерская переезжает в Киев, где встречается с известным журналистом, знакомым ей еще по Петербургу, Ильей Марковичем Василевским, писавшим под псевдонимом "Не-Буква". Она стала женой Василевского и в феврале 1920 г. с мужем из Одессы отбыла в Константинополь (Крысополь-Клопополь, как его назвала Любовь Евгеньевна). После Константинополя последовал переезд во Францию. Василевский начал издавать газету в Париже, а Любовь Евгеньевна начала выступать в парижском ревю. Вот что она вспоминает: "Костюмы нам шили великолепные: серебряный лиф, юбка из страусовых перьев двух тонов: в основе ярко-желтых, на концах, где самый завиток, - ярко-оранжевых. Шапочка тоже серебряная, отделанная такими же перьями. Моя фотография в костюме из страусовых перьев, снятая у Валери, долго была выставлена на Больших бульварах. Скажу о дисциплине. Она была железная, с системой штрафов за малейшее нарушение."
  Однако, вскоре Любовь Евгеньевна с мужем переезжают в Германию. Л.Е.Белозерская расстается с Василевским в конце 1923 г. и оформляет развод. В начале января 1924 г. на вечере, устроенном редакцией "Накануне" в честь писателя Алексея Николаевича Толстого, Белозерская познакомилась с Булгаковым. Эта описанная во многих мемуарах встреча привела к тому, что Булгаков оставляет свою первую жену, Татьяну Николаевну (предварительно оформив с нею формальный развод), и в октябре 1924 г. соединяет свою судьбу с Любовью Евгеньевной. Их брак был зарегистрирован 30 апреля 1925 г.
  О первой встрече с М.А. Булгаковым она вспоминает: "Передо мной стоял человек лет 30-32-х; волосы светлые, гладко причесанные на косой пробор. Глаза голубые, черты лица неправильные, ноздри глубоко вырезаны; когда говорит, морщит лоб. Но лицо в общем привлекательное, лицо больших возможностей. Это значит - способное выражать самые разнообразные чувства. Я долго мучилась, прежде чем сообразила, на кого же все-таки походил Михаил Булгаков. И вдруг меня осенило - на Шаляпина!
  Одет он был в глухую черную толстовку без пояса, "распашонкой". Я не привыкла к такому мужскому силуэту; он показался мне слегка комичным, так же как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые я сразу окрестила "ЦЫПЛЯЧЬИМИ". И посмеялась. Когда мы познакомились ближе, он сказал мне не без горечи:
  - Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом достались мне эти ботинки, она бы не смеялась..."
  Мы живем в покосившемся флигельке во дворе дома Љ 9 по Обухову, ныне Чистому переулку. На соседнем доме Љ 7 сейчас красуется мемориальная доска: "Выдающийся русский композитор Сергей Иванович Танеев и видный ученый, и общественный деятель Владимир Иванович Танеев в этом доме жили и работали". До чего же невзрачные жилища выбирали себе знаменитые люди!
  Дом свой мы зовем "голубятней". Это наш первый совместный очаг. Голубятне повезло: здесь написана пьеса "Дни Турбиных", фантастические повести "Роковые яйца" и "Собачье сердце" (кстати, посвященное мне).
  Мы живем на втором этаже. Весь верх разделен на три отсека: два по фасаду, один в стороне. Посередине коридор, в углу коридора - плита. На ней готовят, она же обогревает нашу комнату. В одной комнатушке живет Анна Александровна, пожилая, когда-то красивая женщина. В браке титулованная, девичья фамилия ее старинная, воспетая Пушкиным. Она вдова. Это совершенно выбитое из колеи, беспомощное существо, к тому же страдающее астмой. Она живет с дочкой: двоих мальчиков разобрали добрые люди. В другой клетушке обитает простая женщина, Марья Власьевна. Она торгует кофе и пирожками на Сухаревке. Обе женщины люто ненавидят друг друга. Мы - буфер между двумя враждующими государствами. Утром, пока Марья Власьевна водружает на шею сложное металлическое сооружение (чтобы не остывали кофе и пирожки), из отсека А. А. слышится не без трагической интонации:
  - У меня опять пропала серебряная ложка!
  - А ты клади на место, вот ничего пропадать и не будет,- уже на ходу басом говорит М. В.
  Мы молчим. Я жалею Анну Александровну, но люблю больше Марью Власьевну. Она умнее и сердечнее. У всех обитателей "голубятни" свои гости: у М. Влас. - Татьяна с Витькой, изредка зять - залихватский парикмахер, живущий вполпьяна. Чаще всего к Анне Александровне под окно приходит ветхая, лет под 80 старушка. Кажется, дунет ветер - и улетит бывшая титулованная красавица-графиня. Она в черной шляпе с большими полями (может быть, поля держат ее в равновесии на земле?). Весной шляпу украшает пучок фиалок, а зимой на полях распластывается горностай. Старушка тихо говорит, глядя в окно голубятни: "L'Imperatrice vous salue" и громко по-русски: "Императрица вам кланяется". Из окон нижнего этажа высовываются любопытные головы... Что пригрезилось ей, старой фрейлине, о чем думает она, пока ее дочь бегает с утра до позднего вечера, давая уроки французского языка?
  
  
  
   Любовь Евгеньевна активно помогала Михаилу Афанасьевичу в творчестве. При ней был завершен и опубликован роман "Белая гвардия", ей же посвященный, как и повесть "Собачье сердце" и пьеса "Кабала святош" ("Мольер", родилась театральная слава Булгакова-драматурга. Как полагают исследователи, Любовь Евгеньевна подсказала идею ввести в будущий роман "Мастер и Маргарита" образ главной героини, чтобы несколько сократить перевес мужских персонажей в этом произведении (как в пьесах "Бег", "Дни Турбиных", "Адам и Ева", явилась одним из возможных прототипов Маргариты в ранних редакциях этого романа.
  
  
  
  А вскоре...вскоре появится в жизни этой прекрасной семьи истинная дьяволиада под названием Елена Сергеевна Шиловская (сразу оговорка - я сию даму не терплю, к ней не объективно и очень враждебно настроена). Елена Сергеевна была, как ни странно, подругой семьи Булгаковых. В октябре 1932 г. она стала третьей женой писателя. Любовь Евгеньевна пишет о разрыве так: "Не буду рассказывать о тяжелом для нас обоих времени расставания. В знак этого события ставлю черный крест, как написано в заключительных строках пьесы "Мольер".
  Разумеется, она была оскорблена - и поведением "подружки", которая продолжала заискивать и называть ее Любашей, будто ничего не произошло. Да и сам Михаил Афанасьевич повел себя некрасиво- писал роман одной жене, а посвящение вдруг подписал другой...
  
  
  
  В 1970-1980-е гг. Белозерская написала книгу о жизни с Булгаковым ("О, мед воспоминаний", книгу об эмигрантской жизни в Константинополе и Париже ("У чужого порога", книгу "Так было" о своей работе с Е.В.Тарле. Эти книги изданы в России уже после ее смерти.
  Л.Е.Белозерская скончалась 27 января 1987 г. в Москве и похоронена на Ваганьковском кладбище рядом со своими родственниками. И.В.Белозерский, заботившийся о ней все эти годы, пережил свою тетушку на 10 лет и покоится там же.
  
  
  
  
   ПЬЕР - ЖАН БЕРАНЖЕ
  
  
  
  Девушки
  
  О боже! Вижу предо мною
  Красавиц молодых цветник.
  (Ведь все красавицы весною!)
  А я... что делать?.. я старик.
  Сто раз пугаю их летами -
  Не внемлют в резвости живой...
  Что ж делать - будем мудрецами,
  Идите, девушки, домой.
  
  Вот Зоя, полная вниманья.
  Ах! между нами, ваша мать
  Расскажет вам: в часы свиданья
  Меня случалось ли ей ждать.
  "Кто любит в меру - любит мало" -
  Вот был девиз ее простой.
  Она и вам так завещала.
  Идите, девушки, домой.
  
  От вашей бабушки... краснею...
  Урок любви я взял, Адель...
  Хоть я и мальчик перед нею,
  Она дает их и досель.
  На сельском празднике стыдливо
  Держитесь лучше предо мной:
  Ведь ваша бабушка ревнива.
  Идите, девушки, домой.
  
  Вы улыбаетесь мне, Лора,
  Но... правда ль?.. ночью, говорят,
  В окошко вы спустили вора,
  И этот вор был светский фат?
  А днем во что бы то ни стало
  Вы мужа ищете с тоской...
  Я слишком юн для вас, пожалуй.
  Идите, девушки, домой.
  
  Идите, вам заботы мало!
  Огонь любви волнует вас.
  Но, чур! Чтоб искры не упало
  На старика в недобрый час.
  Пусть зданье ветхое пред вами,
  Но в нем был склад пороховой, -
  Так, придержав огонь руками,
  Идите, девушки, домой.
  
  АДЕЛАИДА ПАРОН
  
  9 ноября 1799 года Наполеон Бонапарт совершил государственный переворот. Беранже-младший был в восторге. Он не сомневался, что революция восторжествовала вновь.
  
  Правда, самому ему было не до политики. Из Перонна приехала его двоюродная сестра Аделаида Парон. Молодые люди переспали, и неожиданно для обоих у них в январе 1802 года родился сын Фюрси Парон. Дитя сразу сплавили кормилице в деревню, а Аделаида стала любовницей Беранже - старшего.
  
  После первого увлечения Беранже не замедлил увидеть девицу Парон в ее настоящем свете. Она постоянно кокетничала с посетителями и в свои 22 года производила на мужчин довольно сильное впечатление.
  
  Ни для него, ни для кого другого вскоре не было уже тайной, что она пользовалась своей красотой как средством для добывания денег, Это не мешало ей оказывать большое влияние на отца поэта и вызывать между отцом и сыном постоянные раздоры. Их отношения и до этого времени не отличались особенною близостью: цели, взгляды на жизнь, самый образ жизни - все было у них различно. Аделаиде Парон не стоило поэтому большого труда развести их окончательно.
  
  Жан Франсуа Беранже умер в 1809 году от апоплексического удара. Последние годы своей жизни он почти не виделся с сыном и всецело находился под влиянием Аделаиды Парон, не перестававшей вредить поэту вплоть до своей смерти в 1812 году. Перед смертью Беранже - старший завещал свои деньги очередной любовнице, и поэтому Аделаида Парон отказалась хоронить его на свои средства. Этим занимался лишенный наследства Пьер Жан.
   В том же 1809 году Арно удалось найти работу своему приятелю. Пьер Беранже получил место экспедитора в канцелярии университета. И хотя жалованье у него было совсем небольшое - всего тысяча франков, первое время Беранже был очень доволен своим местом. Если он сожалел о чем, так о позднем удовлетворении своей просьбы, что лишило его возможности своевременно помочь отцу. Ему предстояла другая, совсем неожиданная работа.
  
  Как раз в эту пору его сын Фюрси Парон (потом в память мецената прозванный еще Люсьеном) был привезен кормилицей из деревни. Ей ничего не платили за его содержание, и она решила после долгих ожиданий возвратить ребенка родителям. Небольшой бюджет поэта обременился новым расходом, потому что Аделаида наотрез отказалась от Фюрси. Для нее это был новый случай насолить Беранже. Действительно, несмотря на все усилия Беранже и Юдифи, Фюрси не поддавался никакому воспитанию. Он был настоящий потомок полусумасшедших предков и легкомысленной Аделаиды. Беранже затратил на него добрую половину своих капиталов, доходы с изданий своих песен, столько же преподал ему советов, обещая усыновить в случае его исправления,- все оказалось напрасно.
  Фюрси Парон умер в 1840 году, на острове Бурбон, как настоящий дикарь, в грязной хижине у любовницы негритянки.
  
  ЖЮДИТ ФРЕР
  
  Вскоре Беранже полюбил по-настоящему. Звали ее Жюдит Фрер. О ней песенник написал известную песенку "Как она красива"...
  К этому времени Пьер был беден и не отличался хорошим здоровьем. Его платяной шкаф состоял из одной пары ботинок, одного пальто, одной пары брюк с отверстием в колене, и "трех плохих рубашек, которые дружественная рука его новой подруги пыталась исправить". Дружественной рукой была рука Джудит Фрер, которая оставалась преданным другом поэта до самой своей смерти.
  
  Слава не изменила образа жизни Беранже. По-прежнему каждое утро он отправлялся в канцелярию университета, где служил в качестве экспедитора за мизерное жалованье. Вечерами возвращался в свое скромное жилище, где его ждала Жюдит Фрер, ставшая постоянной спутницей его жизни.
  
  В 1896 году Фрэр умерла от рака желудка. Незадолго до ее смерти поэт обратился к. ней с вопросом, не желает ли она видеть священника, но она отвечала отказом. Беранже с трудом проводил ее до церкви и хотел проводить до могилы, но силы покинули его... и с глухими рыданиями, опираясь на друга, поэт возвратился в свое опустевшее жилище.
  
  Пьер Жан Беранже не надолго пережил свою верную спутницу.
  
  В душный день 17 июля 1857 года в Париже не работали многие мастерские, люди не суетились в модных магазинах, профессора Сорбонны читали лекции перед полупустыми аудиториями, в министерствах и банках чиновники отложили прием посетителей. На улицах и в переулках, прилегающих к кладбищу Пер-Лашез, кучками толпились рабочие в синих блузах, франтоватые журналисты, служащие, белошвейки, студенты, отставные военные, зеленщицы, рассыльные, притихшие мальчишки. На рукавах чернели траурные повязки. Говорили мало, хмуро поглядывая на шпалеры войск, выстроенных вдоль тротуаров. Несмотря на строжайшее предписание префекта полиции "шумных сборищ и многолюдных процессий не устраивать", полмиллиона парижан пришло проводить в последний путь народного песенника Беранже. При настороженном неодобрении властей и холодном блеске штыков прощалась с ним трудовая Франция - родина, чье имя он растроганно повторял в свой смертный час:
  
   О Франция, мой час настал: я умираю!
   Возлюбленная мать, прощай: покину свет, -
   Но имя я твое последним повторяю.
   Любил ли кто тебя сильней меня?
   О нет! Я пел тебя, еще читать ненаученный,
   И в час, как смерть удар готова нанести,
   Еще поет тебя мой голос утомленный.
   Почти любовь мою - одной слезой. Прости!
  
   (Перевод А. Фета)
  
  ЕВГЕНИЙ БАРАТЫНСКИЙ
  
  
  
  Любовь бывает такой разной, что ее порой и за любовь-то не примешь. Иногда любовь кажется вспышкой света, иногда - ноющей в сердце болью.
  
   Первую разновидность любви поэт Евгений Боратынский узнал в Петербурге, влюбившись в Софью Дмитриевну Пономареву, дочь сенатского оберсекретаря, большую авантюристку и завзятую любительницу талантливых литераторов, женщину необычайную, странную, страстную, славившуюся своими выходками на всю Северную столицу.
   Вторую - в Финляндии, полюбив Аграфену Федоровну Толстую, жену своего командира - Арсения Андреевича Закревского, генерал-губернатора Финляндии.
   И та, и другая долго питали его поэзию.
  
   СОФЬЯ ПОНОМАРЁВА
  
  
  
   В 1819 -20 гг. Баратынский служил рядовым в пехотном полку, стоявшем в Финляндии в укреплении Кюмени. Полком командовал полковник Георгий Лутковский - его родственник. Пятилетнее пребывание в Финляндии оставило глубочайшие впечатления в Баратынском и ярко отразилось на его поэзии. Впечатлениям от "сурового края" обязан он несколькими лучшими своими лирическими стихотворениями ("Финляндия", "Водопад") и поэмой "Эда". Первоначально Баратынский вёл в Финляндии очень уединённую, "тихую, спокойную, размеренную" жизнь. Всё общество его ограничивалось двумя-тремя офицерами, которых он встречал у полкового командира, полковника Лутковского.
   По негласному разрешению Лутковского Баратынский иногда посещал Петербург. Здесь его ждали старые друзья, рестораны, пирушки.
  Вскоре пришла и любовь - как же без нее, если тебе чуть за двадцать, ты хорош собой и считаешься отверженным? Офицеров в Петербурге много, а солдат-дворянин, да еще из знати, к тому же одаренный поэт - один...
  
  Даме с заурядным умом такой выбор мог бы показаться необычным, но особа, решившая покорить солдата Боратынского, славилась своими выходками на всю Северную столицу. Петербургской любовью рядового лейб-гвардии Егерского полка стала Софья Дмитриевна Пономарева, дочь сенатского оберсекретаря.
  
  Софья получила блестящее домашнее образование, говорила на четырёх европейских языках. В 1814 году вышла замуж за богатого откупщика Акима Ивановича Пономарёва, не игравшего значительной роли в её салоне.
  
  К 1821 году в доме Пономарёвых (Фурштатская улица, близ Таврического сада) сложился литературный салон. К июню 1821 года относится название шуточного общества "Сословие друзей просвещения". По отзывам современников, Пономарёва была начитанной дамой, легко декламировала на память любому поэту его собственные стихи, хорошо играла на музыкальных инструментах и пела. Среди её гостей были И. А. Крылов, Н. И. Гнедич, Е. А. Баратынский, В. К. Кюхельбекер, А. А. Дельвиг, А. Д. Илличевский.
  
   Софья Дмитриевна принимала в своём салоне только мужчин и активно флиртовала с ними, изображая "детское проказничество", однако, никогда не заходя в этом до "банальной связи". В салоне сложился "культ Софии", напоминающий средневековые "дворы любви" и "служения Даме". В "Сословии друзей просвещения" существовал особый ритуал инициации, пародировавший масонские ритуалы, и шутливые прозвища. Большое число стихотворений посвятили Пономарёвой долго и серьёзно влюблённые в неё Баратынский, Дельвиг и Сомов.
  
  Не ум один дивится Вам,
  Опасны сердцу Ваши взоры:
  Они лукавы, я слыхал
  И все, предвидя осторожно,
  От власти их, когда возможно,
  Спасти рассудок я желал
  Я в нем теперь едва ли волен,
  И часто пасмурной душой,
  За то я Вами недоволен,
  Что недоволен сам собой.
  
   Е. А. Баратынский
  
  Значительная часть светских мадригалов, эпиграмм, шарад, акростихов, экспромтов и тому подобной продукции, сочинявшейся в салоне, печаталась в журнале Измайлова "Благонамеренный". Состав этих публикаций определяла сама Пономарёва ("господин Попечитель" общества).
  
  Поговаривали о ней всякое. Идет, к примеру, завсегдатай ее салона по улице и вдруг столбенеет от неожиданности. Что такое? В чем дело? Да ни в чем - просто ему в лицо расхохоталась хорошенькая крестьяночка с коромыслом плече. Он вглядывается в нее пристальнее - ан и не крестьянка это, а Софья Дмитриевна спешит по своим секретным делам!
  
  Другой друг дома Пономаревых, человек почтенный и заслуживавший доверия, уверял, что как-то поутру видел Софью Дмитриевну, наряженную финкой. За ней, тоже в финском костюме, шла ее подруга, итальянка. А куда они торопились, кто их ждал, чего ради дамы затеяли этот карнавал, оставалось только гадать.
  
  По первоначальному замыслу Софьи Дмитриевны поэт Боратынский должен был украсить коллекцию её любовную коллекцию. Дело, однако, кончилось тем, что она влюбилась в него сама. Передаваемые через друзей записки, свидания в Летнем саду, объяснения, ревность...
  
   Презренья к мнению полна,
   Над добродетелию женской
   Не насмехается ль она,
   Как над ужимкой деревенской?
   Но как влекла к себе всесильно
   Ее живая красота!
   Чьи непорочные уста
   Так улыбалися умильно?
  
   Как в близких сердцу разговорах
   Была пленительна она!
   Как угодительно-нежна!
   Какая ласковость во взорах
   У ней сияла!..
  
   Было ли это счастьем? Теперь Евгений может ответить твердо - да, было!
  
  Софья Дмитриевна умерла на 30-м году жизни в больших страданиях; на её смерть Дельвиг написал следующую эпитафию:
  
  Жизнью земною играла она, как младенец игрушкой.
  Скоро разбила её: верно, утешилась там.
  
  Муж Пономарёвой пережил её. У них был один ребёнок - сын Дмитрий Акимович, товарищ Лермонтова по юнкерской школе и поручик лейб-гвардии Гусарского полка; растратив отцовское состояние, он застрелился.
  
   ЗАКРЕВСКАЯ АГРАФЕНА ФЁДОРОВНА
  
  
  
   Аграфена оказалась музой Евгения Баратынского, вспыхнув на небосклоне его поэзии той самой кометой, явление которой ослепительно и мимолетно. Образ этой неординарной женщины вдохновил знаменитого поэта на создание поэмы "Бал", вышедшей в 1828 году, в которой Закревская выведена под именем княгини Нины. Так в лирике Евгения Абрамовича родился новый для русской поэзии образ - роковой соблазнительницы с холодным сердцем. В светском обществе Аграфена славилась количеством любовных похождений, которые афишировала с вызывающей смелостью. Среди ее ухажеров был и поэт Евгений Баратынский, который за "юношеские шалости" был отправлен служить солдатом, в Нейшлотский полк, расквартированный в Финляндии.
   Полком в то время командовал полковник Георгий Лутковский - давний знакомый семьи Баратынских. Он знал о поэтических опытах молодого унтер-офицера и всячески его поддерживал. Евгений в свободное от службы время работал много: из-под его пера выходили элегии и мадригалы, послания к друзьям и поэмы... Молодого человека любили и однополчане, и наезжавшие из Петербурга военные чиновники, которые сочувствовали опальному дворянину. А поэт Жуковский и президент Академии наук Уваров хлопотали в Петербурге перед императором о присвоении Баратынскому офицерского чина, что дало бы ему право подать в отставку, но Александр I оставался непреклонным.
   Николай Путята, адъютант генерал-губернатора Финляндии (Арсения Андреевича Закревского звали за глаза герцогом Финляндским), на несколько месяцев вытащил Баратынского из глухой провинции. Их знакомство, ставшее началом многолетней дружбы, состоялось на берегу пустынного озера в конце мая 1825 года во время инспекционной поездки губернатора.
  
  "Я шел вдоль строя за генералом Закревским, - вспоминал впоследствии Путята, - когда мне указали Баратынского... Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние".
  
  Адъютант знал, что молодой человек пишет стихи, а остальное о своей судьбе поэт честно поведал сам. По возвращении в столицу Великого княжества Финляндского Гельсингфорс (ныне Хельсинки) Путята принялся ходатайствовать перед генерал-губернатором о хотя бы временном переводе опального дворянина и поэта в штаб.
   Осенью того же года генерал-губернатор Финляндии разрешил унтер-офицеру Баратынскому служить при своем штабе в Гельсингфорсе. Поэт стал бывать в высшем свете города, где блистала своей красотой жена Закревского, Аграфена Федоровна. И уж эти-то месяцы Евгений запомнил навсегда. И не столько благодаря дружбе с Путятой, которая становилась все крепче, сколько возможности общаться с той, которая являлась, безусловно, центром местного общества. Сколько жадных взглядов было устремлено на эту женщину...
  
  "Она - моя героиня, - писал Баратынский своему другу Путяте. - Стихов 200 уже у меня написано... Ты будешь подозревать, что я несколько увлечен... Но я надеюсь, что первые часы уединения возвратят мне рассудок. Напишу несколько элегий и засну спокойно. Поэзия - чудесный талисман: очаровывая сама, она обессиливает чужие вредные чары..."
  
  Кто же эта героиня поэта?
  
  Аграфена Закревская (урожденная графиня Толстая) родилась в 1799 году в семье графа Федора Андреевича Толстого. В 1818 году она вышла замуж за 32-летнего Арсения Андреевича Закревского (1786-1865), участника Отечественной войны, военного чиновника высокого ранга. Ее явно "некняжеское" имя (кстати, и мать ее звали простонародным именем Степанида) любящий муж преобразил в Грушеньку. Супруга была его слабостью, и он покорно терпел все ее выходки. Через три-четыре года имя высокой смуглой красавицы, имевшей неисчислимое количество любовников, было у всех на устах.
  Князь Мещерский рассказывал:
   "Графиня Закревская была женщина умная, бойкая и имевшая немало приключений, которым была обязана, как говорили, своей красоте. Графиня вполне властвовала над своим мужем".
  На портрете Дж. Доу (1827 г.) она изображена в неоклассическом стиле, подчеркнутом соответствующим фоном и драпировками, в виде античной богини, с роскошными формами, в царственно-небрежной позе.
  
  
  
  Ее племянница, писательница Мария Федоровна Каменская, урожденная Толстая, в "Воспоминаниях" пишет: "Закревская была очень хороша собой, что доказывает ее портрет, написанный Доу. Тетка моя изображена на нем в голубом бархатном платье с короткой талией и в необыкновенных жемчугах. И глядя на ее теперь, всякий скажет, что Закревская была смолоду красавица".
  
  В глазах современников она представала женщиной, дерзко презирающей мнение света, сверхсексуальной и даже порочной, внушающей страх заразительной силой своей почти сатанинской страстности.
  
  
  
  Не исключено, что Аграфена Федоровна сознательно стремилась создать вокруг себя ореол "роковой" женщины. Ей необходимы были сильные ощущения, опасная игра страстей.
   В 1821 году у Закревской умерла мать, и якобы после этого печального события начались у Грушеньки нервические припадки, чрезвычайно беспокоившие ее мужа. Вероятно, по совету докторов, а может быть, и по воле самой Аграфены, Закревский отправил ее в сентябре следующего года на лечение в Италию. Для этого супругу пришлось срочно добыть деньги и влезть в долги, лишив себя тем самым дохода на будущий год.
   Осенью 1823 года по Петербургу поползли слухи, что Аграфена вообще не собирается возвращаться в Россию: на Апеннинах ее удерживал бурный роман с князем Кобургским, будущим королем Бельгии. Но все же любовники расстались, и Грушенька приехала из солнечной Италии как раз в те дни, когда ее супруг получил должность генерал-губернатора Финляндии.
   В конце 1824 года в Гельсингфорсе молодой, но уже известный поэт Баратынский встретился на балу с Закревской, каждый шаг которой сопровождала скандальная молва. Эта встреча потрясла Евгения. Поклонница любовных похождений предстала перед ним не только в блеске своей красоты, но как женщина роковая и опасная. Она покорила не только поэта, но и его друга и сослуживца Н. В. Путяту, с которым Баратынский обменивался доверительными письмами. В них красавица именовалась условно-романтическими именами и прозвищами: Альсина, Магдалина (но без эпитета "кающаяся", хотя каяться этой веселой даме было в чем) или просто Фея. Мучительное и сильное чувство Евгения к жене генерал-губернатора отражено в приведенном ниже стихотворении:
  
  Порою ласковую Фею
  Я вижу в обаянье сна,
  И всей наукою своею
  Служить готова мне она.
  
  Душой обманутой ликуя,
  Мои мечты ей лепечу я;
  Но что же? странно и во сне
  Неподкупно счастье мне:
  
  Всегда дарам своим предложит
  Условье некое она,
  Которым, злобно смышлена,
  Их отравит иль уничтожит...
  
  Через несколько месяцев поэт уехал из Гельсингфорса в прежнюю свою глухомань - служить дальше. Но впечатления от встреч с этой необыкновенной женщиной остались в его памяти навсегда. "Хотя я знаю, что мучительно и глядеть на нее, и слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия..."
   В 1825 году стараниями друзей Баратынский был наконец-то произведен в офицеры и получил право подать в отставку. Но странное дело: к его безудержной радости примешивалось чувство томительной тревоги, горечь расставания со страной, так много значившей в его судьбе и поэтическом становлении.
  
  "Скажу тебе, между прочим, - писал он Николаю Путяте, - что я уже щеголяю в нейшлотском мундире. Это удовольствие приятно, но вот что мне не по нутру - хожу всякий день на ученье и через два дня - в караул. Не рожден я для службы царской. Когда подумаю о Петербурге, меня трясет лихорадка. Нет худа без добра и нет добра без худа... В Финляндии я пережил все, что было живого в сердце моем..."
  
  В том же году поэт начал работать над своей поэмой "Бал", которую опубликовал в 1828 году. Он сам признавался, что замысел этой поэмы был связан с Гельсингфорскими впечатлениями и что прототипом ее главной героини была Аграфена Федоровна Закревская.
  
  В поэме гордая Нина Воронская полна презрения к чужим мнениям - плевать ей, что думают о ней окружающие! Над женской добродетелью - или над тем, что принято считать таковою, - ветреница смеется. В дом ее как мотыльки на яркий свет слетаются и записные волокиты, и зеленые новички вроде Баратынского. Разумеется, особых добродетелей они здесь найти не надеются, но...
  
  Но как влекла к себе всесильно
  Ее живая красота!
  Чьи непорочные уста
  Так улыбалися умильно.
  
  В самом начале поэмы автор с неожиданной резкостью и страстностью чуть ли не предостерегает неосторожных новичков:
  
  Страшись прелестницы опасной,
  Не подходи: обведена
  Волшебным очерком она;
  Кругом ее заразы страстной
  Исполнен воздух!
  Жалок тот,
  Кто в сладкий чад его вступает:
  Ладью пловца водоворот
  Так на погибель увлекает!
  Беги ее: нет сердца в ней!
  Страшися вкрадчивых речей
  Одуревающей приманки;
  Влюбленных взглядов не лови:
  В ней жар упившейся вакханки,
  Горячки жар - не жар любви.
  
  И еще характеристика поведения Нины, которую дал Е. Баратынский, имея в виду реальное поведение А. Закревской:
  
  Кого в свой дом она манит, -
  Не записных ли волокит,
  Не новичков ли миловидных?
  Не утомлен ли слух людей
  Молвой побед ее бесстыдных
  И соблазнительных связей?
  Но как влекла к себе всесильно
  Ее живая красота!
  
  Далее автор заставляет свою героиню впервые влюбиться в человека, сердце которого принадлежит другой, причем воплощающей для Нины те самые ненавистные ей "ужимки деревенские" женской добродетели. Потеряв своего любовника, пребывающего в роли счастливого супруга "малютки Оленьки", Нина не в силах унять жар сердца и гордыню и поэтому принимает яд. Концовка неожиданная, многим показавшаяся странной, но в ней заключена своеобразная идея возмездия. Поэт вынуждает свою героиню пережить то, что прежде переживали ее жертвы, чьими страстями она так безответственно играла. Самоубийство главной героини - последний штрих к созданному Баратынским романтическому характеру. Может быть, так он мыслил для себя прощание с искушавшей его Закревской?
  
  В поэме дан еще и автопортрет поэта. Героя, правда, зовут не Евгением, а Арсением, но черты характера и внешности сочинитель явно позаимствовал у себя.
  
  Княгиня Нина завершает образ роковой соблазнительницы, наметившийся в лирике Евгения Абрамовича. Она влечет к себе всесильно своей "живой красотой". В ней есть непостижимая переменчивость:
  
  Как в близких сердцу разговорах
  Была пленительна она!
  Как угодительно нежна!
  Какая ласковость во взорах
  У ней сияла!
  Но порой,
  Ревнивым гневом пламенея,
  Как зла в словах, страшна собой,
  Являлась новая Медея!
  Какие слезы из очей
  Потом катилися у ней!
  
  Но, сколько бы строк ни посвящал Баратынский любимой женщине, ее чары не теряли своей силы. Лицо Аграфены с правильными чертами, дерзким разлетом бровей, ясным горделивым взором продолжало пленять молодого офицера.
  
  "Финляндский отшельник", как с грустной иронией именовал себя поэт, в одном из писем в 1825 году сообщал Николаю Путяте: "Вспоминаю общую нашу Альсину с грустным размышлением о судьбе человеческой. Друг мой, она сама несчастна: это роза, это Царица цветов; но поврежденная бурею - листья ее чуть держатся и беспрестанно опадают... Про нашу Царицу можно сказать: "Вот во что превратили ее страсти". Ужасно! Я видел ее вблизи, и никогда она не выйдет из моей памяти. Я с нею шутил и смеялся; но глубоко унылое чувство было тогда в моем сердце. Вообрази себе пышную мраморную гробницу, под счастливым небом полудня, окруженную миртами и сиренями, - вид очаровательный, воздух благоуханный; но гробница - все гробница, и вместе с негою печаль вливается в душу: вот чувство, с которым я приближался к женщине, тебе еще больше, нежели мне, знакомой".
  
  Оба молодых офицера были влюблены в жену своего командира. Крепнущая день ото дня мужская дружба не омрачилась ревностью, да и какая может быть ревность, если в любом случае эта женщина принадлежала не кому-то из них, а совсем другому человеку - генерал-губернатору.
   Впрочем, мужа не убудет, если часть предназначенной ему супружеской ласки отдать другому мужчине. Так, видимо, решила для себя "Клеопатра Невы", как назвал ее А. С. Пушкин в "Евгении Онегине". Нагрянув в августе 1825 года в Петербург, где оказался и Баратынский, Закревская, прекрасная как никогда, готова была, кажется, облагодетельствовать поэта куда большим вниманием, нежели прежде. И начался их тайный роман.
  
  "Аграфена Федоровна обходится со мною очень мило, и хотя я знаю, что опасно и глядеть на нее, и ее слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия".
  
  Князь Вяземский называл ее медной Венерой, а такие благонравные и моральные люди, как писатель С. Т. Аксаков, смотрели на нее с ужасом и отвращением. Секс для этой поклонницы любовных приключений и шумных развлечений являлся каким-то маниакальным способом удовлетворения своей необыкновенно пылкой души. Красивая и умная женщина с переменчивым характером, страстная, порывистая, она открыто продолжала пренебрегать приличиями и условностями света: ее увлечения, любовные похождения, эксцентрические выходки были у всех на устах, но никто не считал непристойным знаться с генеральшей.
  
  После бурного Петербургского периода Закревская вернулась к супругу в Гельсингфорс, а Баратынский внезапно объявил о своей помолвке с умной и волевой Анастасией Энгельгардт. Узнавший об этом Пушкин был изумлен: "Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум..."
  
  В 1826 году, получив наконец отставку, популярный в литературных кругах поэт очутился в Москве и поделился с Н. В. Путятой неожиданной новостью: "...в Москве пронесся необычайный слух: говорят, что Магдалина беременна. Я был поражен этим известием. Не знаю, почему беременность ее кажется непристойною. Несмотря на это, я очень рад за Аграфену: дитя познакомит ее с естественными чувствами и даст какую-нибудь нравственную цель ее существованию. До сих пор еще эта женщина преследует мое воображение, я люблю ее и желал бы видеть ее счастливою".
   А 3 июля А. Я. Булгаков сообщил о благополучном разрешении от бремени и о появлении в семье Закревских новорожденной Лидии Арсеньевны: "Императрица сама вызвалась и объявила Арсению, что она с Императором изволит крестить новорожденную его Лидию Арсеньевну. Аграфена Федоровна бодра, как ни в чем не бывало, сидит и ходит".
  
  С рождением дочери генеральша на время успокоила "свет" и мужа, ставшего министром внутренних дел России.
  
  К этому времени Баратынский уже был женат, и, казалось, окончательно расстался с обольщениями губительной страсти к обманчивой Фее. Но, вероятно, память сердца жила, а быть может, возникали и ситуации, когда он мог встречать в обществе Аграфену Фёдоровну, еще не успевшую, несмотря на рождение дочери, превратиться в благочинную мать семейства. Ведь именно в эти годы она кружила головы Вяземскому и Пушкину. И в какой-то момент родились уже прощальные строки Баратынского, обращенные к Закревской (1828 г.):
  
  Нет, обманула вас молва,
  По-прежнему дышу я вами,
  И надо мной свои права
  Вы не утратили с годами.
  Другим курил я фимиам,
  Но вас носил в святыне сердца;
  Молился новым образам,
  Но с беспокойством староверца.
  
  В 1831 году муж Аграфены Федоровны вышел в отставку по причине расстроенного здоровья, как следовало из официальной версии. Он занимался устройством домашних дел и управлением имений своей супруги, так что много времени чета Закревских стала проводить в деревне, наездами появляясь в Москве и Петербурге, а иногда отбывала за границу.
  
  "Клеопатра Невы" оставалась верной своим любовным привычкам еще долгие годы. Писатель В. В. Крестовский записал в дневник одну из сплетен 1850-х годов: "3aкpeвский поймал жену свою под кучером. Она, вскочив, вцепилась к нему в волосы со словами: "Видишь ли ты, мерзавец, до чего ты меня доводишь?!"".
  
  В 1848 году император Николай I назначил Арсения Андреевича военным генерал-губернатором Москвы. На этом посту Закревский пробыл до 1859 года. Хотя Аграфена Федоровна больше не развлекала светское общество громкими скандалами, что-то от материнского характера унаследовала, вероятно, ее единственная дочь Лидия. По Москве ходили слухи, что она предавалась любовным утехам даже с симпатичным часовщиком, приходившим для того, чтобы завести часы в генеральском доме. Лидия во многом повторила мать: разница в возрасте супругов, пристрастие к жемчугам, бурная молодость, роковая роль в карьере отца. Будучи женой графа Дмитрия Карловича Нессельроде, сына российского министра, она неожиданно для всех в 1859 году покинула мужа и уехала за границу с князем Друцким-Соколинским. Рассказывали, будто Закревский заставил ее обвенчаться с князем при живом супруге, и эти события послужили одной из причин отставки генерал-губернатора Москвы. После этого Арсений Андреевич вместе с Аграфеной Федоровной покинул Россию. Умер он во Флоренции в 1865 году.
  
  Подробностей о последних годах жизни "Клеопатры Невы" исследователи не обнаружили, но романтический ореол вокруг ее личности сохранялся долго.
  
  Муза Е. А. Баратынского, Аграфена Федоровна Закревская, скончалась в 1879 году, а сам Евгений Абрамович умер на 35 лет раньше своей бывшей возлюбленной - в 1844 году.
  
   Источник: истории любви, XIX век
  
   АНАСТАСИЯ ЭНГЕЛЬГАРДТ
  
  Денис Давыдов познакомил семью Энгельгардтов с опальным поэтом Евгением Абрамовичем Боратынским, приехавшим в Москву в середине 1820-ого года.
  
  
  Встречи Евгения Абрамовича в московском доме Энгельгардов с юной старшей дочерью хозяина Анастасией Львовной Энгельгардт переросли в любовь. Он женился и был счастлив.
  
   Не ослеплен я музою моею,
   Красавицей ее не назовут,
   И юноши, узрев ее, за нею
   Влюбленною толпой не побегут.
   Приманивать изысканным убором,
   Игрою глаз, блестящим разговором,
   Ни склонности у ней, ни дара нет,
   Но поражен бывает мельком свет
   Ее лица необщим выраженьем,
   Ее речей спокойной простотой,
   И он скорей, чем едким осужденьем,
   Ее почтит небрежной похвалой.
  
  31 января 1826 года поэт вышел в отставку, а 9 июня того же года состоялась их свадьба. Боратынский в летнее время часто бывает в Муранове.
  
  
  
  Усадьба Мураново
  
  Мураново хранит в себе память о целом ряде выдающихся литературных имен, мурановский дом является у нас единственным в своем роде домом поэтов.
  
  Я помню ясный, чистый пруд;
  Под сению берез ветвистых,
  Средь мирных вод его три острова цветут;
  Светлея нивами меж рощ своих волнистых,
  За ним встает гора, пред ним в кустах шумит
  И брызжет мельница. Деревня, луг широкий,
  И там счастливый дом... туда душа летит,
  Там не хладел бы я и в старости глубокой!
  
  Восклицал первый архитектор и строитель усадебного дома поэт Евгений Боратынский.
  
   После смерти Льва Николаевича Энгельгардта в 1836 году Боратынский берет в свои руки управление всем имением жены. В 1841-1842 годах Евгений Абрамович строит в Муранове новый дом по своему плану, и теперь вся семья живет в имении не только летом, но и зимой.
  Евгений оказался прекрасным хозяином, через несколько лет после того как они с семьей обосновались в Муранове, у них появились немалые деньги.
  
  После завершения строительства они решили отправиться в большой тур по Европе: Берлин-Лейпциг -Дрезден -Париж, затем поехать в Италию, прекрасную Италию, край поэтов и художников...
  
  Боратынский гулял по старинным улочкам маленьких итальянских городов, любовался видами Неаполя. Там с его женой случился тяжелый нервный припадок, за ним последовал глубокий обморок, и местные врачи всерьез обеспокоились за ее жизнь. Евгений стоял, прислонившись к стене, кусал губы и смотрел на задернутую кисейным пологом кровать. Как ему быть, если произойдет непоправимое? Он не сможет вернуться в Мураново один! Как обойтись без заботы Анастасии Львовны, ее спокойного, ненавязчивого интереса к его делам, стихам, мыслям?
  
  Поэт представил - и ужаснулся бессмысленной пустоте, которой может обернуться жизнь, закусил побледневшие губы и схватился за сердце. "Неэлегическая наружность" - какой вздор! Прекраснее женщины нет! И какой же он глупец, что не говорил ей об этом каждый день, каждый час - всегда, когда она хотела бы это слышать...
  
  К вечеру Анастасия Львовна пришла в себя.
  
  ...А на следующий день с Боратынским случился сердечный приступ, и кровоизлияние в мозг убило поэта за два часа.
  
  Жена с сестрой разделили отцовские имения, Мураново перешло семье Путяты. Старый друг сохранил дом таким, каким он был при Боратынском. А капитальный ремонт потребовался только через сто двадцать лет - Боратынский оказался прав, бревенчатые стены под кирпичом и глиняной штукатуркой по прочности не уступали камню...
  
  Литература:
  
  1. Александров А. Отверженный//Караван историй.-2006.- Љ7. - Стр. 182-191.
  2. Баратынский Е.А. Стихотворения. Поэмы. М.: Наука.-1982.
  3. Бочаров С.Г. О художественных мирах: Сервантес. Пушкин. Баратынский. Гоголь.- М., 1985.
  4. Лебедев Е.Н. Тризна: книга о Е.А. Боратынском. - М., 2000.
  5. Песков А.М. Боратынский. Истинная повесть. - М., 1990
  
   Россинская Светлана Владимировна
  
  
   АНДРЕЙ БЕЛЫЙ
  
  
  
   Все, кто знал Белого, отмечали его удивительную, словно бы неземную красоту, глубокие, синие глаза, обрамленные темными, густыми ресницами, и светлые, белокурые волосы, с которыми поэт казался еще совсем мальчишкой. Зинаида Гиппиус так писала об Андрее Белом: "Удивительное это было существо... Вечное играние мальчика, скошенные глаза, танцующая походка, бурный водопад слов... вечное вранье и постоянные измены". В нем было что-то одухотворенное, притягательное, странное, что сильно влекло к нему женщин.
  
   МУЗЫ АНДРЕЯ БЕЛОГО
  
   ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА МЕНДЕЛЕЕВА
  
  В 1903 году Андрей Белый вступил в переписку А.А. Блоком, в 1904 году состоялось личное знакомство. До этого Андрей с отличием окончил университет. Поступил на историко-филологический факультет (1904 г.), в 1905 году прекратил посещать занятия, в 1906 году подал прошение об отчислении и решил посвятить какой-то период своей жизни сотрудничеству в "Весах".
  
  В то время самым близким другом Белого был Блок, который мало времени уделял своей молодой жене Любови Менделеевой. Блок предпочитал всё время проводить с легкодоступными женщинами, а безутешная Люба все чаще сетовала на своё унизительное положение близкому другу супруга - Андрею Белому, который при каждом удобном случае навещал её.
  
  
  
  Чувственный, утонченный и понимающий молодой человек вскоре стал так близок Менделеевой, что она неожиданно влюбилась в него и однажды открыла свои чувства. Юноша ответил взаимностью, признавшись в самой пылкой любви. Тонко чувствующая и глубоко переживающая женщина не могла оставить равнодушным такого человека, как Андрей Белый. Они стали любовниками.
   "Я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной ухаживать", - вспоминала о том времени супруга Блока, словно оправдывая безумную страсть, которую испытывала к молодому поэту. Тот признавался близким, что чувствует обреченность и безнадежность их любви, однако разорвать эту прочную связь ни Белому, ни Менделеевой не удавалось. Они страдали, мучили друг друга, расставались и снова шли друг к другу на встречу. Но Любонь Дмитриевна не желала разрушать семью, а Белый, видя страдания Блока и своей возлюбленной, предпочитал наблюдать со стороны, не предпринимая никаких решительных действий. Их страстные отношения продолжались два года. Тогда же Любовь Менделеева, окончательно запутавшись в своих отношениях с мужем и возлюбленным, приняла решение на время расстаться с любовником и подумать о дальнейшей жизни. Так прошло десять трудных месяцев, когда Белый даже подумывал о самоубийстве, а Менделеева не могла определиться окончательно, разрываясь между чувствами и здравым рассудком. Наконец, она сообщила поэту, что остается с мужем, а его, возлюбленного, хочет навсегда вычеркнуть из своей жизни.
  
  
  
  Л.Д. Менделеева
  
   Расставшись со своей мечтой, подавленный и покинутый Андрей Белый уехал из Петербурга и отправился за границу и надежде забыть о любимой женщине. Любовь Дмитриевна Менделеева вернулась к Блоку. Тот, уставший от многочисленных романов, уже совершенно больной и разочарованный, был рад возвращению супруги. Его даже не смутил тот факт, что жена ждала ребенка от другого мужчины, актера Давидовского, с которым у Менделеевой была непродолжительная любовная связь. Блок пообещал любить ребенка и трепетно заботился о супруге, пока та не родила младенца. Через несколько дней после рождения ребенок умер, а супруги, вместе пережив это горе, сблизились еще больше.
   Андрей Белый больше двух лет жил за границей, где создал два сборника стихов, которые были посвящены Александру Блоку и Любови Менделеевой. Вернувшись в Россию, поэт женился на Асе Тургеневой и вместе с ней в 1910 году совершил ряд путешествий в Тунис, Палестину и Египет. Спустя год супруги перебрались в Европу, где прожили около четырех лет.
   Вернуться на родину Белый смог лишь в 1916 году. Это был уже совершенно другой, измученный страданиями, так и не сумевший забыть бывшую возлюбленную, со сломанной судьбой и разрывающимся сердцем человек. Семейная жизнь у него не ладилась, в 1918 году Ася решила навсегда расстаться с мужем и уйти к другому. Андрей Белый остался совершенно один. Даже когда в 1921 году скончался Александр Блок, поэт не предпринял никаких попыток вернуть Менделееву.
  
   АННА ТУРГЕНЕВА
  
   Андрей Белый и Анна Тургенева: история одной любви
  
  23 марта 1914 года в швейцарском городе Берне Анна Алексеевна Тургенева заключила гражданский брак с Борисом Николаевичем Бугаевым - человеком неуловимого волшебного обаяния. (Бугаёв настоящее имя Андрея Белого). От церковного брака Ася наотрез отказалась: она не была верующей и презирала условности.
  
  
  
   Белый летел, парил от счастья, когда они с Асей, его Королевной, вышли из душного казенного здания, где подписали кипу формальных бумаг о "гражданском супружеском союзе".
  Королевна - его! Его!
   Белый вслух распевал эти слова, не стесняясь проходивших мимо сдержанных швейцарцев. Широкополая шляпа Аси отбрасывала на ее лицо густую тень, и Белому очень хотелось по-мальчишески сорвать эту "помеху". Ему казалось, что тогда он увидит солнце - ее лицо.
   В тот же день молодожены вернулись в свой маленький живописный городок Дорнах близ Базеля. Потом Белый не раз задавал себе вопрос: зачем Ася уступила ему, зачем поехала с ним в Берн - ведь она уже готовилась нанести ему удар?
   Наташа Тургенева, родная сестра Аси, говорила, что Ася хотела избавиться от его нытья, от его приставаний, твердила, что у них - ненастоящий брак, что Ася ему - ненастоящая жена, что для любого она - свободная женщина, а Белый не мог этого перенести.
   Вечером в маленькой квартирке, которую в Дорнахе снимали Ася и Белый, собрались свои: Наташа с мужем, юристом А. М. Поццо, Лидия Дмитриева, Маргарита Сабашникова.
   Позднее пришел сам Рудольф Штайнер с женой Марией Сивере. Быстро поздравили молодоженов - и вернулись к привычным спорам о том, как лучше строить Гётеанум. Собственно, ради этого все и собрались здесь, в Дорнахе.
   Глава антропософского движения Рудольф Штайнер созвал сюда своих учеников из 18-ти стран - художников, скульпторов, актеров, поэтов, чтобы общими усилиями возвести храм свободного духа - Гётеанум. Здесь будет центр мирового антропософского движения - с лекциями, семинарами, театральными постановками.
  
  
  
   Белый с Асей переехали в Дорнах в начале 1914 года. Увидев маленький живописный, по-мещански уютный городок, Белый почему-то сразу почувствовал: дорнахский "слишком красивый ландшафт" необъяснимо отталкивает его. Ася же, напротив, сразу влюбилась в эти пейзажи. Впервые супруги так по-разному восприняли город, а ведь они много путешествовали вместе.
   Белые поселились в тесной квартирке швейцарки Томан, и у него сразу начались сны. Андрей всю жизнь страдал снами, как страдают неизлечимыми болезнями. Сны первых дней в Дорнахе ясно указывали: будет беда, но он гнал от себя плохие мысли...
   На бурлящей стройке здания для свободных духом Белый работал резчиком по дереву - обрабатывал капители. И теперь, когда руки были заняты, в голову сами собой лезли непрошеные мысли и навязчивые воспоминания.
  
   Духовный учитель
  
   Что было до их переезда сюда, в Дорнах? Сумасшедшие поездки вместе с Асей по всей Европе за Штайнером. Учитель тогда был легендарно знаменит: количество его последователей по всему миру быстро росло. Белый и Ася, как и многие, ездили за ним повсюду, где он читал лекции; круг тем был обыкновенно широк: Гете, Ницше, космология, методы познания высших миров...
   После встречи с Асей знакомство со Штайнером стало самым ярким воспоминанием Белого за последние годы. Общие знакомые представили их учителю в мае 1912 года в Кельне после редкой лекции. Штайнеру как раз исполнилось пятьдесят.
   От Белого не укрылось, что Ася сразу произвела на учителя сильное впечатление, впрочем, как и почти на всех знакомых. Штайнер, окинув орлиным взором хрупкую фигурку русской девушки, сказал ей: "Можете мне поверить, у вас недюжинные способности медиума. Вы - очень нужный мне человек". И, мельком взглянув на Белого: "Вы тоже пригодитесь... По вашим глазам нижу, вы многое прозреваете".
   Белому польстили слова мэтра - долгие годы он увлекался оккультизмом. Что же касается впечатлительной Аси, то брошенные Штайнером слова просто свели ее с ума: она решила, что антропософия - ее призвание, а Штайнер - духовный учитель, посланный ей свыше.
  
   Странная пара
  
  ...Что было до встречи со Штайнером?
  Любовь... Роман с Асей... Счастье...
  Они познакомились в 1909 году в Москве и сразу влюбились друг в друга. Поговаривали, что 29-летний Борис Николаевич Бугаев и 18-летняя Ася Тургенева - странная пара.
   Белый в ту пору уже был известным писателем и работал над романом "Серебряный голубь". Его хорошо знали в самых крупных издательствах - "Скорпионе", "Весах".
   Как и на многих символистов, на Белого даже существовала мода. Гимназистки старших классов, какими, например, были в ту пору сестры Цветаевы, щеголяли тем, что знали, какого цвета у Белого глаза, - ярко-синие. Для символистов это был, разумеется, очень важный знак...
   Бурные отношения Белого с женщинами давным-давно стали темой пересудов всей Москвы. Дамы его боготворили, хотя их кумир отнюдь не отличался красотой: огромный лоб с залысинами, порывистая походка, а главное - манерные изломанные жесты.
   На женщин Белый воздействовал каким-то неуловимым волшебным обаянием, проникновенным разговором, часто - пугающей откровенностью и ореолом "страдальца за любовь".
   У него за плечами уже была драматическая история отношений с Ниной Петровской и "астральная" дуэль из-за нее с Брюсовым. Чуть позднее у Белого сложился мучительный треугольник с Блоками.
   И вот в марте 1909 года в московской квартире Белого раздался телефонный звонок. Мягкий девичий голос спросил: "Не согласитесь ли вы мне позировать каждое утро для портрета, который я вставлю в гравюру? Согласны?"
   Конечно, Белый согласился. Отказать Асе Тургеневой выше его сил, несмотря на то, что дел по горло - надо сдавать статьи для "Весов", срочно дописывать роман, участвовать в литературных диспутах. Но Белый решил, что это все это ничто в сравнении с удовольствием видеть ее.
  
   Задушевные разговоры с пленницей Синей Бороды
  
   О сестрах Тургеневых в Москве говорили много: двоюродные внучки писателя Тургенева - Наташа, Ася и Таня - были красавицами и кружили головы многим. Сестры жили в Москве у своей тетки, знаменитой камерной певицы Марии Олениной - д'Альгейм. На вечеринке у Альгеймов Белый впервые увидел Асю и был сражен.
   "Вид девочки, обвешанной пепельными кудрями... Весна и розовый куст - распространяемая от нее атмосфера", - так он воспринял юную Тургеневу.
   Каждое утро Белый приходил позировать Асе. Она писала первые минут 15, безуспешно пытаясь схватить ежесекундно меняющееся выражение его глаз; потом бросала кисти, забиралась с ногами в огромное плюшевое кресло, закуривала - и начиналось то, ради чего Белый приходил сюда: задушевные разговоры.
   Странно, но, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, им было легко и хорошо вместе. Этой Весне, Розмарину - ласковые прозвища, данные Белым Асе,- он сразу поведал ей про себя все, даже самое мучительное.
   Белый рассказывал, что вырос в семье знаменитого профессора математики Николая Васильевича Бугаева, человека талантливого, с утра до ночи погруженного в свои математические абстракции.
   Мать - очаровательная светская красавица Александра Дмитриевна - ненавидела мужа, и Белый все детство и юность провел среди чудовищных скандалов родителей.
   "Мне приходилось всегда кривляться, чтобы удовлетворить обоих, - вспоминал Андрей. - Всю юность мне представлялось, что я - никто и жизнь - ледяная пустыня".
  После смерти отца он так и продолжал жить с матерью, постаревшей, своенравной и очень ревновавшей сына. Он жаловался Асе, что не имеет дома, так - опостылевшее пристанище.
   Девушка смотрела на него русалочьими зелеными глазами и сочувственно кивала: она и сама переживала острое чувство бездомности и неприкаянности. Возможно, это общее переживание и сблизило Белого и Асю сильнее всего.
   Мать Аси, дочь Николая Бакунина, разошлась с отцом своих трех девочек - Алексеем Тургеневым; тот не перенес расставания и умер от разрыва сердца.
   Дети отца обожали и не могли простить матери второго брака - та вышла за лесничего В. К. Кампиони и уехала к нему под Луцк.
   Дочери ненавидели провинцию и наотрез отказались жить с отчимом. В результате Наташа и Таня поселились в Москве у тетки - Олениной-д'Альгейм, а среднюю дочь - Асю - отправили в Брюссель учиться к мастеру гравюры - Дансу. В Москве Ася появлялась редко и скоро должна была опять отправиться на учебу.
   Ася рассказывала Белому, что старик Данс по-средневековому строгий, держит ее взаперти, как в монастыре. Мегера - экономка не разрешает отлучаться из дому больше, чем на полчаса.
   Ася словно была пленницей Синей Бороды. Белый почувствовал: в ее рассказах больше поэтического вымысла, чем правды. Но он скоро понял, что Ася вообще воспринимала мир через увеличительное стекло воображения. Белый и сам жил скорее фантазиями, нежели реальностью.
   Он придумал для Аси имя Королевна и вообразил себя спасителем - принцем, пообещав, как и полагается принцу, спасти ее, то есть увезти. Куда - вопрос несущественный.
   О, Ася только об этом и мечтала!
  
   Побег за границу
  
   Влюбленный Белый с энтузиазмом принялся разрабатывать план побега. Правда, его осуществления пришлось ждать почти год: Ася должна была доучиться у "Синей Бороды".
   Побег состоялся в конце 1910 года. Самым трудным оказалось раздобыть денег, но в конце концов Белому удалось выпросить у издательства "Мусагет" три тысячи рублей аванса.
   Знакомые, узнав о готовившемся отъезде, разделились на два лагеря: одни утверждали, что "беспринципный декадент похитил юную девушку"; другие доказывали с пеной у рта, что дрянная девчонка погубила "нашего Бориса Николаевича".
   Венеция, Рим, Неаполь, Тунис, Каир, Иерусалим... Поначалу Белому нравились приключения. В каждом новом городе Ася начинала фантазировать, как жила здесь много веков назад. Белый заслушивался ее историями.
   Например, в одной из прошлых жизней - оба верили в это - они с Белым жили под Неаполем: Ася была простой крестьянкой, а он - рыбаком. Она спускалась к морю - носила ему еду и любила смотреть, как он закидывает сети...
   До поры до времени Белый с радостью внимал наивным Асиным фантазиям, пока в Иерусалиме у нее не начались почти что галлюцинации: она уверяла, что ночью в саду "видела" Иосифа и Рахиль и разговаривала с ними.
   После ночных видений Ася заболела лихорадкой. Белый, протирая влажной салфеткой ее воспаленное раскрасневшееся личико, со страхом слушал, как в горячке она называет его "мой Иосиф".
   Вернувшись через несколько месяцев в Москву, Белый окунулся в привычную литературную стихию: доклады о символизме, посещения знаменитой "башни" Вячеслава Иванова в Петербурге, выпуск первого номера "мусагетовского" альманаха "Труды и дни". Суета, беготня...
   Ася целыми днями сидела в съемной квартирке и скучала. От скуки вдруг стала заказывать себе наряды: как-то вечером встретила Белого в черном бархатном платье.
   Он потом долго не мог забыть этого платья:
  
  "Ася в нем просто внушала жуть: безбокая, с грудью, напоминавшей дощечку, с черными провалами больших, словно молящих о пощаде глаз; глядя на нее такую, какой она делалась в этом платье, у меня чуть слезы не навертывались".
  
   Белый винил себя: его Ася несчастна. Она без конца терзала его разговорами о новом побеге. В буднях она просто не могла существовать. Однако самое неприятное заключалось в том, что "видения" не оставили ее. Наоборот, приходили все чаще: Ася просыпалась от "стуков", ей казалось, что в форточку, отвратительно шлепая губами, влезает домовой.
  
  
  
  Андрей Белый и Ася Тургенева
  
   И Белый понял: если он не хочет потерять свою Королевну, надо ее увезти, развеять, развлечь. Снова, все бросив, он поехал с Асей в Берлин, Брюссель, потом в Кельн, где и произошла судьбоносная встреча с Рудольфом Штайнером.
  
   Больше быть тебе женой я не могу...
  
   Ася оказалась одной из самых способных его учениц. Штайнер лично занимался с ней медитациями и прочими "упражнениями". Теперь Ася практически постоянно находилась среди своих грез и видений, и Белый при всем уважении к учителю огорчался, что почти лишен возможности беседовать с Асей, как раньше.
   На простой вопрос, не пойти ли им на прогулку, Ася "делала туманные глаза" и отвечала: "Вижу впереди весну будущего, а наше время еще не пришло".
   С одной стороны, это пленяло символиста Белого, но влюбленного Белого - мужчину это удручало.
   Однажды Ася вдруг сама предложила Белому пройтись. Они теперь мало времени проводили наедине, но, вместо того чтобы обрадоваться, Белый почему-то испугался. Предчувствие его не обмануло.
   Едва супруги вышли за город, как Ася без предисловий сообщила: "Больше я не могу быть тебе женой. В смысле плотских отношений".
   Он смотрел на нее и ничего не понимал. Ася, не обращая внимания на его удивление, продолжала: она, наконец, осознала свой духовный путь - это путь аскезы.
   "Отныне мы будем жить как брат с сестрой". Белый пытался возражать, но Ася строго его одернула: "Учитель тоже так считает".
  
   Терновый путь аскетизма
  
   И начался ад. Андрей Белый вспоминал об этом времени:
   "При моей исключительной жизненности и потребности иметь физические отношения с женщиной это означало или иметь "роман" с другой (что при моей любви к Асе было невозможно), или прибегать к проституткам, что при моих воззрениях было тоже невозможно. Я должен был лишиться и жизни, т. е., вопреки моему убеждению, стать на путь аскетизма; я и стал на этот путь, но этот путь стал мне "терновым".
  Белый отчаянно страдал, видя, как его Королевна с улыбкой целует его в щеку, желает спокойной ночи и запирает дверь в свою комнату.
   "Я не ощущал чувственности, пока был мужем Аси, но когда я стал аскетом вопреки убеждению, то со всех сторон стали вставать "искушения Св. Антония"; образ женщины как таковой стал преследовать мое воображение", - писал несчастный Белый.
   В августе 1914 года Штайнер занимался постановкой последней части "Фауста". Ася с сестрой Наташей должны были играть ангелов, тех, которые вырывают Фауста из лап смерти.
   Белый присутствовал на репетициях и сам ужасался своих чувств. Ему не нравилась жена в роли ангела. Хотелось сорвать с нее ангельский наряд, а потом ворваться к Штайнеру и сказать, что он не разрешает своей жене участвовать в этой глупой постановке! Но как можно восстать против учителя!
   Белый скрежетал зубами, но терпел. Он, как мог, пытался одолеть зов плоти. Но, по его словам, "тело отказывалось служить духу".
  
   Влюблен - так люби!
  
   В этот период, словно нарочно, а, скорее всего именно нарочно, сестра Аси, красавица Наташа стала часто приходить к Белым и отчаянно кокетничать. Муж Наташи давным-давно ей осточертел, об этом было известно всем. Ася знала, что у сестры нет никаких отношений с мужем, а Белый всегда ей нравился.
   Наташа невзначай клала Белому руку на плечо, он начинал задыхаться и укоризненно смотрел на Асю. Но жена оставалась холодна, словно мраморная статуя, и делала вид, что не замечает Наташиных игр.
   Белый переживал состояние мучительной раздвоенности: он любил Асю, желал Наташу - и не мог справиться ни с тем, ни с другим чувством. Он лишился сна, у него начались сердечные приступы.
  "Ася, я влюбился в Наташу. Ты слышишь, Ася!" - не выдержал однажды Белый.
   "Влюблен - так люби!" - последовал равнодушный ответ и презрительный, полоснувший ножом по сердцу взгляд зеленых русалочьих глаз Аси.
   В отчаянии Белый пошел за советом к учителю. Штайнер принял его в своем роскошном кабинете - как всегда, в величественной позе.
   "Я не могу без Аси", - выдохнул Белый.
   "Слабость надо одолевать упражнениями, - изрек доктор. - Впрочем, это меня не касается..."
  Такая холодность положила начало серьезному разочарованию в учителе. У Белого даже возникли подозрения - не стала ли Ася его любовницей? Но он старался отметать подобные низкие мысли.
  
   Я этого не делал! Клянусь вам!
  
   Однажды Белый прочел в базельской газете, что неподалеку от города найден труп изнасилованной девочки, полиция разыскивает преступника. За завтраком он прочел заметку Асе, и ему вдруг показалось, что она смотрит на него с каким-то странным выражением.
   "Уж не подозревает ли она меня?" - почему-то подумалось Белому. В тот день на стройке ему почудилось, что и товарищи глядят на него как-то настороженно. Взгляд холодных глаз Штайнера и необычно сдержанное приветствие его жены Марии Сивере тоже не понравились.
   К вечеру, когда стали собираться гости, страшная мысль, что все вокруг подозревают его в изнасиловании и убийстве девочки, довела Белого до исступления. Ему всерьез мерещилось, что все они - и Маргарита Сабашникова, и Волошин - собрались для того, чтобы уличить его в преступлении.
   Когда стихли разговоры, Белый вдруг крикнул: "Я этого не делал! Клянусь вам!" и выскочил из гостиной. Гости с недоумением переглянулись, совершенно не понимая, что стряслось с хозяином дома.
  Запершись у себя в комнате и обливаясь холодным потом, Белый в панике думал:
   "А вдруг это все-таки я убил девочку и забыл об этом? Что делать? Надо завтра же идти в полицию! Нет, сначала признаться во всем Асе. Она поймет, что я не виноват, что меня толкнула на преступление ее жестокость. Господи, да я сошел с ума! Какое преступление? Разве я ездил в Базель? Нет - безвылазно сидел в Дорнахе! Надо срочно пойти и сказать всем об этом: "Я никуда не ездил, у меня стопроцентное алиби".
   Белый вышел из комнаты; в квартире было темно и пусто - гости разошлись. Он принялся отчаянно колотить в Асину дверь. В ответ услышал раздраженно-тихое:
   "Успокойся. Смирись, наконец! Ты совсем меня замучил".
   Белый вдруг успокоился: он не насиловал и не убивал девочку! Теперь он вспомнил.
  ..."Ася, я уезжаю в Россию!" - объявил Белый. Он точно знал, что больше не может находиться здесь, что в один прекрасный день его увезут отсюда в дом для умалишенных.
   Королевна полоснула его презрительным взглядом: "Поезжай. Я, разумеется, останусь здесь".
  
   В Москве 17 года
  
   Революцию Андрей Белый пережил в Москве без Аси. Голодал, иногда, чтобы согреться, топил буржуйку рукописями; днями стоял в очередях, все проклиная. Работал в "Пролеткульте" и силился писать труд по философии культуры и книгу о Толстом, а потом - книгу о Штайнере, стараясь оставаться справедливым.
  Чтобы как-то убить разрывавшую его тоску, ходил по друзьям. Они не узнавали прежнего Белого, так он изменился: торчащие в разные стороны клоки седых волос, выцветшие белесые глаза.
   Белый всем рассказывал о провокаторах, преследовавших его от самого Дорнаха до России и норовивших ночью с ним расправиться.
   Друзья не сомневались, что Ася выпила из него всю кровь. После возвращения из-за границы у Белого не было ни единого романа: он страшно тосковал. Любил ли он ее теперь?
   Судя по признаниям, любил. Вернее, отчаянно мечтал о ней. И тем более недоступной она была.
  К НЕЙ
  Травы одеты
  Перлами.
  Где-то приветы
  Грустные
  Слышу,- приветы
  Милые...
  
  Милая, где ты,-
  Милая?
  
  Вечера светы
  ¤сные,-
  Вечера светы
  Красные...
  Руки воздеты:
  Жду тебя...
  
  Милая, где ты,-
  Милая?
  
  Руки воздеты:
  Жду тебя.
  В струях Леты,
  Смытую
  Бледными Леты
  Струями...
  
  Милая, где ты,-
  Милая?
  
   Ася же, судя по ее редким письмам, ушла в мир видений и чувствовала себя там совершенно счастливой.
   Она описывала сходившему с ума, голодающему Белому свои мистические прозрения и проповедовала аскетизм.
   Весной 1919 года Белый получил от Аси письмо и немедленно помчался с ним в Царское село, к своему ближайшему другу Иванову-Разумнику. Увидев Белого, Разумник решил, что произошла какая-то трагедия. Ася писала, что им надо расстаться, ибо она окончательно поняла, что их пути разошлись.
   "Срочно, - неистовствовал Белый, - срочно еду в Дорнах". Но как "срочно" выберешься из России 1919 года?
   Друзья попытались переправить его через знакомого инженера, у которого имелись связи на балтийской границе. Но Белый вел себя как ребенок: носился по Москве и рассказывал всем и каждому, что собирается бежать из Советской России через Эстонию. В последний момент чекистская переписчица, любившая писателя Андрея Белого, предупредила его, что ехать нельзя: там знают о его планах.
   В результате поэт заболел, лежал в своей вымерзшей комнатенке и не мог подняться. Известия о смерти Блока и расстреле Гумилева доконали его окончательно. По Москве поползли слухи, что Андрей Белый умирает.
   Помог Горький, по всей вероятности написавший ходатайство "дорогому Владимиру Ильичу". Однажды на пороге квартиры Белого появился человек из Народного комиссариата с заграничным паспортом в руках.
   ...Ася приехала к Белому в Берлин в конце 1921 года. Она изменилась - еще больше похудела, глаза ввалились, но пепельные волосы все так же "обворожительно обвисали локонами". Белому она показалась еще более таинственной и притягательной. Он чувствовал себя рядом с ней "очень плотским, мерзким, недостойным".
  
   Ася ужаснулась, увидев мужа: как он подурнел, постарел. Они сидели в кафе, и Белый молил ее к нему вернуться. Ася качала головой и повторяла, что он отшатнулся от учителя, предал их идеалы, сломался.
  
   Христопляски Белого
  
   Вскоре Белому рассказали, что видели его Анну Алексеевну в Берлине с розовощеким поэтом-имажинистом Александром Кусиковым, недавно приехавшим в эмиграцию из Москвы, и что у них роман вовсе не астральный, а вполне земной. Красавец Кусиков щеголяет в военном френче и брюках-галифе, он на несколько лет моложе Аси.
   В одном из литературных кафе какой-то наглец разглагольствовал: поскольку жена Белого ушла от него к Кусикову, значит, она приравняла поэта Белого к поэту Кусикову. Этого Белый вынести не мог.
   И весь русский Берлин стал свидетелем его драмы, его "падения".
   Белый шатался по кабакам и везде устраивал дикие сцены, выплясывая свою муку, свое горе. Он танцевал фокстрот, шибер, шимми. Владислав Ходасевич описывал это так:
  
  "Танцевал Белый не плохо, а страшно. Танец в его исполнении превращался в чудовищную мелодраму, порой даже и непристойную. Он приглашал незнакомых дам. Те, которые были посмелее, шли, чтобы позабавиться и позабавить своих спутников. Другие отказывались - в Берлине это почти оскорбление".
   Марина Цветаева, несколько раз наблюдавшая эти танцы, назвала их "христоплясками Белого".
  Он чудовищно напивался, и под утро сердобольные друзья волокли его домой в бессознательном состоянии.
  
   Белый исповедовался в своем горе соседям, горничным, просто прохожим. Начинал он обычно с плача, что Ася предала его. Потом сам себя поправлял: нет, Ася не виновата, его предал учитель. Нет, не учитель - он слишком гений, слишком велик, он не мог предать.
   Предала жена учителя - Мария Сивере. Заморочила бедной Асе ее красивую пепельную головку, внушила черт знает что. Заканчивались жалобы Белого обычно "выскуливанием" имени Кусикова, соблазнителя Аси, поэтишки, гнусного вора чужих жен.
  
  ...В октябре 1923 года Белый вернулся в Москву, и Ася навсегда осталась в прошлом.
  
   Литература:
  
   Белый А. Петербург: Историческая драма/Андрей Белый/ Подготовка текста
  примечания А. В. Лаврова; вступительная статья А.В. Лаврова и Джона Малмстада
  
  
   НИНА ПЕТРОВСКАЯ И АНДРЕЙ БЕЛЫЙ
  
  
  
  Я думаю о любви... Всегда о любви.
  Н. Петровская
  
  Так получалось, что Андрей Белый постоянно влипал в любовные истории - скандальные, нелепые, смешные. Но именно эти истории возгонялись в литературу и самим Белым, и его соперниками.
  
  Одна из таких историй - роман Белого с Ниной Петровской из кружка "аргонавтов". Их взаимное влечение возникло, можно сказать, на духовной почве. По крайней мере, Белый вроде бы рассчитывал на мистериальную любовь, не предполагающую физической близости. И разъяснил это в стихотворении "Предание" (1903), которое посвятил мужу Петровской:
  
  Он был пророк.
  Она - сибилла в храме.
  Любовь их, как цветок,
  горела розами в закатном фимиаме.
  
  Под дугами его бровей
  сияли взгляды
  пламенносвятые.
  Струились завитки кудрей -
  вина каскады пеннозолотые...
  
  У Петровской был тогда роман с Бальмонтом, перед Белым же она преклонялась как перед учителем, как перед новым Христом. Но потом они переспали, и расчёты на мистериальную любовь пошли прахом. Белый позже называл эту связь падением и уверял, будто Петровская его чуть ли не изнасиловала: "...вместо грёз о мистерии, братстве, сестринстве оказался просто роман /.../ я ведь так старался пояснить Нине Ивановне, что между нами - Христос; она - соглашалась; и - потом, вдруг, - "такое". Мои порывания к мистерии, к "теургии" потерпели поражение". "Такое" окончилось через полгода: Белый влюбился в жену Блока и бросил Петровскую. Она же в отместку сошлась с Брюсовым.
  
  
  
  Вроде бы Белый должен был радоваться тому, что старший товарищ отвлёк на себя внимание истеричной и взбалмошной женщины (она даже стреляла в него). Он, конечно, радовался, но и ревновал. Как-то сразу вдруг разочаровался в декадентах ("Я совершенно разуверился в убеждённости большинства так называемых декадентов, т.е. я уверен в их полной беспринципности /.../ Валерия Брюсова ненавижу и презираю теперь, когда открылись для меня его карты").
  
  Брюсов в свою очередь посвящает Белому издевательский перепев его "Предания": пока пророк где-то там плавает, сибилла вульгарно изменяет ему с жрецом... А в другом стихотворении даже угрожает певцу солнца и света ("... На тебя, о златокудрый, / Лук волшебный наведён") и обещает воцарение сумерек. Белый отвечает грозно:
   Моя броня горит пожаром
   Копьё мне - молнья. Солнце - щит.
   Не приближайся: в гневе яром
   Тебя гроза испепелит".
  
  Итог этой "умственной дуэли" подвёл Брюсов, по сути, признав своё поражение:
  
   "Кто победил из нас, не знаю!
  Должно быть, ты, сын света, ты!"
  
  Чуть было не состоялся и реальный поединок двух соловьёв: Белому не понравилось, как Брюсов отозвался о Мережковском, а Брюсову не понравилось, как Белый на это отреагировал, и он вызвал его на дуэль. Но обошлось.
  
  Кто же была такая Нина Петровская, из-за которой в среде поэтов постоянно возникали любовные треугольники?
  
   Писательница, литературный критик, хозяйка литературного салона, жена и помощница владельца издательства "Гриф" С. А. Соколова.
   Впервые выступила в печати на страницах альманаха "Гриф" в 1903 г. В дальнейшем печаталась во всех символистских изданиях
   В 1907 г. выпустила единственный сборник рассказов "Святая любовь".
   Роман Петровской с В. Брюсовым относится к 1905- 06 гг. Этот роман сыграл огромную роль в жизни и творчестве обоих поэтов. Образ Петровской, страстный, дерзкий, исполненный внутреннего трагизма и вечной неудовлетворенности собой и мирозданием - Андрей Белый называл ее именем героини Достоевского Настасьи Филипповны - нашел отражение во многих стихах Брюсова, в особенности цикла "Stephanos
   В 1908 г. после пережитой личной драмы Петровская уезжает за границу и остается там навсегда. В 1924 г., узнав о смерти Брюсова, она пытается опубликовать о нем воспоминания, но это ей так и не удается.
   Измученная одиночеством, нищетой, непониманием в эмигрантской литературной среде, покончила с собой в феврале 1928 г.
  
  
   АЛЕКСАНДР БЛОК
  
   Женщины и Музы Александра Блока
  
   Ева Наду
  
  "На руках во гробе серебряном
  Наше солнце, в муке погасшее,
  Александра, лебедя чистого..."
   Анна Ахматова.
  
  
  
  О ЛЮБВИ ВООБЩЕ
  
  Говорят, женщинам с Блоком не везло.
  Ходила легенда, что две лучшие петербургские "гетеры" не однажды делали попытки соблазнить поэта. Но безрезультатно. Говорят, что, проболтав с дамами всю ночь на разные философско-литературные темы, Александр поднимался с дивана и со словами "Мадам, утро! Извозчик ждет!" выпроваживал искусительниц восвояси.
  Что ж... Может быть.
  
  Александр был слишком увлечен искусством, чтобы быть хорошим любовником. Как утверждают психологи, человеку данного психотипа (простите мне это неромантичное и не вполне литературное словечко), при невероятно утонченной, рафинированной красоте и тонком психологическом устройстве, присуще ослабленное либидо, ставящее секс в иерархии ценностей далеко не на первое место.
  Если принять это утверждение, как верное, то и многое другое, касающееся места женщин в жизни великого поэта, станет понятным.
  
  Александр любил Музу, а не Женщину. И первая, кто в полной мере ощутил эту его "необычность" на себе, была его жена, Любовь Дмитриевна.
  Что повлияло на него? Склонность ли его к иррациональному? Или что-то другое?
  Любовь Дмитриевна утверждала: "Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет - это платная любовь и неизбежные результаты - болезнь... Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безликая, купленная на (одну ночь) несколько (часов) минут. И унизительные, мучительные страдания..."
  
  Думаю, проблема лежала несколько в иной плоскости. Боюсь, она была гораздо глубже и обширнее.
  Но как бы там ни было - отношения Блока с женщинами складывались трудно.
  
  ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ АЛЕКСАНДРА БЛОКА
  
  Ксения Садовская познакомилась с Александром, тогда 16-тилетним мальчиком, на знаменитом германском курорте Бад -Наугейм. Она приехала лечить подорванное третьими, тяжелыми, родами сердце и расшатанные нервы. И уж никак не рассчитывала встретить любовь. В ее-то годы! Тридцать восемь лет! О какой любви может идти речь? Так если - только о легком, ни к чему не обязывающем, приключении.
  Могла ли она знать, что готовит ей судьба?
  
  
  Первая любовь А. Блока Ксения Садовская
  
  Она, светская дама, говорунья и кокетка, наверное, желала развлечься, заманить в омут огромных синих глаз какого - нибудь из скучающих щеголей. Но уж никак не мальчика в гимназической тужурке, покорно носившего за матерью и теткой, с которыми он приехал на курорт, многочисленные книги, пледы, зонты и шали.
  
  Мать Блока, Александра Андреевна, ни с кем не собиралась делиться своим "Сашурой". И она, поначалу не вполне верно оценившая исходившую от госпожи Садовской опасность, узнав о зарождающихся между "дрянной, бездушной кокеткой" и "скромным мальчиком" отношениях, впала в ярость. Она принялась устраивать сыну истерики с заламыванием рук и мольбами: "Капель, мне, Саша! Капель!" Но ничего не помогало. Сын впервые был совершенно равнодушен ко всему на свете, кроме своей "синеокой красавицы".
  
  Ухаживал он неумело, но страстно, чем немало смущал Ксению Михайловну. Смущал и трогал. И она сдалась. Борьба с неистовым поклонником и собственным сердцем была проиграна. Однажды Александр возвратился домой под утро, бледный и еще более отчаянно влюбленный. И записал в своей книжке:
  
  Ночь все темней и благовонней,
  Все громче свищут соловьи,
  Все бесконечней, многотонней
  Журчат незримые струи...
  
  За старой липой покрывало
  Мелькнуло, скрылось... Вот опять...
  И в лунном свете побежала
  Тропою тень ее порхать...
  
  В такую ночь успел узнать я,
  При звуках ночи и весны,
  Прекрасной женщины объятья
  В лучах безжизненной луны.
  
  В то утро был открыт первый лирический цикл Блока, озаглавленный тремя буквами: "К.М.С". Цикл, ни одной строчки из которого юный поэт не показал матери. Впервые он не прочитал ей из написанного ни слова, и уязвленная, промучившись пару дней, она нанесла "перезрелой кокетке" визит.
  Ничего нового. Как и все ревнивые матери, она требовала "оставить ее Сашуру в покое", угрожала "гнусной совратительнице" каторгой (благо положение ее мужа ей эти угрозы вполне позволяло).
  Ксения Михайловна отреагировала неожиданно. Выслушала угрозы, чему-то улыбнулась и... отворила дверь.
  
  Впрочем, казалось, курортный роман вот-вот сойдет на нет.
  Александра Андреевна торжествовала. В эти дни, вне себя от радости, что все вот-вот закончится, (ах, если б она могла знать, какую разрушительную силу имеют слова!) она позволила себе быть циничной.
  "Куда деться, Сашурочка, возрастная физика, и, может, так оно и лучше, чем публичный дом, где безобразия и болезни?" - сказала она, усмехаясь.
  
  Эта "пощечина" не охладила чувств, но что-то переменила в нем, будто осколок кривого зеркала вонзился в сердце.
  С тех пор осколок этот будет разрушать Александра медленно, исподволь. А пока отношения его с Садовской продолжатся.
  "Ухожу от всех и думаю о том, как бы побыстрее попасть в Петербург, ни на что не обращаю внимания и вспоминаю о тех блаженных минутах, которые я провел с Тобой, мое Божество", - писал он своей возлюбленной Оксане.
  И при этом...
  "Если бы Ты, дорогая моя, знала, как я стремился все время увидеть Тебя, Ты бы не стала упрекать меня... Меня удерживало все время все-таки чувство благоразумия, которое, Ты знаешь, с некоторых пор, слишком развито во мне, и простирается даже на те случаи, когда оно совсем некстати".
  
  Это оброненная фраза матери давала свои плоды.
  Осколок поворачивался в сердце: "Возрастная физика, милый друг, что делать? А, может, оно и лучше, чем публичный дом?"
  Впрочем, тогда еще он имел силы бороться. Бывало, посылая к черту благоразумие, он часами простаивал у ворот дома Садовской.
  Но время шло. Душа леденела. Свидания все чаще прерывались ссорами. И, наконец, пришел день, когда они расстались.
  
  ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА МЕНДЕЛЕЕВА - ЖЕНА ИЛИ МУЗА?
  
  Расставанию способствовала встреча Александра с Любовью Менделеевой, дочерью знаменитого, талантливейшего ученого, Дмитрия Ивановича Менделеева.
  Впрочем, что значит - встреча?
  Давным - давно, когда отцы их еще служили вместе в университете, четырехлетнего Сашу и трехлетнюю Любочку вывозили вместе гулять в университетский сад. Но то было в детстве... А то - теперь, когда Любочке стукнуло шестнадцать.
  
  Александр приехал в Боблово, - на белом коне, в элегантном костюме, мягкой шляпе и щегольских сапогах. И Люба понравилась ему практически сразу. Строгая и неприступная, она, как никто другой, подходила на роль Музы, выдуманной молодым поэтом.
  
  Но отношения складываются странно. Сначала они общаются, ставят вместе отрывки из "Гамлета", где Гамлет, разумеется, он, а она - Офелия.
  Но потом все прекращается. Люба отдаляется от него, считает его "манерным фатом". И Блок перестает бывать у Менделеевых.
  Так могло бы все и закончиться, если бы... не мистицизм Блока.
  
  Однажды, будучи в состоянии очень близком с мистическому трансу, Александр шел по улице, в поисках Ее - своей великой любви, которую он назовет потом Таинственной Девой, Вечной Женой, Прекрасной Дамой. И Любочка, которая в этот самый миг спешила на факультет (в 1900 году Любовь Менделеева поступила на историко-филологический факультет высших женских курсов), самым неожиданным образом слилась в его представлении с тем идеалом, который он искал.
  
  
  
  А. Блок и Л. Менделеева
  
  Встреча с Любочкой показалась ему Предзнаменованием.
  Он вновь начинает посещать Менделеевых. Говорит о своей любви, смешивая земное и божественное, возносит Любочку на пьедестал, с которого она будет стараться спуститься всю свою жизнь. Она даже готова была вновь разорвать отношения. Но Александр оказался неуступчив.
  
  
  
  
  
  Менделеева Л. Д.
  
  Он предлагает ей руку и сердце. Она колеблется. Не находя другого способа воздействовать на свою Музу, он угрожает покончить с собой, если она не примет его предложения. Она принимает.
  Собственно, с этого началась круговерть.
  Александр, боготворивший свою молодую жену, вовсе не готов был к супружеским отношениям. Можно представить себе шок молодой жены, услышавшей однажды: "Нам и не надо физической близости..."
  Не надо, потому что Муза должна оставаться Музой - недостижимой, божественно-далекой.
  
  ***
  
  Мы встречались с тобой на закате.
  Ты веслом рассекала залив.
  Я любил твое белое платье,
  Утонченность мечты разлюбив.
  
  Были странны безмолвные встречи.
  Впереди - на песчаной косе
  Загорались вечерние свечи.
  Кто-то думал о бледной красе.
  
  Приближений, сближений, сгораний -
  Не приемлет лазурная тишь...
  Мы встречались в вечернем тумане,
  Где у берега рябь и камыш.
  
  Ни тоски, ни любви, ни обиды,
  Всё померкло, прошло, отошло..
  Белый стан, голоса панихиды
  И твое золотое весло.
  
  Он рассказывал Любе об отталкивающих, грубых, чувственных ритуалах служителей Астарты - богини любви, не знающей стыда. И о Той, другой Богине - о Душе Мира, Премудрой Софии, непорочной и лучезарной.
  
  Александр говорил Любе о том, что свести вместе эти полюса нельзя, невозможно. Говорил, что физические отношения между мужчиной и женщиной не могут быть длительными. Если Люба станет ему не мистической, а фактической женой, рано или поздно он разочаруется и уйдет к другой. "А я?" - спрашивала Люба. "И ты уйдешь к другому". - "Но я же люблю тебя! Жить рядом с тобой и не сметь прикоснуться - какая мука!" Блок твердил: "Моя жизнь немыслима без Исходящего от Тебя некоего непознанного, а только еще смутно ощущаемого мною Духа. Я не хочу объятий. Объятия были и будут. Я хочу сверхобъятий!"
  
  "Отвергнута, не будучи еще женой..." - напишет потом Любовь Дмитриевна в своих "И былях, и небылицах..."
  А потом: "В один из таких вечеров неожиданно для Саши и со "злым умыслом" моим произошло то, что должно было произойти, - это уже осенью 1904 года"
  "Злой умысел" увенчался успехом. После этого их отношения на время изменились,
  "С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи", - пишет Любовь Блок.
  
  Ненадолго. Уже к весне 1906 года, то есть спустя год с небольшим, и эти редкие встречи прекратились.
  Между тем дом их был по-прежнему полон гостей. Соловьев, Андрей Белый проводят в обществе Блока и его жены почти все время.
  Дружба между Блоком и Белым начнется с явления почти мистического. "Мы встретились письмами, - вспоминал Белый, - я написал Блоку, не будучи с ним знаком; и на другой день получил от него письмо; оказывается, он в тот же день почувствовал желание мне написать... Наши письма скрестились в Бологом. Это было в декабре 1902 года".
  С тех пор они - "братья".
  Они практически не расстаются.
  
  Блок к этому времени в среде "братьев" уже признан "великим поэтом". Любовь Дмитриевна очаровала всех своей красотой, скромностью, простотой и изяществом.
  Андрей Белый дарит ей розы, Соловьев - лилии. Они, друзья, видят в Блоке своего пророка, а в его жене - воплощение той самой Вечной Женственности. Они просто преследуют Любовь Дмитриевну своим поклонением. Каждое ее слово, каждый жест истолковываются, всему придается значение. Наряды ее, прически - обсуждаются в свете высоких философских категорий.
  
  И однажды поклонение Любови Дмитриевне, как неземному, высшему существу, сменяется у одного из "братьев", Андрея Белого, страстной любовью.
  
  Андрей Белый (Борис Бугаев) берется "за дело" с неутомимостью настоящего Дон-Жуана. Он посвящает ей все: песни, которые поет, подыгрывая себе на рояле, стихи, которые читает, не отводя от нее взгляда, цветы, какие только может найти для "Воплощения Вечной Женственности".
  
  "Не корзины, а целые "бугайные леса" появлялись иногда в гостиной..."
  
  При этом оба - и Белый, и Любовь Дмитриевна, - не измеряли опасности выбранного ими пути.
  "Злого умысла не было и в нем, как и во мне", - писала Любовь Блок.
  
  И чуть позже:
  "Помню, с каким ужасом я увидела впервые: то единственное, казавшееся неповторимым моему детскому незнанию жизни, то, что было между мной и Сашей, что было для меня моим "изобретением", неведомым, неповторимым, эта "отрава сладкая" взглядов, это проникновение в душу без взгляда, даже без прикосновения руки, одним присутствием - это может быть еще раз и с другим?"
  
  Скоро она признает: "За это я иногда впоследствии и ненавидела А. Белого: он сбил меня с моей надежной, самоуверенной позиции. Я по-детски непоколебимо верила в единственность моей любви и в свою незыблемую верность, в то, что отношения наши с Сашей "потом" наладятся".
  Но они никогда так и не стали такими, какими видела их Любовь Дмитриевна. Они бывали доверительными, нежными, братскими... Но никогда - такими, о каких она когда-то мечтала.
  
  
  
  Л.Менделеева и А. Белый
  
  Между тем, отношения между Блоком, Любовью Дмитриевной и Белым запутывались все больше.
  Люба чувствовала себя ненужной и покинутой. Однажды она чуть было не решилась принять предложение Белого.
  "В сумбуре я даже раз поехала к нему. Играя с огнем, уже позволила вынуть тяжелые черепаховые гребни и... волосы уже упали золотым плащом... Но тут какое-то неловкое... движение (Боря был немногим опытнее меня) - отрезвило... и уже я бегу по лестнице, начиная понимать, что не так должна найти я выход из созданной мною путаницы".
  
  Она запретит Белому приезжать в Петербург, но будет слать ему странные письма: "Люблю Сашу... Не знаю, люблю ли тебя... Милый, что это? Знаешь ли ты, что я тебя люблю, и буду любить? Целую тебя. Твоя".
  И сама, чуть позже, позовет его приехать... "Она потребовала, - рассказывал позднее Белый, - чтобы я дал ей клятву спасти ее, даже против ее воли. А Саша молчал, бездонно молчал. И мы пришли с нею к Саше в кабинет... Его глаза просили: "Не надо". Но я безжалостно: "Нам надо с тобой поговорить". И он, кривя губы от боли, улыбаясь сквозь боль, тихо: "Что же? Я рад". И... по-детски смотрел на меня голубыми, чудными глазами.... Я все ему сказал. Как обвинитель... Я был готов принять удар... Нападай!.. Но он молчал... И... еще тише, чем раньше... повторил: "Что ж... Я рад...". Она с дивана, где сидела, крикнула: "Саша, да неужели же?" Но он ничего не ответил. И мы с ней оба, молча, вышли... Она заплакала. И я заплакал с ней... А он... Такое величие, такое мужество! И как он был прекрасен в ту минуту"... После этого приезда Белый и пошлет Блоку вызов на дуэль...
  
  Дуэль не состоится. После еще нескольких тяжелых встреч все трое решают, что, по крайней мере, в течение года им не следует видеться, чтобы потом, когда поутихнет боль, попробовать выстроить новые отношения.
  Отношения, действительно, изменились. По прошествии времени Люба поняла, что Белый над ее чувствами больше не властен.
  
  
  
  Любовь Менделеева
  
  И тогда наступило время самоутверждения.
  Любовь Дмитриевна мечтает стать трагической актрисой. Но это становится еще одним "болезненным" пунктом в ее с Блоком отношениях.
  Александр не видел в ней таланта. Она же... Она же поступила в труппу Мейерхольда и отправилась с ней на Кавказ.
   В это же время она сходится с фатом и болтуном - Чулковым (ах, как его за это возненавидит Белый! Этот смешной, жалкий человек получит то, чего он, Андрей Белый, так и не смог добиться!).
  Потом место Чулкова займет начинающий актер Дагоберт. О своих увлечениях она немедленно сообщает Блоку. Они вообще постоянно переписываются, высказывают друг другу все, что у них на душе. Но тут Блок замечает в ее письмах какие-то недомолвки... Все разъясняется в августе, по ее возвращении...
  
  Она ждет ребенка. С Дагобертом к тому времени она давно рассталась. А потому (впрочем, и потому, что просто ужасно боялась материнства) она долго раздумывала, сохранить беременность или прервать ее. В конце концов, время, когда еще можно было что-то предпринять, ушло.
   И Блоки решают, что для них это будет их общий ребенок. Но "человек предполагает"... Мальчик рождается в начале февраля 1909 года. Его называют Дмитрием - в честь Менделеева.
  Он проживет только восемь дней.
  После - жизнь для них превращается в ад. Они сходятся, расходятся, находят новые увлечения, снова сходятся и снова расходятся. И все расплачиваются и расплачиваются за сломанную семью терзаниями совести и отчаяньем.
  
  НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛОХОВА - С ГЛАЗАМИ КРЫЛАТЫМИ...
  
  Вернемся теперь в те дни, когда окончательно расстроились отношения между Любовью Дмитриевной и Андреем Белым. Именно тогда, когда, казалось, все между супругами, наконец, могло наладиться, Блок влюбляется в Наталью Волохову - актрису труппы Веры Комиссаржевской.
  Волохова - эффектная брюнетка, на два года старше Блока.
  
  
  
  Наталья Волохова
  
  "Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу
  моего снежного города" - писал ей Блок.
  
  "Я в дольний мир вошла, как в ложу.
  Театр взволнованный погас
  И я одна лишь мрак тревожу
  Живым огнем крылатых глаз.
  
  Они поют из темной ложи:
  "Найди. Люби. Возьми. Умчи".
  И все, кто властен и ничтожен,
  Опустят предо мной мечи." - И это тоже о ней.
  
  Все началось с постановки "Балаганчика".
  Еще до премьеры, до той самой скандально-знаменитой премьеры, Блок стал пропадать в театральных уборных Веригиной, Волоховой, Екатерины Мунт. Веселил, поддразнивал их. А однажды послал Волоховой розы со стихами, которые привели ее в восторг и смущение.
  С тех пор после спектаклей они шли бродить по пустынным улицам или уносились в снежную даль на лихачах. Потом, разгоряченные, являлись в дом Блоков. Развеселая ватага людей Искусства, хмельная от счастья и свободы, вваливалась в гостиную, роняя на ковры комья хрусткого снега. Бывало, они засиживались в гостях у Блоков до утра.
  
  "Мы... жили... каким-то легким хмелем", - напишет Люба. Впятером они ходили на "Башню", к Вячеславу Иванову (Таврическая, 35), где Блок впервые прочел "Незнакомку", дурачились, разыгрывали друг друга. "Иногда на маленьких финских лошадках ездили на вокзал в Сестрорецк, где пили рислинг, или в Куоккалу - кататься на лыжах. А после премьеры "Балаганчика" устроили "Вечер бумажных дам", когда все женщины нарядились в платья из цветной гофрированной бумаги".
   Вечеринка эта была организована на квартире актрисы Веры Ивановой, сразу после премьеры "Балаганчика".
  Гости "танцевали, кружились, садились на пол, пели, пили красное вино, как-то нежно и бесшумно веселясь в полутемной комнате; в темных углах сидели пары, вежливо и любовно говоря", - так описал тот "бумажный бал" Михаил Кузмин. Дамы в маскарадных костюмах, мужчины - в черных полумасках... И Наталья Николаевна - высокая, черноволосая, в закрытом черном платье с глухим воротником. Движения ее ровны и замедленны. И сама она вся - тонкая, гибкая, с изредка бабочкой касающейся губ победоносной улыбкой.
  
  Стихи, посвящённые Наталье Волоховой
  
  Вот явилась. Заслонила
  Всех нарядных, всех подруг,
  И душа моя вступила
  В предназначенный ей круг.
  
  И под знойным снежным стоном
  Расцвели черты твои.
  Только тройка мчит со звоном
  В снежно-белом забытьи.
  
  Ты взмахнула бубенцами,
  Увлекла меня в поля...
  Душишь черными шелками,
  Распахнула соболя...
  
  И о той ли вольной воле
  Ветер плачет вдоль реки,
  И звенят, и гаснут в поле
  Бубенцы, да огоньки?
  
  Золотой твой пояс стянут,
  Нагло скромен дикий взор!
  Пусть мгновенья всё обманут,
  Канут в пламенный костер!
  
  Так пускай же ветер будет
  Петь обманы, петь шелка!
  Пусть навек не знают люди,
  Как узка твоя рука!
  
  Как за темною вуалью
  Мне на миг открылась даль...
  Как над белой, снежной далью
  Пала темная вуаль...
  
  Декабрь 1906
  
  Говорят, Блок сходил по ней с ума. Говорят, он готов был развестись в тот момент с Любовью Дмитриевной и жениться на "своей Наташе".
   И между тем...
  Сама Наталья Николаевна в своих воспоминаниях отмечала, что любви, в сущности, и не было. Был "духовный контакт, эмоциональный, взрывной момент встреч". Ни о каких "поцелуях на запрокинутом лице" и "ночей мучительного брака" не могло быть и речи. "Это все одна только литература", говорила Наталья Николаевна.
  Веригина вспоминает, что Любовь Дмитриевна, тяжело переживавшая этот роман своего мужа, пришла однажды к своей сопернице и прямо спросила - может ли, хочет ли она принять Блока на всю жизнь, принять Поэта с его высокой миссией, как это сделала она, его Прекрасная Дама?
   "Наталья Николаевна говорила мне, что Любовь Дмитриевна была в эту минуту проста и трагична, строга и покорна судьбе. Волохова ответила "нет". Так же просто и откровенно она сказала, что ей мешает его любить любовью настоящей еще живое чувство к другому, но отказаться сейчас от Блока совсем она не может. Слишком упоительно и радостно духовное общение с поэтом".
   Было так или нет - кто знает? Но достоверно известно, что с тех пор Волохова и любовь Дмитриевна подружились.
  Завершился зимний сезон. Закончилась эта пленительная игра в любовь. Написан цикл "Снежная Маска", сыграны роли , закрылся "балаганчик".
  Остались дружба двух женщин и Поэзия.
  
  И ЕЩЁ О НАТАЛЬЕ ВОЛОХОВОЙ
  
  И вновь, сверкнув из чаши винной,
  Ты поселила в сердце страх
  Своей улыбкою невинной
  В тяжелозмейных волосах...
  
   Ал. Блок
  
   Ровно полвека назад, в 1961 году, находившаяся в солидном возрасте актриса Наталья Николаевна Волохова опубликовала впервые свои мемуары в ... "Учёных записках Тартуского университета". В них, в частности, она вспоминала свой роман с поэтом Александром Блоком 50-летней давности. С холодной сдержанностью она заметила, что её отношения с великим поэтом были дружескими, не более того. По её словам, Блок преувеличивал характер их близости даже тогда, когда писал: "И как ... твои не вспомнить поцелуи на запрокинутом лице?". И всё же актриса признавалась, что не раз представляла себя его "Снежной Девой", "Фаиной" и "Незнакомкой"...
   Какими видятся их взаимоотношения литературоведам и биографам поэта?
  Блок с гимназических лет увлекался театром, мечтая стать актером и разучивая целые сцены и монологи. Позднее пробовал перо в драматургии.
   Лидия Дмитриевна Менделеева-Блок входила в театральный кружок сторонников символизма знаменитой В.Ф.Комиссаржевской. Члены кружка, в том числе Н. Н. Волохова, не раз гостили в квартире Блоков. Так что любовная игра, захватившая поэта, проходила на глазах жены (правда, она сама только что испытала сильное увлечение поэтом Андреем Белым).
   В апреле 1907 года вышел в свет сборник стихотворений поэта "Снежная маска". Книга открывалась словами: "Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в чёрном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города". Этим городом был родной Блоку Петербург, а Снежной Девой с красивыми глазами - Н.Н.Волохова. Она повстречалась Блоку впервые в конце 1906 года. После спектаклей темными вечерами они пешком или в кибитке с рысаками колесили по северной столице. Хрупкий мир ранней лирики ушёл в прошлое, и поэта закружила стихия живой жизни.
  
   Волохова, одевшая "снежную маску" блоковской поэзии, была обаятельной женщиной. Высокий стройный стан, бледное лицо с тонкими чертами, черные волосы и широко открытые "маки злых очей". У неё была поразительная улыбка, сверкающая белизной зубов и торжеством. Стихи поэта порою предстают перед читателями просто записью видений и чувств, пригрезившихся в зимнем сне:
  
  И когда со мной встречаются
  Неизбежные глаза, -
  Глуби снежные вскрываются,
  Приближаются уста...
  
   Строгая, рыцарская любовь Блока становится мучительной. Он порывается ехать со Снежной Девой, когда она отправляется на гастроли. Ей удаётся убедить его не унижать этим своего достоинства. Тогда вслед ей летят письма, в которых много лирики и милой заботливости о её здоровье (письма актриса впоследствии уничтожила).
   Увы, "зимняя" любовь Александра Блока оказалась и впрямь холодной, безответной. Наталья Николаевна, близко соприкоснувшись с тайной поэзии, бесконечно ценила Блока как поэта и обаятельного человека, но при этом не могла любить его обычной женской любовью.
  
   Быть может, и потому, что он любил не её живую, а в ней - свою "хмельную мечту". Так ей вполне могло показаться, хотя была и более веская причина. Когда однажды Любовь Дмитриевна приехала к Волоховой и прямо спросила, может ли, хочет ли Наталья Николаевна принять Блока на всю жизнь, Волохова ответила: "Нет". Так же просто и искренне она рассказала, что любить Блока ей мешает ещё неостывшее чувство к другому мужчине. Но духовное общение с поэтом ей упоительно и радостно...
   Главный разговор поэта с возлюбленной состоялся в марте 1908 года в гостиничном номере в Москве, куда Александр Блок специально выехал вслед за театральной труппой. Поэт твердил о своей любви, а она - о невозможности отвечать на его чувство. И на этот раз ему ничего не было разрешено. Подруга актрисы Веригина вспоминала, что по временам Волоховой хотелось избавиться от своего болезненного наваждения, оставшегося от прежней связи. Она якобы даже бросила Блоку: "Зачем вы не такой, кого бы я могла полюбить?".
   Теперь поэт был раздосадован всерьёз, между ним и Волоховой появилась враждебность. Вскоре он отошёл от неё окончательно, с раздражением написав:
  
  И стало всё равно, какие
  Лобзать уста, ласкать плеча,
  В какие улицы глухие
  Гнать удалого лихача.
  
  ЭПИЛОГ
  
   В 1910 году Н. Волохова вышла замуж и два года не играла на сцене, так как родила дочь. В 1915 году, взяв девочку на гастроли в Казань, она её здесь же и потеряла: малышка заразилась скоротечной скарлатиной и умерла. Горе было так велико, что актриса вновь прервала свою сценическую деятельность и почти нигде не бывала.
   Только в 1920 году Волохова встретила Блока в Московском драмтеатре. Она радостно пошла к нему навстречу - он молчаливо склонился к её руке. Тут дали занавес, и артистка пошла на своё рабочее место, обещав предстать перед другом в антракте.
   Но заметно нервничавший Александр Александрович ушел со спектакля. "Мне было очень больно. Я не понимала, зачем он так поступил", - писала она в мемуарах. Ей показалось, что Блок захотел оставить обоюдные чувства "под соусом вечности".
   До кончины Блока от неизвестной болезни оставался всего один год...
  
   Геннадий ЕГОРОВ
  
  "СЕРДЦЕ ПОМНИТ ДОЛГИЙ СРОК?"
  
  И опять в жизни Блока пустота. Опять женщины, имен которых он не знает, лиц которых не помнит.
  И осколок в сердце. И приросшая к губам презрительная улыбка. И воспоминания о первой своей любви, рождающие в его стихах все те же бездонные омуты синих глаз, страусовые перья на шляпе, шуршащие шелка и флер вуали... Закончилась ли та История любви? Будто бы...
  
  В тяжелую, смутную пору своей жизни, когда позади остались измены и прощения, разрывы и возвращения, а еще - маленькая могилка на Волковом кладбище, Александр Блок с Любовью Дмитриевной приезжают в Бад-Наугейм. И вот тут, в этих почти не изменившихся за девять лет местах, воспоминания вновь затапливают его сердце. И рождается одна из драгоценностей любовной лирики Блока - цикл "Через двенадцать лет", в котором в очередной раз немалое место сыграет мистика... Но об этом чуть позже.
  Пока же пишет:
  
  Все та же озерная гладь,
  Все так же каплет соль с градирен.
  Теперь, когда ты стар и мирен,
  О чем волнуешься опять?
  Иль первой страсти юный гений
  Еще с душой не разлучен,
  И ты навеки обручен
  Той давней, незабвенной тени?
  
  Он пишет эти строки и отсылает их матери, как и прежде. И в ответ до него доходит слух о смерти Ксении Михайловны Садовской. Ложный слух. Опять ревнивое сердце матери не выдерживает соперничества.
  И Блок, получив известие, кривит губы в усмешке: "Однако, кто же умер? Умерла старуха. Что же осталось? Ничего. Земля ей пухом."
  
  А наутро рождается финал цикла:
  
  "Жизнь давно сожжена и рассказана,
  Только первая снится любовь,
  Как бесценный ларец перевязана
  Накрест лентою алой, как кровь.
  И когда в тишине моей горницы
  Под лампадой томлюсь от обид,
  Синий призрак умершей любовницы
  Над кадилом мечтаний сквозит.
  
  Больше никогда в семье Блока разговоров о Ксении Садовской не возникало.
  А между тем она жила рядом с Блоком, в Петербурге. Поэзией не интересовалась (слишком уж горьки были воспоминания), много времени проводила за границей. Отношения с мужем становились все хуже. Взрослые дети разъехались. Материальное положение пошатнулось.
  
  Похоронив мужа, Ксения Михайловна, еле живая от голода, дотащилась до Киева, где жила замужняя дочь. Потом перебралась к сыну в Одессу.
  В пути - нищенствовала. Чтобы как-то утолить голод, собирала в поле колосья незрелой пшеницы.
  В Одессу Ксения Михайловна приехала с явными признаками тяжелого, неизлечимого, душевного заболевания, и почти сразу попала в лечебницу.
  
  Лечащий врач обратил внимание на то, что ее инициалы полностью совпадают с именем, воспетым великим поэтом. Слово за слово выяснилось, что эта старая, больная, раздавленная жизнью женщина, и есть - та самая "роза юга, уста которой исполнены тайны, глаза - полны загадочного блеска, как у сфинкса..."
  Там, на скамеечке в больничном саду, она впервые услышала о посвященных ей стихах.
  Долго смотрела под ноги, не решаясь поднять взгляда, чтобы не спугнуть низкий, по - врачебному спокойный голос, произносящий чудесные, ей предназначенные слова. Потом неудержимо разрыдалась.
  
  Когда она умерла, ее похоронили на одесском кладбище. Вернувшись, стали разбирать вещи умершей. И вот тут вспомнилось:
  
  "Жизнь давно сожжена и рассказана,
  Только первая снится любовь,
  Как бесценный ларец перевязана
  Накрест лентою алой, как кровь."
  
  На дне тощего узелка обнаружилась только пачка писем от влюбленного в нее четверть века назад гимназиста, перевязанная алой лентой. И все. Все, что осталось потомкам от "первой любви великого поэта", от ее Судьбы длиною в Жизнь.
  Это - и Стихи Александра Блока.
  
  ЛЮБОВЬ АЛЕКСАНДРОВНА АНДРЕЕВА - ДЕЛЬМАС - КАРМЕН
  
  Так случилось, что они жили рядом, на самом краю города, в самом конце улицы, упиравшейся в мелководную речушку с грязными, размытыми, суглинистыми берегами.
  Два дома - один ближе к реке, другой - чуть выше, служили пристанищем для двух неприкаянных душ.
  Одна - заблудившаяся в потемках надуманной "философии" душа поэта, другая - душа неистовая и пылкая, душа актрисы и певицы.
  
  
  
  Любовь Александровна Андреева
  
  Дельмас - сценический псевдоним. Урожденная Тишинская. Любовь Александровна приехала в Петербург из Чернигова. Поступила в консерваторию, блестяще прошла конкурс. Еще во время учебы исполнила партию Ольги из "Евгения Онегина", потом, уже по окончании консерватории, пела в Киевской опере, в петербургском Народном доме, вместе с Шаляпиным участвовала в заграничном турне, пела в "Риголетто", "Пиковой даме", "Аиде", "Снегурочке", "Парсифале", "Царской невесте" и, наконец, в "Кармен". Ее называли "лучшей Кармен Петербурга".
  
  
  Любовь Александровна Андреева - Дельмас
  
  Она любила жизнь, в ней бушевала "буря цыганских страстей". Ее глаза сияли. Разве могла она оставить равнодушным Поэта?
  Еще не будучи представлен "лучшей Кармен", Блок часами простаивал у ее подъезда.
  Посылал ей цветы и книги. Звонил ночами.
  Встретились они в последних числах марта 1913 года.
  Говорят, что после этой встречи они почти не расставались. По крайней мере, в течение нескольких месяцев.
  Вместе выступали со сцены. Он читал стихи, она пела романсы. Те, кто видел из вместе, утверждали, что они удивительно подходят друг другу. Ах, как она хороша! Ах, как он задумчив и влюблен!
  Было ли так?
  
  В одном из своих писем Блок писал, что до встречи с ней в его жизни зияла пустота. Она должна была оценить. Должна была. Но не смогла. Слишком жизнерадостная, чтобы любить холод и смерть, она была ему опорой недолго.
   Кто из них охладел первым, сейчас судить трудно. Но в 1914 году, когда Любовь Дмитриевна Блок, не выдержав бесконечных любовных метаний мужа, отправилась на фронт санитаркой, общество Дельмас стало тяготить Александра Блока. Он "страшно, безысходно тосковал по Любе".
  
  Когда она вернулась, он, наконец, успокоился. Только перестал отпускать ее от себя, будто компенсировал потерянные годы.
  "У меня женщин не 100-200-300 (или больше?), а всего две: одна - Люба, другая - все остальные", - дневниковая запись Блока.
  А дальше была революция, продовольственные карточки, бойкот друзей, голод, морозы, нищета. И все-таки в те годы Александр Александрович и Любовь Дмитриевна были почти счастливы. Больше никаких недоразумений, никаких измен.
  
  Если бы не болезнь Блока. Что за болезнь? Сердце? Неврастения? Истощение?
  "Он умер как-то "вообще", оттого что он был болен весь, оттого что не мог больше жить", - сказал Ходасевич.
  Слова эти как нельзя лучше отражают истинное состояние поэта в последние месяцы жизни.
  Блок умер в 1921 году. Любовь Дмитриевна пережила его на 18 лет.
  
   ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
  
   Один из современников сказал о Брюсове: "Он не любил людей, потому что, прежде всего, не уважал их". Эта нелюбовь распространялась на всех, в том числе и на женщин. Не любя и не чтя людей, он ни разу не полюбил ни одной из тех, с кем случалось ему "припадать на ложе". Женщины брюсовских стихов похожи одна на другую, как две капли воды: это потому, что он ни одной не любил, не отличил, не узнал.
   Кажется, больше всего на свете он любил самого себя и литературную славу. Даже составляя любовные записки, он не забывал прямо или косвенно напомнить о том, что он - Бог, а тот, кому адресовалась записка - скромная прихожанка в его церкви, до которой он, по своему великодушию, нисходит. Его письма, посвященные женщинам, полны высокопарной патетики и демонизма. Бальмонт впоследствии вспоминал забавный случай периода их дружбы, когда Брюсов перепутал конверты и прислал ему письмо, предназначавшееся очередной возлюбленной, в котором демонизм соседствует с "гостинодворством": "Маня! Моя любимая! Мысль о тебе как палящий ветер Африки. Приходи в субботу: я именинник!"... Прямо, как в школьной шутке: "Кто здесь сидит - того люблю. Кладите в парту по рублю!"
  
   МУЗЫ В. БРЮСОВА
  ЛЕНА ВИКТОРОВА
  Из записок В. Брюсова:
  
   В возрасте 15 лет я сдружился с Н. Эйхенвальдом и близко сошёлся с ним.
  Мы стали неразлучны, я проводил у него целые дни, я полюбил его, как имел обыкновение. То был мой новый друг, после того как со Станюковичем мы разошлись. У нас нашлось общее. Во-первых, - шахматы; все мы были страстные шахматисты. Я играл хуже их, ибо мало упражнялся, но предавался игре со страстью. Играли мы на деньги, и я обычно проигрывал. Во-вторых, - карты. Я еще с детства умел играть во все игры: в рамс, в стукалку, в преферанс; еще с 10-11 лет, мальчиком, одно время страстно предавался я игре в банчок <...> Преферанс любили мои родители и брали меня третьим или четвертым партнером. Тот год, когда я остался на второй год в IV классе, я играл целыми днями. За это время выучился я играть в винт и предавался ему еще с большей страстностью. У Э-да и К-го было немало знакомых, и мы часто устраивали картежные ночи, расставляли столы до утра, переживая все страсти игры, потому что многие проигрывали все, что имели в кошельке, может быть, свое содержание за несколько месяцев, а то и чужие деньги... Я смею утверждать, что не все из нас избегали в игре непозволительных приемов... Все мы понемногу становились бульварными завсегдатаям.
  На бульваре же мы познакомились с двумя сестрами, скажем, Викторовыми (Марина и Елизавета Фёдоровы), Анной и Леной. Старшей было лет 17 младшей - 15 <...> В дни, когда мы познакомились с барышнями, они были еще девочки, наивные и стыдливые. <...>
  
  Мы влюбились, но это было неверно. Дружественно поделили мы сестер; Э-д избрал более зрелую, более чувственную Анну, мой выбор остановился на Лене, бледной девочке, с тонкими чертами лица, еще чуждой всякого страстного чувства <...>
  
  
  
  Любил ли я Лену? Я должен ответить нет. Попытаюсь истолковать свою психологию, думы мальчика, воспитанного на французских романах... Я хотел обольстить ее. Моей заветной мечтой было обольстить девушку. Во всех читанных мною романах это изображалось как нечто трагическое. Я хотел быть трагическим лицом. Мне хотелось быть героем романа- вот самое точное определение моих желаний. <...>
  
  И вот 15-летний мальчик забрал себе в голову глупую мысль, что он может обольстить девушку, правда очень молоденькую, но очень опытную. Это воображал 15-летний мальчик, сам робкий и стыдливый, не смевший прикоснуться к руке своей избранницы, поцеловать даже кончики ее пальцев. Ах! Жалкая мечта, навеянная французскими романами!
  
  Я всегда знал (немного, должно быть, я романист по природе), как поступают в таком-то положении люди. И я поступал именно так, как должен поступать, если бы был влюблен. Я даже вполне убежден был, что люблю, убежден внешней стороной души, тогда как в тайной ее глубине я знал, что мне, в сущности, ничто эта Лена и все ее существование. Я писал стихи к ней, бледные и тягучие, - такая же отраженная поэзия, как отражением было и мое чувство. <...>
  
   Далее, читаем записи из дневника юного Брюсова:
  
   "...И моя детская мечта - соблазнить девушку - воскресла с удесятеренной силой. Я не отступал тут ни перед чем. Я желал свидеться не на улице, а в комнате, в гостинице... Лена согласилась... Себя я уверял, что все естественно, что я люблю Лену. В это время я читал Бодлера и Верлена. Я воображал, что презираю юность, естественность, что румяна красивее для меня, чем румянец молодости, что мне смешна наивная любовь, что я хочу всех изысканных ухищрений искусственности...
  
  ...Но что видела во мне Лена? Этот вопрос я не успел разъяснить до сих пор. Может быть (о, гордая надежда!), она прозревала в моей душе то лучшее, чего я сам не сознавал в ней. Однажды она сказала мне: "Знаешь ли, ты гораздо лучше, чем это думаешь сам". Ей, может быть, наскучили обычные лица всяких кавалеров, виденных ею на своем веку, и ей понравился дикий и смешной мальчик, кричавший на перекрестках, что она гений (Из моей жизни. С. 84, 85).
  
  1893. Май, 7.
  
  Леля больна. Простудилась, может быть, на последнем свидании (Дневники. ОР РГБ).
  
  1893. Май, 20.
  
  Умерла! Умерла! Умерла!..
  
  Умерла - черной оспой (Дневники. С. 13).
  
  1893. Май, 25.
  
  О прошедшем не хочется думать, потому что там везде она, о будущем слишком тяжело, потому что оно имело значение только с нею, а подумать о настоящем просто страшно.
  
  1893. Май, 28.
  
  Она унесла с собою все. Она была одна, которая знала меня, которая знала мои тайны. А каково перед всеми играть только роль! Всегда быть одному. Я ведь один...
  
  Мне больше некого любить.
  Мне больше некому молиться...
  
  А потом... Страшно подумать! Умирая, она была убеждена, что простудилась, приезжая ко мне на свидание... Умирая, она была убеждена, что умирает за меня! (Дневники. ОР РГБ).
  
  Из воспоминаний Соловьёва С. (Соловьев С . С. 1).
  
  "От учителя гимназии Поливанова Леонида Петровича Бельского я знал о трагическом событии, пережитом Брюсовым в 8-м классе гимназии. У него была невеста, и она умерла от какой-то страшной болезни, кажется черной оспы. Брюсов был так расстроен, что Вельскому с трудом удалось уговорить его держать выпускные экзамены".
  
  И вспыхнули трепетно взоры,
  И губы слилися в одно.
  Вот старая сказка, которой
  Быть юной всегда суждено.
  
   Печальный конец едва начавшегося романа.
  
  НАТАЛЬЯ ДАРУЗЕС
  
  
  
  Но утешенье Валерий Яковлевич вскоре нашел в обьятиях другой женщины - Натальи Александровны Дарузес. Он познакомился с ней в театре, на сцене Немецкого клуба, где она выступала под фамилией Раевская.
  Роман с Н. Дарузес длился до 1895 года. "Таля", так он называл свою новую любовь, стала героиней его цикла "Новые грезы" и второго сонета из цикла "Роковой ряд":
  
  Осталась ты царицей дней былых,
  Коварная и маленькая Таля.
  Любила ты. Средь шумов городских,
  Придя ко мне под волшебством вуаля,
  Так нежно ты стонала: "Милый Валя!"
  
  Однако, если присмотреться внимательно, то можно заметить, что На самом деле этот цикл "Роковой ряд" посвящен сразу всем женщинам поэта, здесь можно увидеть всю полноту эмоций, чувств и настоящую любовь в творчестве Брюсова. Всего за семь часов поэт сочинил 15 сонетов, вошедших в этот цикл, он был настоящим мастером стихосложения. Этот венок стихотворений рассказывает читателю о четырнадцати женщинах, которых любил и боготворил в разные годы Валерий Яковлевич. В одном из сонетов он признаётся:
  
  Четырнадцать имен назвать мне надо...
  Какие выбрать меж святых имен,
  Томивших сердце мукой и отрадой?
  Все прошлое встает, как жуткий сон.
  
  Он посвятил "Роковой ряд" увлечениям юных лет - Масловой, Дарузес и Красковой, более осознанным влюбленностям - Ширяевой и Шестаркиной, а также любви зрелых лет - Вилькиной, Львовой, Адалис, Петровской. Но главной его героиней произведения была, конечно, жена Иоанна Рунт, с которой он обвенчался в 1897 году.
  
  ЕВГЕНИЯ ПАВЛОВСКАЯ
  
   Из воспоминаний Мотовиловой С. ("Минувшее", Новый мир. 1963. Љ 12. С. 82-86).
  
   ... Осенью 1896 г. мы переехали в Москву. Я училась тогда в гимназии, а сестра и жившая у нас кузина - на Коллективных курсах на Поварской. Тут на нашем горизонте появилось новое лицо. К кузине моей стала ходить курсистка - худенькая, невысокая брюнетка, бедно одетая. Она была года на три-четыре старше нас. Что-то было в ней от Достоевского, что-то больное, оскорбленное и какая-то постоянная экзальтация. Вместе с моей кузиной она увлекалась лекциями по русской истории Кизеветтера, вместе записывали их, стараясь достигнуть в своей записи стенографической точности. То, что девушка эта - фамилия ее была Павловская - такое значение придает точной записи лекций, то, что она религиозна, заставило меня первое время относиться к ней, как к человеку отсталому. Девушка эта страстно любила поэзию, читала вслух стихи как-то особенно нараспев (что меня очень смешило) и любила таких поэтов, как Фет и Тютчев, которых мы совсем не знали.
   Своей любовью к поэзии она увлекла мою кузину Надю - семнадцатилетнюю девушку, музыкантшу. Забыв все, она лежала в своей маленькой розовой комнате, окруженная сочинениями Бальмонта, Эдгара По, в переводе того же Бальмонта, а затем появились и томики Брюсова. Кузина шептала эти стихи, наслаждаясь ими, как самой прекрасной музыкой.
  
  Я твердо держалась за Писарева и все разумное и не могла понять стихов Брюсова:
  
  Лист широкий, лист банана,
  На журчащей Годавери,
  Тихим утром - рано, рано
  Помоги любви и вере...
  
  Тут я ничего не понимала.
  
   Скоро мы узнали от кузины, что не только поэзией увлекается Женя Павловская, но и поэтом, то есть молодым Брюсовым. Она жила в то время в качестве гувернантки в семье Брюсовых. Мы очень жалели тогда Павловскую: такое хрупкое, одухотворенное существо должно служить в семье каких-то богатых купцов. Кажется, она тяготилась этим местом, но почему - я не знаю. О своей любви к Брюсову, брату ее ученицы, тогда студенту двадцати с чем-то лет, она рассказывала моей кузине, а мы узнавали лишь кусочки этого романа. Из всего, что Павловская рассказывала, было ясно, что она любит Брюсова гораздо больше, глубже, серьезнее, чем он ее. Брюсов нам рисовался каким-то самовлюбленным, фатоватым, немного жестоким.
   И вот однажды вечером я услышала, что моя кузина и сестра сочиняют письмо Брюсову. Не принять участия в таком примечательном событии я не могла и поспешила в их комнату <...> Письмо было резкое, нравоучительное. С особенной радостью я, тогда пятнадцатилетняя девочка, вставила фразу: "Принимая во внимание ваш молодой возраст..." - и следовали поучения.
   Письмо было написано, но ведь главное - получить на него ответ, и мы приписали: "Если Вы имеете что-нибудь возразить на это, то потрудитесь ответить по следующему адресу: До востребования, Кудрино, З. Н. С.".
   Стали ждать. Было мало вероятно, чтобы поэт ответил на такое резкое, скучно-поучительное письмо. Надя стала ежедневно заходить в Кудринское почтовое отделение - письма не было. Почтовые чиновники уже подсмеивались над ней. Наконец настал счастливый день: Надя вошла, и почтовые чиновники закричали ей: - Вам есть письмо!
   Задыхаясь от радости, она помчалась домой с драгоценным письмом. <...> Открываем конверт: лист чистой бумаги, в нем другой лист и на нем стихотворение. Вот оно:
  
  Есть одно, о чем плачу я горько -
  Это прошлые дни,
  Это дни опьяняющих оргий -
  И безумной любви.
  Есть одно, что мне горестно вспомнить -
  Это прошлые дни,
  Аромат опьяняющих комнат
  И приветы любви.
  Есть одно, что я проклял, что проклял -
  Это прошлые дни,
  Это дни, озаренные в строфах.
  Это строфы мои.
  
   Валерий Брюсов
  
   В этот день мы были счастливы. Поэт не возражал нам, а соглашался с нами <...> О нашем письме и ответе Брюсова от Павловской мы скрыли. В то время она уже уехала от Брюсовых и жила недалеко от нас, на Никитской, в маленьком одноэтажном домике.
   В старых романах люди обычно умирают от любви. Вот и Павловская умирала. У нее очень быстро развивался туберкулез, она была печально настроена и все повторяла, что хочет поскорее умереть, "пока розы не отцвели". <...> С наступающей весной 1897 г. Павловская собралась и уехала в Полтавскую губернию, где жили ее мачеха и сестра. У меня среди старых бумаг сохранилось письмо Павловской, адресованное моей матери. Привожу выдержки из него:
  
  "Приближается Праздник весенний, радужный, как бы говорящий о счастье (не моем только). Люди еще ближе становятся, и хочется желать им счастья без конца. <...>
   На вокзал пришел и Валя (Брюсов), и мы до второго звонка сидели все вместе (т. е. я, Валя, и те, кто меня провожал), а потом вдвоем с ним, причем он, конечно, не успел сойти и проехал со мной до Люблина. Говорили мы мало, но хорошо было все-таки: он около меня грустный, озабоченный, ласковый, любящий даже, пожалуй. Валя просил написать ему, когда я приеду, и вот не пришлось: вчера вечером, накануне того дня, у мачехи в Сорочинцах мне уже плохо было; будет беспокоиться, мне это больно <...> Увидимся ли мы?.."
   Летом мы приехали погостить к дяде в Сорочинцы. Его усадьба стояла недалеко от земской больницы. Как только мы приехали, нам сказали, что нас очень ждет Павловская, которая лежит в больнице. В деревенской глуши мы страшно обрадовались Павловской и стали часто бывать у нее <...> О Брюсове она говорила с моей матерью, показывала ей его письма. Брюсов тогда путешествовал за границей. <...>
  
  Павловская любила цветы, больница была окружена цветами, и я ежедневно приносила ей яркий букет из цветников моего дяди, но это все был только фон, фон - и сознание приближающейся смерти; главное же был Брюсов, его письма. Мы уехали в конце августа, и моя мать написала письмо Брюсову, чтобы он приехал к Павловской перед ее смертью, которая была неминуема (Мотовилова С. Минувшее // Новый мир. 1963. Љ 12. С. 82-86).
  
  Душа ее еще горит светом, но уже погасает. Уже она забывает стихи, уже ее менее волнует поэзия. Она исхудала безумно; кашляет мучительно; в разговоре иногда теряет нить (Неопубликованная запись в дневнике Брюсова 6 сентября 1897 года в Сорочинцах. ОР РГБ).
  
  НИНА ПЕТРОВСКАЯ
  
  По вполне понятной причине Брюсов не указал в своих записях, кому посвящал те или иные стихи, за исключением одного произведения, в котором упоминается имя Нина. Кем она была, эта женщина, у которой поэт спрашивал: "Ты - ангел или дьяволица?" Ведь именно о ней Брюсов говорил много и с таким чувством, проявления которого не могли оставить равнодушными никого, а особенно близкого друга поэта - Андрея Белого. Именно Нине Ивановне Петровской Валерий посвящает эти строки:
  
  Ты - слаще смерти, ты желанней яда,
  Околдовала мой свободный дух!
  
  Отношения Брюсова с Петровской длились семь лет и постоянно обсуждались в литературных кругах столицы. Они сыграли роковую роль и в жизни самого поэта, и в жизни Андрея Белого, и ветреной, стремящейся к быстрому успеху Нины Петровской.
   Ее биография не отличается излишним драматизмом. В юности Петровская окончила гимназию, вышла замуж за богатого и известного владельца издательства "Гриф" и благодаря этому попала в круг писателей и поэтов.
   Практически полное отсутствие литературного дара не помешало ей написать и издать сборник рассказов "Sanctus amor". Эта женщина охотно проводила время в компании самых известных литературных деятелей Москвы.
   Нина Петровская не была красива. Ее внешность поражала тонким ненавязчивым сочетанием юношеского очарования и женского лукавства, что делало ее очень привлекательной в глазах мужчин. Со своим непоседливым характером, чувственностью и цинизмом Нина Петровская быстро стала заметной фигурой столичного общества.
   Прошло совсем немного времени, и она совершенно очаровала уже довольно известного к тому времени поэта Андрея Белого. Их отношения длились недолго, но привлекли к себе внимание всего московского бомонда, в том числе и Брюсова.
   Некоторое время он с беспокойством следил за развивающимся романом близкого друга и ветреной кокетки, готовый в любой момент вмешаться и вырвать Андрея Белого из рук корыстной Нины Петровской. К счастью, его вмешательства не потребовалось. Очень скоро Андрей Белый разочаровался в предмете своих грез и решительно порвал с Петровской отношения. Этот разрыв очень живописно описал Владислав Ходасевич:
   "Он бежал от Нины, чтобы ее, слишком земная любовь, не пятнала его чистых риз. Он бежал от нее, чтобы еще ослепительнее сиять перед другой".
   Трудно сказать, действительно ли все было именно так. По одной из версий, Андрей Белый расстался с Ниной Петровской именно из-за неодобрения Брюсова, которого очень любил и чье мнение уважал.
   Но сам Валерий Брюсов очень настороженно отнесся к этому разрыву и решил подстраховаться. Для дерзкого и популярного поэта не составило большого труда привлечь к себе внимание брошенной женщины. В первую очередь Брюсов заинтересовал ее только как человек, с помощью которого она сможет отомстить бывшему возлюбленному, заставить его ревновать, может быть, и вернуть. Однако у Валерия Брюсова, прекрасно понимающего мотивы поведения Петровской, не было намерения позволить женщине вновь завоевать сердце Андрея Белого.
   Несмотря на то, что Брюсов много слышал о Петровской, официально они познакомились только после ее разрыва с Андреем Белым. Произошло это на одной из литературных встреч у общих знакомых. До этого момента Нина Петровская лишь однажды видела его портрет, и Брюсов сразу же привлек ее внимание. Ее впечатление от портрета во многом совпадало с мнением Кречетова, который ехидно подсмеивался над поэтом: "Совершеннейший волк! Глаза горят, ребра втянуло, грудь провалилась. Волк, да еще голодный, рыщет и ищет, кого бы разорвать".
   Впрочем, после знакомства с Брюсовым Петровская решила, что, несмотря на то, что Валерий холодный, сухой, и, в общем-то, неприметный человек, его талант и слава в известной степени компенсируют эти недостатки.
   Брюсов же, встретившись, наконец, лицом к лицу со своей соперницей, которую он заранее зачислил в разряд личных врагов, в течение всего вечера старательно и демонстративно не замечал ее. Девушка, которой едва исполнилось 20 лет, видя подобное пренебрежение, приняла решение, во что бы то ни стало, добиться любви поэта, публично рассказывая о пока еще не состоявшихся отношениях между ними.
   Понимая причины такого ее поведения, Брюсов, тем не менее, решил не разоблачать ее игру, снисходительно принимая знаки внимания, которые Нина Петровская ему оказывала.
   Ободренная такой реакцией Валерия Брюсова, девушка решила идти до конца. Но Брюсов, уже имевший опыт в общении с противоположным полом, терпеливо ждал, когда Петровская сама сделает решительный шаг и вызовет его на откровенный разговор.
   Молодой Андрей Белый, испытывая к Брюсову весьма сложные чувства, и видя, что отношения между ним и Ниной Петровской быстро развиваются, не понимая причины, по которой эти отношения изменились, возмутился. Выгадав момент, когда Брюсов вернулся с очередной встречи с Ниной Петровской и был совершенно не расположен выяснять отношения с другом, Андрей Белый прямо и откровенно высказал тому свои претензии и, не слушая объяснений, потребовал, чтобы тот перестал общаться с коварной и очаровательной женщиной, ставшей причиной конфликта.
   Брюсов, находившийся не в лучшем расположении духа, не выдержал давления со стороны друга, вспылил и наговорил ему много обидных слов. Разрыв между ними был неизбежен. Взбешенный и огорченный ссорой с Андреем Белым, Брюсов решительно и быстро разорвал все отношения с Петровской и ударился в загул. Он прекрасно понимал, что сам виноват в ссоре с Андреем Белым, однако не знал, как исправить ошибку.
   Прошло несколько недель. Выросшая между ними стена отчуждения начала сильно тяготить обоих. Устав от разлуки, молодые люди, наконец, решили объясниться друг с другом, и, в конце концов, помирились. Вскоре после этого Брюсов решил съездить в Италию, набраться новых впечатлений и подумать о своих отношениях с близкими людьми, а фактически с Андреем Белым. Однако эта разлука совсем не способствовала творческой деятельности, а потому к написанию своей новой работы, трактату "Ключи тайн", Брюсов приступил только после возвращения на родину.
  
  
  
  Нина Петровская и В. Брюсов
  
   Между тем Нина Петровская незаметно для самой себя прониклась искренним чувством к Брюсову и со всем пылом своей души начала завоевывать его сердце. К сожалению, как раз в то время бывшие друзья временно прекратили общаться, а потому Петровской было несложно привлечь к себе внимание поэта.
   Прошло некоторое время, и Брюсов понял, что влюбился. Нина Петровская была первой женщиной, любовь к которой стала той самой любовью, о которой он столь охотно писал в своих стихах. В очередной раз, встречаясь с дамой своего сердца, сжимая ее руку и заглядывая в чарующие глаза, Брюсов ощущал прилив вдохновения. Вспоминая об этих моментах, он писал: "Никогда не переживал я таких страстей, таких мучительств, таких радостей". Лучше всего эти чувства выражены в стихах сборника "Венок":
  
  Выше! выше! все ступени,
  К звукам, к свету, к солнцу вновь!
  Там со взоров стают тени,
  Там, где ждет моя любовь!
  
  Именно в период своего увлечения Петровской Валерий Брюсов начал писать произведение "Огненный ангел" - один из его известных романов, посвященный именно ей, - "правдивую повесть, в которой рассказывалось о дьяволе, не раз являвшемся в образе светлого духа одной девушке и соблазнявшем ее на разные греховные поступки...".
   В своих письмах к Нине Петровской Валерий Брюсов говорит: "Чтобы написать Твой роман, довольно помнить Тебя, довольно верить Тебе, любить Тебя". Поскольку она была рядом с ним в момент написания произведения, то именно она и стала музой и путеводной звездой поэта. В своих письмах к ней Брюсов откровенно и трогательно пишет: "Любовь и творчество в прозе - это для меня два новых мира. В одном ты увлекла меня далеко, в сказочные страны, в небывалые земли, куда проникают редко. Да будет то же и в этом другом мире".
   Критики нередко говорили про Брюсова, что ему для творчества необходим лишь повод, которым может стать любовь, горе, боль или счастье. Его знакомые поэты тоже прекрасно знали об этой его особенности, говоря, что он "скорбь венчал сонетом иль балладой". Так, при написании "Огненного ангела" Брюсов изобразил себя положительным героем, а вот Андрея Белого, отношения с которым в тот момент у него были достаточно прохладными, - королем Генрихом, присвоив ему характер и внешность прототипа: небесно-голубые глаза, золотисто-русые волосы, прекрасное лицо и изящное тело.
   Сама Нина Петровская во время написания романа активно сопереживала Ренате, главной героини "Огненного ангела", считая, что ее прототипом является она сама. Она была готова умереть, чтобы Брюсов смог написать с нее смерть Ренаты, говоря, что хочет стать "моделью для последней прекрасной главы".
   Жарким летом 1905 года Валерий Брюсов и Нина Петровская отправились в поездку по Финляндии, к озеру Сайма, на берегах которого провели много счастливых часов. Там Брюсов создал новый цикл любовных стихотворений. Вспоминая эту поездку, он говорил своей возлюбленной: "То была вершина моей жизни, ее высший пик, с которого, как некогда Пизарро, открылись мне оба океана - моей прошлой и моей будущей жизни. Ты вознесла меня к зениту моего неба. И ты дала мне увидеть последние глубины, последние тайны моей души. И все, что было в горниле моей души буйством, безумием, отчаяньем, страстью, перегорело и, словно в золотой слиток, вылилось в любовь, единую, беспредельную, навеки".
   Страсть между Брюсовым и Петровской была столь сильна, что они не могли жить друг без друга, задыхаясь в разлуке, и забрасывали друг друга частыми письмами. Сколь долгой ни была бы разлука, Брюсов встречал Нину с такой радостью, как будто она была его "жизнью и светом солнца". Этот его неприкрытый восторг нашел отражение в новых стихах автора:
  
  Ты вновь со мной! ты - та же! та же!
  Дай повторять слова любви...
  Хохочут дьяволы на страже,
  И алебарды их - в крови.
  Звени огнем, - стакан к стакану!
  Смотри из пытки на меня!
  Плывет, плывет по ресторану
  Синь воскресающего дня.
  
   Однако и в этой идиллии появилась трещина. Девиз "Все или ничего!", по которому Нина Петровская жила всю свою жизнь, сыграл с ней дурную шутку. Считая, что влюбленный поэт принадлежит только ей, она с каждым днем все сильнее и сильнее ревновала его к творчеству.
   Сначала Брюсов пытался ее понять, затем убедить, что его поэзия - это то, чем он дышит, без чего не сможет жить. Да, он любил Нину, но поэзия - это госпожа, которой он будет служить всю жизнь. В отчаянии, не зная, как еще убедить любимую, Брюсов говорил: "Я живу - поскольку она (поэзия) во мне живет, и когда она погаснет во мне, умру". Возможно, в какой-то момент поэту и удалось бы переубедить возлюбленную, но в одном из разговоров с ней он произнес фразу, которую женщина восприняла как последний удар по ее чувствам: "Во имя поэзии - я, не задумываясь, принесу в жертву все: свое счастье, свою любовь, самого себя". Понимая, что Брюсов никогда не будет принадлежать только ей, сгорая от ревности, Петровская решила ему отомстить.
   Между тем в межреволюционный период личная жизнь Брюсова сильно изменилась, поскольку поэт наконец-то помирился со своим другом Андреем Белым. Как только это произошло, Валерий Брюсов окончательно отказался от попыток примириться с Петровской. Не в силах оправдать свою страсть к поэзии, в письмах к ней он писал: "Милая, девочка, счастье мое, счастье мое! Брось меня, если я не в силах буду стать иным, если останусь тенью себя, призраком прошлого и неосуществленного будущего".
   Со временем любовь Брюсова к Нине Петровской превратилась в холодный пепел бывшей страсти. Пытаясь подготовить ее к окончательному разрыву, он понимал, что импульсивность и взрывной характер женщины не позволят ей уйти спокойно и без сожалений. Пытаясь объяснить ей свои чувства, он в отчаянии писал:
  
  Тайной волей вместе связаны.
  Мы напрасно узы рвем,
  Наши клятвы не досказаны,
  Но вовеки мы вдвоем!
  Ненавистная! любимая!
  Призрак! Дьявол! Божество!
  Душу жжет неутолимая
  Жажда тела твоего!
  Как убийца к телу мертвому,
  Возвращаюсь я к тебе.
  Что дано мне, распростертому?
  Лишь покорствовать Судьбе.
  
   Прошло совсем немного времени, и Брюсов поставил точку в своих отношениях с Ниной Петровской, но женщина так и не успокоилась. Скорее всего, ее психика уже находилась в расстроенном состоянии, и после ухода любовника Петровская окончательно перестала себя контролировать, чем можно объяснить невероятный случай, произошедший на глазах множества людей.
  
  Далее - со слов Брюсова. Однажды на публичной лекции Андрея Белого, "подошла ко мне одна дама (имени ее не хочу называть), вынула вдруг из муфты браунинг, приставила мне к груди и спустила курок. Было это во время антракта, публики кругом было мало, но кое-кто все же оказался рядом и обезоружил террористку".
  
  Террористкой оказалась Нина Петровская. Одна из свидетельниц несостоявшегося кровопролития Л. Д. Рындина пишет: "Роман Нины Петровской с Брюсовым становился с каждым днем все трагичнее. Нина грозила самоубийством, просила ей достать револьвер. И как ни странно, Брюсов ей его подарил. Но она не застрелилась, а, поспорив о чем-то с Брюсовым, выхватила револьвер из муфты, направила его на Брюсова и нажала курок. Но... револьвер дал осечку... Потом этот маленький револьвер был долго у меня".
  
   В своих мемуарах Владислав Ходасевич, присутствующий при инциденте, написал: "Замечательно, что второго покушения она не совершила. Однажды она сказала мне (позднее): "Бог с ним. Ведь, по правде сказать, я уже убила его тогда, в музее".
   Угнетенная разрывом с Брюсовым, Нина Петровская несколько раз подумывала о самоубийстве, а затем начала регулярно принимать морфий и злоупотреблять спиртным. Через некоторое время она уехала из России, со слезами на глазах вспоминая своего возлюбленного, который однажды декламировал ей строки из "Огненного ангела":
  
  Вспомни, вспомни! луч зеленый
  Радость песен, радость плясок!
  Вспомни, в ночи - потаенный
  Сладко-жгучий ужас ласк!
  
   В течение ряда лет Нина Петровская переезжала с места на место, из города в город, из поселка в поселок, как будто бежала от чего-то. Она вела нищенскую и одинокую жизнь, постоянно употребляла наркотики и алкоголь.
   Она жила впроголодь, писала слезные письма Горькому с просьбой подыскать ей работу, хоть какую ("Я хочу работы, работы, работы, - какой бы то ни было").
   Ходасевич, встретивший ее однажды во время путешествия по Италии, в своей автобиографии написал: "Война застала ее в Риме, где прожила она до осени 1922 года в ужасающей нищете. Она побиралась, просила милостыню, шила белье для солдат, писала сценарии для одной кинематографической актрисы, опять голодала. Пила. Перешла в католичество. "Мое новое и тайное имя, записанное где-то в нестираемых свитках San Pietro, - Рената", - писала она мне, - вспоминал Ходасевич. - Жизнь Нины была лирической импровизацией, в которой, лишь применяясь к таким же импровизациям других персонажей, она старалась создать нечто целостное - "поэму из своей личности". Конец личности, как и конец поэмы о ней, - смерть.
   В сущности, поэма была закончена в 1906 году, в том самом, на котором сюжетно обрывается "Огненный ангел". С тех пор и в Москве, и в заграничных странствиях Нины длился мучительный, страшный, но ненужный, лишенный движения эпилог".
  
   Однажды, рука ее потянулась к газовому кранику... Когда соседи обнаружили резкий запах, доносящийся из ее квартиры, было уже поздно...
  
  Главным для Брюсова всегда оставалась поэзия. Умирая, он успел выговорить коченеющими губами: "Мои стихи..." - и смолк, не закончив мысли. Восемнадцать лет ранее, в одном из писем Нине Петровской он объяснил свою холодность: "Поэзия для меня - все! Вся моя жизнь подчинена только служению ей; я живу - поскольку она во мне живет, и когда она погаснет во мне, умру. Во имя ее - я, не задумываясь, принесу в жертву все: свое счастье, свою любовь, самого себя". В справедливости этих слов Нина Петровская убедилась на собственном опыте: "Для одной прекрасной линии своего будущего памятника он, не задумываясь, зачеркнул бы самую дорогую ему жизнь". Что, собственно, Брюсов и сделал.
  
  ИОАННА РУНТ
  
  В 1897 г. Брюсов женился на Иоанне Матвеевне Рунт (1876 - 1965), служившей в их доме гувернанткой его сестер. Его пленило, что молоденькая гувернантка героически защищала его рукописи от посягательств няни Секлетиньи, наводившей в доме порядок. В выборе жены Брюсов не ошибся. Иоанна Матвеевна с благоговением относилась к литературным трудам мужа, и после его смерти на долгие годы стала главным хранителем его творческого наследия. Впрочем, страницы дневника, заполнявшиеся после женитьбы, производят наиболее человечное впечатление из всего, написанного Брюсовым. Вот запись от 2 октября 1897 г. "Недели перед свадьбой не записаны. Это потому, что они были неделями счастья. Как же писать теперь, если свое состояние я могу определить только словом "блаженство"? Мне почти стыдно делать такое признание, но что же? Так есть".
  - 2 октября 1897 года. "Я давно искал этой близости с другой душой, этого всепоглощающего слияния двух существ. Я именно создан для бесконечной любви, для бесконечной нежности. Я вступил в свой родной мир".
   " (Дневники. С. 44 - 45).
  
  Молодую жену Брюсов зовет "Эда" и говорит о ней просто и ласково. Весну 1898 г. молодые провели в Крыму. Это время Брюсов вспоминал, как самое светлое в жизни. Уже в зрелые годы, решив вспомнить всех своих возлюбленных, которых он насчитывает не то тринадцать, не то четырнадцать, Брюсов пишет венок сонетов "Роковой ряд". Каждой женщине посвящен сонет, имена частично сохранены, частично изменены. "Эда" стала "Ладой".
  
  Да! Боль былую память множить рада!
  Светлейшая из всех, кто был мне дан.
  Твой чистый облик нимбом осиян,
  Моя любовь, моя надежда, Лада.
  
  Нас обручили гулы водопада,
  Благословил, в чужих краях, платан,
  Венчанье наше славил океан,
  Нам алтарем служила скал громада!
  
  Что бы ни было, нам быть всегда вдвоем;
  Мы рядом в мир неведомый войдем,
  Мы связаны звеном святым и тайным!
  
  Но путь мой вел еще к цветам случайным,
  Я должен вспомнить ряд часов иных,
  О, счастье мук, порывов молодых!
  
  Стихотворение звучит, можно сказать, даже задушевно. Не будем отказывать Брюсову в способности искренне чувствовать, однако заметим, что столь же задушевно (каждое - по-своему) звучат остальные тринадцать сонетов венка, написанные чуть не за час, на спор.
  
  А вот что пишет о жене В. Брюсова З. Гиппиус:
  "Жена Брюсова, - маленькая женщина, полька, необыкновенно-обыкновенная... Ведь это единственная женщина, которую во всю жизнь Брюсов любил". Единственный раз пишет он в дневнике о любви и нежности без притворства и "литературы".
  
  
  
  Иоанна Матвеевна пережила мужа на 41 год. Она умерла в 1965 году
  
  
   Иоанна Матвеевна была первой и последней любовью поэта; у него была бурная эротическая жизнь, драмы, увлечения, связи, но, несмотря на все измены, - ей одной он оставался верен.
  
  Иоанна всю жизнь была его помощницей в литературных и организационных делах, а после смерти Брюсова стала хранителем его архива и издателем его произведений.
  
  НАДЕЖДА ЛЬВОВА
  
  
  
  Львова Надежда Григорьевна (урожд. Полторацкая , родилась 8 августа 1891), русская поэтесса, известная из-за своего трагического романа с поэтом-символистом Валерием Брюсовым.
  
  Родилась в Подольске в семье мелкого почтового служащего. В 1908 окончила, с золотой медалью, Елисаветинскую гимназию в Москве. Учась в гимназии она выполняла отдельные поручения подпольной организации большевиков. Её "соратниками по борьбе" были, например, Илья Эренбург, Николай Бухарин и Григорий Сокольников - почти её ровесники. Надежда Львова была даже и арестована, но вскоре отпущена на поруки отца, поскольку на момент ареста ей ещё не исполнилось семнадцати лет. Впрочем, она успела гордо заявить жандармскому офицеру: "Если вы меня выпустите, я буду продолжать моё дело".
  
  С детства любила стихи. Илья Эренбург вспоминал о ней: "Надя любила стихи, пробовала читать мне Блока, Бальмонта, Брюсова... Я издевался над увлечением Нади, говорил, что стихи - вздор, "нужно взять себя в руки"".
  
  Продолжать большевистское дело Надежде Львовой было не суждено. В 1910 году Львова впервые попробовала писать стихи, и весной следующего года принесла их в редакцию журнала "Русская мысль". Так судьба свела её с Валерием Брюсовым, бывшим на 18 лет старше её, он стал её кумиром и признанным поэтическим мэтром. Деловое знакомство быстро переросло во флирт, льстивший им обоим. Видимо, уже через полгода они миновали и стадию простого флирта. Под покровительством Брюсова Надежда Львова опубликовала свои стихи в нескольких журналах, таких как "Женское дело", "Новая жизнь", альманахах "Жатва" и "Мезонин поэзии"; а в 1913 году вышел единственный прижизненный сборник стихов "Старая сказка. Стихи 1911-1912 гг.", сопровождаемый предисловием Валерия Брюсова.
  
  Июль 1913 года Львова и Брюсов вместе провели в Финляндии. Но Надежда слишком поздно осознала своё место в жизни любимого человека. Для Брюсова Надежда Львова была лишь очередным - быть может, сильным - увлечением на фоне его семейной жизни. Достигнув своего пика, её любовь рухнула в пропасть...
  
  Все стихотворения Надежды, написанные ею после возвращения из Финляндии, пронизаны ощущением надвигающейся катастрофы и собственным бессилием ей воспротивиться. Никого не нашлось рядом с нею, кто бы помог ей в тот критический период и кто бы её спас.
  
  24 ноября 1913 года Надежда Львова, будучи в глубокой депрессии из-за трагического романа с В. Брюсовым, застрелилась из револьвера подаренного ей Брюсовым.
  
  До глубины души потрясённый её смертью, Брюсов не взял ни адресованного ему письма, ни рукописей оставленных ему, он бежал из Москвы в Петербург. Спустя два дня он пишет своей конфидентке: "Эти дни, один с самим собой, на своем Страшном Суде, я пересматриваю всю свою жизнь, все свои дела и все помышления. Скоро будет произнесен приговор". Спустя несколько месяцев он адресует ей строки:
  
   ...
   Я не был на твоей могиле.
   Не осуждай и не ревнуй!
   Мой лучший дар тебе не розы:
   Всё, чем мы вместе в жизни жили,
   Все, все мои живые грёзы,
   Все, вновь назначенные, слёзы
   И каждый новый поцелуй!
  
  
  Похоронили Надежду Львову на бедном Миусском кладбище, в холодный, метельный день
  После ее смерти вышло второе издание "Старой сказки" (1914), дополненное не публиковавшимися ранее стихами. Поэзии Львовой присущи естественность и непосредственность. Ее стихи отличает глубина и острота переживаний, качества, за которые критика прощала автору технические огрехи. В отзыве на "Старую сказку" А. Ахматова писала: "Ее стихи, такие неумелые и трогательные, не достигают той степени просветленности, когда они могли бы быть близки каждому, но им просто веришь, как человеку, который плачет".
  
  (Из воспоминаний Владислава Ходасевича)
  
  В начале 1912 года Брюсов познакомил меня с начинающей поэтессой Надеждой Григорьевной Львовой, за которой он стал ухаживать вскоре после отъезда Нины Петровской. Если не ошибаюсь, его самого познакомила с Львовой одна стареющая дама, в начале девятисотых годов фигурировавшая в его стихах. Она старательно подогревала новое увлечение Брюсова.
  
  Надя Львова была не хороша, но и не вовсе дурна собой. Родители ее жили в Серпухове; она училась в Москве на курсах. Стихи ее были очень зелены, очень под влиянием Брюсова. Вряд ли у нее было большое поэтическое дарование. Но сама она была умница, простая, душевная, довольно застенчивая девушка. Она сильно сутулилась и страдала маленьким недостатком речи: в начале слов не выговаривала букву "к": говорила "'ак" вместо "как", "'оторый", "'инжал".
  
  Мы с ней сдружились. Она всячески старалась сблизить меня с Брюсовым, не раз приводила его ко мне, с ним приезжала ко мне на дачу. Разница в летах между ней и Брюсовым была велика. Он конфузливо молодился, искал общества молодых поэтов. Сам написал книжку стихов почти в духе Игоря Северянина и посвятил ее Наде. Выпустить эту книгу под своим именем он не решился, и она явилась под двусмысленным титулом: "Стихи Нелли. Со вступительным сонетом Валерия Брюсова". Брюсов рассчитывал, что слова "Стихи Нелли" непосвященными будут поняты как "Стихи, сочиненные Нелли". Так и случилось: и публика, и многие писатели поддались обману. В действительности подразумевалось, что слово "Нелли" стоит не в родительном, а в дательном падеже: стихи к Нелли, посвященные Нелли. Этим именем Брюсов звал Надю без посторонних. С ней отчасти повторилась история Нины Петровской: она никак не могла примириться с раздвоением Брюсова - между ней и домашним очагом.
   С лета 1913 года она стала очень грустна. Брюсов систематически приучал ее к мысли о смерти, о самоубийстве. Однажды она показала мне револьвер - подарок Брюсова. Это был тот самый браунинг, из которого восемь лет тому назад Нина стреляла в Андрея Белого. В конце ноября, кажется - 23-го числа, вечером, Львова позвонила по телефону к Брюсову, прося тотчас приехать. Он сказал, что не может, занят. Тогда она позвонила к поэту Вадиму Шершеневичу: "Очень тоскливо, пойдемте в кинематограф". Шершеневич не мог пойти - у него были гости. Часов в 11 она звонила ко мне - меня не было дома. Поздним вечером она застрелилась. Об этом мне сообщили под утро.
   Через час ко мне позвонил Шершеневич и сказал, что жена Брюсова просит похлопотать, чтобы в газетах не писали лишнего. Брюсов мало меня заботил, но мне не хотелось, чтобы репортеры копались в истории Нади. Я согласился поехать в "Русские Ведомости" и в "Русское Слово". Надю хоронили на бедном Миусском кладбище, в холодный, метельный день. Народу собралось много. У открытой могилы, рука об руку, стояли родители Нади, приехавшие из Серпухова, старые, маленькие, коренастые, он - в поношенной шинели с зелеными кантами, она - в старенькой шубе и в приплюснутой шляпке. Никто с ними не был знаком. Когда могилу засыпали, они, как были, под руку, стали обходить собравшихся. С напускною бодростью, что-то шепча трясущимися губами, пожимали руки, благодарили. За что? Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, все видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю. Несчастные старики этого не знали. Когда они приблизились ко мне, я отошел в сторону, не смея взглянуть им в глаза, не имея права утешать их.
   На надгробии Надежды Львовой, по свидетельству Эренбурга, была выбита строка из Данте: "Любовь, которая ведет нас к смерти"...
  
  Сам Брюсов на другой день после Надиной смерти бежал в Петербург, а оттуда - в Ригу, в какой-то санаторий. Через несколько времени он вернулся в Москву, уже залечив душевную рану и написав новые стихи, многие из которых посвящались новой, уже санаторной "встрече"... На ближайшей среде "Свободной Эстетики", в столовой Литературно-Художественного Кружка, за ужином, на котором присутствовала "вся Москва" - писатели с женами, молодые поэты, художники, меценаты и меценатки, - он предложил прослушать его новые стихи. Все затаили дыхание - и не напрасно: первое же стихотворение оказалось декларацией. Не помню подробностей, помню только, что это была вариация на тему
  
  Мертвый, в гробе мирно спи,
  Жизнью пользуйся, живущий,
  
  а каждая строфа начиналась словами: "Умершим - мир!" Прослушав строфы две, я встал из-за стола и пошел к дверям. Брюсов приостановил чтение. На меня зашикали: все понимали, о чем идет речь, и требовали, чтобы я не мешал удовольствию.
  
  За дверью я пожалел о своей поездке в "Русское Слово" и "Русские Ведомости".
  
  АДЕЛИНА АДАЛИС
  
  
  
  Аделина Адалис была ученицей Валерия Брюсова, и как это часто бывало в литературных кругах того времени, из ученицы превратилась в любовницу, несмотря на то, что он был старше нее на двадцать семь лет. Старый ловелас.
  
  Непонятно, что молодые поэтессы находили в Брюсове. Судя по портретам, эффектной внешностью он не отличался, да и стихи писал не такие уж хорошие, чего, впрочем, тогда могли и не замечать. Просто в то время Брюсов был знаковой фигурой в русской поэзии всеобщим гуру и лидером символистов, и ослепленные таким величием поэтессы скорее всего прельщались уже одним его именем.
  
  За несколько лет до романа Брюсова с Адалис, юная Надежда Львова, тоже его ученица (которая была на восемнадцать лет младше своего учителя), застрелилась, не выдержав разрыва с ним.
  
  В литературные круги Москвы Аделину Адалис ввел именно Валерий Брюсов. А точнее сказать, не он ее ввел, а она сама за ним прибежала. Ходили сплетни, что Адалис, как настоящая фанатка, бегала за ним по всему городу, выслеживала трамваи, на которых он обычно ездит, и даже спала на раскладушке под его окнами. Конечно, такая настойчивость должна была польстить стареющему поэту. Он стал посвящать ей стихи и всячески помогать ей с ее собственными. И может быть, у них даже была настоящая любовь, кто знает...
  
  А стихи у Адалис получались хорошие, так что помнить ее следует, конечно, не только как последнюю любовь Брюсова. И Цветаева, и Мандельштам очень лестно отзывались о ее поэзии. Мандельштам в свой небольшой обзорной заметке "Литературная Москва" даже поставил Адалис выше Цветаевой.
   Когда Брюсов умер, Адалис уехала в Среднюю Азию, где какое-то время жила, проникаясь местным колоритом, который оказал влияние на все ее дальнейшее творчество. Потом она активно занялась переводами и переводила стихи поэтов из дружественных республик: с афганского, азербайджанского, китайского, грузинского, фарси, индийского и других языков. Конечно, знать все эти языки она не могла и в большинстве случаев использовала подстрочники.
   Жаль только, что переводами она занималась в ущерб своей собственной поэзии, и множество ее работ сейчас уже не актуально и никому не нужно. Речь, конечно, о переводах стихов второсортных поэтах советских республик, которых и тогда-то никто не читал, но которым щедро раздавали Сталинские премии за воспевание коммунизма.
   У самой Адалис тоже есть "советские" стихи, но о ее политических взглядах сложно что-либо сказать, сейчас уже непонятно, были ли ее коммунистические убеждения искренними или же напускными (деваться особо было некуда). В любом случае, очевидно, что советская власть лишила ее (как и всех, кто остался в СССР) свободы творчества.
  
   Вот два стихотворения из сборника Аделины Адалис:
  
  Письмо
  
  Вы снились мне, далекий человек,
  И утро виновато - сон был краток.
  ...Там пленники замыслили побег,
  Там в камышовых хижинах ночлег....
  
  А мне уже идет шестой десяток.
  
  К вам час, не больше, ходу по прямой,
  Но вспомните фонарь над перекрестком
  В приморском южном городе зимой,
  Качавшийся, когда мы шли домой,
  В безлиственном саду, сухом и жестком.
  
  А вас тогда и не было со мной!
  
  Вы помните, на волжские суда
  С зеленого пригорка мы глядели?
  Но не было того на самом деле!..
  Вы помните сибирские метели?
  Но мы там не встречались никогда.
  
  В последний раз, в гостях, в тридцать девятом,
  
  Мы виделись на людях - полчаса.
  Вы помните горящие леса?
  Солдатский путь, скитанья по Карпатам,
  Туман, туман, в тумане голоса...
  Да не было ведь этого, куда там!
  
  Когда-нибудь я встречу вас в горах,
  Где в зелени белеет ряд палаток,
  Река ревет. И мост над нею шаток,
  Костер дымит, и горечь на губах...
  То, кажется, Нагорный Карабах...
  А мне уже идет шестой десяток.
  
  Я дверь вам отворю когда-нибудь...
  Что лет пяток, что десять пятилеток,
  Уже равно, уже не в этом суть...
  И долго ли порог перешагнуть?
  Дождь брызнет на крыльцо с цветущих веток,
  Пока в дверях замешкаюсь чуть-чуть...
  
  
  
   ЛОРД БАЙРОН
  
   ЖЕНЩИНЫ ЛОРДА БАЙРОНА
  
  
  
  
   Когда умер отец, Джордж Гордон оказался единственным наследником: так в десятилетнем возрасте он стал лордом и шестым пэром Байроном.
   В молодости Байрон был очень влюбчив. В мае 1798 г. десятилетний Байрон впервые в свою кузину Мери Дёф. Эта любовь была так сильна, что, услыхав о ее помолвке, он впал в истерический припадок.
   Перед отъездом в школу в Гарроу Джордж снова влюбился - в другую кузину, Маргариту Паркер, и в ожидании свидания с ней не мог ни есть, ни спать.
  
  
  
  Мери Хеверт
  
   Во время каникул 1803 года, он без ума влюбился в Мэри Чаворт, но она его отвергла, бросив своей воспитательнице роковую фразу, которую случайно услышал Байрон: "Ты думаешь, мне очень нужен этот хромой мальчик?!" О, если бы она тогда ответила взаимностью на чувство юного лорда, вполне может быть, он удержался бы в уезде и не стал бы таким распущенным, но этого не произошло. Отказ - и на сердце Байрона на всю жизнь осталась незаживающая рана.
  
   За несколько месяцев до своей смерти в одном из писем он писал: "...я в ранней юности сильно полюбил внучатую племянницу... мистера Чаворта... и одно время казалось, что обе семьи примирятся благодаря нашему союзу (дед поэта убил на дуэли одного из Чавортов). Она была старше меня двумя годами, и мы в юности много времени проводили вместе. Она вышла замуж за человека из старинной и почтенной семьи, но брак ее оказался несчастливым, как и мой". Байрон посвятил Мэри Чаворт целый ряд стихотворений, но особенно волнующе он передал свое страдание и любовь к ней в поэме "Сон", написанной в 1816 году.
   Катастрофа, которой закончилась первая любовь, родила, как утверждает Андре Моруа, потребность сентиментальных переживаний, ставших для Байрона необходимостью. "В покое он не мог найти вкуса к жизни. Чувствовал, что готов услышать голос каждой страсти, если бы только могла она вернуть ему неуловимое чувство собственного существования".
   Учился Джордж Байрон в привилегированной школе Харроу и Кембриджском университете, науки давались ему легко, играючи. Но не занятия заботили юного лорда, а жажда удовольствий. Через его квартиру в Лондоне прошло множество проституток. Буйная плоть требовала буйных ласк. Чтобы поддерживать свои физические силы, Байрону приходилось прибегать к настойке опия.
   Байрон провел 1808 год в Лондоне в развлечениях, отдаваясь "бездне чувственности", как говорил об этом сам поэт. У него был огромный сексуальный аппетит, и сохранились документы, в которых Байрон характеризуется, как любитель различных сексуальных приспособлений.
   Повышенная сексуальность лорда Байрона, очевидно, проистекала из генетического набора, и, прежде всего, повинен в этом его отец, капитан Джон Байрон, отчаянный авантюрист и ненасытный гуляка, за что получил прозвище Бешеный Джон, он даже имел кровосмесительную связь с родной сестрой, но этого уже не выдержал дед поэта, тоже носивший характерное прозвище - Джек Ненастье. Он выгнал сына из дома и лишил его наследства. Отец Байрона отправился во Францию и там нашел богатую любовницу. Из троих детей, родившихся на чужбине, выжила только Аугуста (иногда дается транскрипция - Августа), к этой сводной сестре позднее и воспылал любовью Джордж Байрон. Гены отца?..
  
   Но временные увлечения и короткие связи не могли стереть горькие воспоминания о несчастной любви.
   И молодой лорд отправляется в путешествие лечить свою любовную муку и тоску. Португалия, Испания, Греция, Албания... Новые страны - новые женщины. Но не только. В порыве вдохновения он создает свое "Паломничество Чайльд Гарольда", которое приносит ему мировую славу. Первый тираж книги расхватали мгновенно. В Англию Байрон возвращался триумфатором. Хозяйки салонов стремились во что бы то ни стало заполучить модного автора. Замужние дамы и невесты на выданье млели при одном лишь упоминании имени Байрона.
  
  Жил в Альбионе юноша. Свой век
   Он посвящал лишь развлеченьям праздным,
  В безумной жажде радостей и нег
  Распутством не гнушаясь безобразным,
  Душою предан низменным соблазнам,
  Но чужд равно и чести и стыду,
  Он в мире возлюбил многообразном -
  Увы! - лишь кратких связей череду
  Да собутыльников веселую орду.
  
  Так представляется в начале поэмы Чайльд Гарольд, и в нем нетрудно угадать второе "я" поэта.
  
   Амурное паломничество Байрона
  
   Лорд Джордж Байрон известен миру, прежде всего, как выдающийся поэт-романтик, но немалый интерес современников и потомков вызывала и его личная жизнь, его отношения с многочисленными женщинами. Подобно своему герою Чайльд Гарольду (хотя больше подходит Дон Жуан), он посвящал годы жизни "...развлеченьям праздным, в безумной жажде радости и нег, распутством не гнушаясь безобразным".
   Природа наградила лорда Джорджа Байрона незаурядной внешностью и недюжинным умом. Ничто не могло помешать ему стать гениальным поэтом и столь же гениальным любовником. Женщины играли в жизни Байрона огромную роль. Они тянулись за ним сверкающим шлейфом, готовые пожертвовать всем ради его внимания. Он же, подобно Наполеону, женщин презирал: "Они обитают в неестественном мире. Турки и вообще восточные народы лучше решают эти проблемы, чем мы. Они запирают женщин, и те более счастливы. Дайте женщине зеркало и несколько сахарных пампушек, и больше ей ничего не надо". В любовных отношениях Байрон часто проявлял себя циником. Возможно, он просто мстил всем особам слабого пола за Мэри Чаворт. Пережив унижение отвергнутого любовника в юности, в зрелости Байрон стремился показать всем, каким пользуется успехом. Байрон с легкостью разбивал одно сердце за другим.
  
  
   С сексуальной стороной жизни Байрона познакомила Мэй Грэй, служившая нянькой в семье будущего лорда. Три года подряд эта молодая шотландка использовала любой шанс, чтобы забраться к мальчику в постель и "играть с его телом". Она возбуждала мальчика известными ей способами и позволяла ему наблюдать за тем, как она занимается сексом со своими многочисленными любовниками.
   В течение трех лет Байрон совмещал не очень напряженную учебу в Лондоне с бурной сексуальной жизнью, что едва не погубило его. Лишь постоянное употребление настойки опия поддерживало его силы. У него были де постоянные любовницы и, кроме этого, через его квартиру прошло великое множество безвестных проституток.
   Байрон очень любил, когда одна из его любовниц наряжалась в мужскую одежду. Этот маскарад окончился, когда, к неожиданному ужасу служащих отеля, где эта любовница в то время проживала, "у юного джентльмена прямо в гостиничном номере случился выкидыш".
  
   В марте 1812 года Байрон познакомился с леди Каролиной Лэм, 27-летней женой Уильяма Лэма, премьер-министра Англии. После встречи с Байроном Каролина написала в своем дневнике: "Он сумасшедший и испорченный. Очень опасно быть с ним знакомой".
   Вскоре они уже были любовниками. Их сексуальная связь продолжалась целых полгода, но затем Байрону надоела его постоянная партнерша. Он сумел разорвать отношения с леди Лэм. Каролина была в ярости. Она сожгла портрет Байрона и поклялась ему отомстить. Прячась от ее гнева, Байрон уехал в Оксфорд, где стал любовником 40-летней Джейн Элизабет Скотт.
   В июле 1813 года Байрон нарушил одно из самых суровых сексуальных табу, соблазнив свою единокровную замужнюю сестру Августу Ли. Брат и сестра воспитывались отдельно и не видели друг друга с детства. При встрече в каждом из них вспыхнула страсть. Через девять месяцев и две недели Августа родила дочь, которую назвали Медерой. Счастливым отцом Медеры был Байрон
  
   Чтобы заглушить слухи, вызванные появлением на свет ребенка, Байрон срочно женился на Аннабелле Мильбенк. Зная о его образе жизни, женщина решила, что сможет перевоспитать Байрона.
   Их семейная жизнь продолжалась год и закончилась полным крахом. Байрон практически не имел сексуальных отношений с женой. По ночам его мучили кошмары. При малейшем прикосновении к нему Аннабеллы ночью, он тут же просыпался с криками: "Не прикасайся ко мне!" После рождения их дочери Августы Ады, леди Байрон подала в суд на развод.
   Скандал, который разразился на суде, породил массу слухов о сексуальных извращениях Байрона. Он имел сексуальные отношения со стареющей леди Мельбурн по ее просьбе... Он насиловал собственную жену на последнем месяце беременности... Он пытался изнасиловать 13-летнюю дочь леди Оксфорд... Слухи и сплетни активно помогала нагнетать мстительная Каролина Лэм. После бракоразводного процесса Байрон подвергся таким нападкам, что 25 апреля 1816 года был вынужден покинуть Англию навсегда.
   Перед отъездом у Байрона была еще одна сексуальная связь. Он получил несколько писем подряд от 17-летней Клэр Клермонт, в которых она настойчиво предлагала Байрону пользоваться ее телом в любое удобное для него время. Байрон в конце концов уступил Клэр за неделю до своего отъезда. В январе следующего года у Клэр родилась дочь, которую она назвала Аллегра.
  
  После вынужденного отъезда из Англии Байрон перебрался в Венецию, где его сексуальные излишества проявились в полной мере. Его дворец практически превратился в личный публичный дом. В нем размещался целый гарем любовниц и проституток.
  
  Позже Байрон подсчитал, что почти половина всех денег, потраченных им за год проживания в Венеции, ушла на удовлетворение его сексуальных страстей с более чем 200 женщинами !!! Оргии приносили и некоторые издержки: Байрону досаждала гонорея, "проклятие Венеры", как он ее называл.
  В Венеции был роман с "нежной тигрицей" Маргаритой Коньи, женой пекаря.
  
  В апреле 1818 года, растолстевший и уставший от бесконечных любовных приключений и сексуальных излишеств, Байрон познакомился с Терезой Гвиччиоли, 19-летней замужней графиней. Они полюбили друг друга. Байрон прожил с Терезой до июля 1823 года, когда он уехал в Грецию. Эти четыре года круто изменили характер Байрона. Он стал очень домовитым и полностью отказался от любовных похождений. Друзьям Байрон писал, что считает себя "примером человека, познавшего супружеское счастье".
  
   АВГУСТА ЛИ И БАЙРОН
  
  
  
  
  Стихотворение " Стансы" Augusta посвящено сводной сестре Байрона Августе Ли (у них был один отец Джон Байрон, но разные матери). Августу воспитывала семья её покойной матери, а её отец женился во второй раз на Кэтрин Гордон. От этого брака и родился Джордж Гордон Байрон.
  Байрон впервые встретил Августу только во время своей учебы в Хэрроу, и потом виделся с ней время от времени. С 1804 они регулярно переписываются. Затем их переписка прекратилась на несколько лет, когда Байрон уехал за границу, а Августа вышла замуж за полковника Джорджа Ли. Возобновилась она только после смерти его матери, - Августа прислала письмо с соболезнованиями. Позже они встречались в Лондоне.
   В июле 1813 года произошло то, что давно должно было произойти: 25-летний Байрон и 21-летняя Аугуста (сестра Джорджа Байрона) вступили в кровосмесительную связь. Он с детства старался ее опекать и всегда нежно к ней относился. "Помни о том, дорогая сестра, что ты самый близкий мне человек... на свете, не только благодаря узам крови, но и узам чувства".
   Платонические чувства перешли в сексуальные. Позднее Байрон утверждал, что она отдалась ему скорее из сочувствия, чем из-за страсти. Для Байрона Аугуста являлась страшным соблазном, который долго его искушал. Знаток человеческих душ Андре Моруа считает, что Байрону всегда достаточно было только подумать об опасной страсти, чтобы она начала его преследовать. Но, как заметил кто-то из великих: чтобы избавиться от искушения, надо ему поддаться. И поэт поддался.
   Положение сложилось крайне двусмысленное и запутанное. Аугуста была замужем и имела троих детей, а тут еще и "беби Байрона": она родила от него дочь Медору. Продолжать связь было чрезвычайно опасно, и они в конечном счете расстались. Байрон дарит Аугусте свой портрет, а она в ответ прядь своих волос и карточку, написанную по-французски:
  
  Делить все твои чувства, Смотреть только твоими глазами, Слышать только твои советы: жить Только для тебя - вот мои желания, Мои намерения, единственная судьба, Которая может дать мне счастье.
  
   Поэт и Августа хорошо понимали друг друга, у них были искренние, доверительные отношения. Считается, они были влюблены друг в друга, хотя этому не так много доказательств.
   Когда брак с леди Милбенк ("Annabella") разрушился, в обществе поползли слухи об имевшем место инцесте, что считалось серьёзным преступлением против нравственности.
   Считается, что существуют некоторые (немногие и не очень убедительные) доказательства незаконной связи Байрона и Августы Ли. Например, когда в апреле 1914 года у Августы родилась дочь, уже третья, названная Медорой, на третьи сутки после её рождения Байрон был в доме своей сводной сестры, чтобы посмотреть на ребёнка. Позже он написал своей хорошей знакомой Леди Мельбурн): "Oh, but it is not an ape, and it is worth while", подразумевая, вероятно, что ребёнок родился нормальным, без уродств, что можно было бы ожидать в результате кровосмесительной связи. Однако муж Августы никогда не высказывал сомнения в своём отцовстве, и Медора выросла среди своих братьев и сестер не подозревая о том, что её отцом мог быть Байрон.
  
  Само собой разумеется, что тайну их отношений скрыть не удалось. Как отмечает один из биографов поэта, Байрон никогда не хотел и не умел скрывать свои дела, считая справедливым их судьей только себя. Атмосфера вокруг светского нарушителя морали сгущалась, и он наконец понял, что стоит перед выбором - либо уехать из Англии, либо жениться и коренным образом изменить жизнь. Женитьба была бы похожа на сумасшествие, но именно поэтому она подходила Байрону...
  
  Считается, что именно Августе принадлежала идея брака Байрона с Анабеллой Милбенк. Августа надеялась, что слухи об инцесте, распространявшиеся вокруг них, прекратятся. Байрон сделал предложение Анабелле, и та согласилась.
   Однако через год Анабелла объявила Байрона сумасшедшим и потребовала развода.
  
  В любом случае, тонкая и умная женщина, понимавшая и ценившая гений Байрона, Августа Ли была для него едва ли не единственным по настоящему близким человеком.
  Чувства к Августе- и любовь, и отчаяние, и тревога за ей судьбу и судьбу её близких - нашли выражение в стансах.
  
  Стансы
  
  Когда был страшный мрак кругом,
  И гас рассудок мой, казалось,
  Когда надежда мне являлась
  далёким, бледным огоньком;
  
  Когда готов был изнемочь
  Я в битве долгой и упорной,
  И, клевете внимая черной,
  Все от меня бежали прочь;
  
  Когда в измученную грудь
  Вонзались ненависти стрелы,
  Лишь ты во тьме звездой блестела,
  И мне указывала путь.
  
  Благославен будь этот свет
  Звезды не меркнувшей, любимой!
  Что, словно око серафима,
  Меня берёг средь бурь и бед.
  
  За тучей туча вслед плыла,
  Не омрачив звезды лучистой;
  Она по небу блеск свой чистый,
  Пока не скрылась ночь, лила.
  
  О! будь со мной! учи меня
  Иль смелым быть, иль терпеливым;
  Не приговорам света лживым,-
  Твоим словам лишь верю я!
  
  Как деревцо, стояла ты,
  Что уцелело под грозою
  И над могильною плитою
  Склоняет верные листы.
  
  Когда на грозных небесах
  Сгустилась тьма и буря злая
  Вокруг ревела, не смолкая,
  Ко мне склонилась ты в слезах.
  
  Тебя и близких всех твоих
  Судьба хранит от бурь опасных,
  Кто добр, небес достоин ясных,
  Ты прежде всех достойна их.
  
  Любовь в нас часто ложь одна;
  Но ты измене недоступна,
  Неколебима, неподкупна,
  Хотя душа твоя нежна.
  
  Все той же верной встретил я
  Тебя, в дни бедствий погибая,
  И мир, где есть душа такая,
  Уж не пустыня для меня!
  
  
   АНАБЕЛЛА МИЛЬБАНК
  
   Его избранницей стала Анабелла Мильбанк. Казалось бы, все прекрасно: молода, хороша собой и богата. К тому же наивна. Ее увлекали больше математика и метафизика, чем сплетни и пересуды вокруг будущего мужа.
   И в ноябре 1813 г. Байрон сделал предложение мисс Мильбанк, дочери, богатого баронета, внучке и наследнице лорда Уэнтворта. "Блестящая партия, - писал Байрон Муру, - хотя предложение я сделал не вследствие этого". Он получил отказ, но мисс Мильбанк выразила желание вступить с ним в переписку. В сентябре 1814 Байрон повторил свое предложение, и оно было принято, а в январе 1815 году они обвенчались. После медового месяца новобрачные обосновались в Лондоне.
  
   Но ничего хорошего из этого брака не вышло. Байрон не только не любил свою жену, но и дурно с ней обращался. Жизнь превратилась в кошмар для обоих. Не исправило положение и рождение дочери Ады. Все это происходило еще до разрыва с Аугустой. Отношения брата с сестрой вскоре стали известны Анабелле. Будучи созданием весьма кротким, она была готова примириться с жизнью втроем, но и это не сохранило мир в ее доме. "Я была близка к сумасшествию, - писала Анабелла, - но чтобы не допустить чувства мести, высекала из себя другое чувство - романтического прощения".
  
  
  
   Анабелла Мильбанк
  
   10 декабря 1815 года рождается дочь поэта Августа Ада, но уже 15 января 1816 года леди Байрон, забрав с собой младенца, уезжает к родителям и объявляет, что больше не вернется к мужу.
   Байрон подозревал, что жена разошлась с ним под влиянием своей матери. Всю ответственность за развод леди Байрон приняла на себя. Истинные причины развода супругов Байрон навсегда остались загадочными, хотя Байрон говорил, что "они слишком просты, и потому их не замечают".
   Действительно, причины развода были довольно просты. Не успел Байрон жениться, как кредиторы обступили его, и грозили продажей имущества, так что о спокойной семейной жизни не могло быть и речи. Спокойная, разумная и любящая женщина прощала бы поэту его вспышки и могла бы счастливо прожить с ним, но леди Байрон далеко не была такой женщиной, и жена, которая могла спрашивать у мужа, "скоро ли он оставит свою скверную привычку писать стихи", вряд ли могла нравиться такому человеку, как Байрон.
   Ее вечная веселость, обидчивость и мелкая мстительность, вполне уживавшаяся с ангельски кротким выражением лица, доводили поэта до исступления. Холодный, равнодушный муж, может быть, и свыкся бы с такой особой, но пылкий, раздражительный поэт ужиться с ней не мог. А жадная до сенсаций публика не хотела объяснить развода той простой причиной, что люди не сошлись характерами.
  
   Все кончилось разводом и разделом имущества. Леди Байрон покинула лондонскую квартиру на Пикадилли, 13, и с маленькой дочкой отправилась в Кирби. Байрон никогда больше их не видел. Но, покидая Англию, он написал письмо Анабелле: "Я уезжаю, уезжаю далеко, и мы с тобой уже не встретимся ни на этом, ни на том свете... Если со мной что-то случится, будь добра к Аугусте, а если и она к тому времени станет прахом, то к ее детям".
  
  25 апреля 1816 года Джордж Гордон Байрон покидает берега Альбиона.
  
  Дул свежий бриз, шумели паруса,
  Все дальше в морс судно уходило,
  Бледнела скал прибрежных полоса,
  И вскоре их пространство поглотило... -
  
  так описывает свое отплытие Байрон в поэме о Чайльд Гарольде.
  
   В ноябре 1816 г. Байрон переехал в Венецию, где, по утверждению своих недоброжелателей, вел самую развратную жизнь, которая, однако же, не помешала ему написать массу поэтических вещей.
  
   В Венеции и Афинах Байрон пустился в разгул, вступая в бесчисленные связи с женщинами. В один достопамятный день Байрон встретил группу турок, тащивших к Эгейскому морю мешок, в котором кто-то отчаянно извивался. Внутри оказалась молодая женщина, осужденная за прелюбодеяние с христианином. По турецкому обычаю губернатор Афин приказал ее утопить. Богатый молодой англичанин подкупил стражников, выпустил женщину и тайно переправил её на свободу.
   Вначале Байрон жил в Женеве вместе со своим другом - поэтом Перси Биши Шелли и его молодой женой Мэри. Здесь, оставаясь верным себе, он соблазнил сестру Мэри - Клэр Клэрмонт, которая забеременела от него. И, бросив ее, отправился в Венецию. Нет, положительно Байрон не приносил женщинам счастья. О своих "подвигах" он неизменно писал Аугусте в Англию: "Я испытал столько ненависти, что не худо бы для разнообразия посмотреть, что такое любовь".
   В Венеции Байрон прожил с перерывами два года, написав третий акт "Манфреда" и сатирическое произведение "Беппо", предшественника такого шедевра, как "Дон-Жуан". Творческие порывы перемежаются у поэта, как обычно, с любовными похождениями. Он заводит сразу несколько романов с прекрасными итальянками, но которые отнюдь не принадлежали к высшему обществу. Байрон не скрывает своих многочисленных связей, ему даже доставляет удовольствие слышать ропот своего сословия. Вызов обществу - это привычное состояние Байрона.
  
   Стефан Цвейг. Тайна Байрона
  
   Перевод П. С. Бернштейн
  
  ТАЙНА
  
   15 января 1816 года, всего через год после бракосочетания с лордом Джорджем Ноэлем Байроном, через месяц после рождения первой дочери, лэди Арабэлла Байрон покидает дом супруга, чтобы погостить у своих родителей в Лейчестршире. Это всего лишь маленькое увеселительное путешествие; с дороги она пишет мужу нежное письмо, в котором называет его ласкательным именем "Dear dock" (милый голубок) и подписывается своим интимным прозвищем "Pippin" (наливное яблочко).
  
   Было условлено, что муж вскоре последует за ней, - но вдруг она прекращает переписку, вступает в таинственное совещание с адвокатами, ее воспитательница привозит документы, украденные из взломанного письменного стола Байрона, составляется протокол, который в продолжение ста лет должен храниться запечатанным. И, наконец, ее мать в резкой форме требует от Байрона согласия на развод. Напрасны старания Августы - сестры Байрона и
  подруги Арабэллы - уладить недоразумение; туманные угрозы передаются из уст в уста, надвигается сенсационное судебное разбирательство, но Байрон уступает, развод совершается, и поэт покидает Англию, чтобы никогда больше не увидеть ни жены, ни дочери.
   Что же произошло? В общества шушукаются, газеты с ироническими намеками замалчивают неприятное происшествие. Байрон пишет сентиментальное стихотворение, посвященное жене, и пламенный памфлет по адресу
  "mischiefmaker" (злодейка, виновница ссор), похитительницы его писем, в полных сарказма строфах Дон-Жуана бичует собственный брак.
   Но что же, собственно, произошло? Он молчит, Она молчит. Все посвященные молчат. Из упомянутых строф известно, что ревность была возбуждена этими документами, что была сделана попытка при содействии врачей объявить его безумным и преступником; известно, что мадам де-Сталь пишет из Женевы письмо Арабэлле с целью посодействовать примирению, но встречает
  решительный отпор. Но никому неизвестно, что так озлобило Арабэллу, вышедшую замуж за любовника своей тетки Каролины Лэм, за льва Сен-Джэмс-Стрита, безнравственность и вольнодумство которого были секретом полишинеля. Одно достоверно: что-то чудовищное должен был совершить этот изверг; и все общество, а позже - бесчисленная рать биографов и филологов с неутомимым рвением изощряется в самых невероятных догадках. Но он молчит. Молчит и она, молчит до самой смерти - долгих пятьдесят лет. Отзвучало и его творчество. И
  только тайна пережила их всех.
  
  ТРИ ОБВИНИТЕЛЯ
  
   То, что вина падает на него, ни в ком не возбуждает сомнений. Ибо он покидает страну; свет наводнен легендарными слухами о его приключениях и распутстве; она же покинута - эмблема оскорбленной невинности - безответная, страдающая.
   Первый обвинитель - его жена. Она молчит. Но этим молчанием она возводит тайное преступление в нечто чудовищное. Она не отвечает ни на одно письмо. Ее нет на его похоронах. Своей дочери она никогда не показывает портрета отца, и та в тридцать семь лет впервые слышит стихи того, кто дал ей жизнь. Дикое исступление ее ненависти прикрыто в глазах света покровом христианского смирения: она заботится о бедных детях, прилежно посещает церковь, с негодованием отвергает предложение напечатать ее портрет в биографии великого поэта, - ведь там он был бы в соседстве с портретом презревшей брачные узы графини Гвиччиоли; не отвечает на вызовы и издевательства, - но в самом тесном кругу осторожно нашептывает чудовищные намеки, которые быстро распространяются. Она долго живет, всегда с крепко сомкнутыми устами, - олицетворенная угроза, подавленный вопль гнева и ненависти.
   Второй обвинитель - это Англия, общество, "cant" (лицемерие). Байрон создает скандал за скандалом, издевается над религией и, что ужаснее всего, над английской нравственностью. Свою родину он выставил перед Европой в смешном виде, и путешественники привозят сведения об его безнравственном образе жизни. У Женевского озера он встречается с Шелли, автором безбожной брошюры
  о "Необходимости атеизма", вступает с ним в дружбу, и оба, разведенные со своими женами, открыто вступают в преступную связь с двумя сестрами, убежавшими от отца. Земляки выслеживают их, наблюдают за их чудовищным поведением, - чужие пороки всегда привлекают богобоязненных людей и дают богатую пищу их негодованию, - они наводят телескопы на его виллу, чтобы уличить этого неукротимого развратника. В Венеции они подкупают гондольеров, чтобы те подплывали как можно ближе к его гондоле, когда он катается со своим гаремом; они теснятся вокруг его дома в Равенне и Пизе, и, когда они возвращаются на родину, Англия, содрогаясь, прислушивается к повести о похождениях нового Гелиогабала и Сарданапала. Чем дольше длится его отсутствие, тем демоничнее становится его образ для родины, и ничто не может
  ярче иллюстрировать обывательский ужас его соотечественников, чем эпизод, происшедший у мадам де-Сталь: гостившая у нее английская писательница, узнав, что в доме находится лорд Байрон, упала в обморок.
   Третий обвинитель - и самый опасный, потому что он был самым достоверным - это сам Байрон в своих разговорах и стихах. Трагические маски, в которых раскрывает он свою душу, это - великие грешники и преступники Каин - праотец убийства, Сарданапал - сладострастник, развратник дон-Жуан, чародей Манфред, корсары и разбойники; в тщеславном влечении он доходит до дьявольских игр. Беспрестанно обвиняя себя в невероятных таинственных преступлениях, - и особенно в одном, которое гонит его по свету, точно Ореста, преследуемого фуриями мести. Свой дом он называет Микенами, свою жену - Клитемнестрой, сам же он - потомок Тантала - носится по свету, бичуемый демоном совести. И в самом деле - незабываемо жутко звучит в монологе Манфреда весь порождаемый преступлением ужас бессонных ночей. В действительности этот демонизм, эти скитания по свету, конечно, не носили столь трагического характера: он жил довольно уютно в Женеве с друзьями и с новой подругой; в Пизе в его свите было десять лошадей, павлины, попугаи и обезьяны; он блистал своей славой в салонах и на приемах, - но в стихах, полных нарочитого демонизма, его чело омрачено печатью всех семи смертных грехов. Вполне понятно, что не было преступления, которое не мелькало бы в догадках современника, и всякое предположение казалось правдоподобным. Понятно и то, что тайна внезапного бегства и разрыва с женой возбудила жгучее любопытство его современников и двух последних поколений; тем более,
  что сквозь молчание все же прокрадывался тайный шепот предположений и подозрений, никогда не превращаясь в явственную речь.
  
  ПОТОНУВШИЙ КЛЮЧ
  
   Одно обстоятельство окружает тайну еще большей таинственностью. Лорд Байрон ведет дневник, в котором записано все, касающееся его внешней и внутренней жизни. Он смутно чувствует себя заподозренным, но не знает, против кого направить стрелу. Никто не высказывается ясно. Каждый ускользает, едва он протягивает руку. Его жена угрожает разоблачениями, - он предоставляет ей свободу слова, - и она умолкает. Клевета неуловима. И вот
  он точит оружие на случай, если противник попытается осквернить его труп: он пишет мемуары, которые "после его смерти должны противостоять уже высказанной лжи и заглушить ту, которая может еще возникнуть". В доказательство своего беспристрастия он предлагает жене прочесть их. Она надменно отвергает предложение. И вот тайна, о которой молчат уста, живет,
  запечатленная на бумаге.
   Хранителем этого клада он назначает своего лучшего друга - Томаса Мура. Ему он доверяет это наследие, и - в доказательство того, что он не сомневается в опубликовании мемуаров - он заставляет издателя причитающийся ему гонорар в две тысячи фунтов выплатить Муру, - щедрая благодарность за дружескую услугу. В Венеции он вручает ему первые листки, потом присылает
  ему следующие. Затем он предпринимает свое роковое путешествие в Грецию.
   В пасхальное воскресенье 1824 года подымается черный флаг над фортом Месолунги. Князь Маврокордато пушечным салютом оповещает о смерти поэта, фрегат увозит его тело в Англию. И вот, его гроб еще не опущен в могилу, - а на родине уже начинается торг его тайной. Все вдруг собрались вместе - лэди Байрон, Мур, сестра, издатель; звенят сребреники; Мур за уничтожение тайны получает вдвое больше, чем получил от друга за ее хранение. И они принимают гнусное решение сжечь мемуары. В ком-то из них еще зашевелилась совесть: не лучше ли оставить их запечатанными, пока не сойдут со сцены все лица, затронутые в них? Но алчность, тщеславие и страх сильнее доводов, внушенных совестью; в печке разводят огонь, и в присутствии семи свидетелей безжалостно уничтожается одно из самых важных и самых ценных произведений,
  быть может, лучшего лирического поэта Англии. Теперь они спокойны - и Мур со своим чеком, и лэди Байрон со своей неутомимой ненавистью.
   Ключ потерян, тайна погребена, сожжена рукопись, которая была готова заговорить, - "and sealed is now each lip that could have told"*.
   _______________
   * "И замкнулись уста, которые могли бы сказать".
  
   Шекспировская Фея
  
  
  
  
  
  
  
   Прочитав Гарольда, одна из хозяек модного салона, леди Каролина Лэм, заявила: "Я должна его увидеть. Умираю от любопытства". Он был ей представлен. В тот же вечер она записала в дневнике: "Это прекрасное бледное лицо - моя судьба".
   Каролина Лэм стала его любовницей, причем весьма настырной и ревнивой. Она организовывала для него приемы, писала письма и сама доставляла их Байрону на дом, переодетая в костюм пажа или кучера. Вскоре "леди Каро" наскучила поэту, он хотел ее просто бросить, но это оказалось делом трудным. Потеряв самообладание, она учинила громкий скандал Байрону, разбила окно и осколком стекла порезала себе руки, заявив всем присутствующим (а все это происходило на балу), что ее покалечил именно Байрон.
   Но это произошло много лет спустя. А тогда, в момент попытки самоубийства (или покалечивания?), естественно, разразился общественный скандал, и Байрону пришлось поспешно уехать в Оксфорд, где его утешительницей стала Джейн Элизабет Скотт, 40-летняя жена графа Харли.
  
   (Об их шумном романе в конце XX века был снят в Великобритании фильм, и он называется "Леди Каролина Лэм", ее образ на экране воплотила актриса Сара Майлз).
  
   Роман леди Каро с Байроном длился семь с половиной месяцев: с 25 марта по 9 ноября 1812 года. Рассказывают, что они встретились много лет спустя. Каролина Лэмб была уже старой и ехала с мужем в экипаже, навстречу им повстречалась траурная процессия. На вопрос мужа Каролины: "Чьи это похороны?" - люди ответили: "Лорда Байрона". Леди Каро не расслышала этих слов, а муж не рискнул их повторить.
   Леди Каролина Лэм пережила Байрона на четыре года. Она скончалась в январе 1828 - го, на руках сэра Уильяма Мельбурн - Лэма, пэра и сенатора Англии, от последствий сердечного приступа, в возрасте сорока двух лет, как и было предсказано ей давним видением в старинном зеркале.
  
   Леди Каролина Мельбурн - Лэм, урожденная Понсонби, писательница, светская дама, возлюбленная Байрона. Ее роман "Гленарвон" - одна из загадок смешения реальности с действительностью. Роман о лорде Байроне. Том самом, знаменитом хромом поэте, про которого рассказывают всякие чуднЫе* (*ударение на этом слоге) и даже ужасные истории! Он покорил стольких женщин! Роман их длился совсем недолго. Каро (так сокращенно называл ее муж) оскорбленная донельзя тем, что своенравный поэт посмел оставить ее, обожавшую возлюбленного до безумия, решила вылить весь пыл обиды и горя в книгу, где описала свою несчастную любовь! В "Гленарвоне", Каролина отомстила коварному возлюбленному - утопила его в бушующем от непогоды море.
  
   Леди Мельбурн - Лэм обладала ярко выраженными способностями общения с параллельными мирами и даром ясновиденья.
   Хозяйка усадьбы после разрыва отношений с Байроном изменилась и не лучшую сторону. Она была скорее не совсем здорова, и иногда вела себя странно, ей никогда ни в чем не перечили и точно выполняли указания - капризы, даже самые сумасбродные и нелепые, иногда подмешивая в чай или кофе успокоительный порошок, который давал личный врач Каролины.
   Это была хрупкая, изнеженная женщина, маленькая, рыжеволосая, с огромными голубыми глазами на точеном, фарфоровом лице. Ее ручки, вечно тонувшие в пене шелков и венецианских кружев, казалось, не могли поднять ничего тяжелее маленькой севрской чашечки или гусиного пера.
   Однажды во время безумного припадка отчаяния хрупкая госпожа разбила в кабинете сэра Уильяма всю дорогую утварь: сервизы, вазы, тонкие фарфоровые безделушки, разнесла в щепки два стула и дверцы бюро, где хранились секретные бумаги лорда Лэма и сломала тяжелый дверной запор.
   По ночам Каролина разговаривала с невидимыми другим духами и призраками, описывая на бумаге свои видения и сны. Потом поутру, не с того ни с сего, велела выбросить в мусорную яму дорогое зеркало в золоченой раме. Из-за того, что ночью к ней якобы явился в этом зеркале дух ее давно умершего дедушки, лорда Понсонби, предрекший ей раннюю смерть, в сорок два года (так оно и получилось!!!)
   Леди Каролина частенько говорила с Байроном, по ее словам он являлся ей в разных обличиях. В одном из таких явлений лорд был совой. Вот что писала Каролина в своем дневнике и в своей книге о лорде Байроне: "-А, это Вы.. Вы решили вернуться ко мне в облике этой милой певуньи птички? А я чуть было не велела Уилмору прогнать Вас. Я не могу спать по ночам, слыша, как Вы зовете меня! Признайтесь же, дорогой, что Вы совершили ошибку, женившись на этой Анабелле Милбенк? Впрочем, мне нельзя говорить о ней плохо, она теперь - леди Байрон: Она, а не я. Она была моею лучшей подругой, кузиной, я сама Вас и познакомила. Глупая! Впрочем, как же я могла удержать Вас?! Разве можно удержать Вас, бушующее море, порывистый ветер, неохватный океан? Я пыталась. Я придумывала всяческие уловки. Мокла под дождем, у дверей домов, где Вы развлекались, осыпали вниманием других, даже мою шестидесятилетнюю свекровь, леди Мельбурн! Ха- ха - ха! Вы помните, Вы называли ее "английской мадам Де Мертей"*? (*Героиня романа Де Лакло "Опасные связи", маркиза де Мертей - дама высшего света, лицемерно скрывающая свои амурные похождения). Ваша язвительность, она была так изысканно - точна, но она, порой, убивала меня безжалостно! Как Вы смеялись надо мной, когда я, переодевшись в костюм пажа, приносила в Ваш дом свои же письма, или бежала с факелом за Вашей каретой, чтобы хоть на минутку увидеть Ваше лицо, услышать Ваш голос!! Мои дети были правы, сказав как то о Вас: "Вот господин, который говорит, как музыка!" Мои дети обожали сидеть у Вас на коленях, особенно - старший мальчик. Вы говорили, что у него "небесный, совершенно нездешний взор": Помните? О, я уверена, что он будет видеть этим взором иные миры, более свободно не так, как я.. Ведь его благословили Вы, великий Поэт. Я тоже вижу цвета небесных сфер и иные миры, но не так тонко, как будет видеть он, ведь меня никто не благословлял!" - голос леди Каролины прервался, но лишь на минуту и вскоре жалобно зазвучал вновь, как нежная флейта.
  
  Правда, теперь в нем слышались и гневные ноты: "Бессердечный, я лишилась даже Вашей любви! Я писала вам сотни писем в день - угрожающих, умоляющих, пылких, совершенно непозволительных, компрометирующих меня. Вы рвали их. Вы смеялись над строчками, в которых я сравнивала Вас с солнцем, а себя с подсолнухом, который, "узрев однажды во всем его блеске лучезарное солнце, удостоившее на мгновение озарить его, не может в течение всего своего существование допустить, что нечто менее прекрасное может быть объектом его поклонения!" Вы назвали их вычурными эти строки и написали мне в ответ жестко сдержанно: "Леди Каролина, Я Вам больше не любовник, я люблю другую. Я всегда буду помнить с благодарностью о знаках особого внимания, которыми Вы меня почтили! Излечитесь от Вашего тщеславия, оно смешно, изощряйтесь с другими в ваших бессмысленных капризах и оставьте меня в покое!" - так Вы написали мне в день, который я все еще помню до самой мелочи, до солнечного блика на земле, и до запаха этой самой земли, который я ощутила, упав на землю. Вы так и не поняли, как я любила Вас! Едва Вас увидев на одном из вечеров леди Уэстерморленд, - помните, я тогда сторонилась Вас? - я почувствовала Вашу необыкновенность, родные души всегда чувствуют друг друга, ведь верно? - и написала в своем дневнике: "Он злой сумасшедший, с ним опасно иметь дело!" Да что я Вам говорю, ведь Вы читали это! Как и другие строки, после второй встречи: "Это бледное, удивительное лицо будет моей судьбой!" Вы знаете, я редко ошибаюсь. Все так и есть. Я вернулась к беззаветно и беспредельно любящему меня сэру Уильяму, я поддалась Вашим уговорам, и уехала с матерью в Ирландию, я пожертвовала своим чувством. Но я так и не переставала думать о Вас и ощущать Вас рядом. Всегда. Вы надо мной точно ворон. Хотите взглянуть на книгу, которую я пишу? Там, наверное, много ошибок, милый Байрон, ведь я не умела писать и читать до пятнадцати лет, даром, что росла в доме тети - герцогини! Это теперь я читаю по латыни и еще на пяти языках. Но и ругаюсь, я как ирландский матрос. Что Вы смеетесь? Меня воспитывала прислуга тетушки. А не сама Ее светлость, той все было недосуг: балы, приемы, визиты ко двору, вечерний пикет* (*карточная легкая игра) с королем. И не дай Господь выиграть - Его Величество больше и не пригласит! Старая ворона!
  
  Она по ночам и превращалась в нее! И летала над замком в Девоншире. Я точно знаю! А в кого превращаетесь Вы по ночам? В коршуна? Нет, пожалуй, в ворона! Вы так же мудры, как он. Милый Байрон! А, может быть, Вам и не надо ни в кого превращаться? Вы же Дьявол! Да - да я знаю, Вы - Дьявол. Вот его усмешка, его взгляд. Не подходите ко мне близко. Это Вы - прелюбодей, а не я! Вы сами меня соблазнили, Вам льстила эта роль альковного аббата, наши долгие разговоры по утрам, и то, что Вы выбирали для меня туалеты на день, читали мои личные письма и сами отвечали на них! Зачем я Вам это позволила?
   У нас с Уильямом все всегда иначе. Он так нежен, добр ко мне! Он обожает во мне все, вплоть до капризов, которые Вы презирали! Но я знаю, что Августа, Ваша сестра, и мадам Гвичиоли, там, в Венеции, (*последующие возлюбленные Байрона) капризничали еще больше меня! Пустите меня, как Вы смеете давать мне пощечины, мне, супруге сенатора и пэра?! А еще - лорд, кичащийся древностью рода!! Прочь руки! Я сказала Вам, отпустите!!"
  
   Доктор предлагал поместить Каро в лечебницу, до полного выздоровления. Лэди Мельбурн (мать сера Лэма) была "за" такое решение. Муж же Каролины считал, что Каролина совершенно нормальна. Просто она слишком впечатлительна, слишком увлекается, слишком отдается страстям.
   Эти ее постоянные переходы от бурной веселости к меланхолии, эти стихи, которые она слагала с девяти лет, не умея писать! А на свадебной церемонии, на глазах у всех гостей она накричала на священника, расплакалась, порвала платье, упала в обморок, и ее на руках пришлось нести в карету!
   Все это сэр Уильям мужественно терпел. И пытался держать себя в руках. Успокаивая сам себя разными доводами. Хотя основной довод был весьма внушительным - любовь!
   Между тем Каролина уже не отвечала за свои действия. Писала какие - то бредовые книги, разговаривала сама с собой, меняла платья пять раз в день, то плакала, а то смеялась. Такая смена настроений опасна. Однажды она набросилась с ножом, на того же лорда Байрона, а потом пыталась заколоть и себя!
   Жизнь с Каро угрожала карьере сэра Уильяма! Его Величество никогда не мог окончательно назначить его представителем королевства в Ирландии, зная, что он женат на женщине со столь скандальным прошлым.
   Но Уильяму Каролина была дороже Ирландии и политической карьеры! Леди Мельбурн просила сына развестись. Сын напрочь это отвергал.
  
   Почти все мои сны Каро были вещие. Она предвидела и смерть Байрона.
  Как-то на кухне...утром служанка обнаружила в чашке кофе - узор предвещающий смерть тому чье имя начинается с букв: G.B. (George Byron). Страшный кофейный узор на стенках чашки смыли, напополам с водой, две тихих соленых капли.
  
   Но, несмотря на насмешки, неверие и оплеухи, смерть все-таки отыскала того, кто должен был умереть. 19 апреля 1824 года в Миссолунгах (Греция) скончался великий G.B. Джордж - Ноэль Гордон Байрон. Умер он не в морской пучине, как того навязчиво хотелось обиженной и страдающей леди Каролине, увидевшей его в вещем сне, а в своей постели, на руках верного камердинера Флетчера.
   Рисунок судьбы Поэта - покорителя сердец и умов, - не подчинился и на этот раз прихотливому капризу воображения феерической, непредсказуемой леди Каролины! Но навряд ли "шекспировской фее", как ее звали в высшем свете, захотелось бы делать конец своего пылкого романа "Гленарвон" (заслужившего высокую оценку самой Жермены де Сталь!) столь трагичной действительностью. Она была слишком умна для этого. Как и все ясновидящие и ведьмы. Как и все, кто обладает способностью видеть иные миры и прикасаться к ним!
  
   Последняя любовь поэта
  
   Впервые Тереза Гвиччиоли увидела Байрона в салоне графини Альбрицци, этой, как ее называли, венецианской мадам де Сталь. Она пришла сюда, чтобы полюбоваться знаменитым чудом - скульптурным изображением античной Елены Прекрасной, изваянным прославленным Кановой и лично подарившим его хозяйке.
   Байрону показалось - перед ним живой оригинал греческой красавицы. Златокудрая, с жемчугом зубов, великолепной фигурой, она была достойна кисти Тициана. Он сел рядом с ней и начал болтать о Венеции - волшебном зеленом острове своего воображения, прекрасном, околдовавшем его городе.
   Тереза, конечно, кое-что слышала о жизни Байрона в Венеции. Не могла не слышать, когда все кругом только и говорили, что о причудах английского милорда, такого богатого и красивого, такого щедрого и экстравагантного. Его поведение граничило с вызовом, за ним тянулся шлейф сплетен и пересудов, о нем рассказывали разные пикантные истории. Байрон шутил: Венеция - страна счастья и веселья, легких нравов и дивной природы, здесь трудно остаться безгрешным.
  
   Она обратила внимание на его странную привычку жевать табак. В ответ услышала, что ему необходимо обуздать свои челюсти, поскольку он предрасположен к тучности. Много лет, еще с Кембриджа, держит диету, а табак отбивает аппетит.
  
  - Тогда почему вы не занялись спортом? - спросила Тереза.
  
  - Было, занимался, - отвечал он. - Увлекался и боксом, и фехтованием. Плавал, стрелял из пистолета, совершал прогулки верхом, которые и теперь, кстати сказать, не бросаю.
  
  Терезе вспомнилась шутка о том, сколько лошадей у них в городе: "У нас всего восемь коней, - улыбались венецианцы, - четыре бронзовые, на соборе святого Марка, остальные четыре, живые, в конюшне лорда Байрона".
  
  Они заговорили о Данте и Петрарке, об их бессмертных возлюбленных Беатриче и Лауре. Но это было лишь предлогом. На самом деле они уже думали о себе, о своем будущем.
  
  Граф Гвиччиоли, ее муж (он был старше жены на целых сорок лет), прервал беседу, напомнив, что пора ехать. Тереза поднялась, словно во сне. "Я чувствовала, что меня увлекает какая-то непреодолимая сила", - признается она в своей книге "Жизнь Байрона в Италии", которую напишет потом. И еще добавит, что встреча эта, состоявшаяся в начале апреля 1819 года, "скрепила судьбы их сердец".
  
  В тот апрельский вечер Байрон попросил Терезу о свидании. Она была настолько безрассудна, что согласилась при условии, что честь ее не будет запятнана.
  
  На другой день в обеденный час к ней явился старый гондольер с запиской и отвез к месту, где ждал Байрон. С этого дня они стали встречаться. Виделись в театре, у кого-нибудь из знакомых за ужином, совершали долгие прогулки в гондоле по лагуне, любовались солнечными закатами на острове Лидо.
  
  Никогда Тереза не испытывала ничего подобного, она безоглядно следовала велению своего сердца. Даже Венеция, которую она не любила, - этот мрачный город без цветов, без деревьев, без запахов, без птиц, с его черными гондолами вместо привычных ярких упряжек лошадей - казалась ей теперь земным раем.
  
  Но "земной рай" не может длиться вечно, сокрушалась Тереза. И предчувствие не обмануло ее. Муж сообщил, что они выезжают в Равенну, в их имение на реке По, и пригласил Байрона навестить их. Похоже, старому графу льстило внимание знаменитого поэта к его жене.
  
  Тереза занимала все мысли Байрона, он просиживал ночи напролет, сочиняя ей послания, полные нежности и любви. Наконец, не выдержав разлуки и помня о приглашении, он решил отправиться в Равенну.
  К подъезду подали роскошную карету, в которой Байрон обычно путешествовал. Громоздкая, украшенная его собственным гербом, подобно знаменитому экипажу Наполеона, она вмещала в себя кровать, походную библиотечку, буфет и обеденный фарфоровый сервиз, серебряную утварь и запас белья.
  
  Путь лежал через Падую, Феррару и Болонью. На берегу По Байрон сочиняет меланхолические стансы, в которых называет Терезу "владычицей своей любви", и сгорает от желания скорее видеть ее.
  
  На седьмой день карета въехала в Равенну - тихий городок неподалеку от моря. Байрона встретило безлюдье тесных улочек и великолепные, знаменитые своими мозаиками базилики. Он остановился в маленькой гостинице на виа ди Порта Сизи. Едва сменив платье, поспешил представиться графу Альбогетти - главному администратору провинции. Тот сразу же пригласил поэта в свою ложу на вечерний спектакль.
  
  Есть ли у него знакомые в Равенне, поинтересовался граф, когда они заняли свои места. "Да, - отвечал Байрон, - я близко знаю графа и графиню Гвиччиоли". "Увы, - сокрушенно вздохнул его сосед, - вряд ли вам удастся повидать графиню, она, кажется, при смерти..."
  
  Известие ошеломило, в отчаянии Байрон вскричал, что, если она умрет, он не переживет ее!
  
  Граф вытаращил на него глаза. Он-то думал, что знаменитого поэта привело в их город намерение увидеть памятники, древние гробницы и прежде всего могилу Данте. А он, оказывается, прибыл сюда в погоне за юбкой!
  
  К счастью, в этот момент появился граф Гвиччиоли и сообщил более достоверные сведения о Терезе. Она серьезно болела, но сейчас, слава Богу, кризис миновал. По его словам, болезнь была вызвана неудобствами переезда. Слабый организм резко отреагировал на перемену обстановки. Истинная же причина заключалась в том, что Тереза, расставшись с Байроном, впала в депрессию, тосковала, почти не ела и довела себя до физического и нервного истощения.
  
  На другой день Байрон отправился к Терезе. С этого момента он стал являться с визитами каждый день, что дозволялось обычаем и не вызывало подозрений. А по ночам Байрон писал ей письма. И все чаще задавался вопросом, любит ли она его и что уготовано им в будущем. "Я - чужак в Италии, - сетует он, - еще более чужестранец здесь, в Равенне, и слишком плохо знаю обычаи этой страны. Боюсь, как бы тебя не скомпрометировать". И не находит ничего лучше, как предложить ей бежать с ним.
  
  Тереза обрадовалась, но не потому, что была согласна, а оттого, что наконец-то уверилась в истинной преданности своего возлюбленного, готового ради нее на все. Само же предложение о побеге отвергла, боясь позора. И выдвинула свой план: она притворится мертвой, как Джульетта, а потом тайно скроется. Предложение позабавило Байрона, но принять его он отказался.
  
  Между тем, становилось очевидно, что местные доктора не в состоянии вылечить Терезу. Тогда Байрон предложил выписать из Венеции собственного медика, профессора Алиетти. Тот прибыл в Равенну, и его искусство быстро поставило больную на ноги. Байрона стали называть ее спасителем.
  
  И вот они уже вдвоем скачут к морю, и волны, ласкаясь, касаются копыт их коней, и, завороженные красотой лазурного берега, опьяненные дурманящими запахами трав и соснового бора, забыв обо всем на свете, они отдаются счастливому мгновению. Спешившись, сидят под раскидистыми пиниями, бродят по пахучему чабрецу, внимая пению соловьев и стрекоту кузнечиков.
  
  "Что есть любовь?" - вопрошает он себя. И вспоминает слова Данте о том, что даже ему, мыслителю, неясно, в чем ее суть и каков ее смысл: "...субстанции в ней нет, она - неосязаемый предмет". Поэтому бесполезно объяснять, что такое любовь, - это все равно что спрашивать живущего что такое жизнь, молящегося - что такое Бог". Это узы и таинство, соединяющие человека не только с человеком, но и со всем живым. В самом деле, рассуждает Байрон, мы приходим в мир и с первого же мгновения стремимся к себе подобным. Найти существо, тебе соответствующее, ум, способный оценить твой, тело, чьи нервы вибрируют вместе с твоими, подобно струнам, сопровождающим прекрасный голос певца, - вот цель, к которой стремится любовь...
  
  Вместе с Терезой пришел он поклониться праху Данте, собрата не только, по ремеслу, но и по горькой судьбе скитальца. Тереза предложила Байрону сочинить что-нибудь о Данте, наподобие его "Жалобы Тассо".
  
  - Повинуюсь вашим желаниям - они для меня приказ, - шутливо ответил Байрон, словно менестрель, готовый исполнить повеление дамы своего сердца.
  
  Спустя некоторое время он преподнес Терезе "Пророчество Данте" с посвященным ей вступлением.
  
  В Равенне, где все дышало памятью о великом изгнаннике, Байрону хорошо работалось. Впрочем, он должен был бы скорее благодарить не тень умершего, а живую вдохновительницу, безмятежное свое счастье в объятиях молодой женщины, послужившей прообразом его героинь: Ады в "Каине" и Мирры в "Сарданапале", которой были посвящены многие его стихотворения. Он настолько был в тот момент под ее властью, что по ее просьбе оставил работу над "Дон Жуаном" - Тереза сочла поэму безнравственной. Похоже, она вознамерилась наставить своего в прошлом беспутного возлюбленного на путь истинный. И ей это, надо сказать, удалось. Связь с Терезой стала для Байрона неоценимым благом. Он во всех отношениях переменился к лучшему, как заметит его младший друг поэт Шелли, - "это касается и таланта, и характера, и нравственности, и здоровья, и счастья".
  
  Их отношения строились на полном доверии и искренности. Он не скрывал от нее свое прошлое, бурные увлечения, которые пережил. Она знала и о рыжеволосой светской львице Каролине Лем, доставившей ему столько беспокойства и обид, и о жене Анабелле, бросившей его по причине, ему самому не известной. Оставались, правда, уголки души, куда он не впускал никого и где жила память о девочке с очами газели, и о следующей его юношеской пассии, отвергшей "хромого мальчика", и о той, из-за которой он совершил "первый прыжок в поэзию" - о его кузине Маргарет Паркер. Глубоко в душе было запрятано чувство и к Августе - сводной сестре, дочери отца от первого брака, - единственной, кто не отвернулся от него, когда, ославленный, оклеветанный женой, объявленный чуть ли не безумцем, он был затравлен лондонским светом и ужасно одинок.
  
  Ревновала ли Тереза к его прошлому? Пожалуй, да. И не столько к тем, оставшимся далеко в Англии, сколько к той, что родила ему дочь Аллегру. Девочка жила в пансионе при монастыре в Баньякавелло, и Байрон то и дело порывался ее видеть.
  
  В том, что Тереза ревновала, не было ничего удивительного: ведь она любила. Понятен и ее интерес к героиням его поэм: ей казалось, что у них должны быть реальные прототипы, а в основе сюжета должны лежать подлинные события сердечной жизни ее избранника.
  
  Он же боялся не столько того, что любовь, как и всякая страсть, сделает его смешным, сколько того, что она разрушит все помыслы, направленные к добру и славе.
  
  Похоже, Тереза понимала, что любить поэта нельзя, не зная и не любя его "безумств". Ей, быть может, недоставало таланта мадам Альбани, многолетней мудрой подруги Альфьери, отважно бросившей мужа - шутка сказать, претендента на английский престол - ради какого-то сочинителя и оказавшей на него огромное влияние как на писателя. (В то время мадам Альбани жила во Флоренции, где был похоронен ее любимый, которому она воздвигла пышную гробницу.) Но в чем Терезе нельзя было отказать, так это в обворожительной простоте и естественности. В Италии, где характер женщины определяют две, казалось бы, несовместимые черты - кокетство и чопорность, она выгодно отличалась от местных дам.
  
  Казалось, идиллия будет длиться вечно, и ничто не предвещало перемен. Они нагрянули внезапно. То ли граф сам что-то заподозрил, то ли нашелся доброхот, открывший ему глаза. Как бы то ни было, он неожиданно объявил, что едет в Болонью осматривать свое имение и что Тереза отправляется с ним. Но и на этот раз разлука оказалась недолгой. Несколько дней спустя они встретились в Болонье.
  
  Старый граф, эта хитрая лиса, избрал новую тактику: не желая явно огорчать жену, он вроде бы не препятствовал их свиданиям, но сделал так, что они стали крайне редкими. Почти все время граф проводил в разъездах по провинции, и Тереза вынуждена была сопровождать его.
  
  Среди реликвий в шкатулке у Терезы хранилась одна, особенно ей дорогая. Томик в ярко-красном бархатном переплете - "Коринна", сочинения мадам де Сталь.
  
  Чем же была дорога ей эта книжка? Только ли тем, что вместе с Байроном читала ее вслух? Томик был дорог ей тем, что Байрон оставил на нем свою надпись, вернее, целое послание, ей, Терезе, адресованное. Случилось это в ее отсутствие, когда по требованию графа она как раз выехала с ним в загородное имение. На полях оглавления мелкими буквами поэт сделал надпись по-английски, где, в частности, признался: "Судьба моя целиком зависит только от тебя, а ты - девятнадцатилетняя девушка, которая всего лишь два года как покинула монастырь. Я бы хотел, чтобы ты оставалась там, или, по крайней мере, никогда не встречать тебя в твоем положении замужней женщины.
  
  Но все уже слишком поздно. Я люблю тебя, ты любишь меня, - по крайней мере, ты говоришь об этом и действуешь, как будто так оно и есть, что является великим утешением для меня, что бы там ни произошло... Вспоминай обо мне иногда, когда нас разделят Альпы и Океан, но они не разлучат нас никогда, по крайней мере, до того, пока ты этого сама не пожелаешь".
  
  Тереза не желала разлуки, напротив, всем сердцем стремилась к любимому. И судьба смилостивилась над ними.
  
  Неожиданно граф предложил ей отправиться в Венецию на консультацию к доктору Алиетти. Байрону было разрешено сопровождать ее.
  
  Стояла середина сентября - пора очарованья и хозяйственных хлопот. Поля в долинах рек и виноградники на отрогах холмов освобождались от бремени тучного урожая. Дороги были забиты скрипучими крестьянскими повозками, запряженными белыми быками и нагруженными только что собранными плодами.
  
   Байрон и Тереза наслаждались тем, что могли останавливаться в одних гостиницах, ехать в одной карете по дороге, взбирающейся на склоны гор, пока наконец перед ними не засверкало море. Это было первое их совместное путешествие, нечто вроде запоздалого медового месяца.
  
  Никогда здесь не бывавшая Тереза с восторгом приняла предложение, вполне отвечавшее ее романтическому настроению.
  
  Дом Петрарки стоял на вершине холма, к нему вела тропинка. Сверху перед ними открылся вид на сады в долине, на заросли шиповника, ивы и кипарисы, кольцом окружавшие раскинувшуюся внизу деревню и церковь.
  
  На втором этаже Байрон и Тереза увидели фреску, изображающую Лауру и Петрарку, кресло, в котором однажды летним утром его нашли мертвым, головой покоившимся на книге.
  
  В альбоме для посетителей они записали свои имена, причем Байрон захотел поставить свое имя непременно рядом с именем Терезы.
  
  Прибыв в Венецию, они остановились в пригороде на еще ранее купленной Байроном вилле Фоскарини. Дом располагался на берегу Бренты, неподалеку от лагуны, его окружал прекрасный английский парк с красивой платановой аллеей, с игрушечными озерцами и перекинутыми через них мостиками. Здесь они были в полном уединении и по-настоящему счастливы. Прогуливались по романтическому саду, катались в коляске вдоль элегантной Бренты, читали вслух, сидя на скамейке у озерца, поэмы Байрона. Вечерами Тереза, играла на фортепьяно, которое он специально выписал для нее.
  
  Места Венеции прекрасной!
  О! я провел немало тут
  Счастливых дней, святых минут...
  
  В присутствии Терезы ему как никогда хорошо работалось. Она удивлялась: его способность к сочинению: была настолько велика, что он умудрялся творить, несмотря на ее болтовню, ибо, как сам признавался, ему лучше работалось, когда он видел ее и слышал ее голос. Его перо двигалось так быстро по листу бумаги, что можно было подумать, будто кто-то диктует ему.
  
  Работал он обычно по ночам и редко ложился до зари. Вставал поздно, завтракал - чай без сахара, желток сырого яйца без хлеба. Затем читал или писал письма. После обеда - прогулка верхом. Вечером - легкий ужин, игра Терезы на фортепьяно или арфе, беседы с ее братом Пьетро о будущем Италии.
  
  Казалось, все шло отлично, о большем блаженстве нечего и мечтать. Однако появились некоторые тревожные признаки в душевном состоянии Байрона. Всегда склонный к сплину, он стал особенно мрачным и меланхоличным. В нем пробудился скитальческий дух, частенько заводил, он речь о "южноамериканском прожекте" - желании раскинуть свой шатер где-нибудь за океаном, куда поэт частенько уносился воображением.
  
  В один далеко не прекрасный для любовников день объявился граф Гвиччиоли и потребовал возвращения Терезы.
  
  Супруги уехали. Байрон остался один. Перед ним был выбор: либо оставаться в Италии, либо избрать бегство. Он пишет Терезе: "Я намерен спасти тебя и покинуть страну, которая без тебя становится мне ненавистна... Я должен оставить Италию с глубоко раненым сердцем, пребывая в одиночестве все дни после твоего отъезда, страдая телом и душой... Прощай! - в этом единственном слове заключена гибель моего сердца..."
  
  На помощь ему пришла сама Тереза, разыгравшая свою козырную карту. Она вновь серьезно заболела. Всполошившиеся родные сочли приступ настолько серьезным, что легко поддались на ее уговоры вызвать Байрона. Все помнили, какое благотворное воздействие оказал он во время ее предыдущей болезни.
  
  И вот он в доме Гвиччиоли, живет с ними под одной крышей на втором этаже и ежедневно видит свою Терезу. Казалось, все - муж и родные Терезы - смирились с Байроном в роли чичисбея. По обычаю это означало, что он становился чем-то вроде вице-мужа. Чичисбей обязан был сопровождать даму во время прогулок, бывать с ней в обществе, поскольку, согласно старинному правилу, считалось противным хорошему тону в этом случае мужу появляться в свете вместе с женой. Обычай иметь чичисбея избавлял от пересудов и сплетен. Лорд Байрон, признавалась Тереза, играл роль чичисбея с удовольствием, слегка, однако, посмеиваясь. Не до смеха было лишь ее мужу. Его слабо утешал странный обычай, и он по-прежнему чувствовал себя в незавидной роли рогоносца.
  
  Однажды Байрон получил от возлюбленной взволнованную записку. Рано утром, сообщала Тереза, когда она была еще в постели, муж открыл ее секретер и прочел все его письма, которые лежали в ящичке.
  
  Вызывать на дуэль обманутый супруг не стал, но потребовал немедленно покинуть его дом.
  
  Хотя, по обычаям того времени обманутый муж должен был убить любовника. Но он оказался трусоват и решил договориться с наемным убийцей. Тот запросил за "дело" 20 эскуди, не очень большие деньги. Но рогоносец был настолько скуп, что сделка не состоялась. Так жадность сохранила жизнь знаменитого поэта.
  
  Тереза поспешила заверить Байрона, что скорее умрет, чем откажется видеть его.
  
  На следующий день она перешла к активным действиям - заявила своему отцу, что после всего случившегося не намерена оставаться с графом, и испросила у отца родительского разрешения вернуться к нему под его защиту.
  
  История приняла совершенно неожиданный оборот. Старый граф согласился с дочерью и тут же направил просьбу папе Пию VII о невозможности его дочери жить с "таким придирчивым мужем". Папа отнесся к просьбе благосклонно. 12 июля 1820 года он провозгласил "разделение" графа и графини Гвиччиоли (о полном разводе не могло быть и речи, так как в Италии его не существовало).
  
  Три дня спустя Тереза оставила дом графа Гвиччиоли и отправилась в Филетто - летнюю резиденцию своего отца, неподалеку от Равенны. Согласно указанию папы, ей надлежало жить в доме родителя, "как полагается уважаемой и знатной даме, разведенной со своим мужем".
  
  Байрон оставался в Равенне, и разлука длилась уже более двух месяцев. Его письма, которые Тереза заботливо сохраняла, разительным образом начинают отличаться от тех, что писал он ей раньше. Тереза терялась в догадках: что происходит? Отчего переменился тон его посланий? Чем он занят в Равенне? Подозревать в измене и ревновать не было резона. Тогда что же? Скоро ей открылась истинная причина.
  
  Равенна была важным революционным центром, а Байрон участником освободительного движения, главой одной из местных групп. На личные средства он вооружил отряд, посещал собрания карбонариев, встречался с их вождями, был буквально одержим идеей освобождения Италии от австрийского ига, горел желанием внести свой вклад в борьбу.
  
  Мятежная натура поэта требовала активной деятельности. Его меланхолии как не бывало. Охваченный возбуждением, он живет жизнью деятельной, напряженной. В эти дни Байрон осознает, что борьба предстоит нелегкая, но готов пожертвовать и собой, и своим состоянием ради святого дела итальянцев. "Мы намереваемся немного подраться в следующем месяце, если гунны (то есть австрийцы) перейдут через По", - пишет он Терезе в августе 1820 года. Теперь она знала, чем занят Байрон, гордилась и восхищалась своим "влюбленным карбонарием". Понятна ей стала причина, отчего он так скуп на письма, почему не навещает ее. Не догадалась она только об одном, какая борьба шла в душе Байрона. В письме, отправленном в Англию, он писал: "Я чувствую - и чувствую с горечью, что человеку не следует растрачивать жизнь в объятиях и в обществе женщины и чужестранки; что получаемой от нее награды - пусть и немалой - недостаточно для него и что подобная жизнь чичисбея заслуживает осуждения".
  
  Не в силах больше выносить разлуку, Тереза приехала в Равенну и всю зиму прожила у отца, где Байрон часто навещал ее.
  
  Поэт с нетерпением ждал начала восстания. Весь нижний этаж его дома представлял собой арсенал - был завален штыками, ружьями, патронами и прочим оружием и снаряжением.
  
  Весной австрийцы нанесли поражение восставшим в долине Ристи и быстро продвигались в глубь страны. Начались репрессии, почти все друзья Байрона были арестованы, и многие без суда и следствия высланы за пределы папского государства. Байрон всерьез задумывается о том, чтобы перебраться в Швейцарию, так как его "жизнь здесь нельзя считать в безопасности". Обманутый в своих надеждах, он, однако, не пал духом, как многие его сподвижники. "Ни время, ни обстоятельства не изменят моих убеждений или моего чувства негодования против торжествующей тирании", - записывает он в те дни. Не дожидаясь худшего, он благоразумно покидает Равенну и спешит к Терезе, которая еще раньше уехала к отцу в Пизу. Здесь, по словам Терезы, Байрон много работал, как обычно, по ночам. Вечера проходили возле Терезы, а днем в компании своих соотечественников-англичан он совершал прогулки верхом.
  
  Между тем стало очевидно, что Байрон не задержится в Пизе. Местная полиция, переняв эстафету у своих коллег из Равенны, пристально наблюдала за поэтом и предпочла избавиться от столь беспокойного пришельца. Последовало распоряжение: Байрону немедленно оставить город.
  
  Вместе с Терезой, ее братом и отцом Байрон отбыл в Геную - единственное место, где ему разрешили поселиться.
  
  Вилла, на которой он обосновался с Терезой, называлась Каза - Салюццо и располагалась на холме, возвышающемся над заливом.
  
  Байрон тяжело переживал поражение карбонариев, крушение своих политических надежд, выглядел расстроенным и печальным. Его обуревали сомнения: вправе ли он, человек, ищущий активных действий, устраниться от борьбы, в сущности, изменить делу свободы.
  
  В Италии он теперь не видел такой возможности. Но была Греция. Там совершались деяния высокого мужества. Набат восставшей Эллады взывал к помощи, доносил вести о героических подвигах потомков древних эллинов. Когда-то на этой земле родилась европейская цивилизация, родились любовь к свободе и поклонение красоте - самые прекрасные человеческие качества. И справедливое дело греков было делом всех честных людей. Байрон не мог оставаться в стороне.
  
  ...лучше гибнуть там, где и поднесь Свобода
  Спартанцев память чтит, погибнувших в бою,
  Отдавши за нее так гордо жизнь свою
  У Фермопильского бессмертного прохода, -
  Чем мертвенный застой...
  
  Ничего не подозревавшая Тереза терялась в догадках, отчего Байрон выглядит таким печальным. Он же не знал, как сообщить ей о принятом решении.
  
  Однажды на террасе, когда она наблюдала за меркнувшими над заливом лучами заходившего солнца, он с грустью сказал, что у него нет ее портрета. Не согласится ли она позировать одному искусному миниатюристу? Тереза ответила слезами, чутьем угадав недоброе предзнаменование в его словах.
  
  Сказать ей о своем решении он так и не решился, а поручил сделать это ее брату, надеясь смягчить удар. Напрасно, однако, полагал он, что Тереза поймет его. Она восприняла известие, словно смертный приговор, плакала, умоляла, наконец, заявила, что он должен взять ее с собой. Когда бы он бросал одну женщину ради другой, то у нее действительно могли быть основания жаловаться, рассуждает Байрон, но "если человек вознамерился отправиться на выполнение великого долга, на честное дело, этот эгоизм со стороны женской "части" просто невыносим". У него были дурные предчувствия. Он предложил Терезе описать его жизнь в Италии. На что она воскликнула: "Никто не пишет жизнеописание живого человека!" Он промолчал в ответ. Байрон был уверен, что не вернется из Греции.
  
  Незадолго перед тем как им расстаться, Байрон вошел к ней с большой связкой своих рукописей. "Здесь кое-что я нацарапал, - сказал он, - все это вышло из моей головы". - "Я сохраню это до твоего возвращения", - ответила она. "Делай с рукописями что хочешь, - продолжал он. - Можешь сжечь, а может, когда-нибудь удастся продать на аукционе".
  
  В день отплытия, 13 июля 1823 года, Тереза сказала Байрону, что будет ждать его, а в глазах ее читалось мрачное предчувствие: они расстаются навсегда. Тяжелый английский бриг "Геркулес", на котором плыл Байрон, поднял паруса, они колыхнулись под ветром, словно прощальный взмах платка, и корабль взял курс к берегам восставшей Эллады.
  
  На девятый день плавания Байрон с дороги отправил Терезе письмо. "Моя дорогая Тереза, у меня всего несколько мгновений, чтобы сообщить тебе, что все у нас в порядке и что мы уже далеко по дороге Леванта. Будь уверена, что я люблю по-прежнему, и самые прекрасные слова не смогут выразить лучше ту же мысль. Всегда нежный к тебе Б.".
  
  Предчувствия не обманули Байрона, он умер на греческой земле, в Миссолунгах, десять месяцев спустя после того, как простился с Терезой. Думал ли, вспоминал ли Байрон о ней в свои последние минуты? Брат Терезы, находившийся возле Байрона, уверял, что последняя фраза была сказана им по-итальянски: "Я оставляю в этом мире нечто дорогое". Можно понять, она адресовалась Терезе.
  
   Источник: viva-referats.narod.ru Byron.htm
  
   Клермонт, Клер
  
  
  Единоутробная сестра Мэри Уолстонкрафт Годвин (впоследствии Мэри Шелли), воспитывавшаяся вместе с ней в доме Уильяма Годвина. В 1814 К. сопровождала Мэри при ее побеге из дома с П. Б. Шелли, а потом была постоянной спутницей этой пары, фактически превратившейся в троицу. В 1816 Клэр пыталась поступить в труппу театра Друри-Лэйн, что ей не удалось, но зато она познакомилась в театре с Дж. Г. Байроном и стала его любовницей (причем инициатива здесь была полностью на её стороне). Эта связь продолжалась недолго, Байрон хладнокровно расстался с Клэр, а та в 1817 родила от него девочку, названную Аллегрой, которая скончалась в 1822.
   В 1860-х Клэр поселилась во Флоренции и жила там вместе со своей племянницей до самой своей смерти. Однажды некий капитан Силсби, большой поклонник Шелли и Байрона, узнал, что во Флоренции живет бывшая любовница последнего, у которой сохранилось множество писем этих двух поэтов, но она отказывается их публиковать. Тогда капитан задумал снять комнату в доме старушки, дождаться ее смерти и наложить руку на драгоценные реликвии. Все шло согласно его плану: он поселился в этом доме, Клэр вскоре умерла, но тут на его пути встала 50-летняя племянница почтенной леди, которая в обмен на бумаги потребовала, чтобы Силсби на ней женился. Бедняге эта жертва оказалась не под силу, и он остался ни с чем.
   В 1887 Г. Джеймс услышал эту историю от своего знакомого и взял ее за основу сюжета повести "Бумаги Асперна" (1888).
  
  
   ИВАН БУНИН
  
   ЖЕНЩИНЫ ИВАНА АЛЕКСЕЕВИЧА БУНИНА
  
  
  
  ВАРВАРА ПАЩЕНКО
  
  Свою первую любовь, - будущую Лику - Бунин встретил весной 1889 года в "Орловском вестнике", где она временно работала корректором. Об этой встрече и о развитии этого чувства сохранилось подробное и взволнованное письмо влюбленного юноши старшему брату Юлию Алексеевичу Бунину. В письме он писал: "Вышла к чаю утром девица высокая, с очень красивыми чертами лица, в пенсне,.. в цветисто расшитом русском костюме". В то время, особенно в провинции, была на них мода. Она показалась ему умной и развитой. А наружностью и в самом деле была недурна.
  Варвара Пащенко была почти на год старше влюбившегося в нее поэта. Окончила полный курс Елецкой гимназии, из которой Иван Бунин был исключен с 6 класса. Мечтала о консерватории и готовилась в "настоящие актрисы". (Мать ее в молодости была актрисой, а отец даже держал оперу в Харькове, потом прожился, как свидетельствовал сам Бунин, и стал заниматься "докторством"). Докторская дочка недурно пела, играла на рояле, участвовала в любительском драмкружке. Играла вполне недурно. И это нравилось Ванечке, так его все называли тогда. Бунин ей нравится, но смущает его молодость, неустроенность. К тому же ее отец - доктор Пащенко, у которого была в Ельце неплохая практика, - без обиняков заявляет влюбленному юноше, пришедшему просить руки его дочери, что он ей не пара, что прежде, чем думать о женитьбе, "нужно стать на ноги". Интересна реакция на случившееся "бесценной Варюши". Отвергнув предложение своего воздыхателя обвенчаться тайно, тем не менее, она обещала, что "будет с ним по-прежнему жить нелегально как жена". В то же время Варвара начала встречаться с богатым помещиком Арсением Бибиковым, за которого в конце концов и вышла замуж. Иван Алексеевич так и не узнал, что к этому времени Пащенко-отец уже дал согласие на ее брак с Буниным, но "коварная Варвара" сделала другой выбор.
  В ту пору Бунин писал своей Варе много и часто: "Варюша! Хорошая моя! Бесценная моя! Прежде всего - люблю тебя! Это для тебя не новость - но это слово, ей-богу, рвется у меня наружу. Если бы ты была со мною! Какими горячими и нежными ласками я доказал бы тебе это... Варюшечка! Дорогая моя! Милая! У меня такое страстное желание поскорее назвать тебя женою, так сильно хочется поскорее быть с тобою, чувствовать, что ты моя, целовать твои "вымытые" глазочки и "мои" ненаглядные ножки...". Как же он любил ее, свою Варюшечку, Вареньку, Варварочку! Как восторженно и страстно писал ей, как мучительно переживал разрывы, метался и страдал, когда расставались. Каждый раз казалось - навсегда... А длилось это "сумасшествие" - его первая большая любовь, "главная в жизни", как писал в одном из поздних писем уже всемирно известный писатель, нобелевский лауреат Иван Алексеевич Бунин, - больше пяти лет. Пять лет надежд, страданий, встреч и расставаний, пять лет, которые вдохновляли годы и водили его пером не однажды. Это Варенька, елецкая барышня, стала нежной и любящей Ликой, это его подлинными переживаниями той поры проникнуты и наполнены отраженным светом многие рассказы, повесть "Митина любовь", сохранившая навеки свежесть чувств молодого поэта, и, наконец, - самый значительный его роман - "Жизнь Арсеньева".
  После той первой встречи в редакции было лето в Ельце, встречи на даче в селе Воргол у знакомых Пащенко и Буниных - Бибиковых, где "гуляли по садочку" и проговорили пять часов без перерыва, бродили по дорожкам вместе с другими гостями, слушали в исполнении Вареньки Чайковского. И говорили, говорили. Казалось, она здорово понимает в стихах, в музыке. Потом вместе ехали в Орел. В оперу. Слушать Росси. Все это - из того же письма брату. Оттуда и признание: "Иногда, среди какого-нибудь душевного разговора, я позволял себе целовать ее руку - до того мне она нравилась. Но чувства ровно никакого не было. В то время я как-то особенно недоверчиво стал относиться к влюблению: "Все, мол... пойдут неприятности и т.д."
  Он часто думал о ней и оценивал ее, и, разумеется, "беспристрастно", но симпатичных качеств за нею, несмотря на все недоверие влюбленного, все-таки оказывалось больше, чем мелких недостатков. Он зачастил к Пащенко, приезжал туда, в Елец, из Орла, где все еще пытался работать. Писал ей стихи. Теперь уже вместе ездили в имение Бибиковых на Воргол.
  Как-то августовской ночью сидели на балконе. Ночь была темная, теплая. Любовались звездами. Потом пошли гулять по темной акациевой аллее, заговорили. Держа Вареньку под руку, он тихонько поцеловал ее в плечо. Произошло объяснение в любви, хлынуло чувство. Потом, спустя четыре десятилетия, оно воскресло в "Лике" самыми поэтичными страницами романа...
  А после той ночи - записка (она любила записки): "Не старайтесь больше меня видеть"...
  На другой день она попросила - они встретились уже с глазу на глаз - "забыть эту ночь". Вечером произошел разговор, потом - слезы. Умчался, как бешеный, верхом в орловскую гостиницу из Ельца, совсем не помня себя. "Нервы, что ли, только я рыдал в номере как собака... настрочил ей предикое письмо".
  Он - талантливый литератор и поэт, он, уже почти двадцатилетний юноша, о котором говорили, что "красив до неприличия", он, гордый и своенравный потомок древнего дворянского рода, писал ей, умоляя, "Хоть минутами любить, а месяцами ненавидеть". В "Лике" об этом так: "Я ничего не слыхал, не видел, мысленно твердя одно: или она вернет мне себя, эту ночь, это утро, эти батистовые оборки, зашумевшие от ее замелькавших в сухой траве ног, или не жить нам обоим!" Какие пронзительные слова любви!
  Ванечка терзался и страдал: "голова горит, мысли путаются, руки холодные - просто смерть..." Вдруг - стук, письмо! Сумбурное, довольно холодное. Ее. "Да пойми же, что весы не остановились, ведь я же тебе сказала. Я не хочу, я пока, видимо, не люблю тебя так, как тебе бы хотелось, но, может быть, со временем я и полюблю тебя. Я не говорю, что это невозможно, но у меня нет желания солгать тебе. Для этого я тебя слишком уважаю. Поверь и не сумасшествуй. Этим сделаешь только хуже. Со временем, может быть, и я, сумею оценить тебя вполне. Надейся..."
  А он - "сумасшествовал". И снова писал в откровении брату, спрашивая: что делать? Было ясно, что именно. Ведь готовил себя для другой, более "идеалистической жизни". Но чем настойчивее старался внушить себе, что завтра все же надо написать решительное, прощальное письмо, - это, казалось еще возможно ("последней близости между нами еще не было"), - тем больше охватывала его нежность к ней, восхищение ею, благородное умиление ее любовью, искренностью, прелестью ее глаз, лица, смеха, голоса...
  Казалось, все кончено. И неожиданно - посыльный. И снова с запиской. "Больше не могу, жду!"
  Так, то дома, то в городе, то в Ельце, то в Орле провел молодой Бунин всю эту осень. Забросил работу. Да еще вышла ссора в редакции. Из-за его смелых заметок в "Московских новостях". 29 мая 1891 года он пишет Юлию Алексеевичу: "Если бы ты знал, как мне тяжко! Я больше всего думаю сейчас о деньгах. У меня нет ни копейки, заработать, написать что-нибудь - не могу, не хочу... Штаны у меня старые, штиблеты истрепаны. Ты скажешь - пустяки. Да, я считал бы это пустяками прежде. Но теперь это мне доказывает, до чего я вообще беден, как дьявол, до чего мне придется гнуться, поневоле расстраивать все свои лучшие думы, ощущения заботами (например, сегодня я съел бутылку молока и супу даже без "мягкого" хлеба и целый день не курил - не на что). И этакая дура хочет жениться, скажешь ты. Да, хочу! Сознаю многие скверности, препятствующие этому, и потому вдвойне - беда!.. Кстати о ней: я ее люблю (знаю это потому, что чувствовал не раз ее другом своим, видел нежную со мною, готовой на все для меня) это раз; во-вторых, если она и не вполне со мной единомышленник, то все-таки - девушка, многое понимающая..."
  Во многих письмах Бунин говорит об этой любви как о самом большом и самом глубоком чувстве в своей жизни. Даже законная жена Бунина, его вечная спутница с 1907 года до последних дней, Вера Николаевна Муромцева-Бунина, с оттенком некоторой горечи скажет об этой его первой любви, как может быть о самой настоящей и единственной. Сам же писатель в последнем абзаце своей страстно-чарующей "Лики" напишет, вспоминая: "Я видел ее смутно, но с такой силой любви, радости, с такой телесной и душевной близостью, которой не испытывал ни к кому и никогда"...
  Варвара Владимировна Пащенко вышла замуж за друга Бунина Арсения (Арсика) Николаевича Бибикова (1873 -1927), театрального и киноактёра, литератора, с которым прожила двадцать лет, родила сына. Умерла 19 мая 1918 года.
   Источник: varvara_ru
  
   Анна Николаевна Цакни (1879-1963)
  
  
  Анна принимала его ухаживания, гуляла с ним по приморским бульварам, пила белое вино, заедая кефалью, и никак не могла понять, чего он медлит. Он решился внезапно и в один из вечеров сделал предложение. Венчание назначили на 23 сентября 1898 года.
  В августе 1900-го Аня родила сына. Но Коленька не прожил и пяти лет, скончавшись в январе 1905 года от менингита. Горе Бунина было безмерно, он не расставался с фотографией ребенка во всех своих странствованиях. Анна после смерти сына замкнулась, ушла в себя, не хотела жить. Через годы пришла в себя, но замуж второй раз не вышла. Но все это время не хотела давать ему развод. Даже тогда, когда он связал свою жизнь с Верой...
  Летом 1898 года Бунин жил под Одессой, на даче редактора и издателя журнала "Южное обозрение" Николая Цакни. Здесь он встретил девушку, которая показалась ему видением, ожившей древнегреческой фреской, загадочной и манящей к себе так, что не то что не было сил сопротивляться, а от всех нахлынувших чувств осталось ишь желание броситься в этот омут черных глаз и наслаждаться грезившейся близостью. Это была дочь одесского грека Н. Цакни.
   Они подружились. Анна относилась к молодому человеку нему нежно и романтично. Ей было восемнадцать. Впереди - целая жизнь, судьба: И он, начинающий литератор, без средств и состояния, желал определить эту судьбу. Как-то он ехал с ее отцом на паровичке, ходившем в те времена на Фонтане, вышли на площадку, курили, папаша рассказывал о своем народовольческом прошлом, как бежал из Сибири, оказался во Франции, где пришлось и улицы подметать: А Иван Бунин вдруг сказал: "А вы знаете: я прошу у вас руки вашей дочери". И бывший народоволец, сдвинув шляпу на затылок, ответил просто: "Да я-то тут, дорогой, при чем? Это, мне кажется, дело Анны Николаевны. А что касается меня - я ничего против не имею". Но во всем этом была одна неловкость: мачехой его юной донны была Эля, Элеонора Цакни: Народоволец Николай Петрович женился на ней в Париже после смерти своей первой жены, от которой и была дочь Аня. Серьезные намерения Бунина стали известны и Анне, и ее мачехе Элеоноре Павловне, которая когда-то была близко знакома с И. Буниным. Через много лет Бунин вспомнит, что Элеонора "была просто до неприличия влюблена в меня".
  На предложение Бунина Анна ответила литератору рукопожатием и розами, а вторая: (Как он потом вспоминал, она его "до неприличия возненавидела").
  К этому времени Иван Бунин был повидавшим жизнь человеком. Первый раз он женился гражданским браком на дочери врача Варе без венчания, потому что ее отец категорически запретил Варе венчаться с неимущим Буниным, ибо венчание - это уж навсегда! А в Одессе на венчании настояла Элеонора Павловна. Она оплатила и обряд, и подвенечное платье, и карету наняла. У Бунина на все это не было средств, он в церковь Сретения, что была когда-то на Новом базаре, пришел пешком. Обряд венчания его мало занимал, как он вспомнит потом. Но на свадьбе разразился скандал, смахивающий на водевиль. Во время веселого пира жена Аня шутливо сказала мужу Ивану, что некоторые считают, что он женился на ней из-за ее денег. "Кто сказал это? Кто так считает?!": Аня намекнула на литератора Федорова и его жену. В гневе Бунин (как свидетельствуют хорошо знавшие его) напоминал Отелло в исполнении негра Сальвини. Правда, до немедленной сатисфакции дело не дошло. Он кричал и высказал все, что думает о вчерашнем приятеле, хлопнул свадебной дверью и закрылся у себя в комнате. (Чета Цакни уговорила его и Аню после свадьбы жить у них на Херсонской). Аня рыдала. В дверь к Бунину стучали - без результата. Гости разошлись. Правда, виновник событий, литератор Федоров, был, видно, в подпитии, и улегся со своей женой Лидой как раз в постель, приготовленную для новобрачных. Об этом реальном водевиле Лидия поведает миру позже, а Федоров - поистине литератор - вставил этот эпизод в одно из своих "бессмертных" произведений. Утром Бунин вышел из своего заточения. Все просили друг у друга прощения и клялись в вечной любви.
  Но счастливая семейная жизнь на Херсонской не складывалась. Одни (и Бунин) обвиняли в этом Элеонору Павловну, тайно строившую козни вчерашнему возлюбленному, другие говорили о несусветной ревности писателя. Главное, Аня была равнодушна к делу, которое он считал делом свое жизни, - к писательству. Ей совсем не нравились стихи, которые он печатал в газете ее отца.
  "Что это? - спрашивала себя Аня. - Я ошиблась в нем. Он совсем не талантлив". Они спорили. Она увлеклась оперным искусством: У них все стало врозь. И, когда она забеременела и уже была на пятом месяце, он уехал из Одессы. Позже он признается, что особой любви к Ане не испытывал, просто было море, Ланжерон, красивая девушка: Тут уж он не просто лукавил, а лгал. Его вторая попытка семейной жизни закончилась не только неудачей, но и трагедией: родился мальчик, которого Бунин почти не видел, но фотографию которого рассматривал перед собственной смертью. А мальчик умер в пятилетнем возрасте от скарлатины.
  
  
  
  Второй брак И. Бунина повторил судьбу первого.
  В высказываниях и записках Бунина посвящённых Анне Цакни много противоречивого. И повинен в этом, в первую очередь, он сам. Но не забывчивость подвела его, когда он, вспоминал прожитое, а, скорее, обстоятельства. Как известно, и первая жена Варя не любила его творчества и его самого разлюбила и бросила ради другого. Это событие измотало душу писателя. Близкие опасались самоубийства. Его боялись оставить одного. Но, по сути, это же произошло и во время второго его брака. Все эти его воспоминания-россказни о том, как он "забыл" невесту в церкви, что не любил ее, а было лишь приятно, - это все выдумки глубоко раненного тщеславия и гордости.
   А на самом деле он писал из Одессы старшему своему брату: "Чувства нет - без чувства жить нельзя" - сказала она (Аня). Чувствую ясно, что она не любит меня ни капельки, не понимает моей натуры. Так что история обыкновенная донельзя и грустна чрезвычайно для моей судьбы. Как я ее люблю, тебе не представить. Дороже у меня нет никого".
  
  Судьба одесской жены Бунина определилась позже. Красавица, она блистала в светском обществе Одессы и Москвы. Потом она вышла замуж за известного в Одессе дворянина из рода Дерибасов - за Александра Михайловича.
   Впоследствии Анна Цакни-Бунина-Дерибас, неземная красавица, сошедшая с древнегреческой фрески, потеряла в этой жизни все - и родных, и друзей, и любимых. И даже квартиру, и окончила свой земной путь в одиночестве в доме для престарелых.
  
   Вера Николаевна Муромцева (1881-1961)
  
  Вера Муромцева родилась в 1881 году и принадлежала к дворянской профессорской старой московской семье, которая жила в уютном особняке на Большой Никитской. Её дядя - Сергей Андреевич Муромцев был председателем Первой Государственной Думы. Вера получила прекрасное образование. Она серьёзно изучала химию, знала четыре языка, занималась переводами, увлекалась современной литературой. К тому же она была необычно красива. Некоторые отмечали её сходство с Мадонной.
  
  Вера Муромцева. 1890-е годы
  
  Вот как описывает её облик Валентин Катаев:
  ...я впервые увидел ... Веру Николаевну Муромцеву, молодую красивую женщину - не даму, а именно женщину, - высокую, с лицом камеи, гладко причёсанную блондинку с узлом волос, сползающих на шею, голубоглазую, даже, вернее, голубоокую, одетую, как курсистка, московскую неяркую красавицу из той интеллигентной профессорской среды, которая казалась мне всегда ещё более недосягаемой, чем, например, толстый журнал в кирпичной обложке со славянской вязью названия - "Вестник Европы", выходивший под редакцией профессора с многозначительной, как бы чрезвычайно научной фамилией Овсянико-Куликовский.
  Иван Алексеевич Бунин при первой встрече, в Царицыно, на даче Муромцева, в 1896 году, не обратил внимания на юную Веру Муромцеву. Все его мысли были заняты совсем другой женщиной. А вот Вера запомнила эту встречу "в погожий июньский день около цветущего луга". Даже помнила его лицо, которое было тогда "свежим и здоровым". Чего не скажешь в момент их настоящей встречи 4 ноября 1906 года в квартире молодого писателя Бориса Константиновича Зайцева. Хозяева организовали литературный вечер, куда был приглашён Бунин как писатель (хотя в ту пору он был малоизвестен). И здесь Иван Алексеевич наконец-то заметил "тихую барышню с леонардовскими глазами.
  
  
  
  И. А. Бунин и В. Н. Муромцева-Бунина. 1910-е годы
  
  Далее из воспоминаний В. Н. Муромцевой
  "Наговорившись и нахохотавшись, шумно поднялись, и столовая опустела. Я перешла к противоположной стене и остановилась в раздумье: не отправиться ли домой?
  В дверях появился Бунин.
  - Как вы сюда попали? - спросил он.
  Я рассердилась, но спокойно ответила:
  - Так же, как и вы.
  - Но кто вы?
  - Человек.
  - Чем вы занимаетесь?
  - Химией.
  - Как ваша фамилия?
  - Муромцева.
  - Вы не родственница генералу Муромцеву, помещику в Предтечеве?
  - Да, это мой двоюродный дядя.
  - Я иногда встречаю его на станции Измалково.
  Мы немного поговорили о нём. Потом он рассказал, что в прошлом году был в Одессе во время погрома.
  - Но где же я могу вас увидеть ещё?
  - Только у нас дома. Мы принимаем по субботам. В остальные дни я очень занята. Сегодня не считается: все думают, что я ещё не вернулась из Петербурга...".
  
  Родители Веры были против отношений её с Буниным. Более того, все их друзья и знакомые в профессорской среде тоже негативно относились к этим отношениям. В ту пору Вера Муромцева училась на последнем курсе, и ей надо было держать экзамены и писать дипломную работу. Когда она обратилась к знакомому семьи с просьбой дать ей дипломную работу, то он ответил ей: "Нет, работы я не дам вам, - сказал он своим заикающимся голосом, - или Бунин, или работа...".
  И Вера с Буниным стали встречаться тайно от всех.
  (Из воспоминаний Н. Муромцевой)
   "Однажды, когда я опять зашла к Ивану Алексеевичу, он поведал мне своё заветное желание - посетить Святую Землю.
  - Вот было бы хорошо вместе! - воскликнул он. - С вами я могу проводить долгие часы, и мне никогда не скучно, а с другими и час, полтора невмоготу".
  А потом Бунин и совсем решил изменить не только её судьбу, но и профессию: "Я придумал, нужно заняться переводами, тогда будет приятно вместе и жить, и путешествовать, - у каждого своё дело, и нам не будет скучно, не будем мешать друг другу...".
  "Когда близкие люди говорили мне, что я жертвую собой, решаясь жить с ним вне брака, я очень удивлялась", - писала Вера Николаевна.
  
  Только своему отцу она рассказала, что собирается открыто ехать с Буниным в путешествие по Святой земле. Он принял решение дочери тяжело, но постарался не дать ей это почувствовать. А маму Веры потом уговорили её братья, которые считали, что их сестра всегда делает всё правильно. В день отъезда один из братьев, чтобы разрядить обстановку, "с припевом "со святыми упокой", прочитал длинный ряд имён и фамилий, по его мнению, прежних поклонников".
  В последнюю ночь перед новой жизнью "на душе у Веры было двойственно: и радостно, и грустно. В душе боролись вера с сомнениями".
  10 апреля 1907 года Вера Николаевна и Иван Алексеевич отправились в первое свое путешествие. Для всех родных, близких и знакомых они стали мужем и женой. В гражданском браке они жили ещё долго. Только во Франции, в 1922 году, они обвенчались.
  Египет, Сирия, Палестина, Греция, Турция, Италия, Швейцария, Германия, Франция ... Одно путешествие сменялось другим, потом третьим... Почти целых двадцать лет они вели кочевой образ жизни. Осели они в Грассе - в небольшом городке на юге Франции.
  
  
  
  В. Н. Муромцева-Бунина. Париж, 1927
  
  За годы, проведённые вместе, у них было всякое. Литературный секретарь Бунина Андрей Седых, наблюдая отношения Веры Николаевны и Бунина, как-то написал: "У него были романы, хотя свою жену Веру Николаевну он любил настоящей, даже какой-то суеверной любовью... ни на кого Веру Николаевну он не променял бы. И, при всём этом, он любил видеть около себя молодых, талантливых женщин, ухаживал за ними, флиртовал, и эта потребность с годами только усиливалась... Мне казалось, что она... считала, что писатель Бунин - человек особенный, что его эмоциональные потребности выходят за пределы нормальной семейной жизни, и в своей бесконечной любви и преданности к "Яну" она пошла и на эту, самую большую свою жертву...". Ян - так решила называть его Вера Николаевна еще на заре их отношений, "потому что ни одна женщина его так не называла, ...он очень гордился, что его род происходит от литовца, приехавшего в Россию, ему это наименование нравилось". Однако у Валентина Катаева можно прочитать о том, что Вера Николаевна называла Бунина Иоанном. "Помню, меня чрезвычайно удивило это манерное Иоанн применительно к Бунину. Но скоро я понял, что это вполне в духе Москвы того времени, где было весьма в моде увлечение русской стариной. Называть своего мужа вместо Иван Иоанн вполне соответствовало московскому стилю и, может быть, отчасти намекало на Иоанна Грозного с его сухим, жёлчным лицом, бородкой, семью женами и по-царски прищуренными соколиными глазами. Во всяком случае, было очевидно, что Вера Николаевна испытывала перед своим повелителем - в общем-то совсем не похожим на Ивана Грозного - влюблённый трепет, может быть даже преклонение верноподданной".
  По словам Георгия Адамовича, "...за её бесконечную верность он был ей бесконечно благодарен и ценил её свыше всякой меры. Покойный Иван Алексеевич в повседневном общении не был человеком легким и сам это, конечно, сознавал. Но тем глубже он чувствовал все, чем жене своей обязан. Думаю, что если бы в его присутствии кто-нибудь Веру Николаевну задел или обидел, он при великой своей страстности этого человека убил бы - не только как своего врага, но и как клеветника, как нравственного урода, не способного отличить добро от зла, свет от тьмы". Вера Николаевна пережила Бунина на восемь лет. Она была не только женой писателя, но и, будучи человеком литературно одаренным, занималась переводами и писала статьи.
  После смерти Ивана Алексеевича она жила только памятью о нём, получая персональную пенсию от СССР как вдова русского писателя. За эти годы Вера Николаевна написала две книги: "Жизнь Бунина" и "Беседы с памятью", которые просто наполнены любовью к мужу, к своему любимому писателю.
  Вера Николаевна Муромцева-Бунина была похоронена в одной могиле с мужем на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
  
   ГАЛИНА НИКОЛАЕВНА КУЗНЕЦОВА
  
  
  
  Они познакомились в конце двадцатых в Париже. Иван Алексеевич Бунин, 56-летний знаменитый писатель, и Галина Кузнецова, никому не известная начинающая писательница, которой не исполнилось и тридцати. Все вполне могло бы обойтись тривиальной любовной интрижкой по меркам бульварного романа. Однако этого не произошло. Обоих захватило настоящее серьезное чувство. Встал вопрос: как быть? Кузнецова жила в Париже. Бунин вместе со своей женой Верой Николаевной Муромцевой - в Грасе, маленьком городке на юге Франции, где они снимали виллу, а точнее старый, обветшалый дом с единственной роскошью - великолепным видом на долину, горы, море... Бунин привез свою молодую подругу сюда.
  
  
  
  Любовный треугольник Кузнецова - Бунин - Муромцева
  В сущности, в появлении Кузнецовой в этом случайном эмигрантском гнезде не было ничего удивительного. Бунин не выносил одиночества. С ним и Верой Николаевной здесь постоянно находилась целая компания молодых писателей: Зуров, Рощин, Цвибак... Тем не менее, отношения с Кузнецовой скрыть не удалось. Да, собственно говоря, их никто и не скрывал! Вера Николаевна уже давно привыкла к своей участи "жены писателя", а Бунин всегда был настолько увлечен самим собой, своими чувствами и работой (в это время он писал роман "Жизнь Арсеньева", впоследствии принесший ему Нобелевскую премию), что предпочитал не отвлекаться "на пустяки".
  До Муромцевой Бунин уже бывал женат. Первый раз - гражданским браком на Варваре Панченко, которая покинула его, оставив записку "Ваня, прощай. Не поминай лихом", и чей уход он переживал так тяжело, что даже подумывал о самоубийстве. Второй раз - на красавице Анне Цакни, родившей ему сына (ребенок, к несчастью, умер) и тоже бежавшей от Бунина, ссылаясь на его несносный характер. И наконец - фактически третьим браком на Вере Николаевне Муромцевой, ставшей ему преданным другом на всю жизнь.
  Появление Галины Кузнецовой явилось серьезным ударом для стареющей жены Бунина. Его предстояло пережить.
  
  Как ни странно, в своих дневниковых записях Бунин практически не оставил свидетельств о счастливой поре своей последней любви. То ли ему было не до того, то ли, несмотря на весь свой эгоцентризм, понимал, в какое щекотливое положение поставил Веру Николаевну. Понимала это и Галина Кузнецова, которая тоже регулярно вела дневник, но которая в отличие от своего возлюбленного не была на его страницах столь сдержанна.
  Порой так и кажется, что ее рукой водило не только естественное желание писательницы запечатлеть все, что дает пищу уму или будит воображение, - наблюдения за жизнью писателя, литературные и политические споры, какие-то свои мысли, настроения... - но и подспудное чувство вины за невольное вмешательство в чужую семью, страх, что окружающие будут осуждать ее, неправильно истолкуют мотивы ее поведения.
  В сущности, так оно и было: и осуждали, и не понимали, и третировали. Сколько натерпелась Кузнецова от одной только Зинаиды Гиппиус, этой верховной жрицы литературной эмиграции, любившей навещать Грас и стоившей целого легиона ядовитых кумушек! Даже Бунин не мог ее защитить. В дневнике Галина давала облегчение своим чувствам. Быть может, надеялась и на другое: что позже, разбираясь в пестрой бунинской жизни, потомки учтут и ее свидетельство. Писала скупо, осторожно, но все-таки достаточно красноречиво, чтобы добиться своего, и спустя десятилетия ее голос вызывает доверие.
   "И вот я пишу, - читаем об одной из их с Буниным прогулок в Грас, во время которой он посоветовал ей, придя домой, коротко, в двух словах описать увиденное: зелень, цвет неба, моря... - но не так коротко, как говорит он, потому что мне хочется сказать и о нем самом, о том, что он был весь в белом, без шляпы и когда мы шли по площади, резкая линия его профиля очеркивалась другой, световой линией, которая обнимала и голову и волосы, чуть поднявшиеся надо лбом..." Как хотите, но трудно усомниться, что эти строки вылились не из чистого источника любви. А прочитав следующие: "странно представить, что я была замужем, пережила войну, революцию, разрыв с мужем", - не проникнуться сочувствием к автору. И далее "...а она (Муромцева) за все 20 лет жизни не может примириться с ним (Буниным)"... - не изумиться, уловив за плохо скрытым раздражением обыкновенную женскую ревность.
  Нет, положение Галины в доме Бунина, ее мысли, ее душевное состояние отнюдь не были безоблачными. Жизнь поставила ее в очень сложную ситуацию: одновременно и пикантную, и тягостную, и почти безнадежную. Даже в период, когда между нею и писателем, казалось бы, царила полная гармония, на их горизонте уже маячили черные тучи. Ведь получалось, что Бунин является мужем сразу двух женщин - своей законной жены, отношение к которой он определял по-толстовски, объясняя, что любит Веру Николаевну, как самого себя, и потому не может говорить о какой-то особенной любви (не станешь же признаваться в любви к своей руке или ноге?), и Галины, радовавшей и вдохновлявшей его своей молодостью и обаянием. Могло ли такое положение устраивать обеих женщин? Разумеется, нет.
  Многие, кто был в курсе бунинской семейной истории, только диву давались мудрости Веры Николаевны, которая прилагала поистине титанические усилия, чтобы, поборов естественную неприязнь, по-христиански полюбить свою соперницу. (Чего ей это стоило, знает один Бог! Тем более что находились и такие, кто осуждал ее, считал подобное поведение недостойным.) Галина Кузнецова, со своей стороны, тщетно пыталась обрести душевное равновесие, смириться с Верой Николаевной, не думать о будущем. Ей это тоже давалось нелегко. А главное, обе понимали, что рано или поздно их любовный треугольник все же должен распасться. Трагическая развязка - лишь вопрос времени. Оно покажет, кто здесь лишний...
  Между тем "парижский" Бунин изменился до неузнаваемости. В Париже на рассвете своего романа с Галиной Кузнецовой Иван Алексеевич дня не мог прожить без кафе и ресторана, путал день и ночь, растрачивал себя с молодой безоглядностью. "Грасский", напротив, словно буддийский монах, тщательно "очищался" перед работой - мало ел и пил, рано ложился спать и помногу каждый день ходил. Галину Кузнецову это поражало. Веру Николаевну успокаивало. Когда-то, соединив свою судьбу с судьбой Бунина, она услышала от него такие слова: "А мое дело пропало - писать я больше, верно, не буду..." Удивилась. А он продолжал: "Ну да, поэт не должен быть счастлив, должен жить один, и чем лучше ему, тем хуже для писания. Чем лучше ты будешь, тем хуже...". "Я в таком случае постараюсь быть как можно хуже", - ответила Вера Николаевна смеясь, хотя сердце у нее сжалось от боли. Ведь по сути это было предупреждением: быть женой писателя совсем не то, что инженера или чиновника. Писатель, если он настоящий, служит одному богу - Искусству. И жена его, если она хочет соответствовать этому званию, тоже должна идти на жертвы. В 1927 году в Грасе, когда Галина Кузнецова, Бунин и Вера Николаевна стали жить вместе, последняя все это уже прочувствовала и понимала. Галине же только предстояло узнать. В ее дневнике читаем, как легкий, сухой, напряженный с чашкой кофе он проходит к себе в кабинет. Раздается спешный звук зажигаемой спички... потом опять... Бунин работает... В это время к нему можно было входить, говорить, брать вещи - он ничего не замечал. Однажды, выйдя к завтраку, как лунатик подошел к двери, ведущей в сад, и задумчиво произнес: "Доктор идет". Он имел в виду дождь, который барабанил в дверь. А доктор попал сюда из главы о Лике, героине его романа...
  Жизнь, где на первом плане всегда был Бунин и его работа, а на втором - две женщины, продолжалась почти семь лет. Напряженность отношений то спадала, то набирала силу. Бунин, стремясь упрочить этот шаткий союз и сознавая, что самое ненадежное звено в нем - Кузнецова, настаивал, чтобы та больше работала, занималась литературой. Уверял, что в противном случае может статься, что ее душа так и останется, как облако, слишком лиричной в жизни. Он был прав. И она понимала это. Но понимала и другое: Бунин надеется, что работа, общие интересы сгладят углы и противоречия их жизни, победят разницу лет, помогут сохранить чувства. Этого не произошло...
  В 1933 году, сидя с Кузнецовой в "убогой "Олимпии" - грасском кинематографе (Бунин, между прочим, обожал новинку тех лет - ковбойские фильмы), он узнал о присуждении ему Нобелевской премии: "За строгий артистический талант, с которым он воссоздал в литературной прозе типичный русский характер". В Стокгольм, где должна была состояться торжественная церемония вручения награды, пустились всей "дружной шведской семьей". Дамы могли им гордиться. По отзывам свидетелей церемонии, Бунин держал себя не хуже короля. Таких писателей здесь еще не видели. А спустя совсем немного времени жизнь сыграла с ним злую шутку. За триумф пришлось заплатить. Победа в литературе обернулась поражением в любви.
  Вскоре Кузнецова познакомилась с сестрой литератора Федора Степуна - Маргаритой и связала с ней свою жизнь. О лесбийской любви тогда знали мало. Бунин был шокирован и оскорблен. Ему, мнившему себя знатоком любовных наук, вдруг открылось нечто, о чем он даже не подозревал. Наступили тяжкие годы любовного похмелья. "Уже пятый час, - писал он в 1934 году, - а все непрерывно идет мягкий снег - почти с утра. Бело сереющее небо (впрочем, не похожее на небо), плавно-плавно - до головокружения, если смотреть пристально - текущая вниз белизна белых мух, хлопьев. Разговор с Г. Я ей: Наша душевная близость кончена. И ухом не повела". Почти до 1938 года Бунин все никакие мог успокоиться, хандрил, пил, грезил о самоубийстве. Однако, как не раз до этого, все обошлось. Отвлекаясь, принялся за работу, стал писать книгу "Освобождение Толстого", заткнул ею образовавшуюся сердечную брешь. Вовсю старалась и Вера Николаевна. Познакомила его с семьей Жировых, их дочкой Олечкой, к которой Бунин горячо привязался. Знавшие его поражались: холодный, высокомерный эгоцентрик часами играл с девочкой, сам превращаясь в дитя, писал ей стихи. А она ласково звала его "Ваня" и... ставила в угол - наказывала. Любовь к жизни вновь побеждала, хотя и с трудом, время от времени больно напоминая о прошлом.
  "Был в Каннах, взял билет в Париж на пятницу... Шел по набережной, вдруг остановился: "да к чему же вся эта непрерывная, двухлетняя мука? Все равно ничему не поможешь! К черту, распрямись, забудь и не думай!" А как не думать? Все боль, нежность. Особенно, когда слушаешь радио, что-нибудь прекрасное..." Как-то в одном из газетных интервью в ответ на упрек в пессимизме Бунин отвечал: "Может быть, газету ввела в заблуждение та грусть, которая сквозит в некоторых моих прежних, юношеских вещах, но грусть - ведь это потребность радости, а не пессимизма, и отсюда еще очень далеко до мировой скорби. Я, наоборот, настолько люблю жизнь, что с удовольствием прожил бы хоть 2 тысячи лет". В шутку признавался, что завидует Агасферу, осужденному на бессмертие. И совершенно всерьез на седьмом десятке говорил о себе: "...и нюх у меня, и глаза, и слух - на все - не просто человеческий, а нутряной - "звериный". Поэтому "по-звериному" люблю я жизнь. Все проявления ее - связан я с ней, с природой, с землей, со всем, что в ней, под ней, над ней, и смерти я не дамся..." В том же духе, ехидно, играючи решался им вопрос и о смысле жизни.
  - В чем да в чем! - говорит у него Яков-караульщик, герой рассказа "Божье дерево", написанного в 1927 году в Грасе. - Мы вот так-то возили раз с покойником родителем хлеб с поля, а я и пристань к нему, что, да как, да зачем... а он молчал, молчал, да и говорит, наконец: "Вот как пущу тебе, малый, по ушам кнутом, тогда узнаешь зачем!"
  
  Как ни поразительно, с любовью у Бунина все обстоит иначе: и сложнее, и мрачнее, и безнадежнее. Однажды в разговоре с Кузнецовой на этот счет Бунин заметил: есть несколько вещей, с которыми ничего нельзя поделать: смерть, болезнь, любовь... Все в одном ряду. Впрочем, до смерти Бунину (он умер в 1953 году) было еще далеко. А от любовных напастей, к счастью, имеется одно надежное лекарство - его величество Время. И вот однажды Вера Николаевна с удивлением запишет в своем дневнике: "Ян третьего дня сказал, что не знает, как переживет, если я умру раньше него..." И добавляет: "Господи, как странна человеческая душа". И чуть позже, уже осмысливая прошлое: "Пребывание Гали в нашем доме было от лукавого". А Бунин, в свою очередь, переоценивая свой опыт, сочинит новое определение любви: "любить - значит верить". Как ни парадоксально, именно по этому символу и жила всю жизнь его жена Вера Николаевна Муромцева.
  - Ян мне ни разу не изменял! - уверяла она окружающих. И, наверное, по большому счету была права...
  
   Людмила Иванова
  
   КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ
  
   ЖЕНЩИНЫ БАЛЬМОНТА
  
  К. Д. Бальмонт рассказывал в автобиографии о том, что очень рано начал влюбляться: "Первая страстная мысль о женщине - в возрасте пяти лет, первая настоящая влюблённость - девяти лет, первая страсть - четырнадцати лет", - писал он. "Блуждая по несчётным городам, одним я услаждён всегда - любовью", - позже признавался поэт в одном из своих стихотворений. Валерий Брюсов, анализируя его творчество, писал: "Поэзия Бальмонта славит и славословит все обряды любви, всю её радугу. Бальмонт сам говорит, что, идя по путям любви, он может достигнуть "слишком многого - всего!"
  
  Многие биографы Бальмонта задаются вопросом: за что его любили женщины? Поэтесса Мирра Лохвицкая, Мила Джалалова, балетная плясунья с зелеными глазами, норвежка Кристенсен, с которой поэт встречался лет двадцать, грузинка Канчели, японка Ямагато - это лишь самые громкие его романы.
   Одна девушка бросилась из-за него в пропасть. Другая, потратив на него все свое состояние, зарабатывала шитьем, чтобы покупать поэту подарки. А третья как-то просидела с Бальмонтом всю ночь на пустом бульваре в легком платье, к утру натурально примерзнув к скамье. Это была дочь генерала Цветковская, которая фактически станет его последней женой.
  
   МИРРА ЛОХВИЦКАЯ
  
  Константин Бальмонт и Мирра Лохвицкая
  Мирра Лохвицкая родилась 2 декабря 1869 года. При рождении отец дал ей имя Мария, но имя это девочке не нравилось и в подростковом возрасте она поменяла его на Мирру. Эта перемена не была официальной, но постепенно окружающие привыкли и стали называть девочку Миррой. В 15 лет Мирра Лохвицкая начала писать стихи, которые не собиралась публиковать. Обладая хорошим голосом и безупречным музыкальным слухом, она хотела стать певицей. Однако вскоре нашелся человек, обративший на стихи Мирры профессиональное внимание, - Всеволод Соловьев, сын историка Сергея Соловьева. Он оказал ей протекцию и пристроил стихи в печать.
  В 21 год Мирра вышла замуж за обрусевшего француза Жибера, по профессии архитектора. Молодые переехали на жительство в Ярославль.
  Брак был удачный. Родив пятерых детей, ни на минуту не забывая об обязанностях жены и матери, Мирра не прекращала писать стихи, теперь уже без проблем публиковавшиеся в столичных журналах.
   В 1898 году в жизни Мирры Лохвицкой появился поэт Константин Бальмонт. Он был человек одаренный, но, по воспоминаниям современников, не слишком умный, да к тому же склонный к экзальтации и "придумыванию чувств". Прочитав "Крейцерову сонату" Толстого, он решил, что любовь, особенно супружеская, - это грязь и грех, и попытался покончить с собой. Выбросился из окна - правда, забыл, что живет на первом этаже.
   О том, какой характер носили личные взаимоотношения К. Бальмонта и М. Лохвицой в точности ничего не известно до сих пор. П.П. Перцов в воспоминаниях упоминает об их "нашумевшем романе", который, по его мнению, положил начало прочим бесчисленным романам Бальмонта. Сам поэт в автобиографическом очерке "На заре" говорит о том, что с Лохвицкой его связывала "поэтическая дружба". В остальном отношения двух поэтов окружены глухим молчанием. Мемуаристы, писавшие о Лохвицкой, не говорят по этому поводу ни слова. Писавшие о Бальмонте Лохвицкую почти не упоминают. Исследователи, основываясь на нескольких стихотворных посвящениях, делают вывод о том, что в какой-то период поэтов связывали отношения интимной близости, затем их пути разошлись, но воспоминания о "светлом чувстве" остались, впоследствии Бальмонт был весьма опечален смертью Лохвицкой, посвятил ее памяти несколько стихотворений и назвал ее именем свою дочь от брака с Е.К. Цветковской. Представляется, что все это верно лишь отчасти. Что же касается интимных отношений то их, скорее всего, не было.
  Документальных свидетельств общения двух поэтов почти не сохранилось. В архиве Бальмонта нет ни одного письма Лохвицкой, в ее архиве уцелело лишь одно его письмо. Однако и по этому, единственному письму, можно понять, что существовали и другие письма, но, видимо, по какой-то причине они были уничтожены.
  
   Драма, по всей видимости, состояла в том, что чувство поэтов было взаимным, причем со стороны Лохвицкой оно было, пожалуй, даже более глубоким и серьезным, но она, по причине своего семейного положения и религиозных убеждений, старалась подавить это чувство в жизни, давая ему проявиться лишь в творчестве. Бальмонт же, в те годы увлеченный идеями Ницше о "сверхчеловеке", стремясь, согласно модернистским принципам, к слиянию творчества с жизнью, своими многочисленными стихотворными обращениями непрерывно расшатывал нестабильное душевное равновесие, которого поэтесса с большим трудом добивалась. Стихотворная перекличка Бальмонта и Лохвицкой, в начале знакомства полная взаимного восторга, со временем превращается в своего рода поединок. Для Лохвицкой последствия оказались трагичны: результатом стали болезненные трансформации психики (на грани душевного расстройства), в конечном итоге приведшие к преждевременной смерти.
  
  Мирра Лохвицкая питала к Бальмонту сильное чувство. Он казался ей несчастным ребенком. А жалость, как известно, не последнее, что может привязать женщину к мужчине, даже если он полный рохля.
  Связь женатого Бальмонта и замужней Мирры Лохвицкой продолжалась до 1904 года. О них бурно сплетничали, особенно на фоне внешне сохранявшейся видимости семейной жизни обоих. Муж Мирры к тому времени тоже уже не был верным супругом, но на мещанские скандалы и развод они не шли - во имя детей.
  Встречаться Бальмонту и Мирре удавалось с огромным трудом, прибегая к ухищрениям. В конце концов, Бальмонт не выдержал - и сбежал из Петербурга, оставив и семью, и любовницу.
  Мирра Лохвицкая не сумела пережить этот удар. Ее поэтическое творчество испытало прилив мрачного мистицизма, стало холодноватым и рассудочным, она увлеклась мотивами зла и сатанизма. А поскольку в тогдашней литературе этого добра и так хватало, то Мирра стремительно затерялась среди унылой богемы - ее начали забывать.
   Здоровье Лохвицкой заметно ухудшается с конца 1890-х гг. Она часто болеет, жалуется на боли в сердце, хроническую депрессию, ночные кошмары. В декабре 1904 г. болезнь дала обострение, в 1905 году поэтесса была уже практически прикована к постели. Последний период улучшения был летом 1905 г., на даче, затем больной внезапно стало резко хуже. Умирала она мучительно (см. ст. Ю. Загуляевой). Смерть наступила 27 августа 1905 г. Похороны состоялись 29 августа. Народу на них было мало. Отпевали поэтессу в Духовской церкви Александро-Невской лавры, там же, на Никольском кладбище, ее и похоронили.
  
  Поэтесса скончалась в возрасте 35 лет. Физическая причина ее смерти неясна. В биографических справках обычно указывается туберкулез легких. Между тем ни в одном из некрологов эта болезнь не называется. Единственное современное поэтессе свидетельство (Ю. Загуляевой) говорит о "сердечной жабе", т.е. стенокардии. Во всяком случае, для современников было очевидно, что физические причины смерти Лохвицкой тесно связаны с ее душевным состоянием. "Она рано умерла; как-то загадочно; как последствие нарушенного равновесия ее духа... Так говорили..." - писала в воспоминаниях дружившая с Лохвицкой поэтесса И. Гриневская.
  
  Бальмонт не выказал никакого участия к поэтессе на протяжении всей ее предсмертной болезни, и на похоронах не присутствовал.
  
  Специально о Лохвицкой он ничего не написал, но образы ее поэзии продолжают всплывать в его стихах до конца его жизни.
  
  История любви двух поэтов имела странное и трагическое продолжение в судьбах их детей. Дочь Бальмонта была названа Миррой - в честь Лохвицкой. Имя предпоследнего сына Лохвицкой Измаила было как-то связано с ее любовью к Бальмонту. Измаилом звали главного героя сочиненной ею странной сказки - "О принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной", в которой причудливо преломлялись отношения поэтов. В 1922 г., когда Бальмонт был уже в эмиграции и жил в Париже, к нему явился юноша - бывший врангелевец, молодой поэт - Измаил Лохвицкий-Жибер. Бальмонт был взволнован этой встречей: молодой человек был очень похож на свою мать. Вскоре он стал поклонником пятнадцатилетней Мирры Бальмонт - тоже писавшей стихи (отец видел ее только поэтессой). Что было дальше - понять нельзя. Отвергла ли девушка любовь молодого поэта, или почему-то испортились его отношения с Бальмонтом, или просто он не мог найти себя в новой эмигрантской жизни - но через полтора года Измаил застрелился. В предсмертном письме он просил передать Мирре пакет, в котором были его стихи, записки и портрет его матери. Об этом сообщал Бальмонт в письме очередной своей возлюбленной, Дагмар Шаховской,которая родила ему двоих детей. Их дочь, родившаяся в том же году, была названа Светланой.
  
  Последующая судьба Мирры Бальмонт была не менее трагична. Неудачное замужество, рождение более чем десяти детей, чудовищная нищета. Умерла она в 1970 г. За несколько лет до смерти попала в автомобильную аварию и потеряла способность двигаться.
  
  Могила Мирры Лохвицкой на Никольском кладбище сохранилась, но состояние ее оставляет желать лучшего. Надпись на надгробном памятнике гласит: "Мария Александровна Жибер - "М.А. Лохвицкая" - Родилась 19 ноября 1869 г. Скончалась 27 августа 1905 г." Никаких указаний на то, что она была поэтом, - нет, и потому могила не привлекает к себе внимания. Судя по расположению захоронения, предполагалось, что рядом впоследствии будет погребен муж, но место осталось пустым.
  
  
  
  Могила Мирры Лохвицкой
  
  УТРО НА МОРЕ (из цикла "Новые песни")
  
  Утро спит. Молчит волна.
  В водном небе тишина.
  
  Средь опаловых полей
  Очертанья кораблей
  
  Тонким облаком видны
  Из туманной белизны.
  
  И, как сон, неясный сон,
  Обнял море небосклон,
  
  Сферы влажные стеснил,
  Влагой воздух напоил.
  
  Всё прозрачней, всё белей
  Очертанья кораблей.
  
  Вот один, как тень встает,
  С легкой зыбью к небу льнет,
  
  Сонм пловцов так странно тих,
  Лики бледные у них.
  
  Кто они? Куда плывут?
  Где воздушный их приют?
  
  День порвал туман завес -
  Дня не любит мир чудес.
  
  В ширь раздался небосвод,
  Заалела пена вод -
  
  И виденья-корабли
  Смутно канули вдали.
  
   Лариса Михайловна Гарелина
  
  За основу публикации взят материал: "К. Д. БАЛЬМОНТ В ПИСЬМАХ К Л. М. ГАРЕЛИНОЙ-БАЛЬМОНТ
  
  
  
  Биография Константина Дмитриевича Бальмонта за пять лет (1889 - 1894) брака с Ларисой Михайловной, урожденной Гарелиной, до сих пор остается белым пятном. История их отношений сводится к констатации: брак оказался неудачным и распался. Между тем это время было насыщено многими событиями в личной и творческой жизни поэта.
  
  Родилась Лариса Михайловна Гарелина 5 марта 1864 года, а 25 марта отмечала день ангела. Ее отец, Михаил Никонович Гарелин, был иваново- вознесенским фабрикантом. Воспитывалась она в московском пансионе Дюмушелей, увлекалась музыкой и сценой, хорошо владела французским языком. После смерти ее матери отец вновь женился и выделил дочерям наследство. Младшая сестра-погодок Анна вышла замуж раньше Ларисы. Ее мужем стал тридцатитрехлетний врач Константин Иванович Дементьев, владевший в Иваново-Вознесенске собственным домом и усадьбой на Воскресенской улице. Позднее он служил главным врачом в городской рабочей больнице. Между сестрами долго сохранялись самые близкие родственные отношения: приезжая в Иваново-Вознесенск, Лариса всегда останавливалась, а иногда подолгу жила у Анны, позднее здесь жили и гостили ее дети, в том числе дочь Анна, ставшая впоследствии женой Николая Гумилева.
  
  На одном из спектаклей, проходивших в Шуе осенью 1888 года, и произошло знакомство Бальмонта с Ларисой. Ему в это время шел двадцать второй год, Ларисе - двадцать пятый, она находилась в расцвете женской красоты, которую поэт позднее назвал "боттичеллевой", возможно, имея в виду картину Боттичелли "Рождение Венеры". Лариса произвела на Бальмонта большое впечатление. 31 октября он посылает ей первое письмо, а 3 декабря пишет из Шуи, что вышел из университета, так как "нервное состояние дошло до крайней степени". В письме от 25 декабря приглашает Ларису приехать в Шую; в приписке это приглашение подтверждено его матерью. Состоялась встреча, и уже письмо от 31 декабря звучит так: "Жизнь моя, радость моя, с новым годом, с новым счастьем. Ваш навсегда К.". А 3 января 1889 года Бальмонт признается: "любовь завладела всем моим существом". Письма из Шуи в Иваново-Вознесенск в январе следовали одно за другим с короткими интервалами. Продолжались встречи и, наконец, 10 февраля состоялось венчание в Покровском соборе Иваново-Вознесенска.
  
  
  
   До марта 1891 года писем Бальмонта к Ларисе Михайловне нет, так как они в это время не расставались: совершили свадебное путешествие, жили то в имении Бальмонтов Гумнищи, то в их доме в Шуе, то в Иваново-Вознесенске у Дементьевых; с осени 1889 года - в Ярославле, где Бальмонт предпринял попытку продолжить образование в Демидовском юридическом лицее и издал "Сборник стихотворений" (1890). В январе 1890 года молодожены переселились в Москву, где жили в дешевых номерах гостиницы "Лувр". Бальмонт решил посвятить себя литературной деятельности.
  
  Но жизнь Бальмонта в этот период жизни складывалась не совсем удачно. Провал первой книги, нервная болезнь и осложнения в семейной жизни (смерть первого ребенка, ревность жены) толкнули его 13 марта к попытке самоубийства: Бальмонт выбросился из окна третьего этажа и искалечил себя. После трудного годичного лечения, во время которого жена ухаживала за ним, Бальмонт встал, по его словам, с чувством "небывалого расцвета умственного возбуждения и жизненности".
  
  В конце 1891 года у них родился, назвали его Николаем в честь рано умершего старшего брата Бальмонта, которого он очень любил. Знакомство с Н. А. Энгельгардтом состоялось, о чем поэт написал жене, 18 июня 1892 года: "Вчера я провел прекрасный день и жалел только, что тебя нет со мной. Ко мне зашел Минский, и мы отправились вместе с ним в Царское Село к молодому поэту Н. А. Энгельгардту, его хорошему приятелю. Очаровательный отшельник, мечтатель, напоминающий немного Шелли, истинный поэт - хрустальной чистоты и умница. Мы много с ним говорили, и у нас нашлось много общих черт, а именно: мы оба любим Библию, оба переводим Сюлли Прюдома, сморкаемся в платки с синими каемками, оба в возрасте 25 лет (он старше меня на три месяца), одинакового роста, у обоих на правой щеке бородавка, имеем одинаковые манеры и т. д.".
  Но только он холост, и жениться не хочет никогда (о, глупец!). Мы условились с ним переписываться, и я буду участвовать в журнале, издаваемом его матерью ("Вестник иностранной литературы ") Н. А. Энгельгардт, бывший у Бальмонтов, так описывает квартиру и ее хозяйку: "Квартира их была на Долгоруковской, во дворе, во втором этаже московского деревянного флигеля, окнами в сад с сиренями, кленами и липами.
  Я увидел тогда Ларису Михайловну в простой, но изящной обстановке, в стильном платье со складкой Ватто, напоминавшую статуэтку из бисквита. Она была так юна, что ей по наружности нельзя было дать больше 17 - 18 лет".
  
  Неопубликованная часть воспоминаний Н. А. Энгельгардта, где он рассказывает о встречах с Бальмонтом, заканчивается словами: "17 мая 1894 года Лариса Михайловна приехала ко мне в Батищево и подарила мне свыше сорока лет безоблачного семейного счастья". Следовательно, сближение произошло между январем и маем. Возможно, их отношения развивались параллельно роману Бальмонта с Екатериной Алексеевной Андреевой, о котором подробно рассказано в ее "Воспоминаниях".
  
  Что произошло, почему распалась семья? Ответа на эти вопросы письма Бальмонта к жене не дают. Н. А. Энгельгардт, хорошо знавший содержание писем, отметил, что они свидетельствуют "о самой нежной привязанности" их автора к Ларисе Михайловне. Действительно, в них лишь однажды глухо прозвучало, что оба они виноваты - "оба не сдержали себя" (письмо от 13 июня 1892 года). Значит, не все отразилось в письмах, а столкновения были. Нельзя не заметить также, что письма, связанные со второй поездкой в Скандинавию, редки, коротки и сухи. Почти то же самое можно сказать о письмах второй половины 1893 года и январских письмах 1894 года.
  
  Н. А. Энгельгардт пишет, что в семейном союзе Бальмонтов трещина образовалась после смерти дочери Анны. Скорее, после этого она резко обозначилась и расширилась, хотя была и раньше. Их брак не был бесконфликтным. Бальмонт не раз писал о беспричинной ревности первой жены. По словам Е. А. Андреевой-Бальмонт, второй жены поэта, Лариса Михайловна "следила за ним, подсматривала, распечатывала его письма, рылась в его бумагах". Подозрительность была в натуре Ларисы Михайловны, ревностью она преследовала и Н. А. Энгельгардта. Их сын Александр вспоминал: "Мама, добрая и честная, имела ужасный порок. Она была необоснованно ревнива, без всякого повода со стороны отца. И это выражалось в диких сценах ревности".
  
  Нечто подобное, надо полагать, было и в отношениях с Бальмонтом, если учесть еще его влюбчивую натуру ("люблю любовь" - говорил он о себе). Тем более, когда возникли серьезные отношения между поэтом и Е. А. Андреевой (они познакомились в апреле 1893 года), Лариса Михайловна не могла не почувствовать и не заметить перемены в муже. С другой стороны, мимо ее внимания не прошла и увлеченность ею Николая Александровича Энгельгардта, которая без умысла "подогревалась" его матерью - после знакомства с Ларисой Михайловной во время их приезда в Москву она восклицала, обращаясь к сыну: "Но какая у него (Бальмонта. - П. К.) жена! Какая жена!". Поистине, Л. М. Гарелина обладала даром "чарования". Возникший "треугольник" разрешился тем, что Бальмонт, донимаемый ревностью жены, собрал вещи и ушел жить в гостиницу, а Лариса Михайловна приехала в смоленское имение Энгельгардтов Батищево.
  
  Пять лет брака не были счастливыми для супругов. Они слишком много жили врозь, материально и в бытовом отношении долго были устроены плохо. Лариса Михайловна перенесла три беременности, двое детей умерли, ее творческие задатки не могли быть реализованы. Интересы мужа далеко не всегда ею понимались и принимались, а Бальмонт с головой ушел в них. Человек целеустремленный, творческий, деловитый, но малоспособный дать счастье в женском, семейном смысле слова - такое заключение можно сделать о Бальмонте, читая его письма к первой жене. Что касается писем как источника творческой биографии, то их ценность безусловна и весьма значительна. По ним можно видеть, как много Бальмонт занимался самообразованием, читал, писал и вообще трудился.
  
  В Москве лишь знакомство с В. Я. Брюсовым позволило Бальмонту найти нечто родственное и близкое, но произошло это осенью 1894 года, т. е. после того, как переписка Бальмонта с Л. М. Гарелиной завершилась. В 1895 году был официально оформлен развод, и она смогла вступить в брак с Н. А. Энгельгардтом, а Бальмонт - с Е. А. Андреевой (их венчание состоялось 27 сентября 1896 года. Поскольку в 1895 году, когда у Энгельгардтов родилась дочь Анна, их брак еще не был зарегистрирован, Бальмонту пришлось записать ее на свое имя. Лишь позднее Николай Александрович узаконил дочь.
  
  Сложно оформлялся и второй брак Бальмонта, так как, по настоянию Ларисы Михайловны, виновным в разводе признали поэта. Их брак был расторгнут решением Московского епархиального управления, утвержденным указом Святейшего Синода 29 июля 1896 года "с дозволением вступить жене во второй брак, а мужу навсегда воспрещено вступление..." (Захарова О. Архивные находки). Однако Бальмонт пренебрег этим решением и обвенчался с Е. А. Андреевой тайно.
  
  Из других источников, в биографии Н.А.Энгельгардта сказано следующее: В 1894 Энгельгардт женился на бывшей жене своего приятеля К. Д. Бальмонта Ларисе Михайловне, урожд. Гарелиной (1864-1942). От этого брака родились: дочь Анна (1895-1942), которая стала в 1919 второй женой поэта Н. С. Гумилева, и сын Александр (1902-78), ставший актером, заслуженным артистом Грузинской ССР. Еще один сын, крестник известного философа, друга Энгельгардта В. С. Соловьева, умер в младенчестве. В семье Энгельгардта воспитывался также сын жены от первого брака Николай Бальмонт, он умер от туберкулёза перед войной.
  
  Семья Энгельгардтов погибла в 1942 во время блокады. Сам Энгельгардт ослабел до такой степени, что однажды какая-то девочка отняла у него хлеб, который он нес для семьи. Его бывшая домработница рассказывала сыну Энгельгардта, который во время войны жил в Тбилиси, об обстоятельствах смерти его родителей, сестры и племянницы Елены Гумилевой: "Сначала умер отец, потом мама, потом Аня, которая страшно мучилась от голода и холода. Лена умерла последней". В феврале блокадного 1942 -го умер также и его племянник, известный литературовед Б. М. Энгельгардт. И так у моей прабабушки было шестеро детей, выжить удалось только моему деду, видимо под её влиянием ставшему актёром, работавшему на момент трагедии в Тбилисском ТЮЗе, это его и спасло, а заодно и меня. Вот такая связь времён получилась.
  
  Источник: literary.ru Разместил A.Engelgardt
  
   АНДРЕЕВА ЕКАТЕРИНА АЛЕКСЕЕВНА
  
  
  
  
  "Изящная, прохладная и благородная" Е.А. Андреева (1867-1950)
  
  Вторая жена поэта, Екатерина Алексеевна Андреева-Бальмонт (1867-1952), родственница известных московских издателей Сабашниковых, происходила из богатой купеческой семьи (Андреевым принадлежали лавки колониальных товаров) и отличалась редкой образованностью. Современники отмечали и внешнюю привлекательность этой высокой и стройной молодой женщины "с прекрасными чёрными глазами". Долгое время она была безответно влюблена в А. И. Урусова. Бальмонт, как вспоминала Андреева, быстро увлёкся ею, но долго не встречал взаимности. Когда последняя возникла, выяснилось, что поэт женат: тогда родители запретили дочери встречаться с возлюбленным. Впрочем, Екатерина Алексеевна, просвещённая в "новейшем духе", на обряды смотрела как на формальность и вскоре переселилась к поэту. Бракоразводный процесс, дозволяя вступить во второй брак Гарелиной, мужу запрещал жениться навсегда, но, отыскав старый документ, где жених значился неженатым, влюбленные обвенчались 27 сентября 1896 года, а на следующий день выехали за границу, во Францию.
  
  
  
  С Е. А. Андреевой Бальмонта объединяла общность литературных интересов; супруги осуществили немало совместных переводов, в частности Герхарта Гауптмана и Одда Нансена. Борис Зайцев в своих воспоминаниях о Бальмонте Екатерину Алексеевну называл "женщиной изящной, прохладной и благородной, высоко культурной и не без властности". Их квартира на четвёртом этаже дома в Толстовском была, как писал Зайцев, "делом рук Екатерины Алексеевны, как и образ жизни их тоже во многом ею направлялся". Бальмонт находился "...в верных, любящих и здоровых руках и дома вёл жизнь даже просто трудовую". В 1901 году у них родилась дочь Ниника - Нина Константиновна Бальмонт-Бруни (умерла в Москве в 1989 году), которой поэт посвятил сборник "Фейные сказки".
  
   ЦВЕТКОВСКАЯ ЕЛЕНА КОНСТАНТИНОВНА
  
  
  
  На снимке: Бальмонт с французскими друзьями и четой Шмелёвых. Крайняя справа - Е. К. Цветковская, крайняя слева - дочь Мирра
  
  В начале 1900-х годов в Париже Бальмонт познакомился с Еленой Константиновной Цветковской (1880-1943), дочерью генерала К. Г. Цветковского, тогда - студенткой математического факультета Сорбонны и страстной поклонницей его поэзии. Последняя, "не сильная характером, ...всем существом вовлеклась в водоворот безумств поэта", каждое слово которого "звучало для неё как глас Божий". Бальмонт, судя по некоторым его письмам, в частности - Брюсову, не был влюблён в Цветковскую, но вскоре начал испытывать в ней необходимость как в действительно верном, преданном друге. Постепенно "сферы влияния" разделились: Бальмонт то жил с семьёй, то уезжал с Еленой; например, в 1905 году они уехали на три месяца в Мексику. Семейная жизнь поэта окончательно запуталась после того, как в декабре 1907 года у Е. К. Цветковской родилась дочь, которую назвали Миррой - в память о Мирре Лохвицкой, поэтессе, с которой его связывали сложные и глубокие чувства. Появление ребёнка окончательно привязало Бальмонта к Елене Константиновне, но при этом и от Екатерины Алексеевны он уходить не хотел. Душевные терзания привели к срыву: в 1909 году Бальмонт совершил новую попытку самоубийства, снова выбросился из окна и снова уцелел. Вплоть до 1917 года Бальмонт жил в Санкт-Петербурге с Цветковской и Миррой, приезжая время от времени в Москву к Андреевой и дочери Нине.
  
  Из России Бальмонт эмигрировал с третьей (гражданской) женой Е. К. Цветковской и дочерью Миррой. Впрочем, и с Андреевой он не прервал дружеских отношений; лишь в 1934 году, когда советским гражданам запретили переписываться с родными и близкими, проживающими за границей, эта связь прервалась. Новый супружеский дуэт Тэффи, вспоминая одну из встреч, описывала так: "Он вошёл, высоко подняв лоб, словно нёс златой венец славы. Шея его была дважды обвёрнута чёрным, каким-то лермонтовским галстуком, какого никто не носит. Рысьи глаза, длинные, рыжеватые волосы. За ним его верная тень, его Елена, существо маленькое, худенькое, темноликое, живущее только крепким чаем и любовью к поэту". По воспоминаниям Тэффи, супруги общались друг с другом в необычайно претенциозной манере. Елена Константиновна никогда не называла Бальмонта "мужем", она говорила: "поэт". Фраза "Муж просит пить" на их языке произносилась, как "Поэт желает утоляться влагой".
  
  В отличие от Е. А. Андреевой, Елена Константиновна была "житейски беспомощна и никак не могла организовать быт". Она считала своим долгом всюду следовать за Бальмонтом: очевидцы вспоминали, как она, "бросив дома ребёнка, уходила за мужем куда-нибудь в кабак и не могла его оттуда вывести в течение суток". "При такой жизни не мудрено, что к сорока годам она выглядела уже старухой", - отмечала Тэффи.
  
  К концу 1920-х годов жизнь К. Бальмонта и Е. Цветковской становилась всё труднее. Литературные гонорары были мизерными, финансовая поддержка, которая исходила в основном от Чехии и Югославии, создавших фонды помощи русским писателям, стала нерегулярной, затем прекратилась. Поэту приходилось заботиться и о трёх женщинах, причём дочь Мирра, отличавшаяся крайней беззаботностью и непрактичностью, доставляла ему массу хлопот. "Константин Дмитриевич - в очень трудном положении, едва сводит концы с концами... Имейте в виду, что наш славный Поэт бьётся от нужды действительной, приходившая ему из Америки помощь - кончилась... Дела Поэта всё хуже, хуже", - писал И. С. Шмелёв В. Ф. Зеелеру, одному из немногих, кто регулярно оказывал Бальмонту помощь.
  
  Положение сделалось критическим после того, как в 1932 году стало ясно, что поэт страдает серьёзным психическим заболеванием. С августа 1932 по май 1935 года Бальмонты безвыездно жили в Кламаре под Парижем, в бедности. Весной 1935 года Бальмонт попал в клинику. "Мы в беде великой и в нищете полной... И у Константина Дмитриевича нет ни ночной рубашки приличной, ни ночных туфель, ни пижамы. Гибнем, дорогой друг, если можете, помогите, посоветуйте...", - писала Цветковская Зеелеру 6 апреля 1935 года. Невзирая на болезнь и бедственное положение, поэт сохранил прежние эксцентричность и чувство юмора.
  
  В конце 1936 года Бальмонт и Цветковская перебрались в Нуази-ле-Гран под Парижем. Последние годы жизни поэт пребывал попеременно то в доме призрения для русских, который содержала М. Кузьмина-Караваева, то в дешёвой меблированной квартире. Как вспоминал Юрий Терапиано, "немцы относились к Бальмонту безразлично, русские же гитлеровцы попрекали его за прежние революционные убеждения". Впрочем, к этому моменту Бальмонт окончательно впал в "сумеречное состояние"; он приезжал в Париж, но всё с бо́льшим трудом. В часы просветления, когда душевная болезнь отступала, Бальмонт, по воспоминаниям знавших его, с ощущением счастья открывал том "Войны и мира" или перечитывал свои старые книги; писать он уже давно не мог.
  
  В 1940-1942 годах Бальмонт не покидал Нуази-ле-Гран; здесь, в приюте "Русский дом", он и скончался ночью 23 декабря 1942 года от воспаления лёгких. Его похоронили на местном католическом кладбище, под надгробной плитой из серого камня с надписью: "Constantin Balmont, poète russe" ("Константин Бальмонт, русский поэт"
  
   ДАГМАР ШАХОВСКАЯ
  
  
  
  
  Е. К. Цветковская оказалась не последней любовью поэта.
  В последний год московской жизни у него вспыхнет еще одна любовь - Дагмар Шаховская, которая родит ему сына.
  
   В Париже он возобновил начавшееся в марте 1919 года знакомство с княгиней Дагмар Шаховской (1893-1967). "Oдна из близких мне дорогих, полушведка, полуполька, княгиня Дагмар Шаховская, урожденная баронесса Lilienfeld, обрусевшая, не однажды напевала мне эстонские песни", - так характеризовал свою возлюбленную Бальмонт в одном из писем. Шаховская родила Бальмонту двух детей - Жоржа (1922-194?) и Светлану (р. 1925). Поэт не смог бросить семью; встречаясь с Шаховской лишь изредка, он часто, почти ежедневно писал ей, раз за разом признаваясь в любви, рассказывая о впечатлениях и планах; сохранилось 858 его писем и открыток. Как бы то ни было, не Д. Шаховская, а Е. Цветковская провела с Бальмонтом последние, самые бедственные годы его жизни; она умерла в 1943 году, спустя год после кончины поэта.
  
   РОБЕРТ БЕРНС
  
   ЖЕНЩИНЫ В ЖИЗНИ БЕРНСА
  
   "Had we never lov'd sae kindly,
   "Had we never lov'd sae blindly,
  "Never met -nor never parted-
   "We had ne'er been broken hearted"
  (Ae fond kiss)
  
   Не любить бы нам так нежно,
   Безрассудно, безнадежно,
   Не сходиться, не прощаться,
   Нам бы с горем не встречаться!
  
  Знаменитый шотландский поэт родился 25 января 1759 в Аллоуэе (графство Эр) в семье фермера-арендатора Уильяма Бёрнса
  
  
  
   Роберт Бернс был довольно высок, строен и хорошо сложен. Запоминающейся особенностью его внешности были его большие глубоко посаженные глаза, которые придавали лицу "крестьянского поэта" невинное выражение.
   Сексуальные подвиги Роберта подтверждаются его личной перепиской, юридическими документами с исками о признании отцовства, и, конечно, его стихами и поэмами. Для Бернса любовь и поэзия были неотъемлемыми друг от друга, и многие его произведения отражают его чувства и подробно рассказывают о его отношениях с женщинами, удачах, отказах и связанных с ними радостями и переживаниями. В 15 лет, по его собственному признанию, он влюбился впервые в жизни в Нелли Кирк Патрик, его партнершу по танцам на традиционном празднике. Первое стихотворение, которое он написал в своей жизни, было посвящено ей и называлось "Красавица Нелл".
  
  "Я прежде девушку любил,
  И до сих пор люблю,
  И никогда б я не забыл
  Нелл славную мою".
  
  Его отношения с ней были совершенно невинными так же, как и отношения с Элисон Бегби, в которую он влюбился после Нелли. Он написал Элисон несколько романтических писем и даже сделал ей предложение, но получил отказ.
   Сексуальные нравы в сельской местности в Шотландии в то время были довольно открытыми. Свадьба обычно игралась, когда невеста уже ждала ребенка. Даже церковь прощала прелюбодеяние, если обвиняемые выплачивали небольшой штраф и произносили несколько слов раскаяния перед прихожанами. И, тем не менее, Роберт впервые в жизни осмелился вступить в сексуальные отношения с женщиной лишь после смерти своего отца. Женщиной этой была Элизабет Пейтон, служанка его матери. Их связь была непродолжительной, страстной и плодотворной, и в мае 1785 года у Элизабет родилась дочь. Назвали ее тоже Элизабет. Этому событию Роберт посвятил стихотворение. У Бернса, кстати, за всю его жизнь родилось три незаконнорожденных дочери (от трех матерей), и все трое были названы этим именем. Элизабет не стала требовать, чтобы Роберт стал ее мужем, но после того, как был опубликован первый сборник его поэзии, она потребовала и получила определенную сумму денег, после чего скрылась в неизвестном направлении, оставив Роберту маленькую дочь.
  
   Следующей женщиной в жизни Бернса стала Джин Армур. Она была на 6 лет младше Роберта и, вероятно, самой красивой женщиной в его жизни.
  
  Стихи, посвященные Джин, трудно пересчитать.
  
  Пробираясь до калитки
  Полем вдоль межи,
  Дженни вымокла до нитки
  Вечером во ржи.
  
  Очень холодно девчонке,
  Бьет девчонку дрожь:
  Замочила все юбчонки,
  Идя через рожь.
  
  Если кто-то звал кого-то
  Сквозь густую рожь
  И кого-то обнял кто-то,
  Что с него возьмешь?
  
  И какая нам забота,
  Если у межи
  Целовался с кем-то кто-то
  Вечером во ржи!..
  
   Но дочь мастера-каменотеса Джин Армур из Мохлина и бедный фермер Роберт Бернс из Моссгила все-таки не были людьми одного круга, даже среди немногочисленного и сравнительно однородного населения тех мест. Однако простой фермер, занимая столь скромное общественное положение, принадлежал к аристократии донжуанов, и можно ли упрекать восемнадцатилетнюю Джин за то, что она, нарушив границы своего круга и возраста, сумела убедиться в этом? С приближением лета 1786 года становилось все более очевидным, что фермер Бернс скоро будет отцом. Он дал Джин письменное подтверждение того, что она его жена, но мастера-каменотеса это нисколько не успокоило. Он не стремился получить в зятья простого парня из Моссгила, тем более поневоле. Имел он на то разные основания. Социальные и денежные соображения играли тут не последнюю роль, но самыми главными были соображения религиозные. Папаша Армор был старой закалки убежденный кальвинист.
  
  "Сегодня утром я заглянул в то, что Юнг так прекрасно назвал "темными вратами прошлого", и ты легко догадаешься, насколько это было унылое зрелище. Что за сплетение легкомыслия, слабости и безрассудства! Моя жизнь напомнила мне разрушенный храм: какая сила, какая гармония в одних частях и какие уродливые провалы, какие груды развалин в других!
  Я встал на колени перед отцом милосердным и сказал: "Отче, я грешил против неба, перед твоими очами и не достоин более называться твоим сыном". Я поднялся, чувствуя облегчение и прилив сил. Презираю суеверие фанатиков, но верю в человека". ..
   ... "Я становился известен как сочинитель стихов, - писал далее Бернс. - Первым моим поэтическим детищем, увидевшим свет, был сатирический плач о ссоре двух почтенных кальвинистов... Он высмеивал и духовенство, и мирян, и был встречен шумными приветствиями". Папаша Армор вряд ли присоединился к этим приветствиям.
  
  Так писал Бернс в письме, которое прекрасно передает его настроение тех времен, хотя написано гораздо позже.
  
  По настоянию отца Джин вернула бумагу Бернсу, а тот опрометчиво решил, что на этом его отцовские обязанности заканчиваются и обнаружил тем самым, что плохо разбирается в законах. В июне все того же года он писал: "Я по-прежнему люблю ее до безумия, хотя и не скажу ей об этом, если встречу". Мудрое решение, особенно если учесть, что несколькими днями раньше он и Мэри Кемпбелл, "горянка Мэри", стоя на противоположных берегах горной речушки и держа над бегущей водой библию, поклялись в вечной любви. Через пять месяцев Мэри погибла, и страсть превратилась в воспоминание, вдохновив Бернса на прекрасную элегию:
  
  Опять с земли ночную тень
  Ты гонишь, яркая звезда...
  Семь лет назад я в этот день
  Расстался с Мэри навсегда.
  О, где ты, дорогая тень?
  И видишь ли теперь меня,
  Как я, простертый на земле,
  Лежу, рыдая и стеня?
  
  Мне не забыть свиданья час -
  Мне не забыть тот лес густой,
  Где Эйр струится, серебрясь,
  Где знали мы любовь с тобой...
  Я вечно в сердце сохраню
  Былого пламень и твой лик,
  И твой последний поцелуй
  В печальный расставанья миг.
  
   (Пер. В. Буренина)
  
  Что сказал бы папаша Армор, узнай он про Мэри Кемпбелл! Впрочем, он и без того повел дело круто. Никакого Бернса в семье Арморов не будет, но это не значит, что кощунствующий рифмоплет избежит возмездия.
  
  Армор заставит его платить за содержание ребенка.
  
  
  
  Роберт Бернс. Гравюра Дж. Роджерса
  с картины А. Насмита
  
  В то несчастливое лето Бернс ходил каяться в Moхлинскую церковь, надеясь все же выйти из затруднительного положения холостяком. Напрасны были надежды.
   После того, как, по настоянию отца Джин вернула бумаги Бернсу, поэт горевал, чувствуя обиду от того, что его предали и обманули. Затем он стал строить планы навсегда переселиться из Шотландии на Ямайку. Сделать это он собирался с Мэри Кэмпбелл, которую считал идеалом невинности и чистоты. Но, по всей вероятности, он ошибался, поскольку Мэри была, очевидно, той самой Мэри Кэмпбелл, которая до этого прославилась, успев стать любовницей нескольких известных и богатых шотландцев. Мэри уже ожидала ребенка от Бернса, но неожиданно скончалась.
  
  Прекрасной Мэри Кэмпбелл, которая умерла (или по болезни?) при рождении ребенка Бернс посвятил одно из лучших своих стихотворений;
  
  НАД РЕКОЙ АФТОН
  
  Утихни, мой Афтон, в зеленом краю,
  Утихни, а я тебе песню спою.
  Пусть милую Мэри не будит волна
  На склоне, где сладко уснула она.
  
  Пусть голубя стон из лесного гнезда,
  Пусть звонкая, чистая флейта дрозда,
  Зеленоголового чибиса крик
  Покоя ее не встревожат на миг.
  
  Прекрасны окрестные склоны твои,
  Где змейками путь проложили ручьи.
  Бродя по холмам, не свожу я очей
  С веселого домика Мэри моей.
  
  Свежи и душисты твои берега,
  Весной от цветов золотятся луга.
  А в час, когда вечер заплачет дождем,
  Приют под березой найдем мы вдвоем.
  
  Поток твой петлю серебристую вьет
  У тихого дома, где Мэри живет.
  Идет она в лес, собирая цветы, -
  К ногам ее белым бросаешься ты.
  
  Утихни, мой Афтон, меж склонов крутых,
  Умолкни, прославленный в песиях моих.
  Пусть милую Мэри не будит волна -
  Над берегом тихо уснула она.
  
  Также у него была страстная связь, через письма, с Агнесс Маклиоз. Она писала ему под именем "Кларинда", а Роберт - "Сильвандер"
  
  "Поцелуй - и до могилы
  Мы простимся, друг мой милый.
  Ропот сердца отовсюду
  Посылать тебе я буду.
  В ком надежды искра тлеет,
  На судьбу роптать не смеет.
  Но ни зги передо мною.
  Окружен я тьмой ночною".
  
  (Перевод С.Я.Маршака)
  
  
  
  Гравюра Дж. Роджерса с картины Дж. М. Райта
  в издании 1842 г.
  
   Во время продолжительных поездок по Шотландии у Бернса было множество встреч с самыми разными женщинами. У него была длительная любовная переписка с Фрэнсис Данлоп, вдовой, воспитывающей 13 детей. Он доверял ей все подробности своих встреч с остальными женщинами. Бернс сделал предложение Маргарет Чалмерс, но она отказала ему и вышла замуж за банкира.
   Затем была короткая встреча в Эдинбурге с Мей Кэмерон. Результатом этой встречи стало появление на свет второй его незаконнорожденной дочери Элизабет.
   Необычно сложились отношения Роберта с Агнесс Мейклхоуз из Эдинбурга, муж которой работал за границей. В день, когда Роберт должен был встретиться с Агнесс, он повредил колено и не смог прийти на свидание. Они довольно долго не могли встретиться и стали переписываться. Переписка их была страстной и романтической. Когда же Бернс выздоровел и смог, наконец, встретиться с Агнесс, она отказалась сделать их отношения более интимными. Тогда Роберт соблазнил ее служанку, которая через положенное количество месяцев родила ему сына.
  
   Тем временем Бернс опять начал встречаться с Джин Армур. В июне 1787 года он приехал к ней домой и был удивлен, узнав, что ее отец изменил свое мнение и согласен видеть в нем своего зятя. Он даже запер Роберта и Джин в спальне на ночь, чтобы они "отметили счастливую встречу". Когда Роберт опять приехал к Джин в следующем году он узнал, что она на девятом месяце беременности. В этот же день Джин родила близнецов, но они скоро умерли. Роберт и Джин через месяц сыграли свадьбу.
  
  Бернс и Джин Армор оставались вместе до самой его смерти. Джейн терпела все его похождения и даже воспитала нескольких его незаконных детей, как своих собственных.
  Сама же она родила ему 9 детей, причем последний ребенок родился в день похорон великого Барда.
  За годы семейной жизни тоже было много чего.
  
  Пускай я буду осужден
  Судьей в ослиной коже,
  Но старый, мудрый Соломон
  Любил девчонок тоже!
  
  Сперва мужской был создан пол.
  Потом, окончив школу,
  Творец вселенной перешел
  К прекраснейшему полу!
  
   Вообще, отношение Бернса к семейной жизни было весьма практичным и совершенно несентиментальным. Он писал: "Иметь под рукой женщину, с которой можно спать, когда только ты этого захочешь, не рискуя получить до конца жизни это проклятие, незаконнорожденных детей... Вот вам очень солидная точка зрения на женитьбу".
   За свою короткую жизнь Роберт Бернс, правда, сам неоднократно нарушал свои собственные правила, и довольно часто не придерживался этой "солидной точки зрения."
   Поэтому слава повесы и дамского баловня так и закрепилась за Бёрнсом на всю жизнь.
  
  24 января 1789 г, накануне своего тридцатого дня рождения Бернс писал своему другу, Александру Каннингэму, "Я лично могу утверждать, на опыте всего моего жизненного опыта, что Любовь есть Альфа и Омега радости человеческой. - В ней источник всех удовольствий, всего счастья моего скромного существования. Это искра небесного огня, которая освещает промерзшую хижину Бедности, а угрюмое жилище наполняет теплом, уютом и весельем."
  "Со своей стороны, у меня не было ни малейшего желания стать поэтом, пока Любовь не охватила всего меня, а затем уже пришли Стихи и Песни, и они стали тем непосредственным языком, которым говорило мое сердце" (1783)
  
  "Моя любовь давно минувших лет,
  Твой милый голос в сердце не умолк.
  Прими же дружбы искренний привет.
  Да, дружбы, - лишь ее нам разрешает долг.
  
  
  Наверняка, каждый поэт грезит о том, чтоб у него была муза. Но когда муз меняют, как перчатки - это не очень полезно для здоровья. Может быть, именно поэтому Роберт Бернс прожил не так много - он скончался 21июля
  1796 года от ревматизма. Но до конца собственных дней был уверен, что "счастья пару минут приносят нам - девчонки!"
  
  Из других женщин, с которыми в своей жизни встречался Роберт Бернс, можно отметить:
  
   Пегги Чалмерс, образованная и умная женщина, в 1787 году по невыясненным причинам отказалась выйти за него замуж.
  
   Джинни Джофрей, дочь священика из Лохмабене. Ей посвящено стихотворение "Голубоглазая девушка".
  
  Анну Парк, которая родила Бернсу дочь в 1791 г, именно она воспитывалась Джейн Армор Бернс.
   Ей посвящены стихи "Златые кудри Анны"
  
  Элизабет Бернет, младшая дочь лорда Монбоддо, умерла в 25 лет от туберкулеза.
  
  Джесси Стэйг, дочь ректора из Дамфриза - стихи "Прекрасная юная Джесси".
  
  Джин Лоример, "девушка с белыми локонами" - до конца 1795г лирическая муза поэта.
  
  Джесси Льюарс, сестра друга Бернса, который работал с ним в одном управлении, была последней, чье имя поэт сделал бессмертным. Она была его ангелом-утешителем во время скоротечной смертельной болезни, и, пишут, именно ей он посвятил свою знаменитую песню "В полях, под снегом и дождем".
   А может, эти слова посвящены всем его любимым, и более всего темноглазой Дженни, жене поэта. Трудно проникнуть в тайны поэтической души, тем более, что сердце Роберта всегда было переполнено романтическими грезами и фантазиями. Невозможно упомянуть всех, кого любил поэт, одно ясно, когда мы читаем эти стихи: они, несомненно, для нас и про нас. Разве Любовь слабеет с веками? Поэтому эти строки будут бессмертны всегда.
  
  В полях, под снегом и дождем,
  Мой милый друг,
  Мой бедный друг,
  Тебя укрыл бы я плащом
  От зимних вьюг,
  От зимних вьюг.
  
  А если мука суждена
  Тебе судьбой,
  Тебе судьбой,
  Готов я скорбь твою до дна
  Делить с тобой,
  Делить с тобой.
  
  Пускай сойду я в мрачный дол,
  Где ночь кругом,
  Где тьма кругом, -
  Во тьме я солнце бы нашел
  С тобой вдвоем,
  С тобой вдвоем.
  
  И если б дали мне в удел
  Весь шар земной,
  Весь шар земной,
  С каким бы счастьем я владел
  Тобой одной,
  Тобой одной.
  
   ВИКЕНТИЙ ВИКЕНТЬЕВИЧ ВЕРЕСАЕВ И ЕГО МУЗЫ
  
  
  
   Первая моя любовь
  
   (Вересаев Викентий Викентьевич. Воспоминания. В юные годы)
  
  Перед этим целый год у нас в Туле жил нахлебником Володя Плещеев, сын богатой крапивенской помещицы, папиной пациентки. Он учился в первом классе реального училища, я - в первом классе гимназии.
  Володя этот был рыхловатый мальчик, необычно большого роста, с неровными пятнами румянца на белом лице. Мы все - брат Миша, Володя и я - помещались в одной комнате. Нас с Мишею удивляло и смешило, что мыло у Володи было душистое, особенные были ножнички для ногтей; волосы он помадил, долго всегда хорошился перед зеркалом.
  В первый же день знакомства он важно объяснил нам, что Плещеевы - очень старинный дворянский род, что есть такие дворянские фамилии - Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, - которые гораздо выше графов и даже некоторых князей. Ну, тут мы его срезали. Мы ему объяснили, что мы и сами выше графов, что мы записаны в шестую часть родословной книги. На это он ничего не мог сказать.
  
   - : - : -
  
  После экзаменов, в начале июня, Володя поехал к себе в деревню Богучарово; мы поехали вместе с ним: его мать, Варвара Владимировна, пригласила нас погостить недельки на две.
  Станция Лазарево. Блестящая пролетка с парой на отлете, кучер в синей рубашке и бархатной безрукавке, в круглой шапочке с павлиньими перьями. Мягкое покачивание, блеск солнечного утра, запах конского пота и дегтя, в теплом ветре - аромат желтой сурепицы с темных зеленей овсов. Волнение и ожидание в душе,
  Зала с блестящим паркетом. Накрытый чайный стол. Володя исчез. Мы с Мишей робко стояли у окна.
  Одна из дверей открылась, вошла приземистая девочка с некрасивым широким лицом, в розовом платье с белым передничком. Она остановилась посреди залы, со смущенным любопытством оглядела нас. Мы расшаркались. Она присела и вышла.
  За дверью слышалось быстрое перешептывание, подавленный смех. Дверь несколько раз начинала открываться и опять закрывалась, Наконец открылась. Вышла другая девочка, тоже в розовом платье и белом фартучке. Была она немножко выше первой, стройная; красивый овал лица, румяные щечки, густые каштановые волосы до плеч, придерживаемые гребешком. Девочка остановилась, медленно оглядела нас гордыми синими глазами. Мы опять расшаркались. Она усмехнулась, не ответила на поклон и вышла.
  Я в восхищении прошептал Мише:
  - Вот красавица!
  Миша согласился.
  Подала самовар. Пришла Володина мать, Варвара Владимировна, пришли все. Володя представил нас сестрам: старшую, широколицую, звали Оля, младшую, красавицу, - Маша. Когда Маша пожимала мне руку, она опять усмехнулась. Я в недоумении подумал:
  "Чего она все смеется?"
  Пришли с охоты старшие мальчики - восьмиклассник Леля, браг Володи, и семиклассник Митя Ульянинский, племянник хозяйки. Митю я уже знал в Туле. У него была очень узкая голова и узкое лицо, глаза умные, губы насмешливые. Мне при нем всегда бывало неловко.
  Мы с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас - Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровье папы и мамы, о переходе моем в следующий класс, - и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
  После чая я отвел Мишу в сторону и взволнованно сообщил, что мне нужно ему сказать большой секрет: когда я вырасту большой, я обязательно женюсь на Маше.
  Миша под секретом рассказал это Володе, Володя без всякого секрета - старшим братьям, а те с хохотом побежали к Варваре Владимировне и девочкам и сообщили о моих видах на Машу. И вдруг - о радость! - оказалось: после чая Маша сказала сестре Оле, что, когда будет большая, непременно выйдет замуж за меня.
  Красный и растерянный, я слушал, как все хохотали. Особенно потешался Митя Ульянинский. Решили сейчас же нас обвенчать. Поставили на террасе маленький столик, как будто аналой. Меня притащили насильно. Я отбивался, выворачивался, но меня поставили, - потного, задыхающегося и взъерошенного, - рядом с Машей. Маша, спокойно улыбаясь, протянула мне руку. Ее как будто совсем не оскорбляло, а только забавляло то шутовство, которое над нами проделывали, и в глазах ее мелькнула тихая, ободряющая ласка.
  Митя надел, как ризу, пестрое одеяло и повел нас вокруг аналоя, Миша и Володя шли сзади, держа над нами венцы из березовых веток. Остальные пели "Исайе, ликуй!" Дальше никто слов не знал, и все время пели только эти два слова. Потом Митя велел нам поцеловаться. Я растерялся и испуганно взглянул на Машу. Она, спокойно улыбаясь, обняла меня за шею и поцеловала в губы.
  Потом хотели устроить свадебный пир, принесли конфет и варенья. Но я убежал и до самого обеда скрывался в густой чаще сада. Было мне горько, позорно. Как будто грязью обрызгали что-то нежное и светлое, что только-только стало распускаться в душе.
  
   - : -
  
  С удивлением вспоминаю я этот год моей жизни. Он весь заполнен образом прелестной синеглазой девочки с каштановыми волосами. Образ этот постоянно стоял перед моими глазами, освещал душу непрерывною радостью. Но с подлинною, живою Машею я совсем раззнакомился. При встречах мы церемонно раскланивались, церемонно разговаривали, она то и дело задирала меня, смотрела с насмешкой.
  Всю же восторженную влюбленность, нежность и восхищение мы изливали друг другу через Юлю. Мне Юля рассказывала, с какою любовью Маша говорит обо мне, как расспрашивает о всех мелочах моей жизни; Маше сообщала, как я ее люблю и какие подвиги совершаю в ее честь.
  А подвиги я совершал замечательные.
  Однажды взобрался я на крышу беседки, была она аршин с пять над землей. Брат Миша шутливо сказал:
  - Ну-ка, если любишь Машу, - спрыгни с беседки.
  Он мигнуть не успел, я уж летел вниз. Не удержался на ногах, упал, расшиб себе локоть. Миша в ужасе бросился ко мне, стал меня поднимать и сконфуженно повторял:
  - Ах ты, чудак! Я пошутил, а ты вправду!
  - Вот ерунда! Ничего мне не больно! - И я засмеялся.
  Когда Плещеевы пришли к нам, Юля показала Маше беседку и рассказала, как я спрыгнул с нее в честь Маши. С ликованием в душе я после этого поймал на себе пристальный удивленный взгляд Маши.
  Или еще так. Кактус на окне. Кто-нибудь из сестер скажет:
  - Если любишь Машу, сожми кактус рукой.
  И я сжимаю кактус и потом, на глазах благоговейно потрясенных сестер, вытаскиваю из ладони колючки и сосу кровь. Конечно, об этом при первой встрече передавалось Маше.
  Иногда моею любовью пользовались даже с практическими целями. Раз Юля забыла в конце сада свою куклу, а было уже темно. Юля горько плакала: ночью мог пойти дождь, мальчишки из соседних садов могли украсть. Двоюродная сестра Констанция сказала:
  - Если любишь Машу, - принеси Юле куклу.
  И я пошел в сад, полный мрака, октябрьского холода и осенних шорохов, и принес куклу. И замечательно: просто бы пошел, - все бы казалось, вот из-за куста выступит темная фигура жулика, вот набежит по дорожке бешеная собака. А тут - идешь, и ничего не страшно; в душе только гордая и уверенная радость.
  
   - : - : -
  
  На груди, на плечах и на бедрах я вывел себе красными чернилами буквы М. П. и каждый день возобновлял их. Товарищи мои в гимназии все знали, что я влюблен. Один, очень умный, сказал мне, что влюбленный человек обязательно должен читать про свою возлюбленную стихи. Я не знал, какие нужно. Тогда он мне добыл откуда-то, я их выучил наизусть и таинственно читал иногда Юле. Вот они:
  
  Дни счастливы миновались,
  Дни прелестнейшей мечты,
  В кои чувства услаждались,
  Как меня любила ты.
  Как ты радостно ходила
  В том, что я тебя любил!
  "Дорогой, - мне говорила, -
  Ты по смерть мне будешь мил.
  Прежде мир весь изменятся,
  Чем любовница твоя,
  Прежде солнца свет затмится,
  Чем тебя забуду я!"
  
  Маша через Юлю пожелала ознакомиться со стихами, но мне хотелось подразнить любопытство Маши, я не давал. Сказал только, что стихи начинаются так: "Дни счастливы"...
  
  ...Маша, наконец, настояла на своем, и я передал ей через Юлю стихи. Они ей совсем не понравились. Через Юлю Маша предложила прислать мне другие стихи, более подходящие, чтобы я их читал про нее. Меня это предложение покоробило, и я отказался.
  
   - : -
  
  В детстве мы молились с мамой так:
  "Боже! Спаси папу, маму, братьев, сестер, дедушку, бабушку и всех людей. Упокой, боже, души всех умерших. Ангел-хранитель, не оставь нас. Помоги нам жить дружно. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь".
  Когда мы подросли, с нами стали читать обычные молитвы: на сон грядущий, "Отче наш", "Царю небесный". Но отвлеченность этих молитв мне не нравилась. Когда нам было предоставлено молиться без постороннего руководства, я перешел к прежней детской молитве, но ввел в нее много новых, более практических пунктов: чтоб разбойники не напали на наш дом, чтоб не болел живот, когда съешь много яблок. Теперь вошел еще один пункт, такой:
  - Господи сделай так, чтоб Маша меня всегда любила, и чтоб я ее всегда любил, и чтоб она за меня замуж вышла.
  Впрочем, на бога я мало рассчитывал. Бог - это была власть официальная; ей, конечно, нужно было воздавать почет, но многого ждать от нее было нечего. Была другая сила, темная и злая, гораздо более могущественная, нежели бог. Молиться ей было глупо, но можно было пытаться надуть ее.
  Давно уже я заметил, если скажешь: "Я, наверно, пойду завтра гулять", то непременно что-нибудь помешает: либо дождь пойдет, либо нечаянно нашалишь, и мама не пустит. И так всегда, когда скажешь "наверно". Невидимая злая сила внимательно подслушивает нас и, назло нам, все делает наоборот. Ты хочешь того-то, - на ж тебе вот: как раз противоположное!
  На этом я и основал свой маневр. Помолившись, я закутывался в одеяло и четко, раздельно произносил мысленно:
  - Наверно, Маша меня разлюбит, и я ее разлюблю; наверно, я завтра из всех предметов получу по единице; наверно, завтра папа и мама умрут; наверно, у нас будет пожар, заберутся разбойники и всех нас убьют; наверно, из меня выйдет дурак, негодяй и пьяница; наверно, я в ад попаду.
  Наверно, наверно, наверно...
  Соображения мои были вот какие: если все это сбудется, то, - ЗНАЧИТ. Я ПРОРОК!
  
   - :- : -
  
  В Туле у нас нередко выступал с концертами "народный певец" Д. А. Славянский со своею "капеллою".
  Белоколонный зал Дворянского собрания. На эстраду выходят мальчики и взрослые мужчины, расстанавливаются полукругом. Долго все ждут. И вот выходит он. Крупный, с большой головой, на широком купеческом лице кудрявая бородка, волосы волнистым изгибом ложатся на плечи; черный фрак и белый галстук на широкой крахмальной груди. Гром рукоплесканий. Он раскланивается, потом, не оглядываясь, протягивает назад руку в белой перчатке. Мальчик почтительно вкладывает в нее дирижерскую палочку из слоновой кости. Все замолкает. Он поднимает палочку.
  Хор у него был прекрасный. Исполнялись русские народные песни, патриотические славянские гимны и марши.
  Мы наизусть знали все любимые номера Славянского я дома постоянно пели "Мы дружно на врагов", "Тпруськубычка" и "Акулинин муж, он догадлив был". Теперь я то и дело стал распевать такой его романс:
  
  Твоя милая головка
  Часто спать мне не дает
  И с ума меня, я знаю.
  Окончательно сведет.
  
  Твоя шейка, твои глазки
  Всё мерещатся во сне
  И своею негой страстной
  Зажигают кровь во мне.
  
  И во сне я их целую,
  Не могу свести с них глаз ..
  О, когда же наяву я
  Поцелую их хоть раз!
  
  Пел я романс так часто и с таким! чувством, что мама сказала: если она еще раз услышит от меня эту песню, то перестанет пускать к Плещеевым.
  И совершенно напрасно. Никакой страстной негой моя кровь не кипела, во сне вовсе я не целовал ни шейку Маши, ни глазки и даже не могу сказать, так ли уж мне безумно хотелось поцеловать Машу наяву. "Милая головка" - больше ничего. Пел я про страстную негу, про ночные поцелуи, - это были слова, мысль же была только о милой головке, темно-синих глазах и каштановых кудрях.
  А между тем темно-сладострастные картины и образы голых женщин уже тяжко волновали кровь. С острым, пронзающим тело чувством я рассматривал в "Ниве" картинки, изображавшие турецкие зверства и обнаженных болгарских девушек, извивающихся на седлах башибузуков. Но ни к одной живой женщине, а тем более к Маше, никакого сладострастного влечения не чувствовал.
  
   - : - : -
  
  Плещеевы одну только эту зиму собирались прожить в Туле. Весною старший их брат, Леля, кончал гимназию, и к следующей осени все Плещеевы переезжали в Москву.
  Я решил сняться и обменяться с Машею фотографиями. У них в альбоме я видел Машину карточку. Такая была прелестная, такая похожая! Но у меня моей карточки не было. Зашел в фотографию Курбатова на Киевской улице, спросил, сколько стоит сняться. Полдюжины карточек визитного формата - три рубля. У меня дух захватило. Я сконфузился, пробормотал, что зайду на днях, и ушел.
  Но от намерения своего не отказался. От именинного рубля у меня оставалось восемьдесят копеек. Остальные я решил набрать с завтраков. Мама давала нам на завтрак в гимназии по три копейки в день. Я стал теперь завтракать на одну копейку, - покупал у гимназической торговки Комарихи пеклеванку, - а две копейки опускал в копилку.
  Наконец набрал три рубля. Снялся. С пристальным любопытством рассматривал белобрысую голову с оттопыренными ушами. Так вот я какой!
  Но обменяться карточками нам не позволили. Варвара Владимировна сказала: обмениваться, так уж всею семьею, а одной Маше с Витею, - это неприлично.
  Неприлично! Было мне одиннадцать, а ей - десять лет.
  
   - : - : -
  
  Карточки Машиной мне не пришлось получить. Но у меня были ее волосы: через Юлю мы обменялись с нею волосами. И до сих пор не могу определить, что в этой моей любви было начитанного и что подлинного. Но знаю, когда я в честь Маши прыгал с беседки, в душе был сверкающий восторг, смеявшийся над опасностью; и когда я открывал аптечную коробочку с картинкой и смотрел на хранившуюся в ней прядь каштановых волос, - мир становился для меня значительнее и поэтичнее.
  Но и волос этих я лишился. Мы обещались на Машины именины, первого апреля, прийти к Плещеевым. Но у Юли было много уроков, а одного меня мама не пустила, - неудобно: мальчик один на именины к девочке!
  Между тем Маша как раз загадала: если Витя сегодня придет, - значит, он меня, правда, любит, а не придет - значит, не любит. Я не пришел, и она в гневе сожгла мои волосы.
  Узнал я об этом, я ужасно разозлился, самолюбиво - обиженно разозлился. Мало ей, что я в ее честь прыгаю с высоких крыш, сжимаю рукою колючие кактусы! Многие ли бы стали это делать? А она мои волосы жечь!.. Ладно же! Очень надо! Вынул из хорошенькой коробочки прядь каштановых волос, обмакнул в стеарин горящей свечи и сжег.
  Потом жалел до отчаяния.
   - : - : -
  
  Тетя Анна сказала:
  - Вот, мы теперь смеемся. А может быть, вырастут - и вправду женятся.
  Мама серьезно возразила:
  - Они друг другу совсем не пара. Маша - дочь состоятельных родителей, привыкла к богатой жизни, а Витя должен будет жить своим трудом.
  
   - : - : -
  
  Я начал делать у себя тщательный боковой пробор на голове, приглаживал мокрою щеткою волосы, чтоб лежали, как я хотел; из-за серебряно-позументного воротника синего мундирчика стал выпускать крахмальный воротничок. На собственные деньги купил маленький флакон духов и надушил себе платок.
  Проходил мимо папа, потянул воздух носом.
  - Что это, Виця? Надушился ты, что ли?
  - Ммм... Собственно...
  - Надушился? - Он понизил голос, как бы говоря о чем-то очень секретном и позорном. - Да разве ты не знаешь, кто душится?
  - Кто?
  - Тот, конечно, от кого воняет. Чтоб заглушить вонь, которая от него идет. Неужели ты хочешь, чтоб о тебе думали, что ты воняешь?
  Этого-то я не хотел, душиться перестал. Но на флакончик свой поглядывал со скорбью.
  
  ---
  
  У всех шли экзамены. Целый месяц мы с Плещеевыми не виделись. И только в конце мая, перед отъездом своим в Богучарово, они пришли к нам. Прощаться. Навсегда, Я уже говорил: осенью Плещеевы переезжали в Москву.
  Девочки с гувернанткою уже пришли. Я слышал в саду их голоса, различал голос Маши. Но долго еще взволнованно прихорашивался перед зеркалом, начесывал мокрою щеткою боковой пробор. Потом пошел на двор, позвал Плутона и со смехом, со свистом, с весело лающим псом бурно побежал по аллее. Набежал на Плещеевых, - удивленно остановился, как будто и не знал, что Плещеевы у нас, - церемонно поздоровался.
  Стали расхаживать, как большие, и чинно беседовали. Юля захотела показать девочкам щенков Каштанки, но калитка на двор оказалась запертой. Была она гладкая, в сажень высоты. Юля собралась бежать кругом через кухню, чтоб отпереть калитку. Я сказал:
  - Не надо. Я так открою.
  Разбежался, с маху схватился за верх калитки, быстро подтянулся на руках и сел на нее верхом. Увидел изумленные глаза Маши. Такой пружинистый, напряженный восторг был в теле, - право, кажется, оттолкнулся бы для Маши от земля и кувырком понесся бы в мировые пространства.
  Пришел Володя Плещеев. Он стал высокомернее, все говорил о Москве и о своей радости, что уезжает из этой дыры (Тулы. Почему дыра? Где в ней дыра?).
  Постепенно застенчивости моя исчезла. Мы много бегали, играли.
  В сумерки Плещеевы собрались уходить. Мы все стояли в передней. Я делал грустные глаза, смотрел на Машу и тихонько говорил себе: "навсегда!" Она поглядывала на меня и как будто чего-то ждала.
  Распрощались. Они ушли. Я жадно стал расспрашивать Юлю про Машу. Юля рассказала: перед тем как уходить. Маша пришла с Юлею под окно моей комнаты (оно выходило в сад) и молилась на окно и дала клятву, что никогда, во всю свою жизнь, не забудет меня и всегда будет меня любить. А когда мы все уже стояли в передней, Маша выбежала с Юлею на улицу, и Маша поцеловала наш дом. Юля отметила это место карандашиком.
  - Пойдем, покажи!
  Вышли на улицу, белую в майских сумерках, с улегшеюся пылью. Около первого окна, близ крыльца, Юля отыскала свой карандашный кружочек. Я с трепетом и радостною грустью поцеловал это место.
  И после я часто в сумерки выходил на улицу и крепко целовал обведенное карандашиком место, к которому прикоснулись Машины губки.
  
  КАТЯ КОНОПАЦКАЯ
  
  В гимназические годы Викентий Смидович часто бывал в доме Конопацких, где размещалась лучшая в Туле частная школа и пансион Марии Матвеевны Конопацкой. Школа существовала достаточно долго и упоминается еще в 1906 году. Школа готовила мальчиков и девочек к поступлению в казенные учебные заведения, репетировала гимназисток и учащихся реального училища.
   Врачом в пансионе служил В.И.Смидович, отец В.В.Вересаева. Сам Витя Смидович часто бывал в этом доме, где и познакомился с дочерьми Конопацких - Любой, Катей и Наташей, испытав первое юношеское увлечение этими девушками.
   "Туда все время неслись мысли, там была вся поэзия и красота жизни. ...Часто по вечерам, когда уже было темно, я приходил к их дому и смотрел с Площадной на стрельчатые окна гостиной, как по морозным узорам стекол двигались смутные тени; и со Старо-Дворянской смотрел, перешедши на ту сторону улицы, как над воротами двора, в маленьких верхних окнах антресолей, - в их комнатах, - горели огоньки. И умиленный, удовлетворенный, я возвращался домой".
   Другой эпизод, показывающий любовные чувства юного Вересаева. В церковь Петра и Павла, сохранившуюся до наших дней (на современной улице Ленина), - Витя Смидович ходил с постоянной надеждой встретить сестер Конопацких, так милых его сердцу. "Я стою в середине, между двумя центральными упорами сводов, и поглядываю через головы вперед и влево. ... И вот - характерная рыжая коса Кати под котиковой шапочкой... Здесь! Сразу все вокруг становится значительным и прекрасным. Я слежу, как она крестится и кланяется, как шепчется с соседкой-подругой. Какая стройная, как выделяется своим изяществом!.. Все напевы, все слова конца всенощной я помню до сих пор, они и теперь полны очарованием прелестной девушки - подростка с червоно-золотою косою".
  
  МАРИЯ СМИДОВИЧ
  
  
  
  
  СМИДОВИЧИ БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ
  
  Женой Викентия Викентьевича стала его троюродная сестра, Мария Гермогеновна Смидович. Машенька была из так называемого рода Смидовичей-черных, которые жили в селе Зыбино Ясногорского района. Смидовичи-черные отличались твердым характером, решительностью, именно от них пошли революционеры. В честь революционерки Софьи Смидович, супруги Петра, троюродного брата Вересаева, названа одна из улиц Тулы.
  Смидовичи-белые, жившие в Туле, напротив, были стеснительные, интеллигентные, спокойные. Смидовичи-белые часто приезжали в гости к Смидовичам-черным. Там Викентий и приглядел Машеньку. Свои взаимоотношения с супругой Вересаев описал в рассказе 1941 года "Эйтимия", что означает "радостнодушие".
  
  Вересаев встретился с Марией Гермогеновной в день ее рождения. Викентий, будучи ребенком, приехал в гости к Смидовичам-черным. Новорожденную Машу вынесли к гостям и в шутку сказали: "Вот, Вика, родилась твоя жена!"
   Мария Гермогеновна была волевым, смелым человеком. Крым. Землятресение. Все очень волнуются. Одна Мария Гермогеновна сохраняет спокойствие, выходит на балкон и громко восклицает: "Поздравляю Вас с землетрясением!"
  
  Детей у Вересаевых не было. По одной версии, Мария болела скрытой формой малярии и детей иметь не могла. По другой, она слишком опекала быт Вересаева и не хотела докучать ему семейными проблемами.
  Викентий Викентьевич и Мария Гермогеновна прожили вместе всю жизнь, до самой смерти Вересаева.
  
   В начале 80-х годов родители писателя купили имение Владычня за версту от станции Лаптево (Ясногорск), - 100 десятин. Им рисовались блестящие перспективы: имение - "два шага" от железнодорожной станции, можно развивать молочное хозяйство, заложить огороды, продукты доставлять в Тулу. Здоровый летний отдых для детей. "С самого начала, - вспоминает Вересаев, - стали делаться всякие нововведения, вычитанные в сельскохозяйственных книгах. А собственного опыта в сельском хозяйстве не было никакого". Из-за этого все коммерческие начинания Смидовича дали жестокие убытки.
  Здесь в 1906-1907 г. Жила семья Вересаевых. С 1907 г. Вересаев снимает одну из дач стекольно-зеркального завода на Петровском на Оке, недалеко от Алексина близ станции Средняя в сосновом бору...
   Вместе с Вересаевым снимал дачу писатель Н.Н. Тимковский - один из участников литературного кружка "Среда", куда входил и Вересаев.
  
   На том самом месте, где когда-то стояла вересаевская дача в Петровском, где писатель работал над своими бессмертными произведениями, а в минуты отдыха выращивал в саду удивительные огурцы и прекрасные розы, а на веранде дачи его жена Маруся - Мария Гермогеновна Смидович - обучала грамоте местных ребятишек, выстроен в Алексине прекрасный дом культуры. Одна из улиц этой части города названа именем В.В. Вересаева.
  Свои взаимоотношения с супругой Вересаев описал в рассказе 1941 года "Эйтимия", что означает "радостнодушие".
  
  Писатель умер в Москве 3 июня 1945 года, похоронен на Новодевичьем кладбище.
  
   Вольтер Франсуа-Мари Аруэ
  
  
  
   Красивых женщин и царей
  Боюсь я: им всего милей
   Держать нас в рабском подчиненье...
  
   Вольтер пользовался большим успехом у женщин, хотя и не был красавцем. Знаменитая куртизанка Нинон
  де Ланкло обратила на него внимание, когда Вольтеру было всего десять лет (а ей восемьдесят). Она, вероятно, предчувствовала, что мальчик станет знаменитым и, когда ее последний поклонник, известный аббат Шатонеф, крестный отец Вольтера, представил ей ребенка, она подарила ему 2000 франков на покупку книг.
  
  Когда Вольтеру было 25 лет, он написал: "Мне кажется, что я совершенно не приспособлен для проявления бурной страсти. В любви мне видится что-то смешное... Я твердо решил раз и навсегда от нее отказаться". В 46-летнем возрасте он заявил, что слишком стар, чтобы заниматься любовью. В разные периоды жизни он неоднократно утверждал, что является импотентом по причине преклонного возраста, болезни, скуки или полнейшего нежелания заниматься сексом. Несмотря на это, до того, как Вольтер достиг своего 30-летия, у него уже были продолжительные любовные связи с добрым десятком женщин, включая романы, например, с герцогиней де Виллар, женой французского маршала, а также со знаменитой актрисой Адриенн Лекуврер. В 79-летнем возрасте Вольтер приложил столько усилий, чтобы соблазнить привлекательную молодую женщину, что в процессе трижды терял сознание. Позже он объяснил это тем грандиозным впечатлением, которое произвела на него эта дама. Вольтер ни разу в своей жизни не женился. В той среде, где он вращался, любовь не давала никаких прав, не налагала никаких обязанностей, а ревность считалась смешной и постыдной.
  Наибольшее впечатление на него произвели поэта три женщины.
  
  Катрин Олимп дю Нуайер
  
  В девятнадцатилетнем возрасте юноша редко заглядывал в школу, мало бывая дома, и почти все свободное время проводил у друзей или в известных аристократических домах. Вольтер был доволен своей судьбой, но зато отец был очень недоволен его бездельем и образом жизни. Чтобы вырвать сына из светского общества, он придумал послать его в Гаагу к французскому посланнику в Голландии маркизу Шатонёфу, брату тогда уже умершего аббата. Но это насильственное удаление из Парижа было непродолжительным. Скоро - и опять против собственной воли - Вольтер был возвращен к отцу. В дело вмешалась любовь к одной соотечественнице, Олимпии Дюнуайе.
  Олимпия была дочерью журналиста ведущего колонку светских сплетен. Пимпетта, как Вольтер называл девушку, была хорошенькой и доброй. Их роман чуть было не перерос в брачный союз. Но этому решительно воспротивились мать Пимпетты и опекун Вольтера. По их просьбе молодого человека выслали из Гааги. Вольтер вернулся в Париж один.
  Первое время он ведет из Парижа тайную переписку с Олимпией и строит всякие планы; но сама барышня, бывшая и старше, и опытнее его, скоро утешилась с другим, а потом вышла замуж. Встретивши ее несколько лет спустя в затруднительном положении, Вольтер отнесся к ней самым дружеским образом и помогал, чем мог.
  
  
  МАРКИЗА ЭМИЛИЯ ДЮ ШАТЛЕ
  
  
  
  Габриэль - Эмили дю Шатле
  
  Собственное имя Эмилии - Ле Тонелье де Брешей. Французская писательница. Получив блестящее образование, Шатле с ранних лет интересовалась философией, математикой. В их доме бывали Топертюи, Бернулли, Кенига, де Клеро... Окруженная при дворе Людовика XV многочисленными поклонниками, она вступила в интимные отношения с маркизом де Гебрианом и герцогом Ришелье. В 1725 году она вышла замуж за маркиза дю Шатле, а через несколько лет развелась с мужем. В 1733 году сблизилась с Вольтером и до конца своей жизни жила с ним в замке Сиро.
  С маркизой дю Шатле Вольтер встретился при любопытных обстоятельствах. Пребывая в вечном страхе быть узнанным и отправленным в Париж, где его ждала Бастилия, он не выходил из дома и вел жизнь настоящего отшельника. Однажды в лунную ночь он все-таки решился прогуляться. Возвращаясь, заметил недалеко от дома несколько человек, которые, по - видимому, кого-то поджидали. Они делали угрожающие жесты своими палками, и Вольтер невольно вспомнил случай из своей жизни, происшедший с ним в Париже и наполнивший его сердце ненавистью к сливкам общества.
  Это была знаменитая выходка герцога Роган - Шабо, который приказал своим слугам поколотить Вольтера на улице за то, что тот задел его в памфлете. Физически слабый, поэт едва не умер тогда под ударами усердных слуг, и вполне понятно, что, увидев мужчин, вооруженных палками, почувствовал, что душа его уходит в пятки. Вдруг новое зрелище привлекло его внимание. Стройная амазонка, с развевающимися перьями на шляпе, ехала в сопровождении кавалера и остановилась у его дома. Появление дамы смутило мужчин с палками, и они разошлись. Ободренный, Вольтер вышел из своего укрытия и поклонился даме, которую мог считать своей спасительницей.
  При волшебном сиянии луны женщина эта показалась поэту поистине богиней. Она действительно стала его спасительницей. Войдя в дом, прекрасная незнакомка рассказала, что, узнав в Париже о его пребывании в Руане, где ему постоянно грозит опасность быть схваченным, она примчалась сюда, чтобы предложить ему комнату в своем замке. Ее сопровождал муж, который относился с не меньшим уважением к поэту и был готов защищать его от посягательств со стороны правительства. Стоит ли говорить, что Вольтер с радостью принял предложение.
  Эмили была моложе Вольтера на 12 лет и очень богата. Она стала любовницей, другом и интеллектуальным спутником поэта, и приютила вечного скитальца у себя в замке Сире.
   Маркиза дю Шатле, была идеальной партнершей для Вольтера. Она читала на латыни и на итальянском, перевела труд Ньютона "Принципы" на французский язык, а также написала научный трактат о философской системе Лейбница, который был высоко оценен современниками. Вольтер называл ее "божественной любовницей".
  Вначале их роман был таким страстным, что о нем заговорили все вокруг. С течением времени, однако, он из физического соединения тел превратился в интеллектуальное единение двух блестящих и идеально подходящих друг другу умов. Вольтер глубоко полюбил ее и писал о ней практически каждый день на протяжении всех 16 лет их знакомства.
  Следует признать, что умной и богатой женщине трудно сдерживать себя, и поэтому бывали случаи, когда в Вольтера через стол летели тарелки, серебряные приборы и прочие предметы, находящиеся под рукой. Пятнадцать лет - срок немалый, и поэтому бывало всякое.
  Пятнадцать лет провел он со своей подругой в этом замке, которому придал вид настоящего волшебного уголка, и время это совпало с высшим подъемом его творческой деятельности, так что влияние дю Шатле можно считать благотворным для всей его литературно-философской карьеры.
  Когда Вольтер встретил Божественную Эмилию, она имела двоих детей, но дом и семейные заботы были не единственным смыслом ее жизни. Она изучала философию и математику, читала в подлиннике Вергилия и Горация, отлично ездила верхом и, главное, замечательно пела. Дю Шатле была не лишена некоторого романтизма. "Она немножко пастушка, - сказал про нее однажды Вольтер, - правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине". Вольтер никого не мог любить всей силой своего существа, до полного самозабвения, но он, несомненно, питал к Эмилии глубокую привязанность, и это, вероятно, отчасти потому, что пятнадцать лет, проведенные с ней, были временем расцвета его творчества. После разлуки он только раз сумел подняться до прежней высоты вдохновения - в "Танкреде". Недаром он называл Сирей "земным раем" и в 1733 году писал так:
  "Я больше не поеду в Париж, чтобы не подвергать себя бешенству зависти и суеверия. Я буду жить в Сирее или на своей свободной даче. Ведь я вам всегда говорил: если бы отец, мой брат или мой сын сделался первым министром в деспотическом государстве, я бы от них отрекся на следующий же день. Поэтому можете судить, как неприятно я здесь себя чувствую. Маркиза для меня больше, чем отец, брат или сын. У меня только одно желание - жить затерянным в горах Сирея". Вольтер, и затерян! Маркиза хорошо понимала характер великого поэта и, понимая, что значат иллюзии в жизни человека, писала в статье "О счастии": "Не надо разрушать блеск, который иллюзия бросает на большую часть вещей, а наоборот, ему нужно придать поэтический оттенок".
  Была ли красива Эмили? Маркиза Креки, кузина дю Шатле, старалась выставить ее совсем некрасивой женщиной. "Она была крепкого телосложения, лихо ездила верхом, охотно играла в карты и пила крепкое вино. У нее были ужасные ноги и страшные руки. Кожа ее была груба, как терка. Словом, она представляла собой идеального швейцарского гвардейца, и совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать о себе столько любезных слов". Единственно, что можно сказать в пользу ее наружности, это то, что она была очень стройна. Иногда она со своими неподвижными глазами и длинным лицом напоминала привидение; но та же Эмилия, мчавшаяся на своем быстром коне по горам и долинам, казалась плодом поэтического воображения.
  Жизнь возлюбленных в Сирее подробно описана современниками и современницами Вольтера. Покои в замке были обставлены с волшебной роскошью. Мраморные статуи, бронза, серебро, драгоценные каменья... Особенно роскошно были обставлены комнаты Божественной Эмилии, напоминавшие сказку "Тысячи и одной ночи". Немало сплетен передавалось о них в парижском обществе, но что им за дело было до этого? Они работали усердно каждый для себя, и в этом, по-видимому, был смысл их существования. Маркиза даже ночью решала геометрические задачи, а Вольтера приходилось иногда по 3-4 раза звать к обеду, о котором он совершенно забывал за письменным столом. Потом, за шампанским, живший в нем демон превращался в ту полусмешную, полусердитую "обезьяну", которую видели в нем его враги. Он начинал рассказывать всякие истории, декламировал стихи, шумел, язвил, издевался и, как выразился один его современник, "стоя одной ногой в могиле, другой делал в воздухе веселые движения". Все время, однако, он оставался "королем Вольтером".
  Так текла жизнь в Сирее. Вообще, там было довольно скучно. Визитеры, для которых Божественная Эмилия пела своим "божественным голосом", а Вольтер делал пунши, наезжали редко. Маркиз дю Шатле, иногда посещавший замок любовника своей жены, по обыкновению ворчал, был недоволен и скоро уезжал. А лавровые венки из Парижа присылались довольно редко. Случалось, что Вольтер и Эмилия подолгу оставались во дворце одни. Однажды - это было в 1734 году - однообразие было нарушено неожиданным обстоятельством: Вольтеру сообщили, что его должны арестовать, и он бежал в Голландию. В отчаянии Эмилия писала своему другу Д'Аржантайлю: "Сто пятьдесят.миль отделяет меня от вашего друга, и вот уже двенадцать дней, как я не получала никаких известий о нем. Прощение, прощение! Но мое положение ужасно! Еще две недели тому назад я не могла без страданий провести вдали от него два часа; а теперь мне неизвестно, где он и что он делает, я не могу даже воспользоваться печальным утешением, которое доставила бы мне возможность разделить его несчастье!"
  Несмотря на пламенную привязанность друг к другу, между влюбленными бывали и ссоры. Тут же Вольтер, который только что бросал в возлюбленную тарелкой, посылал ей стихотворные комплименты вроде следующего: "Нет сомнения, что вы прославитесь этими великими алгебраическими вычислениями, в которые погружен ваш ум. Я сам дерзнул бы погрузиться в них, но увы, А + Д - В не равняется словам: "Я вас люблю!"
  И маркиза прощала его. Однажды она написала на стене своего сада: "Одиночество - счастье, когда имеешь хорошую книгу и великого друга".
  Так, наверное, и текла бы жизнь влюбленных и дальше, если бы Эмилия, несмотря на свою любовь, в одно прекрасное время не оказалась бы женщиной, способной отдаться первому мужчине, который произвел на нее впечатление. Она изменила. Случилось это в 1748 году, когда маркиза жила вместе с Вольтером при дворе польского короля Станислава Лещинского, окружавшего себя только гениальными людьми. Там, несмотря на свои сорок лет, она влюбилась в сухого, холодного и ограниченного офицера Сен - Ламбера, влюбилась, вероятно, потому, что ей было 40, а ему только 30 лет. Связь эта продолжалась недолго, но причинила много горя Вольтеру. Узнал он о ней случайно: войдя однажды к маркизе, Вольтер застал ее на софе около Сен - Ламбера в позе, исключавшей любые сомнения насчет их истинных отношений. Последовало бурное объяснение. Сен - Ламбер был дерзок, Вольтер - возмущен. Он тотчас же решил уехать и, вернувшись к себе, приказал готовить карету, но маркиза не позволила ему исполнить свою угрозу. Злые языки говорят, что, войдя в комнату разгневанного любовника, она спокойно села на краю постели, на которой он лежал, и сказала: "Будьте же благоразумны, друг мой. Я знаю, вы всегда заботились о моем здоровье, вы одобряли режим, который наиболее соответствовал ему, и любили меня так долго, как только могли. В настоящее время вы сами сознаетесь, что не можете более продолжать в том же духе без ущерба для вашего здоровья. Неужели же вы будете сердиться, если один из ваших друзей решился помочь вам?"
  "Ах, сударыня, - отвечал Вольтер, невольно преклоняясь перед логикой своей подруги, - всегда выходит так, что вы правы. По крайней мере, соблюдайте осторожность и не делайте таких вещей на моих глазах".
  На следующий день Вольтер уже совершенно примирился со своим положением и при встрече с Сен-Ламбером протянул ему руку и сказал: "Мой дорогой мальчик, я все забыл. Виноват во всем я. Вы в таком возрасте, когда нравятся и любят. Пользуйтесь же этим мгновением: оно слишком кратко. Я - старик, человек больной, и эти удовольствия уже не для меня".
  
  
  
  Вечером, за ужином у маркизы де Бурлэ, Вольтер, обращаясь к Эмилии, продекламировал следующее двустишие: "Твоя рука срывает розы, а мне остаются шипы".
  Однако трёх влюблённых ожидала неприятность - Божественная Эмили была на третьем месяце беременности. Отец божественного ребенка - Сен -Ламбер. Втроем - он, Эмили и Вольтер стали думать, как быть с будущим младенцем. Решили срочно вызвать из гарнизона мужа, провести с ним соответствующую работу. Основная и пикантная часть этой работы ложилась, естественно, на Божественную Эмилию. В результате этой работы муж должен был признать впоследствии, что ребенок его. Маркиз явился незамедлительно. Жена оказала ему внимание, от которого он давно уже отвык. Через несколько дней муженек отбыл в полк, чрезвычайно довольный собой.
  Гордость возросла, когда через несколько недель он получил извещение, что скоро вновь станет отцом - после столь огромного перерыва.
  Поздняя беременность стоила ей жизни. Маркиза умерла 10 сентября 1749 года, через несколько дней после родов, оставив Вольтеру грустное воспоминание о днях блаженства. Вольтер и муж дю Шатле, потрясенные, стояли у ее смертного одра. Вдруг поэт вспомнил, что маркиза всегда носила на груди медальон с его портретом. Муж в свою очередь думал, что портрет в медальоне - его. Огорченные ее смертью и в то же время сгорающие от нетерпения убедиться в чувствах покойной, они оба стали искать его на груди маркизы. Медальон нашелся. Они его открыли. О, ужас! В нем действительно был портрет, но не Вольтера и не мужа, а Сен -Ламбера! "Небо, - воскликнул поэт, подняв обе руки вверх, - таковы женщины! Я вытеснил Ришелье, Сен - Ламбер вытеснил меня. Клин выбивается клином. Все на свете идет своим чередом!"
  Выйдя из комнаты своего умершей подруги, Вольтер упал без чувств внизу на лестнице, где его нашел Сен - Ламбер.
  Смерть маркизы привела Вольтера в отчаяние, он писал об этом Фридриху Великому: "Я только что присутствовал при смерти подруги, которую любил в течение многих счастливых лет. Эта страшная смерть отравит мою жизнь навсегда. Мы еще в Сирее. Ее муж и сын со мной. Я не могу покинуть дом, освященный ее присутствием: я таю в слезах и в этом нахожу облегчение. Не знаю, что из меня будет, я потерял половину своего "я", потеряв душу, которая для меня была создана". И действительно, жизнь его была сломана. Одно время он даже думал поступить в монастырь и посвятить себя науке, но потом увлекся Англией и философией Локка. Наконец он поехал в Париж, а затем в Ферней, где нашел и почет, и поклонение женщин, но уже ни одна из них не заняла в его сердце места, которое принадлежало Божественной Эмилии.
  Источник: Истории знаменитостей.
  
  Адриенна Лекуврер
  
  Ещё до знакомства с маркизой дю Шатле, Вольтер встречался с двумя актрисами. Отношения с ними были весьма любопытны. Имя одной из них осталось неизвестно. С другой артисткой - Адриенной Лекуврер, отношения были сложными и неровными. Вначале была не только дружба. Но пылкое сердце Адриенны требовало героев не одной душой, но и внешностью воинов. А Вольтер, тщедушный, тонкогубый и в молодости некрасивый, своим обликом на героя нисколько не походил. Дружба их тоже перемежалась размолвками. Но какое это имело значение? Адриенна от природы была наделена таким благородством чувств, такой непоколебимой и бесстрашной дружеской верностью. Она была сиделкой Вольтера, когда он болел ветряной оспой - болезнью по тем временам не только заразительной, но и опасной. Она упала в обморок, когда кавалер де Роан занес над Вольтером палку. Темперамент, внутренний огонь сделали Адриенну великой трагической актрисой. Они с Вольтером были связаны и совместной работой и не раз делили радость успеха и горечь неудач.
   Этот огонь и сжег ее в возрасте тридцати восьми лет. Слабая здоровьем с юности и тяжело заболев, она, как некогда Мольер, не оставляла сцены. Последним ее спектаклем, 15 марта 1730 года, был "Эдип" Вольтера, где она играла Иокасту с самой премьеры. После этого спектакль Адриенна слегла и больше уже не встала...
   Вольтер не забыл, чем был ей обязан, и вместе с ее последним возлюбленным, Морисом Саксонским, и графом д'Аржанталем четыре дня не отходил от постели больной. Она скончалась утром 20 марта. Актрису похоронили без должных почестей, что вызвало бурный протест со стороны Вольтера.
  Его уже больше не привлекала любовь "бабочки". Забыты были и президентша де Берньер, и маршальша де Виллар. Плотские отношения заменила связь чисто духовная с дамой весьма пожилой, графиней де Фонтен Мартель. Она увлеклась философией, бредила театром. Вольтер почти ежедневно ужинал у графини, затем и вовсе переехал в ее отель. Они писали друг другу письма с первого этажа на второй.
   Но в 1733 году его постигло новое горе - болезнь и смерть подруги. Безбожник заставил графиню умереть "в правилах", то есть пригласить кюре, причаститься, принять святые дары. Он не хотел еще раз пережить то, что пережил, когда тело Адриенны Лекуврер бросили, как груду хлама.
  
  Софи-Шарлотта Бентинк
  
   В 1750 году Вольтер принял приглашение Фридриха II и переехал в Пруссию. И здесь у Вольтера была женщина-друг, и не только друг, - графиня Софи - Шарлотта Бентинк. По отзывам современников, она была очень красива и величественностью превосходила всех королев. Разумеется, у нее был муж, голландский посланник в Берлине. Но он был далеко, и влюблённые пользовались полной свободой. Вольтер и Шарлотта встречались около года. Затем в их отношениях наступило охлаждение.
  
  Мари-Луиз Дени
  
  
  
  Примерно с 1745 года у Вольтера началась любовная связь с Мари-Луиз Дени, его остроумной племянницей (в те времена такие отношения не считались кровосмесительными). В то самое время, когда Эмили писала страстные письма Сен - Ламберу, Вольтер обменивался посланиями с Мари Дени. Он писал: "Никогда не буду счастлив, пока не буду жить с тобой. Покрываю поцелуями все твое обожаемое тело".
  Дени, урожденная Миньо, - племянница Вольтера (дочь его сестры Екатерины Аруэ), его подруга и спутница до последних дней его жизни. Она овдовела в 1744 г., но лишь после смерти маркизы дю Шатле вступила в более близкие отношения к Вольтеру. Богато одаренная от природы, она скоро стала его лучшим другом и поверенным и повсюду его сопровождала. Фридрих Великий не пожелал ее присутствия в Потсдаме, но она в 1753 г. выехала навстречу Вольтеру во Франкфурт-на-Майне и вместе с ним была арестована.
  Затем сначала в Делисе, а затем в Фернее, Дени играла роль хозяйки дома. Вольтер сделал ее своей наследницей и не упускал случая в письмах к друзьям хвалить как саму ее, так и ее драматический талант. Но иначе отзываются о ней почти все знакомые Вольтера, которым случается упомянуть о племяннице знаменитого писателя в своих письмах или воспоминаниях. Ее изображают недалекой, тщеславной, эгоистичной женщиной. "Она была еще сносна, пока не возымела, в качестве племянницы Вольтера, претензий на философию и остроумие", - пишет о ней одна дама. Все три секретаря Вольтера, оставившие о нем воспоминания, сходятся в похвалах ему и в отвращении к его племяннице.
  
  
  
  Уже со встречи во Франкфурте до последних дней жизни дяди племянница была, казалось бы, неизменной спутницей его жизни. Хотя мадам очень растолстела, потеряла привлекательность для других, Вольтер любил ее так же горячо и слепо. Только временами прозревал. Мадам Дени играла главные роли в его трагедиях, была хозяйкой за его столом. Иной вопрос, играла ли она главную роль в его духовном мире?..
   Многие письма разным лицам, особенно приглашения, иные послания светского характера отправлялись из Ферне за двумя подписями - месье де Вольтера и мадам Дени. Иногда она писала одна, по поручению дяди или просто вмешиваясь в его дела. И тон ее писем в этих случаях был достаточно властен.
   Мари-Луиза набралась внешнего лоска, однако ни разносторонних дарований, ни редчайшей образованности, пытливости ума, одержимости наукой, ни высокого строя души божественной Эмилии в ней при всем желании обнаружить было невозможно.
   Маркиза дю Шатле запирала рукописи Вольтера, чтобы их не украли, чтобы опасные сочинения, будучи изданы или распространяясь в списках, не привели автора снова в Бастилию. Мадам Дени его рукописи воровала или помогала воровать и продавать, нимало не заботясь об угрожающих последствиях. Кражу 1755 года - маркиз де Хименес не смог бы ни похитить, ни продать "Орлеанскую девственницу" без участия Мари-Луизы - Вольтер ей простил, как прощал и многое другое, хотя, придумывая ее несуществующие достоинства, не мог не видеть и недостатков обожаемой племянницы.
  Но, тем не менее, Дени скрасила последние дни Вольтера. Он умер 30 мая 1778 года, на 84-м году жизни.
  После смерти Вольтера Дени пробовала свои силы на сцене и в литературе, но без особенного успеха. Написала, между прочим, 5-актную комедию: "La coquette punie". На 68-м году она вторично вышла замуж.
  
  Источники: tonnel.ru
   Игорь Муромов. 100 великих любовников.
  
  
   ДМИТРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ВЕНЕВЕТИНОВ
  
  
  
  В четырнадцать лет он переводил Вергилия и Горация. В шестнадцать написал первое из дошедших до нас стихотворений. В семнадцать увлекался живописью и сочинял музыку. В восемнадцать, после года занятий, успешно сдал выпускные экзамены в Московском университете и вместе с друзьями основал философское общество. В двадцать впервые выступил в печати как литературный критик и был отмечен Пушкиным. В двадцать один - трагически ушел из жизни...
  "В нем ум и сердце согласились..."
   "Душа разрывается. Я плачу как ребенок", - писал Владимир Одоевский, выражая общее настроение. О юном поэте скорбели все - какая-то особенная несправедливость есть в ранней смерти. А друзья, знавшие обстоятельства его жизни, поговаривали, что умер он от несчастной любви...
  
  ЗИНАИДА ВОЛКОНСКАЯ
  
  
  С Зинаидой Волконской Дмитрия в 1825 году познакомил все тот же Одоевский. Московский дом княгини был хорошо знаком всем ценителям прекрасного. В своеобразную академию искусства превратила его очаровательная хозяйка. Умна, талантлива, красива, проста в обхождении, тонкая и внимательная собеседница - она заставила трепетать не одно влюбленное сердце. "Царицей муз и красоты" называл ее Пушкин.
  Встреча с Волконской перевернула жизнь Веневитинова - он влюбился со всей страстью двадцатилетнего поэта. Увы, безнадежно: Зинаида была старше его на 16 лет, и к тому же давно замужем, за братом будущего декабриста. И хотя тот был человеком для нее бесконечно далеким, но... кроме чувств есть еще и мнение света.
  Романтические прогулки по Симонову монастырю, задушевные разговоры - поэту дарован был всего лишь миг счастья... Пришел час, и Зинаида попросила о разрыве отношений, в знак вечной дружбы подарив Дмитрию кольцо. Простой металлический перстень, извлеченный на свет из пепла при раскопках Геркуланума... Друзья говорили, что Веневитинов никогда не расставался с подарком княгини и обещал надеть его или идя под венец, или стоя на пороге смерти. Кольцо стало для него талисманом, памятью о непреходящей любви:
   О, будь мой верный талисман!
   Храни меня от тяжких ран
   И света, и толпы ничтожной,
   От едкой жажды славы ложной,
   От обольстительной мечты
   И от душевной пустоты...
  
  Эта трогательная история XIX века лучше, чем многое другое, свидетельствует о романтической натуре и отзывчивом сердце поэта.
  
  
  
  Как все поэты, Веневитинов обладал даром пророчества. Предвидел он близкую свою кончину, провидческими оказались и строки, обращенные к перстню-талисману:
  
   Века промчатся, и быть может,
   Что кто-нибудь мой прах встревожит
   И в нем тебя откроет вновь...
  
  В 1930 году, когда ликвидировали Симонов монастырь, где был похоронен поэт, прах его перенесли на Новодевичье кладбище. Кольцо же извлекли из гроба и отдали в музей...
  
  ИСТОРИЯ ЕДИНСТВЕННОЙ ЛЮБВИ...
  
  Москва готовилась встречать траурный кортеж с телом императора Александра I, скончавшегося в Таганроге. От Серпуховской заставы до самого Кремля расчищали от сугробов дорогу, в витринах появились портреты покойного. На Кузнецком мосту шла торговля принадлежностями для траурного костюма. Можно было купить все - от платья из черного крепа до муаровой похоронной ленты.
  
  Утром 3 февраля золотая колесница, покрытая черным балдахином, въехала в первопрестольную.
  
  По обеим сторонам улиц от самой заставы до кремлевских ворот сплошной цепочкой стояли солдаты, причем, согласно секретному приказу, с заряженными ружьями. По городу усиленно муссировались слухи, будто во время проезда траурного кортежа произойдут выступления недовольных.
  
  Ничего подобного, однако, не случилось. Процессия мирно проследовала через город. Вместе с ней проделали путь и "архивные юноши". Им, служащим Архива коллегии иностранных дел, как и представителям других ведомств, ведено было в мундирах явиться к Серпуховской заставе. Отсюда попарно они со всеми шли за катафалком.
  
  Три дня город прощался с телом. Гроб был установлен в Архангельском соборе, где короновали и отпевали российских самодержцев. Один из "архивных юношей", Веневитинов, стоял неподалеку и потому хорошо видел, как дама в траурном платье, скрытая вуалью, подошла к гробу, поклонилась и положила венок из незабудок. Она показалась Дмитрию прекрасной и таинственной. Трудно было оторвать от нее взор. Она прошла мимо него, и Дмитрий, завороженный, не отрываясь, следил за ней глазами.
  
  - Кто эта дама с незабудками? - вырвалось у него тихо, словно спросил он самого себя.
  
  В ответ услышал от товарища по архиву:
  
  - Княгиня Зинаида Волконская.
  
  Лицо Дмитрия залилось краской. Вспомнил, что Одоевский как-то приглашал его к ней, да и другие "архивные юноши", он знал, регулярно бывали в известном на всю Москву доме, где вот уже более года жила княгиня.
  
  Спустя пару дней Владимир Одоевский - завсегдатай ее вечеров и обедов - привел Дмитрия в дом на углу Тверской и Козицкого переулка.
  
  Обеды Зинаиды Волконской - праздники не столько для желудка, сколько для души - славились на всю Москву, как, впрочем, и весь ее дом - оазис культурной жизни; академией искусств называли его современники. Шедевры, собранные здесь, словно бы продолжали самое хозяйку, отражали ее внутренний мир, полный поэтических стремлений. К ней тянулась вся Москва. И княгиня умела всех оценить и понять, ибо отличалась простотой и добросердечием, что, впрочем, не сделало ее счастливой в собственной жизни.
  
  Выйдя замуж накануне нашествия Бонапарта, она долгое время не получала от мужа известий из действующей армии и решила, что он убит. От переживаний буквально впала в умопомешательство и в припадке отчаяния прокусила себе верхнюю губу. Небольшой шрам остался у нее навсегда. Муж между тем благополучно возвратился с поля брани. Однако последующая жизнь с ним не задалась. Он был вполне comme il faut (фр. - отвечал требованиям приличия), но, как выяснилось, совершенно противоположных ей взглядов, с иными интересами, характером и, если хотите, иным темпераментом. Но даже самой себе она не призналась бы, что вышла замуж за человека, который духовно неинтересен. Жили они чаще всего розно, внешне соблюдая приличия, чтобы не дразнить свет и не давать повода для пересудов. На этом настаивала, прежде всего, сама княгиня. Но могла ли она найти себе ровню?
  
  Блистая красотой и грацией, ученостью и образованностью, сотканная из гармонии и тонких чувств, Волконская, несомненно, имела все права на пальму первенства среди русских женщин той эпохи. Коронованная вдохновением гениев - своих современников, она осталась жить в их стихах. Пушкин напишет о ней:
  
  Среди рассеянной Москвы,
  При толках виста и бостона,
  При бальном лепете молвы
  Ты любишь игры Аполлона.
  
  Царица муз и красоты,
  Рукою нежной держишь ты
  
  Волшебный скипетр вдохновений,
  И под задумчивым челом,
  Двойным увенчанным венком,
  И вьется и пылает гений...
  
  Ее образ запечатлен в воспоминаниях, в портретах, исполненных с натуры, в звуках старинных клавесинов, в грезах романтического XIX века.
  
  Сердце Дмитрия было полно чувством к княгине, а уста будто сковала печать молчания. Продолжая встречаться в свете, у нее в салоне, он, однако, не решался открыться. Только глаза, вопреки его воле, не могли скрыть того, что творилось в душе "архивного юноши". "Счастье в том, - мечтал он, - чтобы в других очах прочитать следы тех же чувств, подслушать сердце, бьющееся согласно с твоим сердцем".
  
  Поначалу она заметно смущалась под обжигающим его взглядом, тень смятения и тревоги появлялась на ее лице. Возможно, это и останавливало Дмитрия от признания. Разница в возрасте его не смущала. Он даже не задумывался об этом. А она? Ей казалось, что полтора десятка лет, разделяющие их, служат надежным барьером от опасного с его стороны шага.
  
  Веневитинов же начал замечать, что от встречи к встрече у него все больше и больше возникает, если можно так сказать, созвучие ума с княгиней, что они все лучше понимают друг друга. Оставалось лишь мечтать о созвучии чувств. Но в душе он уже знал, что отныне его муза может иметь лишь один облик - облик княгини Зинаиды; что именно она будет его вдохновительницей, единственной, кому он посвятит свой поэтический дар.
  
  Однажды он пригласил княгиню на прогулку в Симонов монастырь.
  
  Еще поутру заехал на Тверскую. Волконская, предупрежденная накануне, тотчас появилась, повергнув его в изумление: она была как никогда хороша и ослепительна.
  
  Темно-коричневое платье, отделанное тесьмой, удачно вписывалось в золотые краски осени и выгодно оттеняло ее каштановые локоны, выбивавшиеся из-под модной шляпки - "гаитской розы" в виде бледно-зеленого атласного чепца с ниспадающими черными страусовыми перьями. А плечи прикрывала огромная кашемировая шаль (на случай, если погода начнет хмуриться и похолодает).
  
  Ее прекрасные синие глаза излучали небесный свет, движения были грациозно-женственны, и вся она казалась какой-то неземной, улыбающейся феей, которая вот-вот улетит. У Дмитрия перехватило дыхание, и он почувствовал, что краснеет то ли от счастья, то ли от испытываемой неловкости: ему впервые довелось быть с княгиней тет-а-тет, а может быть, от мелькнувшей тщеславной мыслишки, что радом с ним сидит самая красивая женщина Москвы.
  
  Погода благоприятствовала поездке. Стояло дивное бабье лето. Напоенный ароматами трав и цветов воздух, не успевший после небывалой в тот год жары утратить свой терпкий настой, бодрил и пьянил. Сердце щемило.
  
  Пока ехали, Дмитрий начал рассказывать о своем замысле написать роман о молодом поэте и философе Владимире Паренском - так будут звать его героя.
  
  Она слушала, наблюдая за ним и невольно проникаясь восхищением. Ее приводил в восторг сам рассказчик, его проникновенный, музыкальный, чуть томный голос, громадные, опущенные длинные ресницы, сияющие умом глаза. В них угадывалась пылкая натура искателя истины, чутко-нежная душа, возлюбившая все прекрасное. Она понимала: этот молодой Адонис, наделенный незаурядным умом и многими талантами, давно уже сделался близким ей по духу; мужская же его стать, делавшая Дмитрия подобием изваянного из мрамора греческого бога, вызывала в ней какое-то неясное чувство. Подчеркнуто не придавая особого значения пылким взглядам, которыми поэт одаривал ее, княгиня все же не могла не отмечать их, но принимала как знак поклонения юноши красивой женщине - не более.
  
  Однако сейчас, в коляске, княгиня женским чутьем поняла, что приближается момент, когда долее не замечать этих пламенных взглядов станет невозможным. Припомнилось, как недавно кто-то в шутку, а, может быть, и нет, пытался ее предупредить, услужливо сообщив о злорадном шепотке, блуждавшем по московским гостиным, что-де у не первой молодости княгини объявился юный воздыхатель, нечто вроде Андре Шенье, давно в нее влюбленный, которому она оказывает нежную приязнь.
  
  Было ясно, что поведение Веневитинова, его пылкие взгляды не остались не замеченными в свете.
  
  ...Кругом простирались луга, засеянные поля, вдали темнел сосновый бор, и за ним на горизонте виднелась колокольня села Коломенского. По ту сторону реки на лугах паслись стада и доносились голоса пастушеских свирелей.
  
  Открывшаяся панорама сельской идиллии захватила восприимчивую к красотам природы Волконскую. И хотя этот северный пейзаж разительно отличался от обожаемого ею южного, итальянского ландшафта, лучезарно-волшебного, душа ее, склонная к романтической мечтательности, с восторгом созерцала открывшийся перед ней живописный вид.
  
  Уловив ее настроение и сам очарованный картиной райских кущ и полей, взволнованный близостью обожаемой женщины, Дмитрий продекламировал:
  
  ...Люблю я цвет лазури ясный;
  Он часто томностью пленял
  Мои задумчивые вежды
  И в сердце робкое вливал
  Отрадный луч благой надежды...
  
  Это было все равно, что признание, и княгиня прекрасно поняла его. Тем более что, произнося эти когда-то сочиненные строки, он смотрел ей в глаза взором, исполненным чистой любви. Не выдержав этого взгляда, она в замешательстве потупилась, а он, счастливый, готов был видеть в этом робкий ответ на его порыв и даже, быть может, обещание большего.
  
  Миновав главные ворота монастыря, коляска остановилась около соборной церкви. Только что отошла обедня, смолк оглашавший окрестности малиновым звоном благовест. На паперти появились, одетые в черное, богомольцы, неспешно покидавшие храм.
  
  Княгиня, посетовав на то, что опоздали к службе, и искренне об этом сокрушаясь, изъявила желание осмотреть обитель. Веневитинов, выполняя обязанности чичероне, занимал княгиню рассказом о местных достопримечательностях. Оставив позади двухэтажную трапезную, пройдя мимо погребов и кладовых, они вышли на монастырское кладбище, где Волконская обратила внимание на захоронения рода Татищевых, к которому по материнской линии она принадлежала.
  
  Неожиданно Веневитинов признался, что хотел бы здесь, под одной из берез или акаций, когда придет его час, найти вечный покой. Произнес он это достаточно серьезно, с каким-то даже, как ей показалось, отчаянием, за которым нельзя было не угадать чего-то такого, что его угнетало и мешало жить.
  
  Княгиня укорила Дмитрия за мрачное настроение и, взяв под руку, поспешно повела, как ребенка, с кладбища, точно опасаясь, что сию минуту осуществится желание, столь странно прозвучавшее в устах молодого, полного сил красавца. Однако в приступе внезапно охватившей его черной меланхолии усмотрела княгиня еще одно подтверждение блуждающего по гостиным слушка о тайном ее воздыхателе. И мысль, которую она с самого начала поездки гнала от себя, мысль о том, что это подстроенное пылким Адонисом свидание не кончится так просто для них обоих, повергла ее в смущение. Она заторопила с возвращением в Москву.
  
  Послышались раскаты приближающейся грозы. Со стороны Москвы надвигалась черно-лиловая туча. Заметно потемнело, поднялся ветер, тревожно зашумели березы. Надо было успеть вернуться к месту, где оставалась коляска. Едва отъехали, как очередной удар грома, казалось, прошелся прямо над ними. Княгиня вздрогнула, перекрестилась. При новом раскате от страха стиснула кулачки, прижав их один к другому на груди, и невольно прильнула плечом к Дмитрию. Как бы успокаивая, он взял ее за руку. Она не отняла ее. Так ехали некоторое время. Дождь монотонно барабанил по кожаному верху. Дмитрий молчал. И вдруг заговорил о том, что давно покорен ею, испытывает восторг перед ее божественной красотой, преклоняется перед умом, очарован талантами, грацией, голосом.
  
  Слова обжигали, сердце ее трепетало, краска стыдливости - эта ливрея добродетели - залила лицо. Едва слышно она прошептала: "Боже благости, помоги..." Он не дал ей договорить, припав горячим поцелуем к ее губам...
  
  На другой день вечером княгиня приняла Веневитинова с той благородной простотой, которая ему так нравилась в ней. К его удивлению, так же просто, без обиняков она заговорила о том, что есть препятствия, и он знает какие, не допускающие их соединения.
  
  - Общество могущественно, его влияние огромно, оно привносит слишком много горечи в ту любовь, которая им не признана.
  
  Ошеломленный таким поворотом, взволнованный, он не заметил, с каким трудом дались ей эти слова. Убеждая себя, она настаивала:
  
  - Ни вы, ни я - мы не сможем переделать свет.
  
  Он попытался было возразить: мол, надо слушаться своей души, следовать влечению сердца и не думать о пересудах. Но княгиня продолжала:
  
  - Вы молоды, Дмитрий, - она впервые назвала его так. - Время лучший врачеватель. Оно залечит ваши раны, наилучший в мире друг мой. Вам следует уехать, - услышал он по-матерински нежный голос Волконской. - Почему бы вам не перейти на службу в Петербург, к Нессельроде?
  
  - Есть разные лекарства от любви, но нет ни одного надежного, - ответил он словами известного афоризма.
  
  - Хотите, я помогу вам?
  
  Он показал жестом, что ему все равно. Она расценила это как согласие.
  
  - Вот и прекрасно. Я похлопочу, - с облегчением сказала она. - А сейчас... как знак моей дружбы и... залог сострадания, возьмите этот перстень, отрытый в пепле Геркуланума. Пусть он будет вашим талисманом. Храни вас Бог.
  
  Спустя некоторое время родятся строки его знаменитого стихотворения, обращенного к перстню:
  
  Ты был отрыт в могиле пыльной,
  Любви глашатай вековой,
  И снова пыли ты могильной
  Завещан будешь, перстень мой...
  
  Волконская энергично принялась устраивать судьбу Дмитрия. По здравом размышлении он и сам решил, что ему лучше всего оставить Москву: вдали от предмета своей любви он скорее излечится от сердечной хвори.
  
  ...При въезде в Петербург Веневитинова неожиданно арестовали. Как потом выяснилось, из-за того, что по просьбе Волконской он взял попутчиком некоего Воше, провожавшего княгиню Трубецкую в Сибирь к мужу - государственному преступнику, а теперь возвращавшегося в столицу. Власти не без оснований опасались, что он везет что-либо недозволенное, например, письма декабристов к родным, что запрещалось.
  
  Веневитинова подвергли унизительному обыску, допросу, продержав более суток в сыром, промозглом помещении. Вышел он оттуда простуженный, с кашлем и болью в груди, с настроением, хуже которого и не бывает.
  
  Он начал ходить в присутствие - его определили в Азиатский департамент. Но ни работа, ни светские развлечения не спасали от тоски по Москве, по родным, по княгине. Заглушая душевный надлом, он часто спрашивает в письмах: "Что происходит на вечерах у княгини Зинаиды? Поют ли там, танцуют ли?" Для него отныне надежда - лучшее наслаждение на земле, она разбудила его дремавшую музу. Он пишет несколько стихотворений, посвященных Волконской, в глубине души надеясь, что стихи вызовут ответный пламень в ее груди.
  
  Склонный к рефлексии, анализируя свои чувства и переживания, он приходит к меланхолическому выводу, что для человека поэтического сознания, человека мыслящего счастье невозможно. Тем более в холодном российском климате. Здесь у всех сочинителей одна судьба - терпеть от властей! И напоминает сам себе: Тредиаковский бит кнутом, Новиков посажен в крепость, Княжнин умер от пыток в тайной экспедиции, Радищев покончил с собой, а Батюшков покушался на самоубийство, Сумароков спился, Пушкин был сослан, Полежаев насильно отдан в солдаты. А Рылеев, Бестужев?
  
  Человек - суверенное существо, он стремится к свободной жизнедеятельности, к гармонии между собой и миром. Когда этого нет, когда нравственная основа жизни нарушена, наступает отчаяние, безысходность. Тогда, желая освободиться от раздирающей сердце тоски, мысль бьется в поисках ответа: чем наполнить пустоту души? Как быть дальше? В чем спасение?.. На него находят минуты полнейшего отвращения к жизни. Тревожат мысли о неизбежности трагического финала.
  
  ...Наступил март 1827 года. Занялась было весенняя погода. Светило солнце, капель выбивала веселые нотки.
  
  Здоровье Веневитинова между тем не улучшалось, напротив, несколько раз делался жар, врач определял лихорадку, укладывал в постель и пускал кровь. Она оказалась, по замечанию Федора Хомякова, истинно сочинительской, как чернила. Друзья просили его не перетруждать себя: болезненный вид Дмитрия по-прежнему вызывал беспокойство. На их встревоженные вопросы отвечал: "Тоска замучила меня".
  
  Он продолжал жить думами о Волконской - она стала, как он когда-то и предначертал себе, его музой, вдохновительницей, той, кому посвящал свои творения. Любовь поселилась теперь в его стихах, любовь безрадостная, мучительная, которую он тщетно пытался изжить.
  
  Любви волшебство позабыто,
  Исчезла радужная мгла,
  И то, что раем ты звала,
  Передо мной теперь открыто.
  
  Неожиданно ночами вернулись морозы, но днем воздух оставался по-весеннему сырым и промозглым.
  
  7 марта у Ланских, где он жил, состоялся бал с танцами. В одной из дам, как ему показалось, он узнал Волконскую. "Неужто, она здесь, в Петербурге?" - но тут же понял, что обознался. Не помня себя, он бросился к выходу, выбежал на крыльцо. Холод объял его. Не замечая стужи, подставил грудь сырому, колючему ветру. В голове вихрем пронеслось: "Зачем она врезалась в мое сердце, живет в памяти?! Зачем отравила все наслаждения жизни? И тот поцелуй, первый и последний, - зачем? Зачем питал надежды? Все пустое! Лучше умереть разом, как Вертер!"
  
  Кто-то заботливо набросил на его плечи шинель. Он обернулся. Рядом стоял Федор Хомяков.
  
  На другой день Веневитинов занемог жестокой простудой.
  
  Явился Егор Иванович Раух, доктор из Обуховской больницы. Поставил диагноз: воспалительная горячка. Прописал капли и положительно удостоверил, что пациент скоро поправится.
  
  Болезнь, однако, быстро прогрессировала. С каждым днем состояние Веневитинова делалось все хуже. Друзья не отходили от него, дежурили у постели. На шестой день был назначен консилиум. Собрались светила тогдашней медицины. Заключение врачей повергло всех в ужас: "Больному жить осталось день-два".
  
  8 ночь на 15 марта около больного дежурил Хомяков. В соседней комнате находились близкие друзья.
  
  Мерцала свеча на столике у кровати. Тусклый свет падал на пузырьки и флаконы. Пахло лекарствами, лампадным маслом.
  
  Под утро началась агония. Дмитрий сделал усилие и, стараясь говорить внятно, попросил похоронить его в Симоновом монастыре. Это были последние его слова.
  
  Источник: Автор: Роман Белоусов Сайт: Знаменитости
  
   ВЕРТИНСКИЙ АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ
  
  
  
  Журавли
  
  Здесь под небом чужим
  Я, как гость нежеланный.
  Слышу крик журавлей,
  Улетающих вдаль.
  Сердцу станет больней
  И как птиц караваны
  И в чужие края
  Провожаю их я.
  
  Вот всё ближе они
  И как - будто рыдают,
  Словно скорбную весть
  Они мне принесли.
  Из какого же вы
  Из далёкого края
  Прилетели сюда
  На ночлег журавли?
  
  Пролетают они
  Мимо скорбных распятий,
  Мимо древних церквей
  И больших городов,
  А вернутся они
  Им раскроют объятья.
  Это края родного
  Радостный сон.
  
  Холод, ветер и дождь,
  Непогода и слякоть.
  Вид угрюмых людей,
  Вид холодной земли.
  Ах, как больно душе,
  Сердцу хочется плакать.
  Перестаньте ж рыдать
  Надо мной журавли.
  
  А я знаю страну,
  Там, где солнце сияет,
  Зеленеют поля,
  Колосятся хлеба.
  Там улыбки друзей,
  Там меня понимают.
  То - любимый мой край,
  То - Россия моя!
  
  АЛЕКСАНДР ВЕРТИНСКИЙ И АЛЛА ЛАРИОНОВА
  
  Главный фильм Ларионовой - экранизация чеховского рассказа "Анна на шее" (1954), где актриса сыграла красивую, но бедную, Анюту, осознавшую, что ее красота стала предметом торга, и единственный выход - продать подороже. В роли князя в этом фильме снялся сам Александр Вертинский - обладатель аристократических манер и "княжеской" осанки. Вертинский и Ларионова прекрасно смотрелись вместе. Высшим проявлением сексуального влечения в кино той поры стала знаменитая чеховская фраза, произнесенная Вертинским с неподражаемым парижским прононсом: "Как я завидую этим цветам..." (имелся в виду букетик, приколотый к пеньюару Анюты).
  
  Вертинский был для нее живой легендой, сошедшим с небес божеством. Никогда прежде она не видела таких мужчин: он поразил воображение юной звезды врожденным аристократизмом, безукоризненными манерами, шармом и каким-то иным, несоветским, складом ума. Вертинский очень любил молодежь, и когда в его номере собиралась шумная компания, рассказывал многочисленные истории из своей жизни.
  По словам А. Вертинского, их роман закончился, не начавшись.
  
  ВЕРА ХОЛОДНАЯ
  
  Мало кто знает, что "открыл" первую звезду немого русского кино Веру Холодную - он, Александр Вертинский. Он первый заметил в скромной жене прапорщика демонически красивую женщину. И влюбился в нее пылко и безответно.
  
  
  
  Памятником этого увлечения стали его едва ли не самые популярные и сейчас романсы: "Ваши пальцы пахнут ладаном...", "Маленький креольчик", "За кулисами". Посвящая ей песенку "Маленький креольчик", он впервые придумал и написал на нотах: "Королеве экрана". Ещё многие песенки были посвящены ей, в том числе и "Ваши пальцы пахнут ладаном", но прочитав текст песни, Холодная потребовала снять посвящение. А через пару лет королева экрана умерла в Одессе от "испанки". Спустя несколько лет Вертинский узнал о смерти Веры Холодной и вернул посвящение.
  
  ВАШИ ПАЛЬЦЫ ПАХНУТ ЛАДАНОМ
  
  Ваши пальцы пахнут ладаном,
  А в ресницах спит печаль.
  Ничего теперь не надо нам,
  Никого теперь не жаль.
  И когда весенней Вестницей
  Вы пойдете в синий край,
  Сам Господь по белой лестнице
  Поведет Вас в светлый рай.
  
  Тихо шепчет дьякон седенький,
  За поклоном бьет поклон
  И метет бородкой реденькой
  Вековую пыль с икон.
  Ваши пальцы пахнут ладаном,
  А в ресницах спит печаль.
  Ничего теперь не надо нам,
  Никого теперь не жаль.
  
  РАИСА ПОТОЦКАЯ
  
  В ноябре 1920 года на пароходе "Великий князь Александр Михайлович", вместе с белыми офицерами, Александр Вертинский переправился в Константинополь, где начал снова давать концерты - в основном, в клубах "Стелла" и "Чёрная роза".
  
  Некоторое время спустя, купив греческий паспорт, который обеспечил ему свободу передвижения, Вертинский уехал в Румынию, где выступал в дешёвых ночных клубах и много гастролировал по Бессарабии перед русскоязычным населением. Позже певец говорил, что именно эмиграция превратила его из капризного артиста в трудягу, который зарабатывает на кусок хлеба и кров.
  
  Вскоре (по доносу некой кишинёвской актрисы, любовницы генерала Поповича, в бенефисе которой артист отказался выступить), Вертинский был обвинён в шпионаже в пользу СССР и выслан в Бухарест. Согласно другому источнику, недовольство у местных властей вызвала огромная популярность у русского населения песни Вертинского "В степи молдаванской", которая, как предполагалось, "разжигала антирумынские настроения".
  
  В 1923 году с импресарио Кирьяковым Вертинский переехал в Польшу, где ему был оказан прекрасный приём, за которым последовали многочисленные гастроли. В Сопоте Вертинский встретился с Ирен (Раисой Потоцкой, дочерью русских эмигрантов), своей первой женой; брак их вскоре распался. В начале семейной жизни Вертинский посвятил своей жене один из своих романсов - "Пани Ирена". После распада семьи в конце 1923 года Вертинский продолжил скитания один.
  
  Тогда же Вертинский обратился в советское консульство в Варшаве с просьбой о возвращении в Россию. Под прошением поставил положительную резолюцию советский посол в Польше П. Л. Войков, по совету которого Вертинский и предпринял эту попытку. Но в просьбе Вертинскому было отказано.
  
  ЛИДИЯ ЦИРГВАВА
  
  
  
  Ей было 17, когда она, служащая пароходства в Шанхае, с друзьями отправилась в кабаре послушать Вертинского, пластинки которого обожала. Александру Николаевичу был 51 год, и он должен был показаться девушке стариком, но она влюбилась в него с первого взгляда. В ее компании были знакомые Вертинского, и в перерыве выступления он подошел к их столику. Познакомились. "Садитесь, Александр Николаевич". Как он потом любил вспоминать: "Сел - и навсегда".
  
  Вертинский обрадовался, узнав, что она грузинка, и называл себя с тех пор "кавказским пленником". Лиду Циргвава в семье звали Лилей, но грузины не выговаривают звук "я", поэтому для грузинских друзей дома она была Лила. Александр Николаевич улыбнулся: "Я вас тоже буду звать Лилой, но и вы меня тогда зовите Сандро".
  
  
  
  Их роман развивался бурно, и вскоре Вертинский стал уговаривать Лилю стать его женой. Но ее мама и слышать об этом не хотела: артист, выступающий в кабаках, к тому же старше на 34 года! Дочь, по ее мнению, должна была познакомиться с каким-нибудь английским капитаном, выйти за него замуж и уехать в Великобританию. Лишь два года спустя, 26 апреля 1942 года, Вертинский повел под венец свою обожаемую Лилу.
  
  
  
   Отношения с тещей быстро наладились, и молодожены каждый день ходили к ней обедать. Как признается Лидия Владимировна, она и по сей день полная невежда в кулинарной области. Однажды, уже в Москве, она отважилась зажарить барашка. Попробовав то, что получилось, Александр Николаевич усмехнулся: "Никогда в жизни не ел таких вкусных мясных сухариков!" Так что страсть к приготовлению изысканных блюд у ее младшей дочери Анастасии - от бабушки и от папы (Вертинский любил и умел готовить, особенно салаты).
  
  Шанхай в то время был оккупирован японцами, галопировала инфляция, а Лиля была уже в положении, и было непонятно, как оплатить роды и услуги акушерок. Но Вертинский сообразил: на все свободные деньги он купил пять бутылей водки, а потом с удовлетворением следил за ростом цен на спиртное. Когда в июле 1943 года родилась их дочь Марианна, Александр Николаевич продал водку, и вырученных средств хватило, чтобы оплатить все счета.
  
  
  
  Лидия Владимировна, Александр Николаевич и их первенец - дочка
  
  В конце 1943 года Вертинские перебрались из Шанхая в Москву. Между прочим, Александр Николаевич не только взял с собой тещу (что было непросто), но и добился, чтобы вскоре к ним присоединилась ее мать. Так что зря родные Лили переживали насчет "неравного брака": муж трогательно заботился не только о ней, но и о ее родне.
  
  Одну из лучших своих песен Александр Вертинский посвятил жене:
  
  Надоело в песнях душу разбазаривать!
  И, с концертов возвратясь к себе домой,
  Так приятно вечерами разговаривать
  С своей умненькой, веселенькой женой.
  И сказать с улыбкой нежной, незаученной:
  "Ай ты, чижик мой, бесхвостый и смешной!
  Ничего, что я усталый и замученный,
  И немножко сумасшедший и больной.
  Ты не плачь, не плачь, моя красавица!
  Ты не плачь, женулечка-жена!
  В нашей жизни многое не нравится,
  Но зато в ней столько раз весна!"
  
  В Москве у них родилась дочь Настя, и Лидия Владимировна могла бы полностью уйти в семейные заботы. Но Александр Николаевич отлично понимал, что после его ухода у нее впереди будет целая жизнь, и заботился, чтобы эта жизнь оказалась счастливой. Он сосватал ее в кино, а главное - заставил учиться в Суриковском художественном институте. Это было мудро: после его кончины вдове даже не выплатили гонорар за последние 20 концертов, которые Вертинский дал в Ленинграде перед смертью, а пенсию девочкам назначили в 20 рублей, объяснив: "Рабочий стаж вашего мужа в СССР был всего 14 лет". Так что профессия Лидии Владимировне очень пригодилась. А замуж она больше не выходила - кто мог бы соперничать с ее единственным, незабываемым Сандро?
  Лидия Вертинская всегда была в тени своего великого мужа Александра Вертинского. Они счастливо прожили вместе 15 лет, у них родились две дочки, ныне знаменитые артистки Марианна и Анастасия. А когда Александра Николаевича не стало, Лидия Владимировна сделала все возможное, чтобы сохранить и донести до следующих поколений его бесценное наследие.
  
  Автор: Андрей Кулик
  
  
   Жизнь вдовы Александра Вертинского в опасности!
  
  
  
  Лидия Вертинская
  
  Актриса Лидия Вертинская, сыгравшая корыстную Анидаг в "Королевстве кривых зеркал" и птицу феникс в фильме "Садко", в апреле этого года отметила свое 89-летие. Семь лет назад она выпустила книгу "Синяя птица любви", посвященную своему знаменитому мужу - Александру Вертинскому. С тех пор Лидия Владимировна ни разу не давала интервью, не выходила в свет.
  
  Корреспонденты решили проведать ее, напросились к ней в гости и, увы, убедились, что актриса подвергает себя опасности.
  
  В квартире на Тверской улице Лидия Вертинская живет с 1943 года. Именно тогда ее мужу Александру Николаевичу советское правительство выделило это, тогда еще не обустроенное жилье.
  
  Поднимаюсь на самый верхний, девятый, этаж. Бросается в глаза, что рядом с квартирой Вертинской располагается лишь нотариальная контора, из которой почему-то доносится оглушительная музыка, которая наверняка мешает пожилому человеку. Нажимаю кнопку звонка и вскоре слышу лязганье ключей и обеспокоенный голос Лидии Владимировны: "Кто это? Что вам нужно? Кто вы?" Я отвечаю, что многочисленные поклонники переживают, как себя чувствует их любимая актриса. Услышав это, Вертинская сразу же открывает мне дверь.
  
  Пока я разуваюсь в небольшом коридорчике, Лидия Владимировна критически осматривает мой наряд - джинсы и кофту.
  
  - Вам так не холодно? - вежливо интересуется она.
  
  - Ну что вы, на улице ведь так жарко! - отвечаю я.
  
  - А я и не знала. Я уже давно не выходила на улицу, очень-очень давно, - рассеянно пожимает плечами Вертинская и ведет в кабинет.
  
  Надо ли говорить, что там царит настоящий культ знаменитого певца. На стенах - редкие фотографии из семейного архива, на столе - также его снимки, смешные статуэтки и дорогие домочадцам вещички. Стул, на котором сидел певец, обернут защитной пленкой, и кажется, здесь ничего не изменилось с тех пор, как не стало Александра Николаевича. Лидия Владимировна садится в кресло и подносит руку ко лбу.
  
  - Я очень давно не выходила на улицу, - говорит актриса. - Причины были. Одно время я так мучилась из-за повышенного давления! В это время я почему-то вспоминала свою маму бедную, она умерла здесь, в Москве и похоронена. На глаза актрисы вдруг наворачиваются слезы.
  
  - Не знаю, почему девочки не сообщили, что мама очень больна и мне надо приехать, - сокрушается Лидия Владимировна. - В то время я была в Шанхае, служила в конторе "Моллер и сыновья". Я не знала, что маме плохо, а приехав, спросила девочек, где мама. Они ответили, что она умерла. Я закричала: "Почему вы не дали мне знать?" Молчат. Сказали, у нее что-то было с желудком. Они такие... (вздох) считают, что необязательно... я все время им говорила... Пасха ведь прошла?
  
  - Да, прошла.
  
  - Так вот, я им говорила, давайте после Пасхи съездим на кладбище, я хочу увидеть могилу мамы и мужа. Надо посмотреть, может быть, надо привести в порядок ограду.
  
  Лидия Владимировна надолго о чем-то задумалась, а затем изрекла, говоря сама с собой: "Почему они не взяли документы? Надо было им сказать".
  
  Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я спрашиваю Вертинскую про симпатичного барашка, который стоит на самом видном месте на столе.
  
  - Ах, этот! - улыбается Лидия Владимировна. - Когда я была молоденькая и Александр Николаевич только за мной начал ухаживать, он купил в Шанхае в комиссионном магазине эту статуэтку, подарил мне и сказал, что я похожа на этого ягненка. В юности у меня были очень вьющиеся волосы. Ну, вылитый барашек!
  
  После этих слов актриса смотрит на свои портреты в юности. Лидия Владимировна была необыкновенной красавицей!
  
  Гордый профиль, великолепные, чуть раскосые глаза, от которых сходили с ума миллионы мужчин.
  
  - У меня было фотогеничное лицо, - скромно замечает Лидия Владимировна. - Поэтому меня приглашали сниматься в кино. Я ведь никогда не была актрисой, просто выучивала роль, приходила на репетиции.
  
  Вертинская пересаживается на низенькую тахту и просит присесть рядом с ней.
  
  - А знаете, на этом месте раньше рояль стоял, - улыбается Лидия Владимировна. - Он появился в нашем доме сразу после войны. Девочки, кстати, не любили на нем играть, для них это была мука мученическая. Они вообще росли шалуньями. В школу пошли уже здесь, в Москве. А что, сейчас так же учатся раздельно - девочки и мальчики?
  
  - Нет, сейчас все вместе. Вас часто вызывали в школу?
  
  - Меня никогда, как и Александра Николаевича. Моя мама ходила на собрания. Она умерла сравнительно недавно. Ой, она была категорически против моего брака с Вертинским! Наша разница в возрасте ее приводила в ужас. Но она так хотела приехать в Россию из Харбина, где мы жили, что вынуждена была согласиться на наш союз. Другого выхода не было. Не могли же мы поехать с ней вдвоем. Воображаю, в какое бы положение мы попали.
  
  - То есть брак с Вертинским был отчасти продиктован расчетом?
  
  - Ну что вы! - улыбается Лидия Владимировна. - У нас была такая любовь! Я родилась в Харбине, но после смерти отца долгое время жила в Шанхае со своей тетей. Мой папа был грузин с белой кожей, голубыми глазами, рыжеватыми волосами, его фамилия была... забыла... Циргвава! Папа получил в Грузии отличное образование, но в Харбине ему было трудно устроиться на работу. Думаю, именно эти трудности и подорвали его сердце. Когда папы не стало, мама написала моей крестной, и она забрала меня к себе в Шанхай. Там я ходила в английскую школу, там же встретилась с Александром Николаевичем.
  
  Голос Лидии Владимировна начинает дрожать, и она, видимо, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, встает и стирает пыль с идеально чистой фотографии любимого мужа.
  
  - Конечно, он мог бы прожить гораздо дольше, гораздо, - вздыхает она. - В этом "Гастроль-бюро", в труппе которого он был, их интересовали только деньги, там все были мошенниками! Александр Николаевич никогда не думал, что он, человек, который объездил с гастролями всю страну, будет получать у них так мало, у него ведь была самая низкая ставка. На все его претензии они говорили: "У вас нет никакого звания, потерпите!"
  
  - Тем не менее, Вертинский считался одним из самых обеспеченных певцов.
  
  - У него был администратор по фамилии Осипов, тоже жулик редкостный, который устраивал "левые" концерты, за них платили немного больше. Ах, мне его очень жалко, он был хорошим человеком, добрым, щедрым.
  
  - Кто вам сообщил о смерти Александра Николаевича в Ленинграде?
  
  - Мы с девочками тогда жили в Москве. Было одиннадцать часов вечера, как вдруг раздался звонок: "Лидия Владимировна, вы еще успеете, езжайте на вокзал, купите билет до Ленинграда! Александру Николаевичу плохо". Я разбудила маму, сказала, куда еду, она разволновалась страшно: "Давай лучше утром!" Но я ей сказала: "Нет, я должна!" В Ленинграде меня встречали два человека, которые и сообщили, что муж скоропостижно скончался.
  
  - Вероятно, вы по нему до сих пор скучаете...
  
  - Я уже привыкла. Сколько времени прошло. Он все время беспокоился: "Как ты будешь жить без меня?" Когда я забеременела во второй раз, он даже просил меня сделать аборт! Но я не захотела. Муж все убивался: "Ну как же ты будешь, если меня не станет! У тебя же мама на руках беспомощная".
  
  - Какой Вертинский был в быту? Какое у него было, например, любимое блюдо?
  
  - Он был очень непритязательный. У меня мама шикарно готовила.
  
  - А вы не готовили?
  
  - Нет (смеется), никогда. Я принималась, но у меня ничего не получалось, и все в доме - и мама, и Александр Николаевич - говорили: "Лилечка, ты лучше иди порисуй".
  
  - Видимо, вашему внуку Степану талант кулинара передался от прабабушки: он - известный ресторатор.
  
  - Анастасия вышла замуж за Никиту Михалкова? - удивленно спросила меня Вертинская. - Я думаю, этот брак так быстро расстроился, что я уже об этом и не помню. Я почему-то все время забываю: как этот город называется?
  
  - Москва.
  
  - Я жила тоже как будто в Москве. Но она по-другому называлась. Это, стало быть, Москва, а до Москвы город как назывался? Какой-то был город, большой, потом мы переехали сюда, мужу дали квартиру, правда, сначала какую-то паршивенькую, тесноватую.
  
  - Лидия Владимировна, вы смотрите свои старые фильмы? Недавно показывали ленту "Садко", где вы сыграли птицу феникс...
  
  - Правда? - удивилась Вертинская, а потом вдруг заговорила обеспокоенно. - А мне никто не сказал. Они (дочери) газеты не выписывают. А я не знаю, куда здесь идти, где почта. Я жила здесь, но забыла, где и что находится. Я иногда смотрю телевизор, там говорят, что нельзя оставлять квартиру, нужны засовы, замки надо вставлять хорошие, потому что кругом воруют. Грабители выслеживают, когда кто-то выходит из дома, а потом идут следом. Поэтому, когда я выхожу из дома, у меня в квартире обязательно кто-то остается.
  
  - Лидия Владимировна, дочери вас часто навещают?
  
  - Конечно, навещают, кажется, наверное...
  
  Состояние пожилой актрисы вызывает беспокойство. Лидия Владимировна в силу возраста многое забывает. Несмотря на то, что к ней, по ее словам, приходят помощницы, чтобы приготовить еду и прибраться в квартире, большую часть времени она одна. Если актриса почувствует себя плохо, позвать на помощь ей некого: соседей рядом нет. К тому же с памятью у нее явно очень плохо и она может просто забыть, как звонить в скорую. И это вполне вероятно, ведь она забывает даже, в каком городе живет... К тому же она так легко пускает чужих людей в квартиру.
  
  На прощание Лидия Вертинская попросила меня: "Вы не могли бы написать мне мой домашний номер? А то я его не знаю. И пишите большими цифрами. Я стала так плохо видеть". Я выполнила просьбу актрисы. Когда Вертинская закрывала за мной дверь, я услышала ее голос: "Надо еще на щеколду закрыть, а то не дай бог воры, воры проклятые пролезут"...
   Смелова Ирина, 2012 г
  
  
   ВЯЗЕМСКИЙ ПЁТР АНДРЕЕВИЧ
  
  
  
  
  Цитаты из произведений П.А.Вяземского
  
  ***
  Где в двух сердцах нет тайного сродства,
  Поверья общего, сочувствия, понятья,
  Там холодны любви права,
  Там холодны любви объятья!
  
  ("К мнимой счастливице", 1825)
  
  ***
  О женщины, какой мудрец вас разгадает?
  В вас две природы, в вас два спорят существа.
  В вас часто любит голова
  И часто сердце рассуждает. ...
  Вы совершенней ли иль хладнокровней нас?
  Вы жизни выше ли иль, как в избранный камень
  От Пигмальоновой любви, равно и в вас
  Ударить должен чистый пламень?
  
  ("К мнимой счастливице", 1825)
  
  ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
  
  "Разумеется, женский элемент, который нашел я в доме нашем, не праздно отозвался во мне и в молодом и впечатлительном сердце моем. Впрочем, по домашним преданиям, рано начал я быть Сердечкиным: именно Сердечкиным - в смысле более платонической, нежели материальной любви. Так вообще было со мною и после, и всегда. Но вот детская легенда моя. Когда ехали мы в Нижний Новгород, куда отец был назначен генерал-губернатором, незадолго до кончины императрицы, мы на дороге где-то и у кого-то остановились переночевать. В доме была дочка, которая, так гласит предание, очень мне понравилась и за которою я весь вечер ухаживал. Было мне тогда года четыре. На другой день, когда семейство наше собралось в дальнейший путь, ищут меня, а меня нет. Наконец отыскивают где-то под диваном, куда залез и запрятался я, чтобы не расставаться с маленьким моим кумирчиком. Не ясно помню этот романический эпизод, но домашние удостоверяли в правдивости его".
  
  П. А. Вяземский. "Автобиографическое введение"
  
   ВАРШАВСКИЙ ПЕРИОД
  
  "Несколько месяцев, по отъезде жены моей в Москву, оставался я, так сказать, холостым в Варшаве. Время было довольно глухое и больших собраний в городе не было. Хорошо мне знакомый Польский артиллерийский полковник, потерявший ногу на войне, Ледуховский был помолвлен на девице N. Он был очень добр и простосердечен. Однажды предлагает он мне познакомиться с невестою и старшею сестрою ее, также девицею и довольно взрослою. "Чувствую, прибавил он, что им должно быть скучно в постоянной беседе со мною: вы присутствием своим оживите наши однообразные вечера". Согласился я на предложение его, и с первого посещение водворился у них. Разумеется, на долю разговора со мною особенно выпала старшая сестра: чета влюбленных перешептывалась между собою. Не скажу, что сказал Пушкин обо мне и Татьяне в Онегине:
  
   К ней как-то Вяземский подсел
   И душу ей занять успел.
  
   Нет, ни я не занял души ее, ни она моей не заняла. Но мы с нею совершенно не то что платонически, а очень просто прозаически и целомудренно сблизились. Это была приязнь двух лиц, которые друг другу пришлись по нраву и угодили друг другу. Подобная приязнь отличается от других приязней тем, что одно из двух лиц должно быть непременно женского рода. Подобные перекрестные приязни имеют особенную уживчивость и прелесть. Накануне отъезда моего в Россию, шутя, спросил я ее: кого после меня выберет она себе в cavaliéro servente, и указал ей на молодого Англичанина, который только что приехал в Варшаву.-- Ошибаетесь, отвечала она: а если кто-нибудь из здешних мог бы решительно мне понравиться, то это Нессельроде. На другой день на прощание завтракали мы с ним. Я передал ему сделанное мне признание и, также шутя, пожелал ему счастия в раскрывающемся пред ним романе. Мой Нессельроде, который был уже далеко не первой молодости, покраснел до ушей, как пятнадцатилетний отрок, и с волнением сказал мне: "Как это странно! и мне она очень нравятся". - Тем лучше, отвечал я: по одной и той же дороге не мудрено вам будет сойтись. На этом мы расстались. Спустя некоторое довольно продолжительное время, получаю в Москве письмо от Нессельроде. Он напоминает мне наш прощальный завтрак, слова, мною ему сказанные, и уведомляет меня, что они решили участь его и что он помолвлен на девице N".
  
  П. А. Вяземский. "Автобиографическое введение".
  
  ВЕРА ФЁДОРОВНА ГАГАРИНА
  
  
  
  Старшая дочь генерал-майора Фёдора Сергеевича Гагарина и Прасковьи Юрьевны, урождённой княжны Трубецкой, во 2-м браке Кологривовой. Родилась в Яссах, куда, во время турецкого похода, последовала за мужем её мать. В 1794 году князь Гагарин был убит во время мятежа в Baршаве. Вера Фёдоровна получила воспитание под нежным попечением матери в Москве, куда Прасковья Юрьевна переселилась с малолетними детьми после смерти мужа. Вигель писал о Вере Фёдоровне: Не будучи красавицей, она гораздо более их нравилась... Небольшой рост, маленький нос, огненный, пронзительный взгляд, невыразимое пером выражение лица и грациозная непринужденность движений долго молодили ее. Смелое обхождение в ней казалось не наглостью, а остатком детской резвости. Чистый и громкий хохот ее в другой казался бы непристойным, а в ней восхищал; ибо она скрашивала и приправляла его умом, которым беспрестанно искрился разговор ее.
  
  В сентябре 1811 года в свете было объявлено о помолвке княжны Веры Гагариной с Петром Андреевичем Вяземским, а 18 октября 1811 года состоялась свадьба. Об их женитьбе сохранилось предание, записанное П. И. Бартеневым:
  
   В августе 1811 года у Прасковьи Юрьевны Кологривовой... собиралось молодое общество, и однажды одна из девиц бросила в пруд башмачок, а молодые люди, и в числе их князь Петр Андреевич, кинулись вылавливать из пруда кинутый башмачок. Князь Вяземский захлебнулся в пруду, а когда его вытащили, уже не в силах был возвратиться к себе домой... а должен был лечь в постель в доме Кологривова. За ним, разумеется, ухаживали, и всех усерднее княжна Вера. Это продолжалось несколько времени и разнеслось между знакомыми. Кологривов объявил настойчиво, что для прекращения сплетен невольный их гость должен жениться на княжне Вере. Свадьба состоялась... причем князь венчался сидя в кресле...
  
  Супруги жили дружно, несмотря на многочисленные увлечения Петра Андреевича. Поэт посвятил жене несколько стихотворений, самое известное из которых - "К подруге" (1812). Имя Веры Фёдоровны неразрывно связано с литературным кругом, группировавшимся вокруг её мужа. Она была другом Жуковского и находилась в родственной связи с семейством Карамзиных.
  
  В 1824 году в Одессе княгиня Вера познакомилась с А. С. Пушкиным. Между ними довольно быстро установились дружеские и доверительные отношения, сохранившиеся до конца жизни поэта, полушутливо Вяземская называла его "приёмным сыном". Письма княгини Веры к мужу из Одессы - один из источников сведений о Пушкине в период его южной ссылки. О поэте она писала: ...я считаю его хорошим, но озлобленным своими несчастьями; он относится ко мне дружественно, и я этим тронута; он приходит ко мне даже когда скверная погода, несмотря на то что, по-видимому, скучает у меня, и я нахожу, что это очень хорошо с его стороны. Вообще он с доверием говорит со мной о своих неприятностях и страстях.
  
  С Вяземской поэт делился своими тайными планами бегства за границу, и она обещала ему в этом деле свою помощь. Известны шесть писем Пушкина к Вере Фёдоровне, он называл её "доброй и милой бабой", "княгиней-лебедушкой". В апреле 1830 года Пушкин писал ей: Моя женитьба на Натали... решена, а Вас, божественная княгиня, прошу быть моей посаженной матерью.
  
  Последние двадцать лет жизни Вяземские жили в основном за границей. Уход за мужем, переписывание его рукописей были непрестанным занятием Веры Фёдоровны. Граф С. Д. Шереметев, муж её внучки, вспоминал: В своей неизменной, хотя и странствующей обстановке, среди мягких старомодных кресел, с неизбежным столиком для вышивания и с клубками шерсти, с шитыми занавесами, с опахалом или подушками, с памятною всем тростью в руках и в старомодном чепце, который она охотно снимала среди оживленного разговора, полная юношеского пыла, неподдельной веселости и остроумия, с своею чистою, старомосковскою русскою речью, с выходками и вспышками резвого и нестареющего ума, - княгиня Вера Фёдоровна была цельным типом старого Московского допожарного общества. Она кипятилась и негодовала, в то же время заливалась своим заразительным хохотом, следя за всем и живя в постоянном и разнообразном общении со множеством лиц; она принимала у себя запросто августейших посетителей разных стран с одинаковою непринужденностью и своеобразной простотою, не чуждою глубокого знания человеческих слабостей и придворного быта, и всех очаровывала блеском своего свежего, неувядаемого ума.
  
  Последние годы Вяземская провела в Баден - Бадене. Зять её, графа Валуев, называл её львицей Бадена. В 1878 году Вера Фёдоровна овдовела, не имея сил, чтобы перебраться на житьё в Россию, она приехала на железную дорогу, увозившую в Петербург тело князя, и приказала поставить в вагон гроб с останками их дочери Надежды, скончавшейся в 1840 году в Баден - Бадене. Там же Вяземскую навещал престарелый император Вильгельм, которого она принимала уже лежа.
  
  Вера Федоровна Вяземская скончалась в возрасте 95 лет в Баден - Бадене - городе, в котором за 8 лет до нее умер муж, за 14 лет - внук, а за 46 лет - дочь. Похоронили её в Петербурге на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры рядом с могилой мужа.
  
  
   МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН И ЕГО ЖЕНЩИНЫ
  
   Маргарита Васильевна Сабашникова (1882-1973)
  
  
  
  Дочь преуспевающего чаеторговца, она носила известную в России фамилию: Сабашникова. Ее двоюродные дяди, Михаил и Сергей, стали основателями издательства, завоевавшего высокий авторитет по всей России. В числе авторов его оказался и Максимилиан Волошин - поэт, художник, литературный критик, переводчик. А еще - неутомимый путешественник, пешком исходивший пол-Европы.
  
  "Для того чтобы вполне узнать страну, - утверждал он, - необходимо ощупать ее вдоль и поперек подошвами собственных сапог".
  
  Особенно много подошв стер он на мостовых Парижа, бывать в котором очень любил. Сюда же приехала под присмотром тети молодая незамужняя красавица Маргарита Сабашникова, занимавшаяся живописью и иконописью. Волошин тотчас взял ее под свое покровительство.
  
  "Каждое утро, - вспоминала впоследствии Маргарита Васильевна, - являлся Макс Волошин и водил меня в музеи, церкви, в мастерские художников..."
  
  Об этой паре оставила свои воспоминания литератор Евгения Герцык:
  
  "Пышноволосый, задыхающийся в речи от спешки все рассказать, все показать, все воспринять. А рядом с ним тоненькая девушка с древним лицом брезгливо отмечает и одно и другое, сквозь все ищет единого пути и ожидающим и требующим взглядом смотрит на него..."
  
  Я ждал страданья столько лет
  Всей цельностью несознанного счастья.
  И боль пришла, как тихий синий свет,
  И обвилась вкруг сердца, как запястье.
  
  Эти стихи открывают цикл, латинское название которого переводится на русский язык как "Святая горечь любви". С полным правом его можно назвать "сабашниковским" циклом - это признавал и сам поэт.
  
  "Все, что я написал за последние два года, все было только обращением к Маргарите Васильевне".
  Я вся - тона жемчужной акварели,
  Я бледный стебель ландыша лесного,
  Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,
  Я изморозь зари, мерцанье дна морского...
  
  Решение выйти за Макса Маргарита приняла, не посоветовавшись с родителями, и больше всего опасалась гнева матери. 12 апреля 1906 года Маргарита Сабашникова и Максимилиан Волошин обвенчались в Москве в церкви Св. Власия и через два дня уехали в Париж.
  
  
  
  Интересное свидетельство об этой паре оставила Марина Цветаева. Со слов матери поэта она писала:
  
  "Макс тогда только что женился, и вот приезжает в Коктебель с Маргаритой, а у нас жила одна дама с маленькой девочкой. Сидим все, обедаем. Девочка смотрела, смотрела на молодых... и громко шепнула матери: "Мама! Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?"
  
  "Не царевич я!" - признавался Волошин в одном из посвященных Маргарите стихотворений.
  
  Вернувшись из продолжительного свадебного путешествия и летнего отдыха в Коктебеле, супруги Волошины поселились в Петербурге на Таврической улице. Это был дом, который хорошо знала вся столичная художественная элита. В историю русской культуры он вошел как Башня поэта-символиста Вячеслава Иванова, жившего с женой на последнем этаже. По средам в Башне собирались актеры и философы, музыканты и художники. Тут бывали Комиссаржевская, Мейерхольд, Бердяев... Попасть на "ивановские" среды считалось большой честью. Но если большинству гостей приходилось съезжаться для этого со всех концов огромного города, то Волошины просто поднимались этажом выше.
  
  "Она, как и мы, пришла сюда из патриархального уюта, - вспоминала о Маргарите Е. Герцык, - еще девочкой-гимназисткой мучилась смыслом жизни, тосковала о Боге и, как мы, чужда пошиба декадентских кружков; наперекор модным хитонам, ходила чуть ли не в английских блузках с высоким воротничком. И все же я не запомню другой современницы своей, в которой так полно бы выразилась и утонченность старой расы, и отрыв от всякого быта, и томление по необычно прекрасному... Старость ее крови с Востока: отец из семьи сибирских золотопромышленников, породнившихся со старейшиной бурятского племени. Разрез глаз, линии немножко странного лица Маргаритиного будто размечены кисточкой старого китайского мастера..."
  "Дивная у меня появилась подруга: Сабашникова, художница, талантливая портретистка. Она жена Волошина; странное, поэтическое, таинственное существо пленительной наружности. Она пришла писать мой портрет, и тоже в красном и оранжевом..." - сообщала своей приятельнице Лидия, жена Вячеслава Иванова.
  
  А сам Вячеслав вел с Маргаритой длинные беседы - о поэзии, о религии, о культуре; учил ее греческому языку и законам стихосложения.
  
  Иванов написал "Золотые завесы" - шестнадцать сонетов, в самих созвучиях которых было зашифровано имя Маргариты. Куда было этим тяжеловесным и заумным плетениям словес до стихотворений Волошина!
  
  Таинственная светится рука
  В девических твоих и вещих грезах,
  Где птицы солнца на янтарных лозах
  Пьют гроздий сок, примчась издалека.
  И тени белых конниц - облака -
  Томят лазурь в неразрешенных грозах,
  И пчелы полдня зыблются на розах
  Тобой не доплетенного венка...
  
  "Скоро мне стало ясно, что Вячеслав меня любит, - вспоминала Сабашникова. - Я сказала об этом Лидии, прибавив: "Я должна уехать". Лидия же в этой истории повела себя довольно необычно. Никаких сцен ревности, никаких упреков. "Ты должна выбирать, - якобы сказала она, - ты любишь Вячеслава, а не его". "Да, - подтверждала Сабашникова, - я любила Вячеслава, но эта любовь была такова, что я не понимала - почему Макс должен быть из нее исключен".
  "Мне обидно и больно, как ребенку, что меня не встретили, меня не ждали, - откровенничал Волошин в дневнике. - Мне хотелось бы видеть только ее, говорить только о ней... Милая моя девочка, милая зайка. Я сам должен толкнуть ее к окончательному шагу".
  
  Мы заблудились в этом свете.
  Мы в подземельях темных. Мы
  Один к другому, точно дети,
  Прижались робко в безднах тьмы.
  По мертвым рекам всплески весел;
  Орфей родную тень зовет.
  И кто-то нас друг к другу бросил,
  И кто-то снова оторвет...
  Бессильна скорбь. Беззвучны крики.
  Рука горит еще в руке.
  И влажный камень вдалеке
  Лепечет имя Эвридики
  (М. Волошин).
  
  Маргарита время от времени виделась с оставленным мужем, бывала у него в Коктебеле...
  
  Ее отношения с Ивановым не сложились. Овдовев, он женился все-таки не на Маргарите Васильевне, а на собственной своей падчерице, напоминавшей ему покойную жену. А Сабашникова пошла по жизни одна. Как и следовало ожидать. "Все было возвышенно, но все - мимо жизни", - весьма точно сказала о ней Е. Герцык.
   Во время Первой мировой войны Маргарита Васильевна жила в Швейцарии, а после Февральской революции вернулась в Россию. В Германию она уехала в конце 1922 года, занималась там религиозной и светской живописью. Ее стихи, написанные под влиянием увлечения Вячеславом Ивановым и его теорией дионисийства, были опубликованы в одном из альманахов. В 1913-м вышла книга Сабашниковой "Святой Серафим", представляющая популярное изложение биографии знаменитого русского святого, деяния которого послужили основой для одноименной поэмы М. Волошина.
  
   Из серии "Жены и родственницы знаменитых людей"
  
   Любовные многоугольники Максимилиана
  
  Он даже внешне был чудаковат: маленького роста, но очень широк в плечах и толст, буйная грива волос скрывала и без того короткую шею. В литературных гостиных острили: "Лет триста назад в Европе для потехи королей выводили искусственных карликов. Заделают ребенка в фарфоровый бочонок, и через несколько лет он превращается в толстого низенького уродца. Если такому карлику придать голову Зевса, да сделать женские губки бантиком, получится Волошин". Макс внешностью своей гордился: "Семь пудов мужской красоты!", - и одеваться любил экстравагантно. К примеру, по улицам Парижа расхаживал в бархатных штанах до колен, накидке с капюшоном и плюшевом цилиндре - на него вечно оборачивались прохожие.
  Круглый и легкий, как резиновый шар, он "перекатывался" по всему миру: водил верблюжьи караваны по пустыне, клал кирпичи на строительстве антропософского храма в Швейцарии... При пересечении границ у Волошина частенько возникали проблемы: таможенникам его полнота казалась подозрительной, и под его причудливой одеждой вечно искали контрабанду.
  Женщины судачили: Макс так мало похож на настоящего мужчину, что его не зазорно позвать с собой в баню, потереть спинку. Он и сам, впрочем, любил пустить слух о своей мужской "безопасности". При этом имел бесчисленные романы. Словом, Волошин был самым чудаковатым русским начала ХХ века. В этом мнении сходились все, за исключением тех, кто знал его мать...
  
   Жена из алебастра
  
  В кругу богемы ее звали Аморя, но все же она не могла считаться вполне богемной барышней. Одевалась, во всяком случае, в строгие юбки и английские блузы с высоким воротником. И не имела любовников. Может быть, ей просто не хватало смелости... Она только что вырвалась и дома своего отца, богатого чаеторговца, чтобы посвятить себя живописи. Грезила о безграничной свободе, испепеляющих страстях.
  Воплощением всего этого Аморе показался Макс, с его немыслимыми нарядами и вечными провокациями. Его же подкупили ее золотые ресницы и чуть ощутимая "бурятчинка" (Аморя гордилась, что ее прадед был шаманом, и всюду возила с собой его бубен). Роман начался в Париже - оба слушали лекции в Сорбонне. "Я нашел Ваш портрет", - сказал Макс и потащил Аморю в музей: каменная египетская царевна Таиах улыбалась загадочной амориной улыбкой. "Они слились для меня в единое существо, - говорил друзьям Макс. - Каждый раз приходится делать над собой усилие, чтобы поверить: Маргарита - из тленных плоти и крови, а не из вечного алебастра. Я никогда еще не был так влюблен, а прикоснуться не смею - считаю кощунством!". "Но у тебя же хватит здравомыслия не жениться на женщине из алебастра?", - тревожились друзья. Но Макс слишком любил свой Коктебель! Он пересылал туда все, что, на его взгляд, стоило восхищения: тысячи книг, этнические ножи, чаши, четки, кастаньеты, кораллы, окаменелости, птичьи перья... Словом, сначала Макс отправил в Коктебель копию с изваяния Таиах, а потом...
  
  ...Обвенчавшись, сели на поезд. Трое суток до Феодосии, потом - на извозчике по кромке моря. Подъезжая к дому, Маргарита увидела странное бесполое существо в длинной холстяной рубахе, с непокрытой седой головой. Оно хриплым басом поприветствовало Макса: "Ну, здравствуй! Возмужал! Стал похож на профиль на Карадаге!". - "Здравствуй, Пра!", - ответил Волошин. Маргарита терялась в догадках: мужчина или женщина? Кем приходится мужу? Оказалось, матерью. Впрочем, обращение "Пра", данное Елене Оттобальдовне кем-то из гостей, шло ей необычайно.
  Макс и сам, приехав домой, облачился в такой же хитон до колен, подпоясался толстым шнуром, обулся в чувяки, да еще и увенчал голову венком из полыни. Одна девочка, увидев его с Маргаритой, спросила: "Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?". Маргарита смутилась, а Макс залился счастливым смехом. Так же радостно он смеялся, когда местные болгары пришли просить его надевать под хитон штаны - мол, их жены и дочери смущаются.
  
  Дом-музей Максимилиана Волошина. Коктебель
  В Коктебель потянулись богемные друзья Макса. Волошин даже придумал для них имя: "Орден Обормотов", и написал устав: "Требование к проживающим - любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь дома". Каждого отъезжающего гостя "обормоты" провожали коллективной песней и вздыманием рук к небу. Каждого вновь прибывшего - розыгрышем. К примеру, приехал человек, хочет по-людски поздороваться, а всем не до него: ловят какую-то даму, убежавшую к морю, топиться. "Ищите спасательный круг!", - басит Пра, не выпуская из рук вечной папироски и спичечницы из цельного сердолика. По комнате летают какие-то подушки, книги. Наконец, утопленницу приносят - она без сознания, но одежда на ней сухая. Тут только ошеломленный гость начинает понимать, что тут все - вздор на вздоре. "Макс, ради Бога, в следующий раз никаких комедий", - умоляют на прощание гости. "Ну что вы, я и сам от них устал", - хитро улыбается Волошин.
  На вкус Маргариты, все это было как-то мелко. Ведь даже россказни про отрицание Пушкина, одну пижаму на двоих и право первой ночи оказались неправдой! Возможно, эти слухи распускал сам Макс... Такой необычайный, такой свободный от предрассудков, на деле он только валял дурака, или бродил по горам со своим мольбертом. Тем временем из Петербурга доходили смутные вести о том, как символисты строят новую человеческую общину, где Эрос входит в плоть и кровь... В общем, решено было ехать в Петербург. Поселились на Таврической, в доме номер 25. Этажом выше, в полукруглой мансарде жил модный поэт Вячеслав Иванов, по средам здесь собирались символисты. Макс принялся бурно декламировать, спорить, цитировать, Аморя же вела тихие разговоры с Ивановым: о том, что жизнь настоящей художницы должна была пронизана драматизмом, что дружные супружеские пары не в моде и достойны презрения. Однажды Лидия, жена Иванова, сказала ей: "Ты вошла в нашу с Вячеславом жизнь. Уедешь - образуется пустота". Решено было жить втроем. А Макс? Он лишний, и должен катиться в свой Коктебель, разгуливать там в хитоне, раз уж ни на что более смелое его не хватает...
  Макс Аморю не осуждал и ни к чему не принуждал. На прощание он даже прислал Иванову новый цикл своих стихов - тот, впрочем, отозвался о них с большой резкостью. Лишь самые близкие знали: Макс не столь толстокож, каким хочет казаться. Вскоре после расставания с женой он писал своей кузине: "Объясните же мне, в чем мое уродство? Всюду, и особенно в литературной среде, я чувствую себя зверем среди людей - чем-то неуместным. А женщины? Моя сущность надоедает им очень скоро, и остается только раздражение"...
  ...А "семьи нового типа" у Маргариты с Ивановыми так и не получилось. Взрослая дочь Лидии от первого брака - белокурая бестия Вера - очень скоро заняла ее место в "тройственном союзе". А, когда Лидия умерла, Вячеслав женился на Вере. Нежной Аморе оставалось только писать бесконечные этюды к задуманной картине, в которой Иванов изображал Диониса, а она сама - Скорбь. Картина так никогда и не была закончена.
  После расставания с Маргаритой Макс горевал недолго. Нет Амори - есть Татида, Маревна, Вайолет - синеглазая, ирландка, бросившая мужа и помчавшаяся за Волошиным в Коктебель. Но все это так, мимолетные романы.
  Маргарите Васильевне Сабашниковой
  
  Я ждал страданья столько лет
  Всей цельностью несознанного счастья.
  И боль пришла, как тихий синий свет,
  И обвилась вкруг сердца, как запястье.
  
  Желанный луч с собой принес
  Такие жгучие, мучительные ласки.
  Сквозь влажную лучистость слез
  По миру разлились невиданные краски.
  
  И сердце стало из стекла,
  И в нем так тонко пела рана:
  "О, боль, когда бы ни пришла,
  Всегда приходит слишком рано".
   Ирина Лыкова
   ЕЛИЗАВЕТА ДМИТРИЕВА
  
  Может быть, только одна женщина зацепила его всерьез. Елизавета Ивановна Дмитриева, студентка Сорбонны по курсу старофранцузской и староиспанской литературы. Хромая от рождения, полноватая, непропорционально большеголовая, зато мила, обаятельна и остроумна. Гумилев пленился первым. Он и уговорил Лилю ехать на лето в Коктебель, к Волошину.
  В толпе гостей Николай и Лиля бродили за Максом по горам, тот то и дело останавливался, чтобы приласкать камни или пошептаться с деревьями. Однажды Волошин спросил: "Хотите, зажгу траву?". Простер руку, и трава загоралась, и дым заструился к небу... Что это было? Неизвестная науке энергия, или очередная мистификация? Лиля Дмитриева не знала, но максово зевсоподобие сразило ее. И, увидев каменный профиль на Карадаге, справа от Коктебеля, она не слишком удивилась: "Волошин, это ведь ваш портрет? Хотела бы я видеть, как вы это проделали... Может быть, специально для меня запечатлеете свой лик еще раз - слева от Коктебеля, под пару первому?" "Слева - место для моей посмертной маски!", - патетически воскликнул Макс. Сама Пра (Елена Оттобальдовна) поощрительно улыбалась, вслушиваясь в их диалог. Мог ли Волошин не влюбиться в Лилю после этого? Получив отставку, Гумилев еще с неделю пожил у Волошина, гулял, ловил тарантулов. Затем написал замечательную поэму "Капитаны", выпустил пауков и уехал.
  
  
  
  Волошин женился бы на Лиле сразу, но сначала нужно было развестись с Сабашниковой, а это оказалось делом непростым и долгим. Что ж! Влюбленные готовы были ждать. Под влиянием Макса Лиля принялась писать стихи - все больше по старофранцузским и староиспанским мотивам, о шпагах, розах и прекрасных дамах. Решено было ехать публиковаться в Петербург, к приятелям Волошина, возглавлявшим модный журнал "Апполон". Гумилев, кстати, тоже был одним из редакторов "Апполона". И сделал все, чтобы конверт со стихами Дмитриевой журнал вернул нераспечатанным. Оказалось, он так и не простил свою неверную возлюбленную. Все это стало завязкой великой мистификации, придуманной и срежиссированной Максом Волошиным.
  
  
  В один прекрасный день главный редактор "Аполлона" Сергей Маковский получил письмо на надушенной бумаге с траурным обрезом. Девиз на сургучной печати гласил: "Горе побежденным". В письме были стихи - о шпагах, розах и прекрасных дамах - подписанные таинственным именем: Черубина де Габриак. Обратного адреса на конверте не было. "Католичка, полуиспанка-полуфранцуженка, аристократка, очень юная, очень красивая и очень несчастная", - сдедуктировали в "Апполоне". Особенно заинтригован был сам Маковский. "Вот видите, Максимилиан Александрович, - в тот же вечер говорил он Волошину, показывая стихи Черубины - среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!" А вскоре таинственная Черубина позвонила Маковскому, и начался головокружительный телефонный роман. Влюбился не только Маковский, который хотя бы слышал голос Черубины, но и художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Гумилев, Волошин (по крайней мере, он так говорил), весь Петербург! Когда Черубина сказала по телефону, что опасно больна, на первых страницах газет появились сводки о состоянии ее здоровья. Когда, выздоровев, отправилась к родне во Францию, билеты на Парижский поезд были раскуплены в считанные часы. Так же как и яд в аптеках, когда Черубина, вернувшись в Петербург, по настоянию своего исповедника-иезуита дала обет постричься в монахини. Если учесть, что Черубину никто никогда не видел - истинное безумие!
  Были у таинственной поэтессы и недоброжелатели. К примеру, Елизавета Дмитриева, жившая в Петербурге почти затворницей, умудрялась распространять меткие эпиграммы и пародии на Черубину де Габриак. Считалось, что Лиля просто страдает от ревности. Мстительный Гумилев торжествовал. И, чтоб сделать ей еще больнее, принялся повсюду говорить о Дмитриевой непристойности. Одну из них услышал Волошин, и отвесил Гумилеву пощечину. Кто бы мог ожидать рукоприкладства от вечно добродушного, толстокожего Макса...
  Настоящие дуэльные пистолеты нашли с трудом, и такие старые, что вполне могли помнить Пушкина с Дантесом. За семьдесят лет Петербург отвык от дуэлей, и поединок поэтов - чудом кончившийся бескровно - в газетах назвали водевильным. Полиция раскрыла это дело, обнаружив на Черной речке галошу одного из секундантов. Так трагедия превратилась в фарс.
  Не успел Петербург обсудить подробности скандальной дуэли Волошина с Гумилевым, как грянула новая сенсация: Черубины де Габриак не существует! Елизавета Дмитриева, выслушав очередной упрек в несправедливости, проговорилась: "Черубина - это я". Оказалось, автор ее писем в "Апполон" - Волошин. Он же сочинил сценарий телефонных разговоров Черубины с Маковским. И болезнь, и Париж, и исповедника-иезуита, и даже вражду Черубины с Дмитриевой - все это придумал Макс. Он учел все - кроме того, что его обожаемая Лиля сама отравится сладким ядом коленопреклоненной любви Маковского.
  Они даже попытались встретиться - Маковский увидел, как некрасива его Черубина, и все было кончено. Но и от Макса Лиля ушла. Она сказала, что не может больше писать стихов, не может и любить - и это месть Черубины...
  
   Трагическая любовь Максимилиана Волошина и Николая Гумилева
  
  Эта дуэль состоялась на печально известной Черной речке, где Дантес стрелял в Пушкина. Только 72 года спустя. Как и в первый раз, из-за женщины. Тогда судьба сберегла двух знаменитых поэтов - Максимилиана Волошина и Николая Гумилева. Второй позже все-таки умер от пули, а Волошин скончался 80 лет назад - 11 августа 1932 года.
  
  Что нашли в ней Николай Гумилев и Максимилиан Волошин - трудно понять. Лиза Дмитриева была девушкой образованной, училась в Сорбонне на курсе старофранцузской и староиспанской литературы. Она прихрамывала от рождения, имела полноватую и непропорциональную фигуру: ее голова смотрелась несоразмерно большой по отношению к телу. Но при этом поражала остроумием и привлекала обаянием.
  
  Один из друзей поэтов сказал о ней, что хорошенькой ее назвать было нельзя, но от Лизы исходили особые флюиды, которые вызывали у многих мужчин сексуальные фантазии.
  
  Первым ею пленился Гумилев. Он и привез на свою беду Лизоньку в Коктебель, в гости к Волошину.
  
  О Максимилиане ходили разного рода сплетни. Говаривали, будто он завел право первой ночи с любой гостьей. Якобы женщин, бывающих в его доме, он заставлял надевать "полпижамы": одна должна была разгуливать по Коктебелю лишь в штанах на голое тело, другая - только в блузе...
  
  Максимилиан Волошин и выглядел чудаком: маленького роста, широкий в плечах, толстоватый, с гривой волос на голове. Максимилиан шутил про свою внешность: "Семь пудов мужской красоты!" А женщины говаривали, что он мало похож на настоящего мужчину и его не зазорно позвать с собой в баню потереть спинку. Волошин пользовался этим и, распуская слухи о своей мужской "безопасности", крутил романы.
  
  Соблазнить Лизу ему не стоило труда. Он поразил ее фокусом. Спросил: "Хотите, зажгу траву?" И, о чудо! Только дотронулся до былинки, как трава вспыхнула. Николай Гумилев очень скоро получил отставку и уехал, почувствовав себя лишним. А у Волошина с Лизой закрутился роман.
  
  ...Однажды Волошин прогуливался с Андреем Белым по берегу моря. Увидев трупик ската, они принялись фантазировать. Белый нашел в его формах сходство с монашеским одеянием. Он же придумал ему фамилию - де Габриак, решил, что пусть это будет женщина по имени Черубина. А потом приятели задумались: а какие стихи могла бы писать такая женщина? И принялись их сочинять. Творение отправили в журнал "Аполлон". Там тогда работал Гумилев. Николай очаровался стихами и их автором. Он прислал Черубине пламенное объяснение в любви. Тогда шутники решили продолжить игру.
  
  Лиза писала стихи - о шпагах, розах и прекрасных дамах. Она прежде отправляла их в журнал Гумилева. Но он вернул конверт нераспечатанным - не простил неверную возлюбленную. Волошин предложил Лизе впредь подписываться Черубиной де Габриак. Воображение Гумилева создало портрет прекрасной незнакомки: католичка, аристократка, юная, очень красивая и очень несчастная. И вскоре редактор "Аполлона" Маковский уже убеждал Волошина, показывая ему стихи Черубины: "Видите, среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!" А тут еще Черубина позвонила Маковскому. Начался заочный роман. В прекрасную незнакомку влюбился не только Маковский, но и художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Николай Гумилев.
  
  Черубина стала героиней светской хроники. Газеты сообщали о ее поездках, состоянии здоровья. А Лиза Дмитриева принялась вдруг писать меткие пародии на де Габриак. Гумилев потешался, что она просто страдает от ревности к ее таланту. И каково же было его разочарование, когда он узнал, кто она - настоящая Черубина. В этом ему признался, смеясь в глаза, Волошин. Гумилев не сдержался и сказал в адрес Лизы непристойности. За что получил пощечину. Гумилев тут же вызвал Волошина на дуэль.
  
  Достали пистолеты, выехали за город. Секундантом у Волошина был известный писатель граф Алексей Толстой. Отмерили 15 шагов. Пыжей не оказалось. Толстой разорвал платок и забил его вместо пыжей. На счет "три" противники стреляли одновременно. У Волошина случилась осечка. Гумилев промахнулся и предложил Волошину стрелять еще раз. И снова осечка.
  
  По словам Толстого, Гумилев отлично владел оружием, но промахнулся лишь потому, что в пистолеты насыпали двойную порцию пороха. От этого усилилась отдача и уменьшилась точность.
  
  Гумилева суд приговорил к неделе ареста с отбыванием на квартире, Волошина - к одному дню.
  
  А что Лиза? Она ушла от Волошина...
   Источник "Собеседник"
  
   МАРИЯ ЗАБОЛОЦКАЯ
  
  
  
  В 1922 году в Крыму начался голод, и Волошиным пришлось питаться орлами - их на Карадаге ловила старуха-соседка, накрыв юбкой. Все бы ничего, да Елена Оттобольдовна стала заметно сдавать. Макс даже переманил для нее из соседнего селения фельдшерицу - Марусю Заболоцкую. Маруся выглядела единственным неорганичным элементом этого всетерпимого дома - слишком заурядна, слишком угловата, слишком забита. Она не рисовала, не сочиняла стихов. Зато была добра и отзывчива - совершенно бесплатно лечила местных крестьян и до последнего дня заботилась о Пра.
  Когда в январе 1923 года 73-летнюю Елену Оттобальдовну хоронили, рядом с Максом плакала верная Маруся. На следующий день она сменила свое заурядное платье на короткие полотняные штанишки и расшитую рубаху. И хотя при этом лишилась последних признаков женственности, зато сделалась похожей на Пра. Мог ли Волошин не жениться на такой женщине?
  Отныне о гостях заботилась Маруся. Этот дом стал для богемы единственным островком свободы, света и праздника в океане серых советских будней. И были песни, и вздымание рук к небу, и розыгрыши, и вечный бой с приверженцами унылого порядка. Вместо сметенной историей Дейша - Сионицкой с Волошиным теперь враждовали коктебельские крестьяне - те самые, которые бегали к Марусе бесплатно лечиться. Однажды они предъявили Максу счет за овец, якобы, разорванных его собаками. Рабоче-крестьянский суд поддержал это бредовое обвинение, и Волошина под угрозой выселения из Коктебеля обязали отравить псов. Каково это было сделать ему, который и мухи за всю свою жизнь не обидел?! Все дело в том, что Коктебель стал популярным курортом, и местные приноровились сдавать комнаты дачникам. А Волошин со своим непомерным гостеприимством портил весь бизнес. "Это не по - коммунистически - пускать иногородних жить бесплатно!", - возмущались крестьяне. Впрочем, у фининспекции к Волошину была прямо противоположная претензия: там не верили в бесплатность "станции для творческих людей" и требовали уплаты налога за содержание гостиницы.
  11 августа 1932 года в 11 утра пятидесятипятилетний Волошин скончался. Он завещал похоронить себя на холме Кучук - Енишар, ограничивающем Коктебель слева, так же как Карадаг ограничивает его справа. Гроб, казавшийся почти квадратным, поставили на телегу: тяжесть такая, что лошадь встала, не дотянув до вершины. Последние двести метров друзья несли Макса на руках - зато обещание, данное когда-то Лиле Дмитриевой, было выполнено: куда ни посмотри, и справа, и слева от Коктебеля, так или иначе оказывался Макс Волошин.
  Овдовев, Марья Степановна Волошина коктебельских порядков не изменила. И, пока была жива, принимала в доме всех, кого так любил Макс: поэтов, художников, просто странников. Платой за проживание были по-прежнему любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь...
   Ирина ЛЫКОВА
  
  
   ЖЕНЩИНЫ ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО
  
   Пять известных женщин в жизни кумира
  
   Людмила ГРАБЕНКО
  
   Все грани личности Высоцкого - вне времени, они ценились в любую эпоху и при любом режиме. Но об одном его качестве говорят, пожалуй, реже, чем о других, - он был идеалом для миллионов поклонниц. Его партнерша по театру, женщина с достаточно сильным характером, актриса Алла Демидова говорила, что во время игры с Высоцким она чувствовала себя женщиной - слабой, хрупкой, незащищенной... Многие женщины, знаменитые и безвестные, были бы счастливы находиться рядом с ним. Это рассказ о тех, кому такое счастье было даровано судьбой...
  
  
  
  К своей первой жене Изе Жуковой Высоцкий приезжал на крыше вагона
  Хрупкая, невысокого роста, с детской внешностью женщина с необычным, запоминающимся именем Иза была первой женой Владимира Семеновича. Они вместе учились в Школе-студии МХАТ, она на старшем курсе, он - на младшем. "У нас в студии очень почитались старшекурсники, - вспоминала впоследствии Иза Константиновна, - просто была такая традиция. Неважно, какого ты возраста - если ты старше курсом, все равно перед тобой снимают шапку. А они, Володин курс, для нас были "мальчики и девочки". И их курс был такой "хулиганский", озорные ребята - в общем, не "бомондные".
  
  Был один праздник, который праздновали вместе - мы решили объединить два курса... И собрались на квартире у Греты Ромадиной, а она у нас очень была такая девушка - "салонная" по тем временам. Накрыли очень красивый стол, но явился Володин курс и как устроил там "живые картинки"! Они нам сломали этот салонный стиль. Привнесли свою свежую струю". Возможно, именно на этом вечере они впервые и обратили друг на друга внимание, возможно - раньше. Теперь это трудно установить. Спустя некоторое время стали жить вместе. А когда надумали официально оформить свои отношения, то решили обойтись без шумной и пышной свадьбы: зачем, если они и так давно уже муж и жена? Но торжества избежать не удалось. Во-первых, восстали родители Владимира Семеновича, особенно отец, Семен Владимирович. А во-вторых, накануне регистрации Высоцкий пошел на мальчишник в кафе "Артистик". Поскольку его долго не было, Иза Константиновна отправилась выручать будущего мужа. Когда она пришла за ним в кафе, он ей сказал: "Изуль, я всех пригласил!" - "Кого всех?" - "А я не помню. Я всех пригласил".
  
  
  
  В результате свадьба была очень многолюдной. Где? Конечно же, на Большом Каретном! "Был наш курс, - вспоминает Иза Константиновна, - его курс, были родственники. Было очень тесно - там маленькие комнатки, мы сидели кругом, где только можно. Было весело, шумно - по-студенчески. На рассвете, по-моему, в четыре часа утра, мы шли втроем - Володя, его мама Нина Максимовна и я - на свою 1-ю Мещанскую. Шли пешком, это был наш любимый маршрут: по Садовой, потом бульварами, мимо Трифоновки".
  
  После окончания студии Изу Высоцкую пригласили на работу в Киевский театр имени Леси Украинки, Владимир Семенович еще продолжал учиться. Два года они были и врозь, и вместе... Часто ездили друг к другу и почти каждый день писали письма. Когда Иза Константиновна приехала из Киева, то привезла с собой посылочный ящик писем от Высоцкого. А у него лежал посылочный ящик ее писем. Ящики сложили на антресолях в квартире на 1-й Мещанской. К сожалению, они пропали, когда семья переезжала на новую квартиру в Черемушках. "У Володиной мамы Нины Максимовны нашлось только одно письмо 60-го года, но это мое письмо к Володе. Мои-то не жалко, Бог с ними, а Володиных было много писем, и они были очень большими".
  
  Не стоит забывать, что Иза Константиновна была, пожалуй, единственной, для кого Владимир Семенович еще не был тем Высоцким, каким стал он для всех. Она воспринимала его без привкуса будущей знаменитости, могла только догадываться, насколько он талантлив. А его песни ее просто ... раздражали: "Я не только не придавала никакого значения этим песням, они для меня были каким-то терзанием. Куда бы мы ни приходили, начинались эти песни. Причем люди их слышали впервые, а я их слышала в сто первый раз. Иногда даже поднимала бунт. Володя тогда уже начал сниматься, нам опять приходилось расставаться... И мне казалось, нельзя заниматься никакими песнями! Надо заниматься только женой! В те годы мне так казалось". А потом, много лет спустя, Иза Константиновна вместе с театром оказалась на гастролях в городе Новомосковске. Было безумно жаркое лето. Она шла к дворцу, в котором проходили гастроли, через огромную, залитую асфальтом и солнцем площадь. И вдруг из какого-то окна грянули "Кони привередливые". Стоя на раскаленном асфальте, она была ошеломлена и потрясена, как-то внезапно осознав, что очень вольно и даже легкомысленно обращалась с человеком, который был чем-то гораздо большим, чем она могла себе представить. А он относился к этому с пониманием: "В нем было много юмора, много радости, невозможности обидеться. Он очень умел прощать... Причем по-настоящему. Прощать безоглядно".
  
  В 1961 году Иза Высоцкая уехала работать в Ростов-на-Дону (где она сейчас и живет), а уже через месяц Высоцкий прилетел к ней - соскучился. А однажды он приехал в Ростов... на крыше вагона, так ему было интереснее ехать. Он ездил с ее театром на выездные спектакли, когда был свободен. Как-то в совхозе полез за яблоками, и его привели под ружьем, а потом они с этим дедом - охранником долго и мирно беседовали на деревенском крылечке.
  
  Не только в те годы, когда Иза Константиновна была женой Высоцкого, но и все последующее время судьба дарила им неожиданные встречи: они не списывались, не сговаривались, но почему-то вдруг встречались. Однажды, в очередной ее приезд в Москву, он увидел ее из окна троллейбуса, примчался следом к подруге, у которой она остановилась и привез песню, которую только что написал - "О нашей встрече что и говорить", текст ее, к сожалению, утерян.
  
  
  
  Потом они долго не виделись. Когда в 1976 году она ехала на встречу с Высоцким, все ее отговаривали. "Зачем ты это делаешь? - говорили "доброжелатели". - Ты увидишь совсем другого человека. Нельзя и не надо разбивать свои детские и полудетские иллюзии". Но когда они встретились, все было таким же, как и раньше, - походка, жесты, манера поведения. Развод она не восприняла как трагедию: "Бывает, люди расстаются насовсем и могут при этом остаться друзьями. Бывает, что люди расстаются и - не расстаются. У меня не было ощущения расставания. Все равно оставалось чувство: Володя это Володя, который был, есть и будет!" А еще она всегда считала, что ей невероятно повезло: "Мне есть, что вспомнить, и я ни о чем не жалею. Мне просто повезло: в моей жизни было большое счастье. И когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что женщины должны быть с ним очень счастливы. Потому что у него был такой дар - дарить! И из будней делать праздники, причем органично, естественно. Обычный будничный день не может пройти просто так, обязательно должно что-нибудь случиться. Он не мог прийти домой и ничего не принести. Это мог быть воздушный шарик, одна мандаринина, конфета какая-нибудь - ерунда, глупость, но что-то должно быть такое. И это всегда делало день действительно праздничным. Он умел всякие бытовые мелочи - стираную рубашку, жареную картошку, стакан чая - любую мелочь принимать как подарок. От этого хотелось делать еще и еще. И хоть у него были, конечно, человеческие слабости, он был очень надежным. И нежным... Со всей своей "хулиганскостью" он был очень нежным всегда..."
  
  Вторая жена Высоцкого Людмила Абрамова запретила детям брать фамилию отца.
  
  
  
  О второй жене Владимира Высоцкого Людмиле Владимировне Абрамовой известно очень мало. Это связано с нежеланием самой Людмилы Владимировны делать свою личную жизнь достоянием широкой общественности. И тем не менее ее роль в жизни Высоцкого переоценить невозможно: именно эта женщина родила Владимиру Семеновичу двоих сыновей - в 1962 году Аркадия (он сценарист), а в 1964 году - Никиту (по профессии он актер, но сейчас работает директором Музея Владимира Высоцкого). Они познакомились на съемках фильма "713-й просит посадку" в 1962 году (Людмила Абрамова по профессии актриса), а спустя несколько лет поженились. Правда, брак не был долгим, в кино Владимир Семенович увидел свою "колдунью", Марину Влади, и вскорости Высоцкий с Абрамовой развелись. Как вспоминает мама Владимира Семеновича, Нина Маскимовна, она очень переживала тогда за детей, Никиту и Аркадия, жалела их: "Но сын успокаивал меня: "Мамочка, ты не волнуйся, так будет лучше и для нее, и для меня. Детей я не оставлю..."
  
  
  
  Действительно, до конца жизни, несмотря на всю свою занятость, он помнил и заботился о них.
  
  
  
  А Людмила Владимировна вскоре снова вышла замуж, в новом браке родила дочь Серафиму, сводную сестру братьев Высоцких. К бывшему мужу, пока он был жив, относилась как-то неоднозначно. Так, под предлогом того, что фамилия "Высоцкий" слишком известная, отправила детей в школу под своей фамилией. Но скорее всего даже после развода она продолжала его любить и жалеть. Вот что вспоминает о своем детстве Никита Высоцкий: "Отец очень быстро водил - машины позволяли. Однажды в узком переулке разогнался километров под девяносто и в самый последний момент заметил яму на дороге. Затормозил, но капотом мы туда все-таки попали. Отец крепко и остроумно выругался, дал задний ход. Позже со смехом я рассказал маме об этом случае. Мама заплакала и сказала примерно следующее: "Вот вы не понимаете, а отец из-за своих скоростей умрет". Имелась в виду, естественно, не скорость езды по арбатским переулкам. Только теперь я понимаю, о чем тогда мама плакала". Сегодня Людмила Владимировна на пенсии, но работает преподавателем в лицее. Много внимания уделяет Музею Владимира Высоцкого, помогая своему сыну Никите - у нее богатый опыт музейной работы.
  
  Лариса Лужина - единственная женщина, не ответившая на любовь Высоцкого
  
  
  
  "Наверное, я погиб: глаза закрою - вижу" - написал об актрисе Владимир Высоцкий. Именно ей он посвятил свою знаменитую песню "Она была в Париже", ей, а не Марине Влади. Они познакомились на съемках картины Станислава Говорухина "Вертикаль" в 1966 году, и среди его альпинистских, героико-романтических песен "Прощание с горами", "Здесь вам не равнина", "Горная лирическая" вдруг появилась знаменитая "Она была в Париже". О недостижимой женщине, которой просто нет дела до русского певца, поскольку в далеком, почти запредельном Париже "сам Марсель Марсо ей что-то говорил". В "Вертикали" он играла врача, а он - радиста. В картине она предпочла ему другого, в жизни -- тоже.
  
  
  И осталась в судьбе Высоцкого едва ли не единственной женщиной, не ответившей на его любовь. И он отступил... "Кто раньше с нею был, и те, кто будет позже, пусть пробуют они, я лучше пережду".
  
  Третья жена Высоцкого Марина Влади умоляла мужа не сниматься в фильме "Место встречи изменить нельзя"
  
  
  
  Это одна из самых красивых и романтичных историй любви уходящего века. Русская француженка, блестящая парижанка Марина Владимировна Полякова была дочерью эмигрантов из России. Она всегда мечтала стать актрисой. В 13 лет, когда Марина снималась в своей первой роли в кино, умер ее отец. Это была первая в ее жизни невосполнимая потеря, первая трагедия. В память об отце она взяла его имя как псевдоним, став Мариной Влади - под этим именем мы ее знаем... Она снималась в кино, выходила замуж и разводилась, рожала детей. Отец трех ее сыновей - знаменитый Жофрей де Пейрак (муж Анжелики из знаменитого сериала), француз армянского происхождения Робер Оссейн.
  
  
  
  И вот однажды в Советском Союзе Владимир Высоцкий увидел французский фильм "Колдунья", поставленный по повести А. И. Куприна "Олеся". Он влюбился с первого взгляда. Он смотрел фильм по нескольку раз в день, мечтал о встрече многие годы. История его любви во многом доказала, что человек властен над своей судьбой. Их встреча состоялась. Марина в своей книге "Владимир, или Прерванный полет" вспоминает, как познакомилась с ним в ресторане ВТО - Высоцкий пришел туда после спектакля: "Краешком глаза я замечаю, что к нам направляется невысокий, плохо одетый молодой человек. Я мельком смотрю на него, и только светло-серые глаза на миг привлекают мое внимание. Но возгласы в зале заставляют меня прервать рассказ, и я поворачиваюсь к нему. Он подходит, молча берет мою руку и долго не выпускает, потом целует ее, садится напротив и уже больше не сводит с меня глаз. Его молчание не стесняет меня, мы смотрим друг на друга, как будто всегда были знакомы. Я знаю, что это - ты".
  
  Спустя годы Марина признается: "Он был для меня больше, чем просто муж. Он был хорошим товарищем, с которым я могла делиться всем, что было на душе. И он рассказывал мне все о своих делах, планах, мне первой читал новые стихи и пел новые песни. Придет после спектакля домой уставший, измотанный, все равно могли полночи болтать о жизни, о театре обо всем".
  
  
  
  За двенадцать лет совместной жизни они не утратили чувства влюбленности. Когда Марина не работала, а такое случалось нередко - она жила в Москве, иногда по нескольку месяцев подряд, - и тогда звезда мирового экрана варила Высоцкому обеды, наводила порядок в квартире, ее он будил ночами, чтобы спеть только что написанную песню... Если она снималась или была занята в театре, то при всяком удобном случае прилетала к мужу. Так же и он. Но, расставаясь даже на очень короткий срок, они и дня не могли прожить без телефонных разговоров. И тогда он набирал "вечные 07", просил телефонисток, с которыми уже был знаком, соединить его с Парижем.
  
  Когда Марина Влади приезжала в Москву, она старалась не пропустить ни одного спектакля Высоцкого в Театре на Таганке. Его лучшей театральной ролью считала Гамлета, хотя признавала замечательным и Свидригайлова в "Преступлении и наказании". Среди его киноработ выделяет Дон - Гуана из "Маленьких трагедий" (последняя роль Высоцкого в кино) и фон Коррена из экранизации чеховской "Дуэли" - картины "Плохой хороший человек". А вот к роли Жеглова - самой известной и любимой роли Высоцкого - Марина Владимировна относится прохладно. По воспоминаниям режиссера сериала "Место встречи изменить нельзя" Станислава Говорухина, она даже пыталась отговорить его от идеи снимать в этой роли Высоцкого. "Отпусти Володю, снимай другого артиста!" - со слезами на глазах просила Марина Владимировна.
  
  Высоцкого просто боготворили Маринины сыновья, чего нельзя сказать о его детях, относившихся к Марине Влади более чем сдержанно. "Средний, Петька, не без его влияния увлекся игрой на гитаре, - рассказывает Марина Владимировна. - Тогда Володя подарил ему инструмент. С его легкой руки юношеское увлечение сына стало теперь его профессией. По классу гитары он окончил Парижскую консерваторию, участвует в конкурсах, выступает с концертами".
  
  В последние два года отношения между ними не то чтобы испортились, но стали напряженными. Виной тому - девушка - студентка, которой сильно увлекся Владимир Семенович и которую исследователи его жизни и творчества склонны определять как "последнюю любовь Высоцкого".
  
  Совместная жизнь с Высоцким не принесла Марине Владимировне абсолютно никаких выгод, и даже наоборот, отрицательно сказалась на ее карьере: "В течение двенадцати лет большую часть времени я находилась в Москве. И это, конечно, не на пользу международной карьере актрисы. Но, тем не менее, я всегда, всю свою жизнь решала как женщина, а не как актриса. Карьера - это не главное в моей жизни..."
  
  В настоящее время Марина Владимировна снова замужем. За последние годы она многое пережила: попал в тяжелую аварию старший сын, погибли две внучки. Несмотря ни на что, она по-прежнему хороша собой. В память о Высоцком она хранит первую книгу его стихов "Нерв", фотопортрет, на котором он снят стоящим в профиль над горящей свечой, и, конечно же, его песни. Только вот слушать эти записи Марина Владимировна не может: "Прошло столько лет, - говорит она, - а я не могу спокойно говорить о Володе, спокойно смотреть его фотографии... и не могу слышать его голос, когда его уже нет в живых. Для меня это невыносимо".
  
  После первой клинической смерти Высоцкий признался в любви Оксане Афанасьевой
  
  
  
  
  Говорят, сам Высоцкий называл ее своей последней любовью. О своих отношениях с Владимиром Семеновичем она молчала очень долго. Когда они познакомились, ей было восемнадцать лет, ему - сорок. Он увидел ее в администраторской Театра на Таганке. Вот как вспоминает об этом Оксана: "Он первый на меня внимание обратил... и, что называется, обалдел. Взял телефон, пригласил на свидание". А она размышляла, идти или нет, пока подруга не сказала: "Да ты что?! Все бабы Советского Союза просто мечтают оказаться на твоем месте!" Это ее убедило. Они встретились, а на следующий день она рассталась со своим женихом, решив, что лучше один день с таким мужчиной, как Высоцкий, чем всю жизнь - с посредственностью.
  
  Она до сих пор преклоняется перед ним, считая "абсолютно, совершенно, стопроцентно гениальным человеком". Именно Оксана открыто встала на защиту памяти певца от огульных обвинений в алкоголизме и наркомании: "Только об этом и пишут: пил, кололся, алкоголик, наркоман. Вот и представляешь эдакого доходягу с трясущимися руками, перед которым кокаиновые борозды и пара шприцев. Это абсолютная чушь. За те два последних года, что мы были знакомы, Володя снялся в фильмах "Место встречи изменить нельзя" и "Маленькие трагедии". У него были записи на радио, роли в театре, он ездил с выступлениями по стране. На Одесской студии готовился как режиссер запустить фильм "Зеленый фургон". Правда, ему не дали. При этом - да, пил, сидел на игле. Но это было вперемежку с работой на износ, наперегонки с болезнью".
  
  
  
  Владимир Семенович очень переживал из-за неустроенности ее судьбы. Он даже решил просить у Марины развода. В конце декабря 1979 года Марина Владимировна прилетает в Москву - для встречи Нового года и "для серьезного разговора". Вот что вспоминает об этом администратор Театра на Таганке Валерий Янклович, входивший в последние годы жизни Высоцкого в круг его близких друзей: "...Марина уже на даче. А Володя едет получать телевизор для одной девушки, отвозит его к ней домой. (Тут я должен сказать, что в последние годы Володя очень серьезно относился к этой девушке. Хотя меня она тогда немного раздражала... Но я видел Володино отношение: он принимал участие в ее жизни, вникал в студенческие проблемы... Конечно, она сыграла в жизни Высоцкого определенную роль). С первой минуты знакомства у них было ощущение общения с родным человеком. Она всюду ездила с ним на концерты. Когда Высоцкий пришел в себя после первой клинической смерти, именно ей он сказал: "Я люблю тебя!"
  
  Когда ехал за границу, всегда спрашивал, что ей привезти. "За два дня в Германии, - вспоминает Оксана, - он умудрялся купить два чемодана шмоток. Все - с необычайным вкусом подобранное. "Мне нравится, говорил, - когда ты каждый день в чем-то новеньком". Или: "А вот это - моя особенная удача". Удачей была французская сумочка из соломки или какая-то другая вещь, которая, по его мнению, мне особенно шла". Платья от Диора и Шанель в дефицитной Москве создавали Оксане определенную известность, представляя ее кому-либо, подруги говорили: "Знакомьтесь, это Оксана - у нее восемнадцать пар обуви". Но когда Высоцкий умер, она ушла из его квартиры налегке - ничего не взяла... Однажды весной она призналась ему, что очень любит ландыши. А когда проснулась, увидела, что вся ее комната буквально уставлена ландышами... Он хотел с ней обвенчаться: они наивно полагали, что в государстве, где церковь от этого самого государства отделена, их обвенчают без штампа в паспорте. Но оказалось, что это не так просто. После долгих поисков Высоцкий все же нашел батюшку, который согласился на такой, в общем-то, противоправный поступок. Владимир Семенович купил кольца, но обвенчаться они не успели. А кольца после смерти Высоцкого пропали из его квартиры - они лежали в спальне, на тумбочке, в стакане...
  
  Год его смерти был самым страшным в жизни Оксаны Афанасьевой: она ушла в академический отпуск, хотела эмигрировать из страны, ее пыталось завербовать КГБ - а когда не получилось, просто выгнали из института.
  
  Сегодня Оксана - художник по театральным костюмам. Через два года после смерти Высоцкого она познакомилась с Леонидом Ярмольником и спустя некоторое время вышла за него замуж... А Высоцкого она до сих пор вспоминает с любовью и нежностью, считая, что он во многом определил ее жизнь.
  
   "Facty i kommentarii ". 21-Июль-2000. Жизнь.
  
   МАЛОИЗВЕСТНЫЕ ИМЕНА ИЗ ДОНЖУАНСКОГО СПИСКА ВЫСОЦКОГО
  
  О влюбчивости Высоцкого ходили легенды. По сей день в его донжуанском списке всплывают не известные ранее имена.
  
  Лионелла Пырьева
  
  
  
  Как стали рассказывать только сейчас, у Высоцкого был роман с актрисой Лионеллой Скирдой - Пырьевой (бывшей женой Пырьева, сегодня она супруга Олега Стриженова).
  
  Клара Румянова
  
  
  
  Про тайный роман Высоцкого с актрисой Кларой Румяновой мы узнали случайно. Однажды она пожаловалась, что ее актерскую карьеру перечеркнул режиссер Пырьев: "Я отвергла его приставания, после чего он перекрыл мне кислород, в этом была его месть. Противоположные чувства в моей душе оставил Володя. Он ухаживал деликатно, самозабвенно".
  
  По словам работников съемочной группы фильма "Сказ про то, как царь Петр арапа женил", Высоцкий настойчиво добивался Румяновой: дарил цветы, читал свои новые стихи. Клара держала себя высокомерно, говорила, мол, ты много пьешь. Высоцкий твердил: "Поженимся - брошу пить". Владимир Семенович сумел добиться взаимности, но, после того как просочились слухи о его увлечении Мариной Влади, отношения с Кларой стали по-рабочему сухими.
  
  Ирина Печерникова
  
  
  
  Настойчиво добивался кумир женщин Ирины Печерниковой. Когда та почувствовала, что их отношения перерастают в нечто большее, спросила Владимира, любит ли он Влади. Получив утвердительный ответ, не стала искушать судьбу и порвала отношения. Высоцкий страшно обиделся, поскольку не привык к отказам. Чуть позже их судьбы пересеклись на съемках "Сказа о том, как царь Петр арапа женил", где бывшим друзьям пришлось изображать в кадре любовь.
  
  Ирина Мазуркевич
  
  
  
  Нежные отношения приписывали Высоцкому с юной актрисой Ириной Мазуркевич, которой певец из-за границы привозил одежду и парфюмерию. Ирина по наивности относилась к Высоцкому не как к кумиру, что дивило актера. Он заботливо опекал юную актрису. Позже Мазуркевич вышла замуж за Равиковича, Хоботова из "Покровских ворот". В первую их встречу на ней была модная кофточка, подаренная Владимиром Высоцким.
  
  ГАЛЯ ВОЛКОВА
  
  Муза на подиуме. Неизвестная башкирская любовь Владимира Высоцкого
  
  "Когда в угол швыряют
  шиншилловые шубы" -
  этой строчки из романса Высоцкого нет ни в одном сборнике. Вообще нигде. Написанное небрежным почерком в порыве вдохновения всего за пять минут, это стихотворение навечно осталось на бумажном фирменном бланке престижной таллиннской гостиницы в 70-м году...Лишь пара строк случайно избежала небытия. Да еще эстетское название. "Это было в отеле", подражание Северянину. На белом свете совсем немного реальных женщин, которым Высоцкий посвятил стихи. Их три. Актрисы Татьяна Иваненко и Лариса Лужина, французская жена Марина Влади. Но была еще одна, была...
  - Когда я читаю воспоминания о Высоцком, то невольно ищу в них имя той девочки, хотя бы намек. И не нахожу, - говорит Татьяна Осьмеркина, известный художник-модельер. - Надо же, как обошлась с нашей Галей Волковой судьба. Этот тайный роман, возможно, сломал ей жизнь, а в его биографии о ней не осталось даже строчки...
  
  Девочка-видение
  - Можно, я почищу вам картошку? - гостья опустилась на стул и оттуда снизу вверх посмотрела на хозяина квартиры. Тонкие руки нервно заходили ходуном, когда она взяла нож. Глаза-воронки плавали в сигаретном дыму. Талию обхватишь двумя мужскими ладонями.
  Красивая девушка. Но - странная.
  Хрупкая азиатка с чуть желтоватой кожей выглядела цветком башкирских степей среди унылых московских улиц, изысканным черным тюльпаном...
  В одну компанию с Высоцким Галя Волкова случайно попала с подругой Таней. Хотя он видел ее и прежде. Галя жила рядом с рестораном "Баку", в высотной башне, неподалеку от дома поэта. Он заметил ее на улице. Но поволочиться не вышло.
  Незнакомка гордо дернула головой и назвать свое имя наотрез оказалась. Не то воспитание. Галя Волкова родилась в очень строгой мусульманской семье, где с детских лет девочек приучали к смирению и терпению. Родители ее не были состоятельными башкирами. Единственным богатством, случайно выпавшим на их долю - необычайной красотой дочери, - они распорядились рачительно и быстро. В юную бесприданницу Галю безумно влюбился сын высокопоставленных дипломатов, археолог по профессии. По всему миру мотался он в поисках раритетов. А нашел - в Москве.
  Галя вышла за него замуж, родила сына, которого обожала. Часто гуляла она с коляской возле дома, думая о своем. "Позже она говорила нам, что не узнала в пристававшем к ней на улице незнакомце знаменитого Высоцкого, - рассказывают ее подруги. - Честно говоря, он ей не понравился, маленький человечек с красным лицом..."
  "Рядом с нами, оказывается, живет изумительная красавица. Мы только что ехали в одном такси. Даже странно, что ты ее прозевал", - сказала как-то Высоцкому Марина Влади.
  - Галя тоже поведала нам, что однажды ее подвозил таксист, у которого в салоне уже сидела одна пассажирка. Ее лицо осветилось, и Галя, смутившись, признала в белокурой женщине знаменитую французскую актрису. "Вы знаете Высоцкого?" - вдруг спросила у нее Влади. Галя промолчала, в то время они еще не были знакомы, - рассказывает модельер Татьяна Осьмеркина. - Поймите, Галя не была роковой красоткой. Она очень стеснялась чужого внимания. Застенчивая, робкая, из модных книг ничего не читала, говорить с ней можно было только о простых вещах...
  О переменах в своей судьбе Галя не помышляла. По словам подруг, жила тихо. Высокопоставленный муж постоянно намекал ей, кому она обязана своим счастьем.
  Но однажды Галю увидели химкинские модельеры из областного Дома моделей. Позвали девушку работать на показах. Вскоре ее пригласили уже на знаменитый Кузнецкий мост. Бог весть, как она уговорила мужа отпустить ее из дома, какие доводы приводила...
  В нарядах "от кутюр" Галя неожиданно потерялась - слишком уж нестандартна была. В ней не было стильности английской Твигги или эффектности советской Милы Романовской. Лицо не из толпы.
  Галю взяли в детский цех, демонстрировать подростковую одежду.
  То было странное время. Превращать настоящих красавиц в королев никто не умел...
  Поэтов от Бога, не закончивших Литературный институт, называли бардами-самоучками. Манекенщицам в трудовых книжках писали по - пролетарски - рабочие.
  За огромные глаза и необычную робость модели прозвали Галю Бемби, олененок.
  
  "Все как ты просил!"
  - У меня в те дни как раз разгорелся бурный роман с манекенщицей Таней, спутницей Гали, - вспоминает Давид Карапетян, друг Высоцкого. - Ей-богу, они были совершеннейшими антиподами - страстная красота Гали будто оттеняла прибалтийскую холодность моей избранницы. Таня была утонченна и умна. Галя - тиха и наивна. Но мне кажется, что они обе были неважными манекенщицами. Галя дрожала, когда выходила на подиум, и чуть не падала прямо на зрителей - так волновалась. Да и Татьяна не была обычной моделью. Она курила сигареты "Олд Голд", наслаждалась шотландским виски и музыкой Альбинони. "Ты хоть знаешь, что выиграл миллион в лотерею?" - искренне воскликнул Володя, оценив наши отношения. Хотя Высоцкого Таня не очень любила, не доверяла ему, не верила в нашу дружбу. Эта ее неприязнь, кстати, Володе даже импонировала. Сам он был сильно увлечен Галей, хотя его чувства к ней напоминали скорее жалость и нежность. Кстати, их роман начался у меня дома, накануне приезда Марины Влади, за два месяца до регистрации его последнего, третьего брака.
  Накануне прилета невесты-француженки Давид попросил Галю пересидеть с Высоцким ночь, не давая ему напиться. Она не понимала, что от нее требуется. Но и не отказалась. Сановный муж уехал на очередные раскопки, Галя была свободна. "Я поставил перед ней на столе большую фотографию Володи и, театрально жестикулируя, начал подводить мысль к тому, что она обязана пожертвовать своей честью во имя спасения великого человека, - продолжает рассказ Давид Карапетян. - Я сказал, что если она не даст ему напиться, то когда-нибудь в Башкирии ей поставят памятник, как Салавату Юлаеву. "Только не выпускай его из дома, - упрашивал я Галю. - Увлекшись тобой, он останется трезвым!"
  Приехал Высоцкий. Разлили дефицитное чешское пиво "Будвар", посидели. Давид ушел на свидание к Тане. Галя осталась наедине с поэтом. Ночь тянулась на удивление спокойно.
  - Галя постаралась пить пива больше Володи, и к утру ее кожа приобрела зеленоватый русалочий оттенок, - удивляется Давид Карапетян. - Они вместе выкурили прорву сигарет. Когда я вошел в комнату, Галя подняла на меня свои глаза-омуты, во всех движениях ее сквозила восточная покорность: "Видишь, я сделала все как ты просил!" Я взглянул на эту странную пару, сидевшую на диване, и вдруг меня осенило. Да ведь это Печорин со своей гордой Бэлой, не хватает только офицерского мундира и черной шали...
  Галя, шатаясь, подошла к окну. На ней было тонкое платье, сквозь которое просвечивало утреннее солнце. Создавался эффект полной обнаженности. "Никогда не видел подобных женщин, - ошарашенно признался Давиду Высоцкий. - Я думал, что меня ничем невозможно удивить - но она сегодня выпила больше меня..."
  "Такая странная девушка, - скажет он позже. - Глядит как ангел и вдруг заявляет: "Я тебя недостойна!"
  - Поехали в "Шереметьево", к Марине.
  - Не хочу. Ты посмотри, что за глаза! Что за талия!
  Карапетян еле - еле уговорил Высоцкого отправиться в аэропорт встречать Влади, в которую поэт был безумно влюблен, которой добивался столь упорно, чьим мужем собирался стать.
  
  Это было в отеле...
  - Какие странные строчки в этом неизвестном стихотворении Высоцкого. А вы уверены, что оно посвящено именно нашей Гале? - недоумевает Татьяна Осьмеркина. - В это трудно поверить, но у нее никогда не было дорогих вещей. Она одевалась более чем скромно. Муж держал ее в строгости. Девочки отдавали ей свои поношенные наряды, свекровь из Америки однажды привезла Гале кожаный сарафан "от Кардена", ей так в нем хорошо было. Мы с ней пошли в Театр на Таганке на "Галилео Галилей". Высоцкий оставил билеты на ее имя. Помню, толпа у входа расступилась, когда она шла, и тут же зашептала ей вслед, пораженная. И тем, как она выглядит, и тем, что она "от Высоцкого". Сейчас я понимаю, что Галя была совершенной манекенщицей, просто чуть поторопилась родиться. Но шиншилловой шубы у нее никогда не было...
  
  70-й год. Крыши старого города отбрасывают чопорные старомодные тени. Теплый сентябрьский ветер заигрывает со стариком флюгером на ратуше.
  Дюны. Сосны. Финский залив.
  Высоцкий в загуле. Высоцкий в Таллине.
  - Когда-то в молодости в этих местах я работал переводчиком в фильме "Красная палатка" с Клаудией Кардинале, - вспоминает Давид Карапетян. - И, охваченный минутной ностальгией, легкомысленно соблазнил на новую поездку Володю, у которого как раз образовалось окно в театре. Я поругался с Таней, мысли были вразброд. Мы с Высоцким предвкушали легкий уик-энд с прибалтийским акцентом.
  "Володя!" - ворвался вдруг в уединение заискивающий женский голос. На перепутье стояла Галя. "А где Таня?" - буркнул Высоцкий, растревоженный внезапностью ее появления. "Таня спит в общежитии. Мы приехали сюда наугад, чтобы найти вас, подышать одним воздухом..."
  - Ее наивный возглас нас окончательно добил, - усмехается Карапетян. - Чтобы две писаные красавицы помчались в несусветную даль за бедными мужиками?! На то, чтобы содержать этих странных и капризных, как мы думали, девушек, наши тощие кошельки рассчитаны не были. Поэтому в душе и у Володи, и у меня неприятно заныло.
  "У тебя деньги есть?" - откровенно поинтересовался Высоцкий. "Конечно, есть", - Галя королевским жестом вытряхнула из сумки содержимое. Высоцкий деловито сосчитал мятые купюры. Денег хватало и на безбедное проживание в гостинице, и на обратные билеты.
  Обстановка разрядилась. "Чуть позже мы собрались за пивом в номере у Володи, - вспоминает Давид Карапетян. - Сам он пить не стал. Лишь молча любовался нашими спутницами, его настроение, казалось, было отличным. Внезапно вскочив, он подбежал к телефонному столику и начал что-то писать на листке фирменной бумаги. "Это - тебе", - протянул он Гале листок и тут же прочитал стихотворение вслух, изящную стилизацию под Северянина, который, как известно, умер в Эстонии. Это было так уместно в ту минуту. Увы, я был нетрезв и запомнил всего две строки.
  "Когда в угол швыряют
  шиншилловые шубы
  ...Ночь нас в тени упрячет,
  как гигантский колосс".
  Тем же вечером, возвращаясь из ресторана, московская компания подверглась нападению хулиганов. "Гляди-ка, черные идут!" - раздались выкрики, обращенные, скорее всего, к башкирке Гале и армянину Давиду. Высоцкий отреагировал мгновенно. "Почему ты это сказал? Объясни!"
  Отброшенный мощным хуком, бедолага - хулиган распластался на земле. Его друг, более трезвый, тут же признал актера и, отступая, ошалело выдохнул вслед: "Это ж Высоцкий!" Послышалось что-то нестройное из "Вертикали".
  Всю оставшуюся дорогу девушки молчали. С моря тянуло соленым бризом. В открытых кофейнях на берегу варили густой кофе.
  Кофе с солью. Необычный вкус. Хороший, но странный.
  Давид Карапетян до сих пор предпочитает именно такой.
  
  С тех самых пор, вернувшись из Таллина, Галя часто повторяла стихи Северянина. Про ажурную пену и любовь пажа и королевы. Она говорила, что точно такие же строки посвятили и ей. Только слова немного другие. Но какие - она забыла.
  Ей не верили, считали, что Бемби все выдумывает. Тем более что о знакомстве с Высоцким девушка рассказала только избранным.
  Карьера манекенщицы у Гали расстроилась. Она редко выходила на подиум, "на сеансах", во втором составе. "Туда продавались недорогие билеты, для людей с улицы, звезды на таких показах не работали, - рассказывает Галина Мейлукова, бывшая манекенщица. - Но Галя и там долго не задержалась, вскоре она исчезла из нашего круга. Даже фотографий ее ни у кого не осталось, манекенщицы время от времени делают ревизию старых журналов и рвут все чужие снимки, иначе столько макулатуры накопится... Я и сама так поступала. Да, по-житейски Галя Волкова была слишком красива, что иногда мешает счастью. А вот силы духа и характера у нее, как мне кажется, не хватило.
  Она казалась красивым и слабым цветком на тонком стебле.
  Такие не борются - они вянут.
  - В ней не было целеустремленности, как в иных, совершенно не было стервозности. Она была слишком не от мира сего, - говорит Анна Герулайтис, бывшая манекенщица. - К сожалению, наши пути разошлись много лет назад. Я только слышала, что для нее дружба с Высоцким закончилась печально.
  Поэт женился на кинозвезде, был занят спешным оформлением документов, мотался по юридическим конторам. Ему уже было не до Гали. "Представляешь, позвонила мне в три ночи из какой-то пьяной киношной компании: хочу, мол, тебя видеть. Она теперь у нас с режиссерами общается, ухаживает за ней один знаменитый ленинградец. И ведь бросила его, примчалась ко мне среди ночи. Странная девушка... Хорошо еще Марина в Париже. Как бы я ей объяснил это?" - досадовал Высоцкий в разговорах с Давидом.
  Однажды, в порыве странного самоутверждения, Галя крикнула богатому мужу о таллинской поездке, о знакомстве с популярным актером и бардом, о том, что самое главное в человеке - это быть свободным, делать что хочешь и ни от кого не зависеть...
  Кто знает, повлиял ли Высоцкий на ее мировоззрение?
  Но она больше не хотела быть хрупким жертвенным цветком, не хотела слепо подчиняться.
  По слухам, Галю положили в специализированную лечебницу. Родители решили, что она, вероятно, сошла с ума. Муж потребовал развода. Уже выйдя из клиники, чтобы прокормить сына, Галя устроилась работать машинисткой в какую-то контору со скучным названием.
  Ее лицо осунулось и почернело. От удивительной красоты не осталось и следа. О своем прошлом она никому не рассказывала.
  
  - Во время какого-то из кинофестивалей, лет шесть спустя, Володя позвонил мне и попросил прийти, - вспоминает Давид Саакович Карапетян. - Он сидел в компании Говорухина и Севы Абдулова в ВТО, но, увидев меня, тут же поднялся. Тогда мы с ним встречались гораздо реже, поэтому я удивился его звонку. "Помнишь манекенщицу Таню, ты был страстно влюблен в нее?" - грустно произнес он. Я помнил Таню даже слишком хорошо. После нашего разрыва с ней моя жизнь покатилась под откос, я развелся со своей первой французской женой Мишель, жить с которой было легко и удобно. Таня же вышла замуж за очень богатого и могущественного восточного господина, уехала к нему на родину, быт ее наладился, она достигла всего, чего только хотела. Я сам никогда бы не смог столько ей дать... "Я видел Таню сегодня в пресс-центре фестиваля, - добавил Высоцкий. - Она ехала туда в лифте, я не сразу ее узнал. Такая шикарная светская дама. Она окликнула меня и напомнила про поездку в Талин. Хорошо тогда было, правда? Вот только про Галю она ничего не знает..."
  ...Почему-то я была уверена, что Галя умерла. И даже представляла себе, как рассыпался в небе на тысячи осколков самолет, в котором летела Галя. Или представляла легковую машину, соскользнувшую в пропасть на резком повороте.
  А может быть, горсть белых таблеток, зажатых в тонкой обескровленной руке? Пистолетный выстрел в тумане?
  В общем, что-то романтичное и возвышенное. Стилизация под Северянина. В ее грустной судьбе Давид Карапетян тоже был уверен. И Высоцкий как-то произнес в 73-м году: "Да, пошла, видно, девочка по рукам. Сломала ее жизнь".
  - Рано вы ее похоронили, по крайней мере, неделю назад моя подруга Галина была жива и здорова, - ахнула Валентина Филина, известная когда-то манекенщица. Она назвала мне заветный телефон.
  - Вы та самая Галя? - не смела я верить своей удаче. Словно позвонила по машине времени в 70-й год. Ибо эта девушка в моем сознании давно уже стала мифологическим образом, в ее реальность я не верила...
  - Да, это я. Я была знакома с Владимиром Высоцким, но никогда и никому не хотела бы рассказывать о подробностях наших встреч. Зарабатывать на Высоцком деньги - для меня кощунственно. А откровенничать, чтобы стать одной из тысяч женщин, которыми он увлекался, я не стану, - Галя помолчала. - Наши отношения трудно охарактеризовать. У нас ведь не было сексуальной связи, что бы вам ни говорили. Очень сложно объяснить, но он просто за мной ухаживал. Высоцкий был чистым человеком. Таким его помнят немногие. Мне он посвятил одно стихотворение и еще одно - моему сыну Павлику. Но я их забыла, какие-то отдельные слова в голове вертятся - вот и все.
  - Как можно забыть стихи, написанные любимым человеком?
  - А кто вам сказал, что я любила Высоцкого? Мы просто дружили все вчетвером, - Галя запнулась и вдруг тихо произнесла. - Ну а как там... Давид? До сих пор не женат? Бедный Давид...
  И тут я поняла все. В этом странном четырехугольнике не было прямых углов, только ломаные линии.
  Когда я опять пришла к Давиду Карапетяну, он сварил мне кофе с солью. Включил Высоцкого. А потом вдруг произнес: "В Талине, в ресторане, я услышал непонятные слова Гали, она прошептала их, когда Володя отошел: "Я тебя люблю!". Повисла тяжелая пауза. Я не знаю, почему она это сказала. Такая странная девушка... Мне нечего было ей ответить. Я любил другую. И у меня был друг, которого я не мог предать..."
  "Я сейчас замужем, у меня все хорошо, - добавила Галина на прощание. - Мой муж ничего не знает о моем прошлом. И я не хочу, чтобы он что-то узнал - мне уже не двадцать пять лет, чтобы начинать все сначала..."
  "Га-а-аля, срочно нужен телефон", - позвал мою собеседницу мужчина на том конце трубки.
  И раздались короткие гудки.
  Фамилия главной героини изменена по ее просьбе.
  
   Екатерина САЖНЕВА
   Источник - Московский Комсомолец
  
   АЛЕКСАНДР ГРИН И ЕГО МУЗЫ
  
  
  
  Все, кто видел Грина, отмечают в его внешности одну деталь - рост.
  "Это был очень высокий человек в выцветшей желтой гимнастерке".
   "Через минуту вошел высокий худой человек".
   "Грин был угрюм, высок и молчалив".
  "Это был высокий, худой, малоразговорчивый человек с суровым лицом и хмурым взглядом".
  Эсеры даже дали ему партийную кличку Долговязый. А между тем роста в Грине было всего 177,4 сантиметра. Обычный, средний для мужчины рост. Впрочем, поэт Георгий Шенгели отмечает еще одну "высокость" Грина: он был - "высоко честен".
  
  БИБЕРГАЛЬ
  
  
  
  Екатерина Бибергаль крайняя слева в верхнем ряду
  
  Она - первая любовь Александра Грина, того, который написал "Алые паруса". Но Екатерина - не Ассоль. Она - профессиональная революционерка.
  С ведений о ней немного. Родилась на Нерчинской каторге в Читинской области (сейчас - Забайкальский край).
  Ее отец Александр Бибергаль, третьекурсник Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, в декабре 1876 года был арестован за участие в демонстрации на Казанской площади. Два года следствия - и суровый приговор: 15 лет каторги. Вслед за Александром "во глубину сибирских руд" отправилась его невеста, которая вскоре стала его женой. По воспоминаниям другого каторжанина, Льва Дейча, это была "слабенькая, тщедушная на вид, но очень деятельная и настойчивая женщина. Благодаря знанию иностранных языков и музыки, она не только обучала своих трёх детей, но и давала уроки другим детям. Бибергаль сам никогда не сидел сложа руки. Энергичный, способный ко всякому практическому занятию, он почти всегда находил себе заработок - работал конторщиком, бухгалтером, учителем, корреспондентом".
  По амнистии 1884 года Александр вышел на поселение. Сначала жил в Чите, потом переехал в Амурскую область. В Благовещенске служил агентом Российского общества страхования и транспортирования кладей, жена неплохо зарабатывала уроками, и семья жила безбедно. Дети учились в гимназии, после старшая дочь Екатерина поступила на высшие Бестужевские курсы в Петербурге. Это было первое в России высшее женское учебное заведение университетского типа. Проучилась на курсах Екатерина недолго: в марте 1901 года за участие в демонстрации на той же Казанской площади ее арестовали (то же самое и в том же месте произошло с ее отцом 25 лет назад) и отправили под гласный надзор полиции в Севастополь. Там она повстречала Александра Степановича Гриневского.
  Будущий известный, а тогда начинающий, писатель Грин - это его псевдоним - выступал в роли агитатора партии эсеров, в которой состояла и Катя. Он влюбился в нее без памяти, она тоже увлеклась молодым человеком. Благодатный юг и теплое море, любовь и революционная романтика - все прекрасно! Но в 1903 году Грина арестовали. Катя сразу же взялась за подготовку побега: умудрилась добыть тысячу рублей, купила парусное судно, чтобы морем Гриневский добрался до Болгарии, подкупила извозчика... Бежать Александру не удалось: его схватили, когда он уже поднимался через забор по переброшенной "с воли" веревке. В заключении он остался до 1905 года. А Катя... Буквально накануне неудавшегося побега Грина ее внезапно выслали из Севастополя в Архангельскую губернию, в Холмогоры.
  Вновь Екатерина и Александр встретились в 1905 году в Петербурге. Два года назад, в Севастополе, оба были влюблены и собирались пожениться. В Северной столице, повзрослевшим и уже много пережившим, им предстояло расстаться. Александр к тому времени разочаровался в революционной деятельности, после заключения ему хотелось спокойной жизни. А Екатерина не мыслила жизни без революции и состояла в боевой организации эсеров.
  Расставались они тяжело - с мучительными объяснениями, взаимными обидами, упреками. Дошло до того, что Александр стрелял в Екатерину. "Я знал, что никогда не смогу убить ее, но и отпустить не мог, и выстрелил", - говорил он много лет спустя. Убить не хотел, но целился в сердце. По счастью, рана оказалась не тяжелой, Екатерина быстро поправилась, Грина, она не выдала, но расстались они навсегда.
  Много позже Грин писал о Екатерине, что это была женщина редкой красоты, энергии и настойчивости. Департамент полиции подтвердил его слова, описывая приметы революционерки: "... волосы светло-русые, вьющиеся, с золотым отливом, брови дугообразные, глаза светло-карие, зубы все белые, лицо гладкое...". Это описание было составлено в январе 1905 года, когда Екатерина бежала из Архангельской ссылки (добралась до Швейцарии), в декабре того же года она снова была в Петербурге (рассталась с Грином), жила на нелегальном положении и входила в боевой отряд при Центральном комитете партии эсеров (организация занималась подготовкой террористических актов).
  Но полиция была начеку. В ночь на 1 апреля 1907 года в Петербурге была арестована группа боевиков из 28 человек. В их числе и "мещанка Екатерина Александрова Бибергаль, 22 лет". Приговор по делу боевой организации эсеров вынесли в августе того же года. Двоих главных обвиняемых приговорили к повешению, остальных к ссылке и каторге, шестерых оправдали. Екатерине дали восемь лет каторги, и отбывала она ее там же, где родилась, где был каторжанином ее отец. Нерчинская каторга - это семь тюрем в треугольнике межу Шилкой, Аргунью и Забайкальской дорогой. Одна из тюрем - Мальцевская - была женской. Сначала здесь содержались только уголовные преступницы. С 1907 стали присылать политических.
  В воспоминаниях Ф. Радзиловской и Л. Орестовой подробно описан быт каторги. "Большой двор, два корпуса с общими и одиночными камерами, баня и кухня. Жили коммуной: все получаемые деньги, посылки и книги шли в общее пользование".
  Обслуживали каторжанки себя сами: топили печи, носили воду, убирали камеры стирали. "Главным содержанием нашей жизни были занятия. Малограмотных обучали русскому языку, географии, арифметике и т.д. Так как большая часть из нас была со средним и незаконченным высшим образованием, то иногда на каждую ученицу приходилось по несколько учительниц. Занимались языками - французским, немецким и английским. Многие с большим увлечением занимались математикой и философией". Желающие учились делать массаж, ремонтировать обувь, переплетать книги (в библиотеке политических было около 800 томов).
   Для сравнения: уголовные каторжанки - в основном из крестьянок - содержались "по 35-40 человек в одной камере, спали на нарах. В то время как мы занимались только самообслуживанием, они целый день выполняли тяжелую работу".
  ...Скорее всего, где-то в начале ХХ века семья Бибергаль перебралась из Благовещенска на запад. Екатерина же на каторге, потом в ссылке - в Чите, в селе Кудар, - пробыла все восемь лет. Освободившись в феврале 1917 года, она тоже уехала на запад, в Петроград. В 20-е годы она была членом Всесоюзного общества политкаторжан и с семьёй брата Виктора занимала большую квартиру в красивом доме в центре города. Их отец последние годы жизни (умер в 1925 году) провел в Москве, в доме ветеранов революции им. Ильича.
  Но благополучный период жизни Екатерины Бибергаль длился недолго: в 1938 году ее арестовали. Об этом заключении оставила воспоминания Т. П. Милютина в книге "Люди моей жизни". Судьба свела двух женщин в инвалидном лагере Баим (система ГУЛАГ) в Кемеровской области в 1943 году.
  "Сердце мое начало оттаивать благодаря Екатерине Александровне Бибергаль. В хорошую погоду с весны и до поздней осени можно было видеть ее у южной стены 15-го барака, сидящую на раскладном табуретике и читающую книжку. Всегда подтянутая, аккуратно одетая и причесанная, летом неизменно с белым воротничком, тоненькая и легкая. Ей тогда было больше шестидесяти, но никакой старости в ней не чувствовалось. Наоборот - было в ней даже что-то девическое. О Екатерине Александровне я знала только, что она политкаторжанка, т. е. странствия ее по тюрьмам, этапам и ссылкам начались еще в царское время. Присутствие в лагерях политкаторжан - людей, делавших в начале века революцию, поражало меня".
  В 1948 году закончился десятилетний срок заключения, и Екатерину Александровну отправили в ссылку, на этот раз в Карелию. Рина Штейн, которая работала в школе поселка Лаухи, вспоминает: "...В первый же день я пошла в библиотеку. Из-за стойки поднялась стройная, на мой молодой взгляд, сильно пожилая женщина. Выглядела она несовременно, как будто сошла со старой гравюры. Длинное прямое платье с белоснежным воротничком. Седые волосы убраны в узел".
  Екатерине Александровне было уже 77 лет, когда она, неудачно упав, сломала ногу. Она долго лежала в больнице, ногу ампутировали. Несмотря на инвалидность, ее ссылка закончилась только в 1956 году. Каким-то чудом она добралась до Ленинграда и последние годы жизни прожила у вдовы своего брата - в одной комнате той квартиры, которая когда-то целиком принадлежала им всем. Надо ли говорить, что положение Екатерины Александровны было тяжелейшим. Умерла она в начале 60-х годов.
  ...Целая жизнь, истраченная на ссылки, побеги, каторгу, новые сроки и ссылки. Только в самом начале годы счастливого детства и в юности немного страстной любви. Что в финале? Наверное, горькое сожаление напрасных жертв. Хотя как знать...
   Источники: Валентина КОБЗАРЬ "Не Ассоль".
  
  ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ В.П. КАЛИЦКОЙ (первой жены А. Грина)
  
   "Киска - это партийное имя, так сказать, кличка, под которой скрывалась Екатерина Александровна Б. С этой девушкой была тесно связана полоса жизни А. С. с 1903 по 1906 г. Их первая встреча с А. С. Грином тепло описана в рассказе А. С. "Маленький комитет". Героиня рассказа дана там в очень мягких, привлекательных тонах. К тому же времени относится и другой рассказ А. С-ча "На досуге"...
  ... ""Киска" была умна, порывиста, эксцентрична. Обоих, естественно, сближала общность взглядов, настроений и мыслей. Она хорошо относилась к Грину, но не любила его. И в первых числах января 1906 года они окончательно разошлись. Разрыв этот мог бы дорого стоить Грину. Несдержанный, вспыльчивый, в ярости бессилия и гнева (в такие минуты Грин был всегда страшен), он выхватил револьвер и выстрелил в "Киску" в упор. Пуля попала ей в грудь. Девушка была доставлена в Обуховскую больницу, где ее оперировал знаменитый хирург - профессор И. И. Греков. Грина "Киска" не выдала..."
  Вл. Сандлер приводит в своей книге слова Грина из воспоминаний Калицкой, текст которых, по-видимому, находится в одном из петербургских архивов: "Она держалась мужественно, вызывающе, а я знал, что никогда не смогу убить ее, но и отступить тоже не мог и выстрелил".
  А вот как описывается разрядка этой истории в мемуарах Калицкой, хранящихся в РГAЛИ.
  "Пуля попала в грудную клетку, в левый бок, но прошла неглубоко.
  Е. А. нашла в себе силы выйти в комнату хозяев и попросила их пойти уговорить Александра покинуть квартиру. Хозяева так и сделали.
  Рана оказалась не тяжелой. Оперировал проф. Греков, и Е. А. вскоре поправилась. А. С. несколько раз пытался поговорить с Е. А. наедине, но это ни разу ему не удалось. Е. А. просила своих друзей не оставлять ее одну с А. С. Так кончились их отношения.
  В январе 1906 г. А. С. был вновь арестован и попал в Выборгскую одиночную тюрьму "Кресты", где просидел до мая. В мае он был переведен в Пересыльную тюрьму, а оттуда выслан в Сибирь.
  Когда в 1915 г. вышла книга А. С-ча "Штурман четырех ветров", Е. А. была на каторге по политическому делу. А. С. послал ей туда свою книгу, и Е. А. узнала себя в героине "Маленького комитета"...
  После ареста А. Семёновича в январе 1906 г. они с Киской никогда не виделись".
  
  АБРАМОВА ВЕРА
  
  
  
  Незабвенная Вера Павловна
  
  Первой женой Александра Грина была Вера Павловна Абрамова.
  Они познакомились в начале 1906 года, в знаменитых "Крестах" - Выборгской тюрьме Петербурга, - где Александр Гриневский отбывал наказание за нарушение паспортного режима - результата его эсеровской деятельности.
  Вначале Грина навещала его сводная сестра Наталья, однако ей пришлось покинуть Петербург. Тогда в жизни начинающего писателя и появилась "тюремная невеста" Вера Павловна Абрамова, миловидная девушка двумя годами младше Грина.
  Вера Павловна была дочерью богатого петербургского чиновника. Гимназию она окончила с золотой медалью, окончила и Высшие женские курсы, больше известные как Бестужевские, физико-математическое отделение, после чего преподавала в различных учебных заведениях. Одновременно она работала на общественных началах и в "Красном кресте", помогая политическим заключенным. При этом ей приходилось представляться невестой тех сидельцев, которые не имели в Петербурге ни родственников, ни знакомых, чтобы иметь право посещать их. Справедливости ради следует отметить, что действия Веры Павловны не были во времена Первой русской революции чем-то из ряда вон: в "Красном кресте" работали многие общественные деятели, симпатизировавшие политическим оппозиционерам царского режима.
  Еще в "Крестах" Александр Гриневский, находившийся в переписке с Верой Абрамовой сумел произвести на нее благоприятное впечатление своей бодростью и остроумием.
  * * *
  В мае Грин, приговоренный к ссылке в Тобольскую губернию, встретились. Эту встречу Александр Степанович и назвал главным событием своей жизни. Тогда же, во время этой встречи, и случился их первый поцелуй. После того, как прозвучал звонок к отбытию - вспоминала Вера Павловна - "я подала Александру Степановичу руку на прощание, он притянул меня к себе и крепко поцеловал".
  "До тех пор, - продолжает она, - никто из мужчин, кроме отца и дяди, меня не целовал; поцелуй Гриневского был огромной дерзостью, но вместе с тем и ошеломляющей новостью, событием".
  Узнав о дне отправки эшелона ссыльных, Вера Павловна пришла на вокзал с передачей, а через две недели получила письмо со словами: "Я хочу, чтобы вы стали для меня всем: матерью, сестрой, женой".
  Вскоре Гриневский бежал из ссылки в Самару, затем в Саратов, потом в Петербург, оттуда за паспортом в Вятку и снова в Петербург - к ней.
  И Вера Павловна его не отвергла. Слушая его торопливый рассказ о побеге, она подумала: "Вот и определилась моя судьба: она связана с жизнью этого человека. Разве можно оставить его теперь без поддержки? Ведь из-за меня он сделался нелегальным".
  Однако отец Веры не разделял ее мнения и ужаснулся, узнав, что его единственная дочь сжилась гражданским браком с беспаспортным бродягой без образования и определенных занятий.
  Они прожили, сходясь и расходясь, семь трудных лет, часто ссорились, не понимая друг друга.
  * * *
  В июле 1910 года Александра Степановича Гриневского арестовали за бегство из ссылки и присудили два года ссылки в Архангельскую губернию.
  Однако еще перед отправкой в ссылку, 31 октября 1910 года, Александр и Вера обвенчались. В церковь Гриневский пришел под конвоем. Отец невесты на венчании не присутствовал но, по словам Веры Павловны, "первый заговорил о Грине, первый предложил брать у него денег". так что на ближайшие годы молодожены были финансово обеспечены.
  В Архангельскую губернию Вера Павловна поехала вместе за мужем - он в арестантском вагоне, она в вагоне первого класса.
  Ссылку Гриневские отбывали в уездном городе Пинеге, затем в селе Кегострове. Старожилы вспоминали о них: "Александр Степанович был высоким худым молодым человеком, с желтоватым цветом лица... Вера Павловна - красивая молодая женщина, всегда подтянутая и молчаливая".
  Свои впечатления от жизни в архангельской ссылке Грин запечатлел в таких рассказах, как "Сто верст по реке" (1911), "Ксения Турпанова" (1912), "Таинственный лес" (1913).
  Примечательно, что в рассказе "Ксения Турпанова", в реалистической манере повествующего о том, как молодая жена ссыльного внезапно оставила своего мужа, сквозит и предчувствие собственной судьбы.
  В мае 1912 года Александр Степанович на законных основаниях и под своим именем вернулся в Петербург, а осенью 1913 года супруги Гриневские развелись.
  * * *
  Нина Николаевна Грин писала о причинах развода так: "Обе стороны были виноваты. Разница в годах была небольшая... но разница в желаниях, привычках, средах, в которых этот и другой воспитывались, была колоссальна. Грин по возвращении сразу же окунулся в литературную атмосферу... Литературная богема вовлекла его в пьяную распутную жизнь, начал зарабатывать собственные деньги, которые мог тратить бесконтрольно, а Вера Павловна страдала... понять чувства и жадность к жизни, владевшие Грином, она никак не могла... Происходили между ними стычки, ссоры и никогда - товарищеского, искреннего разговора..."
  Сама Вера Павловна формулировала причину разрыва несколько иначе: "Грину нужна была очень сильная рука, а у меня такой руки не было".
  Были и более радикальные мнения. Так, Владимир Сандлер в своей работе "Вокруг Александра Грина" писал про Веру Павловну: "По образованию и воспитанию она была типичной буржуазкой, не способной, в силу целого ряда причин, до конца понять столь сложное, сотканное из противоречий явление, как Грин, окончивший университеты российских дорог". Впрочем, такое мнение нельзя назвать абсолютно ошибочным. Вера Павловна, действительно, признавала, что любила, но не понимала мужа: "Его расколотость, несовместимость двух его ликов: человека частной жизни - Гриневского и писателя Грина била в глаза, невозможно было понять ее, примириться с ней. Эта загадка была мучительна..."
  К тому же Вера Павловна слабо верила в Александра Степановича как писателя. Прожив с ним несколько лет, она осталась внутренне чужда его творчеству и часто, по словам Грина, говорила ему: "Зачем ты, Саша, пишешь о каких-то фантастических пустяках? Начни писать крупный бытовой роман и тогда сразу войдешь в большую литературу".
  Но пока Александр Гриневский буйствовал, безбожно врал и ни с кем не считался, Александр Грин писал все лучше и лучше и литературная общественность его признала: уже к 1913 году Грин становится известным писателем. В тот же год официального разрыва супружеских отношений увидело свет его первое собрание сочинений в 3-х томах.
  * * *
  И все же Вера Павловна очень много значила в судьбе Александра Грина. По воспоминаниям знакомых, в его комнате на Пушкинской улице висели портрет Эдгара По и большой портрет Веры Павловны, взятый при расставании.
  В 1915 году он подарил ей книгу рассказов с посвящением: "Единственному моему другу Вере - посвящаю эту книгу и все последующие А.С. Грин 11 апреля 1915 года".
  Позднее Вера Павловна много помогала Грину материально, хотя к тому времени состояла во втором браке - с геологом Казимиром Петровичем Калицким.
  И однажды, тяжело заболев, Александр Степанович написал завещание, в котором все права собственности на его литературные произведения исключительно и безраздельно оставлял своей "жене Вере Павловне Гриневской".
  Уже будучи женатым вторично, писатель упрямо, как эталон, возил по многочисленным питерским адресам тот самый, взятый при расставании, портрет Веры Павловны, что едва ли могло понравиться Нине Николаевне, вспоминавшей: "Наш багаж был ничтожен: связка рукописей, портрет Веры Павловны, несколько ее девичьих фотографий, две - три любимые безделушки Александра Степановича, немного белья и одежды".
  Проживая в Крыму, Грины состояли в постоянной переписке с Верой Павловной. Она очень интересовалась жизнью и литературной судьбой Александра Степановича, присылала вырезки рецензий на его произведения, выполняла издательские поручения Грина, тем более что Вера Павловна и сама занялась сочинительством.
  Она сотрудничала с детскими журналами "Всходы", "Детский отдых", "Читальня народной школы", "Тропинка". Ее как детскую писательницу хорошо знал Корней Чуковский.
  В июне 1930 года в письме к Вере Павловне Грин писал: "...Среди всех моих пороков и недостатков есть одно неизменное свойство: я не могу и не умею лукавить душой. А мое отношение к тебе такое, как оно вытекает из самой живой сердечной и благородной природы. Оно - настоящее отношение и никаким иным быть не может".
  Скончалась Вера Павловна Абрамова - Калицкая в 1951 году, пережив Александра Степановича почти на 19 лет.
   Источник: Любовь Ситникова, старший научный сотрудник Музея А.С. Грина
  
   ВЕРА АБРАМОВА И АЛЕКСАНДР ГРИН
  
  Вера Павловна влюбилась в него со всей страстью и благодарностью нерастраченной женской натуры, и - надо отдать Грину должное - он это оценил. Она была совсем не такой, как женщины-эсерки, она не требовала от него подставлять голову под гильотину революции или же красть деньги из банка и предстала добрым ангелом, спасителем, сестрой милосердия, и он щедро отблагодарил ее в своей прозе.
  
  
  
  Он был Нок, а она была Гелли. Нок убежал из тюрьмы, куда попал по вине обманувшей его, толкнувшей на преступление злой и хищной женщины, а Гелли его не выдала и спасла. У Нока до встречи с ней были лишь мысли "о своем диком, тяжелом прошлом: грязном романе, тюрьме, о решении упиваться гордым озлоблением против людей, покинуть их навсегда если не телом, то душой; о любви только к мечте, верной и нежной спутнице исковерканных жизней".
  А случайно встреченная Ноком на реке Гелли стала воплощением этой мечты. Краснея, багровея и алея, как будущие корабельные паруса, она вытерпела все выходки мужского шовинизма и оскорбления, выпавшие на ее долю как представительницы женского рода
   ("Женщины - мировое зло! Мужчины, могу сказать без хвастовства, - начало творческое, положительное... Вы же начало разрушительное!.. Вы неорганизованная стихия, злое начало. Хоть вы, по-видимому, еще девушка... я могу вам сказать, что... значит... половая стихия. Физиологическое половое начало переполняет вас и увлекает нас в свою пропасть... все интересы женщины лежат в половой сфере, они уже по тому самому ограниченны. Женщины мелки, лживы, суетны, тщеславны, хищны, жестоки и жадны. Вы, Гелли, еще молоды, но когда в вас проснется женщина, она будет ничем не лучше остальных розовых хищников вашей породы, высасывающих мозг, кровь, сердце мужчины и часто доводящих его до преступления"), и получила за это свою награду. Заканчивая рассказ "Сто верст по реке", Грин написал: "Они жили долго и умерли в один день".
  
  
  
  Этой же фразой заканчивается и другой, более ранний рассказ Грина - "Позорный столб", история человека, который похитил не любившую его девушку, был наказан за этот поступок тем, что его привязали к позорному столбу, а девушка потом ушла вместе с ним из колонии, потому что ей не было уже жизни среди людей.
  "Люди ненавидят любовь". Герои Грина ее любят, и потому отвержены обществом, но теперь из политической Грин переносил этот конфликт в абстрактную плоскость, и не имеет значения, в какой стране и в какое время это происходит. Его герои получают везде свою награду. "Они жили долго и умерли в один день".
  Так было в сказке - в реальной жизни Александр Степанович и Вера Павловна прожили то вместе, то порознь семь трудных лет, часто ссорились и с годами все меньше понимали друг друга. Во всяком случае, женские надежды, что Грин устал от бурной жизни и мечтает о покое и уюте, оказались разбиты. Отойдя от эсеров, Грин не успокоился, но все больше увязал в жизни литературной богемы - сначала, как иронически вспоминала Калицкая, в роли "пассажира", потом завсегдатая; он много пил, просаживал деньги, и свои и те, что она зарабатывала, а когда она пыталась экономить, ругал ее за мещанство и показывал пример, как надо к деньгам относиться. Словом, настоящий был писатель. Позднее в рассказе "Приключения Гинча" это отразится в чудесной фразе, обращенной к литераторам и чем-то предсказывающей будущий "праздник жизни" в "Калине красной" Шукшина:
  "- Русские цветы, взращенные на отравленной алкоголем, конституцией и Западом почве! Я предлагаю снизойти до меня и наполнить все рестораны звонким разгулом. Денег у меня много, я выиграл пятьдесят тысяч!"
  Грин, правда, столько никогда не выигрывал. Но "если деньги получал Александр Степанович, он приходил домой с конфетами или цветами, но очень скоро, через час-полтора, исчезал, пропадал на сутки - двое и возвращался домой больной, разбитый, без гроша... В периоды безденежья Александр Степанович впадал в тоску, не знал, чем себя занять, и делался раздражительным... Он одновременно искал семейной жизни, добивался ее и в то же время тяготился ею, когда она наступала... Трудно понять, что было ему нужнее в те годы: уют и душевное тепло или ничем не обузданная свобода, позволяющая осуществлять каждую свою малейшую прихоть".
  Она любила, но не понимала его, и честно это признавала: "Его расколотость, несовместимость двух его ликов: человека частной жизни - Гриневского и писателя Грина била в глаза, невозможно было понять ее, примириться с ней. Эта загадка была мучительна..."
  Осенью 1913 года Александр Степанович разошелся с Верой Павловной. Выносить совместную жизнь с ним она больше не могла и позднее в своих воспоминаниях писала: "Возвращение Грина из ссылки. Теперь Грин - легальный человек и писатель с именем. Я впервые вижу второй, жуткий лик Грина. Мой уход от него после зимы 1912-1913 гг. Его непрерывные кутежи. Грин убеждает меня попробовать еще пожить с ним... Признание А. С., оправдывающее мой разрыв с ним".
  Николай Вержбицкий вспоминает, как однажды ночью вместе с Грином они возвращались с дня рождения Куприна из Гатчины и Грин жаловался на то, что ему "трудно устроить личную жизнь, а в особенности - поладить с женщиной, которая не может или не хочет его понять".
  "Такого рода излияния стали для меня понятны, - продолжает Вержбицкий, - когда я узнал, что Грин везет меня к своей жене Вере, жившей на Зелениной улице. Впрочем, она нас не приняла, и мы снова очутились на улице".
  Выгнанные из дома, писатели направились за город и оказались в Старой деревне, в лечебнице доктора Трошина, где, как выяснилось, должен был все это время проходить лечение Грин. У "Ивана Ивановича" - так называлось заведение Трошина - их пустили переночевать, а наутро директор выставил пациента вон.
  "- Я, как-никак, несу за вас ответственность, а вы убежали тайком неизвестно куда и пропадали месяц... Давайте расстанемся по-хорошему... Вот ваши вещи и вот вам рубль на дорогу..."
  На лечении "под замком у Ивана Ивановича", скорее всего, настаивала Вера Павловна, и побег Грина из больницы мог стать последней каплей в их отношениях. Впрочем, было еще одно обстоятельство, объясняющее, почему Калицкая не выдержала тягот жизни с Грином, в то время как вторая жена писателя Нина Николаевна, которой пришлось хлебнуть не меньше горечи, оставалась с ним до конца.
  Калицкая сама была писательницей, а жена Грина должна была отречься от себя и всецело принадлежать ему. Невозможно представить Маргариту литературной дамой при Мастере. Вера Павловна же сотрудничала с различными журналами, преимущественно детскими - "Всходами", "Детским отдыхом", "Всеобщим журналом", "Читальней народной школы", "Тропинкой", "Проталинкой", о ней именно как о детской писательнице упоминает в своих дневниках Корней Чуковский; в начале двадцатых Грин сватал бывшую жену Горькому для написания биографии Коперника, Гальвани или Вольта в издательстве Гржебина. Она была вхожа в дом к Сологубу, переписывалась с ним и позднее присутствовала при его кончине. Словом, у нее была своя, отдельная от Грина литературная судьба и свои амбиции, и от этого также союз их оказался изначально обреченным.
  
  ГРИН НИНА НИКОЛАЕВНА
  
  
  
  "Однажды, придя к Александру Степановичу без предупреждения, я нашла дверь в его комнату полуоткрытой. Я увидела на столе два прибора: тарелочки из папье-маше, бумажные салфеточки; стояла нехитрая закуска и немного сладкого. Лежала записка: "Милая Ниночка, я вышел на десять минут. Подожди меня. Твой Саша".
  Я поспешила уйти. Тщательность, с которой было приготовлено угощенье, напомнила мне первый год нашей любви. Я поняла, что ожидаемая женщина - новая серьезная любовь Александра Степановича".
  Так писала Калицкая в своих воспоминаниях. А Нине Николаевне Грин впоследствии рассказывала: "Прочла я эту записочку и не в пример предыдущим связям Грина, возбуждавшим мою брезгливость, вдруг почувствовала что-то настоящее. И стало мне тепло на сердце, что, наконец, этот трудный человек нашел для души. Очень хотелось на вас посмотреть, но боялась смутить вас и поспешно ушла, не оставив ему записку. А через несколько месяцев Александр Степанович нас познакомил, и в смутном предчувствии своем, что вы тот человек, который ему нужен, я утвердилась".
  Самому же Грину Вера Павловна наказывала в письме:
  "Передавай мой сердечнейший привет и поцелуй милой Нине Николаевне. Право, это я вымолила тебе такую хорошую жену, потому и горжусь ею; береги ее, другой еще такой же не найдешь и 2-й раз молиться не стану".
  Они познакомились в 1917-м или самом начале 1918 года в Петрограде, где Нина работала в газете "Петроградское эхо", у Василевского. Грин показался ей похожим на католического патера: "Длинный, худой, в узком черном, с поднятым воротником пальто, в высокой черной меховой шапке, с очень бледным, тоже узким лицом и узким... извилистым носом". Лицо, как говорил он сам, было похоже на сильно измятую рублевую бумажку, а нос, "в начале формы римской - наследие родителя, но в конце своем - совершенно расшлепанная туфля - наследие родительницы", довершал запоминающийся портрет писателя, выглядевшего намного старше своих лет. "Лицо испещрено струящимися морщинами, так что в 38 лет, когда я познакомилась с Грином, он казался стариком".
  Ей было тогда 23 года, она закончила с золотой медалью гимназию, проучилась два года на Бестужевских курсах, и вряд ли хорошенькой петербургской молодой женщине из почтенной редакции такой герой пришелся по нраву: она была озорна, смешлива, чем-то очень похожа на Алонкину, а он в ее глазах - почти старик, угрюмый, некрасивый, побитый жизнью, и скрытое душевное обаяние его надо было уметь рассмотреть. К той поре она успела побывать замужем, хотя и не очень счастливо. Муж ее, студент-юрист, погиб на Первой мировой, в одном из самых первых боев, но она тогда еще этого не знала и по-прежнему считала себя несвободной. Знакомые Грина поэт Иван Рукавишников и его жена Клавдия Владимировна, заметив интерес Грина к молодой женщине, заботливо предупреждали ее: "Нина Николаевна, Грин к вам не равнодушен, берегитесь его, он опасный человек - был на каторге за убийство своей жены. И вообще прошлое его очень темно".
  Весной 1918 года она тяжело заболела, и мать отправила ее к родственникам под Москву. Перед отъездом в мае 1918 года у памятника "Стерегущему" Грин подарил ей свои не слишком уклюжие стихи.
  Когда, одинокий, я мрачен и тих,
  Скользит неглубокий подавленный стих,
  Нет счастья и радости в нем,
  Глубокая ночь за окном...
  Кто вас раз увидел, тому не забыть,
  Как надо любить.
  И вы, дорогая, являетесь мне,
  Как солнечный зайчик на темной стене.
  Угасли надежды. Я вечно один,
  Но все-таки ваш паладин.
  
  Обещал к ней приехать, навестить, но не смог. Думал, ее уже нет в живых. Она же большого значения ни Грину, ни его стихам тогда не придала и впоследствии была этому очень рада. "Необходимо было каждому из нас отмучиться отдельно, чтобы острее почувствовать одиночество и усталость. А встретились случайно снова, и души запели в унисон".
  Столкнулись они в феврале 1921-го на Невском. За эти три года многое переменилось и в его, и в ее жизни. "Мокрый снег тяжелыми хлопьями падает на лицо и одежду. Мне только что в райсовете отказали в выдаче ботинок, в рваных моих туфлях хлюпает холодная вода, оттого серо и мрачно у меня на душе - надо снова идти на толчок, что-нибудь продать из маминых вещей, чтобы купить хоть самые простые, но целые ботинки, а я ненавижу ходить на толчок и продавать".
  
  
  
  Она была теперь молодой вдовой, перенесла сыпной тиф и работала медсестрой в сыпнотифозном бараке села Рыбацкого, а жила в Лигове и через Питер ездила на работу. Грин предложил ей заходить иногда к нему в Дом искусств, где было тепло и сухо. Вел он себя очень деликатно. И совсем не пил. Однажды, когда они были на концерте в Доме искусств и ей было поздно возвращаться в пригород, предложил переночевать у него в комнате, а сам куда-то ушел. Когда она пришла к нему в "Диск" в третий раз, поцеловал в щеку и, ни слова ни говоря, убежал. От волнения и неожиданности все закачалось у нее перед глазами, и она стояла посреди комнаты столбом до тех пор, пока в комнату не зашла в поисках сигареты поэтесса Надежда Павлович, у которой из-под юбки торчали штаны.
  Было это как раз в те дни, когда совсем неподалеку от Невского, в Кронштадте, вспыхнул и был подавлен контрреволюционный мятеж, последняя серьезная попытка переменить ход русской истории. Именно о Кронштадте и говорили в маленькой комнате ее угрюмый хозяин, его гостья и поэтесса. Но что именно говорили и как относился к тем событиям Грин, неизвестно. Впрочем, если вспомнить, что секретарь Крупской, декадентская поэтесса и знакомая Блока Надежда Павлович, приехав однажды "с сигаретой в зубах" к оптинскому старцу Нектарию, стала его духовной дочерью, а в 1920 году обратилась к своей начальнице и тезке Надежде Константиновне с просьбой не расстреливать Нектария, и просьба эта была выполнена, то примерный характер разговора представить нетрудно. Известно также, что 8 марта 1921 года Грин писал Горькому в связи с арестом из - за кронштадтских же событий поэта Вс. Рождественского:
  "Дорогой Алексей Максимович!
  Сегодня по телефону сообщили в "Дом искусств" (по военной части), что арестован Вс. Рождественский, поэт. Он жил в Д. И. по последние дни, как и другие, удерживался начальством в казарме. В чем он может быть виноват? Нельзя ли похлопотать за него, чтобы выпустили.
  Преданный Вам А. С. Грин".
  Рождественского освободили, но до самой своей смерти он так и не узнал, что помог ему в этом Грин.
  А 8 марта 1921 года было для Грина счастливым. За три дня до этого он предложил Нине Николаевне стать его женой. День она взяла на размышление и ходила по городу. "Ярко-красное солнце садилось к горизонту. От Кронштадта раздавалось буханье орудий". А про Грина судила так - "не было противно думать о нем". Но не более того. "Мой первый брак был очень несчастлив из-за ревности мужа". Второго она боялась, да и в самом Грине, если уж начистоту, говорила тогда не столько любовь к Нине Николаевне, сколько отчаяние - как раз в эти весенние дни Александр Степанович понял всю безнадежность своей любви к Алонкиной.
  Не так переживал свои чувства Грин.
  "Увлекся он самозабвенно. Понимая умом нелепость своего с ней соединения, свою старость в сравнении с нею и во внешнем своем облике, он горел и страдал и от страсти; страдания доводили его до настоящей физической лихорадки. А она увлеклась другим. И тут встретилась я, ничего не знавшая об этом. И все сдерживаемые им чувства и желания обернулись ко мне - он просил меня стать его женой. Я согласилась. Не потому, что любила его в то время, а потому, что чувствовала себя безмерно усталой и одинокой, мне нужен был защитник, опора души моей. Александр Степанович - немолодой, несколько старинно-церемонный, немного суровый, как мне казалось, похожий в своем черном сюртуке на пастора, соответствовал моему представлению о защитнике. Кроме того, мне очень нравились его рассказы, и в глубине души лежали его простые и нежные стихи".
  Итак, она согласилась, однако выговорила себе условие, что в любой момент может уйти.
  7-го они поженились. Именно это слово Нина Николаевна употребляет в воспоминаниях, деликатно обозначая решающую перемену в их отношениях, сблизившую их не только физически, но и духовно.
  Поженившись, они стали присматриваться друг к другу. Впрочем, присматривалась в основном она. Он же молодую жену деликатно старался приручить к себе. Не торопил события, ждал.
  Поначалу она плакала и огорчалась - слишком велика была разница в возрасте, кругозоре и привычках. Но было и общее: уважение друг к другу и желание сделать так, чтобы другому было легко, приятно. Нина научилась быть женой писателя. Когда он сочинял очередное произведение, усеивая убористым почерком чистые листы бумаги, она "бесшумно передвигалась по квартире, хозяйничая и ничего у него не спрашивая, вообще не разговаривая". Когда Грин писал, на душе было хорошо. "Казалось таинственным и чудесным, что эти красивые слова, это чудесное действие родилось здесь, рядом со мной, от этого человека мне близкого, родного, любимого и неизвестного", - вспоминала она.
  С каждым днем жена становилась ему ближе и дороже. Разгадав ее тонкое душевное чутье, он стал посвящать ее в свою работу. Читал вслух фрагменты и главы из вновь написанного, проверяя на ней читательское восприятие. Величал ее "феей волшебного ситечка". "Нинуша, - предлагал Грин, - пойдем ко мне и ситечко прихвати". "Он говорил, - вспоминала Нина Николаевна, - что процеживает через меня свои произведения, как сквозь сито".
  Она считала себя бесталанной, но любовь пробудила чувство слова и в ней. "Я крепко полюбила его, всегда стремясь быть такой, какой я ему представлялась. Лучшей, чем была на самом деле. Видимо, что-то в моем существе, простом, нетребовательном к благам жизни и всегда за любовь и радость благодарном, звучало в унисон его душе. Настолько, что начавшееся с появлением свободной продажи вина пьянство не разрушило наших чувств, а, может быть, еще углубило и расширило их, так как, кроме опоры и защитника, я еще увидела в нем существо, требующее заботы и опеки, и на это обернулись мои неудовлетворенные материнские инстинкты", - писала Нина Николаевна. А он, быть может, иногда страдая от этой опеки, в минуты, когда его тянуло к бутылке, был благодарен судьбе за жену и после своих провалов относился к ней с удесятеренной нежностью и любовью.
  "Все одиннадцать с лишним лет моей жизни с Александром Степановичем у меня всегда было чувство королевы его любви. И какие бы тернии ни появлялись на нашем пути, любовь все покрывала. И благодарность за нее непрерывно струилась в моем сердце. Все, что может происходить красивого в жизни вдвоем, - все происходило в нашей жизни", - признается Нина много лет спустя. Любовь дала ей силы с достоинством вынести все испытания судьбы.
  Хлеб в Старом Крыму в голодном 1931-м выдавали по карточкам, продукты можно было достать только в торгсине в обмен на золото или серебро или выменять у обывателей на одежду, белье, мебель. Но людям не нужны были вещи - они были голодны.
  Супруги Грин жили в съемной квартире. Александра Степановича почти не печатали. "Давайте на темы дня", - предлагали ему в редакциях журналов и издательств. Писать на "темы дня" он не мог, только на темы души. Весной он почувствовал себя плохо. Нина практически не отходила от больного: "Мне иногда думается, что он боится, что, как в злой сказке, я, выйдя из дома, неожиданно пропаду, а он останется несчастный, беспомощный и одинокий. От таких мыслей мне хочется иметь не руки, а крылья и ими прикрывать его бедное сердце и тело..."
  В конце марта 1932 г. он уже не мог сидеть в кресле, говорил, что "стержень исчез". Она ухаживала за мужем, старалась исполнить любое его желание. Зима в тот год была долгой. Их домик стоял фасадом на север, комнаты были небольшие, потолки низкие, окна маленькие. И однажды Грин сказал: "Сменить бы, Нинуша, нам квартиру, надоел этот темный угол, хочу простора глазам..." Его желание она приняла с радостью.
  В начале июня 32-го они въехали в маленькую избушку. Ее втайне от мужа Нина Николаевна выменяла у монашек на золотые часы, которые он подарил ей в 1927 г. со словами: "Эти часики будут воспоминанием о первых самых легких днях нашей жизни!" Позже она напишет: "Эти часики дали мне возможность сделать ему последний подарок - дать умереть в своем доме, о чем он так долго и бесплодно мечтал и чем так недолго наслаждался..."
  Когда он умирал, она нашла в себе силы облегчить его уход в мир иной: "Склонясь близко к его лицу, я тихо и нежно говорила ему о нашем прошедшем счастье, о благодарности за то, что он дал мне его. Мне страстно хотелось, чтобы догорающее его сознание уходило со словами ласки и нежности, а не стенаниями..." 8 июля 1932 г. Грин умер от рака желудка.
  Через два года после смерти Александра Грина Нина вышла замуж за феодосийского доктора-фтизиатра Петра Ивановича Нания, давнего знакомого семьи. Он лечил Александра Степановича.
  Брак с Нанием не принес ей счастья. Она погасла: "Я очень переменилась... То, что было с Александром Степановичем, уже не повторится. Тогда я не ходила, а летала... Ненавижу себя такую, как сейчас. Стараюсь жить этой чужой мне жизнью, а не получается. Словно это и не я..."
  Она ходила в санаторий "Старый Крым", где работала медсестрой, как будто во сне. Бродила по улицам, где когда-то прогуливалась под руку с мужем. Тогда он был ее смыслом жизни. "Милый ты мой, любимый, крепкий друг, очень мне с тобой жить хорошо... Ты один мой свет, радость и гордость", - писала она в 1929-м. Теперь смысл жизни заключался в заботе о матери-старушке да в хлопотах об организации государственного музея Грина. Они были безуспешны. Ей удалось создать лишь мемориальную комнату писателя в домике, где он скончался.
  В 1940-м Наркомпрос прислал письмо, в котором сообщалось, что музей планируется открыть в 1942м, к десятилетию со дня смерти Александра Грина. Но началась война.
  В первые военные месяцы Нина разошлась с Нанием. Их разрыв тяжело пережила ее мать Ольга Алексеевна: именно она в 34-м уговорила дочь принять предложение Петра Ивановича. Осенью, когда в Старый Крым пришли оккупанты, Ольга Алексеевна заболела тяжелым психическим расстройством. Дочь очень боялась за нее - немцы расстреливали душевнобольных. Устроившись корректором в немецкую типографию, добытые там сведения о военном положении Нина передавала местному партизанскому отряду. Не спросив согласия, ее назначили редактором "Официального бюллетеня Старо-Крымского района". Вместе с переводчицей Ниной Мацуевой она спасла от расстрела тринадцать заложников, взятых фашистами за убитого немецкого офицера...
  ...В феврале 1946 года выездной сессией военного трибунала Симферопольского округа Нина Николаевна Грин была приговорена по статье 58-1 "а" к десяти годам лишения свободы с поражением в правах и конфискацией имущества. Она отбыла почти весь срок - её освободили по амнистии со снятием судимости в сентябре 1955 года. В заявлении Н.Н. Грин Генеральному прокурору СССР подробно описана вся эта трагическая история.
  "Немецкая оккупация, - говорится в документе, - застала меня в Старом Крыму, где я жила со старухой-матерью и работала медсестрой в местной солнцебольнице. Оккупация была неожиданной, и когда я хотела бежать, было уже поздно, и, как многим другим жителям Старого Крыма, мне пришлось остаться, не потому что хотела, а потому что не имела возможности выехать. Никаких средств к существованию, кроме зарплаты, у меня не было, и война застала меня врасплох. К ноябрю 1941 года мы с матерью уже основательно голодали. Наши скромные вещи никто не хотел обменивать на продукты - все берегли для себя. К этому времени я перенесла длительный, очень тяжёлый приступ грудной жабы, а у матери появились первые признаки психического заболевания, которое быстро прогрессировало".
  
  
  
  "В последних числах января 1942 года кто-то из местных жителей, работающих в управе, предложил мне место корректора в небольшой типографии, открытой городской управой. Типография печатала различные бланки, необходимые для работы управы и старостатов, а позже - по просьбе жителей деревни - краткие календари. Голод, крайнее физическое истощение и упадок сил после тяжёлой перенесённой болезни вынудили меня это предложение принять". Летом 1942 года в типографии стал печататься бюллетень со сводками и хроникой. "Само название "Бюллетень Старо-Крымского района" , - отмечается в заявлении Н. Грин, - определяет его содержание - военные сводки за неделю, различные объявления и перепечатки из центральной крымской газеты "Голос Крыма"... Самостоятельных статей (в течение короткого периода, что я печатала бюллетень) не было. Сама я не писала ни одной строчки, выполняя только строго техническую часть работы".
  
  ""В связи с наступлением советских войск бежала из Крыма в Германию", - сказано обо мне в отказе от реабилитации. Я не "бежала" в Германию. В 1944 году умерла моя мать. После её смерти я уехала не в Германию, а в Одессу, где жили мои друзья, а в Германию я была насильно увезена немцами, так же, как и несколько сот советских граждан вместе со мною. Я приехала в Одессу на пароходе, и прямо с парохода меня и других снял отряд немецких солдат и привёл в большой дом, где помещалось около 800 человек. Все выходы из дома строго охраняли немецкие солдаты и в город не выпускали. Через несколько дней всех нас отправили на машинах на вокзал, погрузили по 36 человек в товарный вагон и в каждый вагон поместили по 2 солдата с оружием, которые провожали нас группами даже в уборную. Через Румынию нас перевезли в Германию, где распределили по рабочим лагерям".
  
  Нина Грин находилась в лагере под Бреслау. В 1945 году, когда очевидным стал конец войны, лагерь сожгли, а пленных погнали на запад. По дороге, во время бомбёжки, воспользовавшись паникой, Грин спряталась в груде мусора, а затем добралась до расположения советских войск. Встретили её настороженно. Долго шла проверка в репатриационном лагере. В октябре 1945 года Грин наконец вернулась в Старый Крым, но через месяц была арестована. В её судьбе долго не разбирались. Следователь, который вёл дело, заявил напрямую: "Государству важны не причины, заставившие совершить преступление, а важно само преступление". Главное обвинение - работа на немцев в Крыму и в Германии.
   Отсидев десять лет в советском концлагере, остаток своей жизни Нина Николаевна Грин прожила практически в нищете. По возвращении в Старый Крым она обнаружила, что в её с Грином доме теперь находится курятник первого секретаря райкома партии. Только ценой больших усилий ей и группе поклонников писателя удалось в 1960 году добиться открытия в этом доме Гриновского музея. Когда она умерла в 1970 году, власти запретили хоронить её рядом с мужем. Лишь спустя год группа энтузиастов тайно перезахоронила её в могиле Грина, исполнив тем самым последнюю волю супруги писателя.
  Источники: Алексей Варламов "Александр Грин"
  
   Елена Гаврилюк. "Нина Грин. Последняя любовь".
  
   МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ЕГО МУЗЫ
  
  Романтические идеалы Горького всегда сталкивались с жесткой реальностью окружавшей его жизни. Детство Горького прошло в доме деда и бабки, которые влачили нищенское существование. Горький с детства всей душой тянулся к чему-то светлому и радостному. В 13-летнем возрасте он влюбился в молодую красивую вдову. Она давала ему поэтические сборники, поощряла его страсть к чтению и являлась для него идеалом женственности и красоты. Она была для него "Королевой Марго", он посещал ее по воскресеньям и всегда делился с ней всеми секретами, которые она выслушивала, лежа в постели. Однажды он наблюдал, как она одевалась. "Она надевала чулки в моем присутствии. Я не был смущен. В ее обнаженности было что-то чистое". Однажды он, как обычно, пришел к ней и увидел, что она лежит в постели с мужчиной. "Я никогда не верил в то, что моя Марго дарила кому-нибудь свою любовь, как любая другая женщина," - написал Горький позже. Этот эпизод, однако, заставил Горького по-иному взглянуть на сосуществование в женщине страсти и чистоты.
  Горький рано узнал о сексе. Для низших слоев общества, где он воспитывался, секс всегда был похож на наспех проглоченную убогую пищу и никогда не давал, да и не мог дать глубокого наслаждения и чувства духовного единения с партнером. В его рассказах и романах встречаются сексуальные сцены, часто грубые и даже жестокие, лишенные какой бы то ни было чувственности.
  В 1887 году 19-летний Горький, отчаявшись найти любовь и понимание и выбраться когда-либо из нищеты и одиночества, совершил попытку самоубийства. Стрелял он неудачно. Пуля не попала в сердце, а застряла в легком. Чувствуя себя несчастным, одиноким и озлобленным, Горький, придя немного в себя, обратился к психиатру. Тот дал ему совет: "Найди себе девушку, которая знает, как это делать. Это пойдет тебе на пользу". Горький нашел замужнюю женщину, которая была на 6 лет старше его. Ольга Каминская была остроумна и очаровательна. Страсть Горького превратилась в агонию, когда она отказалась оставить своего мужа. Он уехал, но через два года, в 1892 году, они опять повстречались. Когда Горький узнал, что она живет одна, упал в обморок от нахлынувших чувств.
  
  ОЛЬГА КАМИНСКАЯ
  
  
  
  Сюжет рассказа Максима Горького "О первой любви" полностью автобиографичен. В этом произведении отображены отношения Горького с Ольгой Юльевной Каминской, с которой он познакомился в июне 1889 года. Акушерка Ольга Каминская - первая супруга Алексея Пешкова была старше Горького на 6 лет, к моменту знакомства состояла в браке и сожительствовала с приятелем Алексея Максимовича. Однако, преодолев преграды, бурная страсть привела пару к созданию ячейки общества (куда подевался предыдущий муж неизвестно).
  
  
  
  Ольга Каминская с первым мужем. Конец 1880...
  
  Их брак продлился чуть более двух лет. Семейная жизнь началась с решения житейских проблем. Дело в том, что молодоженам негде было жить, и им пришлось поселиться в бане. Вот как писал об этом обстоятельстве сам Горький: "Я поселился в предбаннике, а супруга - в самой бане, которая служила и гостиной. Особнячок был не совсем пригоден для семейной жизни, он промерзал в углах и по пазам. По ночам, работая, я укутывался всей одеждой, какая была у меня, а сверх ее - ковром и все-таки приобрел серьезнейший ревматизм... В бане теплее, но, когда я топил печь, все наше жилище наполнялось удушливым запахом гнили, мыла и пареных веников... А весной баню начинали во множестве посещать пауки и мокрицы, - мать и дочка до судорог боялись их, и я должен был убивать их резиновой галошей".
  Однако, со слов Каминской, все обстояло несколько иначе: "Приискали мы себе квартиру в три комнаты с кухней. Дом стоял в саду, изолированный от уличного шума, что было большим плюсом для нас. Одна комната, побольше, была столовой и гостиной, и мой мольберт стоял тут же. Вторая - средняя комната - была моей спальней с Лелей, а третья, маленькая, принадлежала Алексею Максимовичу". Тем не менее семья постоянно нуждалась в деньгах: на одежду и пищу порой не хватало.
  Ольга Юльевна зарабатывала на жизнь картографией. Кроме того, она писала великолепные портреты маслом и шила изящные дамские шляпки. Однако сама она считала, что ее предназначение - любовь. Причем любовь не чувственная, перед которой преклоняются французы, а сердечная, способная на самопожертвование.
  Ольга с самого начала знала, что ее союз с писателем ни к чему не приведет. Конфликт между ними основывался прежде всего на противоборстве поэтического хаоса и рационализма профессионального писателя. К этому времени Горький уже добился признания публики, и непостоянство чувств жены выводило его из себя.
  После того как бывший любовник (Корсак) предпринял очередную попытку вернуть Ольгу Юльевну, Горький не выдержал. Он уехал в Самару, где и встретил будущую жену Екатерину Павловну Волжину. Горький знал, что Каминская без труда переживет его переезд и, по сути, бегство в Самару: "Мы уже достаточно много задали трепок друг другу - кончим! Я не виню тебя ни в чем и ни в чем не оправдываю себя, я только убежден, что из дальнейших отношений у нас не выйдет ничего. Кончим".
  
  ЕКАТЕРИНА ВОЛЖИНА
  
  
  
  В 1895 Горький знакомится с Екатериной Павловной Волжиной, которая служит корректором в редакции
  "Самарской газеты" . В 1896 год состоялась их свадьба. Выйдя замуж за безызвестного провинциального литератора Екатерина вместе с ним прошла весь путь от подножия славы до ее вершины, была знакома со Львом Толстым, Чеховым...
  
  
  
  Екатерина, женщина в высшей степени интеллигентная, сумела создать для Горького уютный домашний очаг. В то время супруги жили в Нижнем Новгороде. А поскольку у них не было своей жилплощади, им пришлось скитаться из одной квартиры в другую. Однако атмосфера любви и взаимопонимания, которую Екатерина умела наладить в любом жилище, вскоре наскучила Горькому. Он жаждал перемены обстановки, столь необходимой для вдохновения.
  Источником новых впечатлений стали отношения с Марией Федоровной Андреевой, актрисой Московского художественного театра. В то время Андреева играла роль Наташи в спектакле по пьесе Горького "На дне". Но, как отмечают биографы, познакомились они несколько раньше, еще в Севастополе. Горький пришел за кулисы, чтобы похвалить актрису за блестящую игру. Сраженный ее красотой, он явно был смущен.
  
  
  
  В 1904 году супружеские отношения Максима Горького и Волжиной фактически прекратились, и он все свое время посвятил Андреевой. По свидетельствам современников, Максим Горький не отличался красотой, но было в нем такое необъяснимое обаяние, которое привлекало всех женщин, с кем он общался. Горького и Андрееву объединяло не только физическое влечение, но и общие интересы. Аристократка по происхождению, Андреева тем не менее поддерживала крайне революционные взгляды. Она ввела Горького в мир политической борьбы, что не могло не отразиться на его литературном творчестве.
  С Екатериной Волжиной Горького до конца жизни связывали дружественные отношения. Она, как женщина благородная, сумела забыть измену мужа и все взаимные притязания. Оставленная мужем с двумя детьми - шестилетним Максимом и трехлетней Катей, - она сумела подняться над обидой на него и сохранить дружеские отношения, продолжавшиеся до его кончины.
  Схоронила обоих детей - дочь в пятилетнем возрасте, сына - не дожившим до сорока. С середины XX века связала свою жизнь с деятельностью общественных организаций, с 1922 по 1937 возглавляла Политический Красный Крест - организацию Помощи политическим заключенным.
  
  МАРИЯ ФЁДОРОВНА АНДРЕЕВА
  
  
  
  ЛУЧИ заходящего солнца постепенно окрашивали море в розовый цвет, но жара и не думала спадать. Крыши домов, мостовые, набережные Севастополя дышали зноем. В гримерке летнего театра было душно и пыльно. Мария Федоровна Андреева, одна из ведущих актрис выехавшего на гастроли в Севастополь Московского художественного театра, наскоро приводила себя в порядок перед началом второго действия спектакля. В дверь постучали. Из-за двери раздался голос Антона Павловича Чехова: "К вам можно, Мария Федоровна? Только я не один, со мной Горький". Дверь распахнулась, первым вошел Чехов, а вслед за ним в гримерке появилась долговязая фигура, облаченная в странный наряд. "Горький, не одевался ни по-рабочему, ни по-мужицки, а носил декоративный костюм собственного изобретения. Всегда одетый в черное, он носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывавшую волосы, спадавшие на уши", - вспоминали о нем современники.
  
  
  
  - Черт знает! Черт знает, как великолепно вы играете! - пробасил Горький, стиснув в своей широкой ладони тонкую руку Марии Федоровны. Из-под длинных ресниц на актрису глянули голубые глаза, а губы писателя сложились в обаятельную детскую улыбку.
  "Его лицо показалось мне красивее красивого, радостно екнуло сердце", - вспоминала Мария Федоровна свою первую встречу с Алексеем Максимовичем. Именно эта встреча в 1900 г. и положила начало их долгому роману. Они были ровесниками - и Горькому, и Андреевой исполнилось по 32 года. В то время Горький уже был известен как писатель, а талантом Марии Андреевой восхищались и театральная публика, и самые строгие критики.
  Оба не были свободны. За пять лет до встречи с Андреевой Горький, в ту пору бывший еще начинающим журналистом, женился на Екатерине Волжиной, работавшей корректором в "Самарской газете". Тихая, домашняя, интеллигентная жена быстро наскучила Алексею Максимовичу. И, несмотря на наличие двоих детей - сына Максима и дочери Кати, Горький ушел из семьи. Впрочем, с первой женой писатель так и не развелся и до конца своих дней сохранил с ней дружеские отношения.
  Мария Андреева тоже была замужем. Однако супруг и двое детей, сын Юрий и дочь Екатерина, не могли сдержать страстную натуру актрисы. Ее муж, крупный чиновник Андрей Желябужский, был старше Андреевой на целых 18 лет и уже давно сквозь пальцы смотрел на амурные похождения жены. В ту пору у Андреевой был бурный роман. И не с кем-нибудь, а с известным на всю Россию миллионером Саввой Морозовым. Их отношения развивались на глазах у всей Москвы. Морозов жертвовал огромные деньги в пользу театра, где играла Андреева, заваливал ее цветами и дорогими подарками. Многие осуждали Андрееву. "Отношения Саввы Тимофеевича к Вам - исключительные, - писал Андреевой Станиславский. - Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна (супруга Морозова) ищет Вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал ради спасения кого-то". Однако Марии Федоровне было плевать на общественное мнение.
  Всё изменилось после встречи с Горьким. Андреева вдруг поняла, что влюбилась по-настоящему. Она практически сразу разорвала отношения с Морозовым (ходили слухи, что причиной самоубийства знаменитого предпринимателя было расставание с Андреевой), ушла из театра, увлеклась революционными идеями. В 1903 году Мария Федоровна переехала к Горькому. Многочисленных знакомых удивляло, что двое настолько разных людей умудряются мирно сосуществовать под одной крышей. Андреева, при всей страстности своей натуры, как правило, была невозмутима и подчеркнуто хладнокровна. О слезливости Горького ходили легенды. "Нередко случалось, что, разобравшись в оплаканном, он сам же его и бранил, но первая реакция почти всегда была слезы. Он не стыдился плакать и над своими собственными писаниями: вторая половина каждого нового рассказа, который он мне читал, непременно тонула в рыданиях, всхлипываниях и протирании очков", - писал друг писателя Владислав Ходасевич.
  Из известной актрисы, кокетки и светской львицы Андреева превратилась в верную жену и соратницу. Она вела переписку Горького, спорила с издателями о гонорарах, переводила многочисленные произведения Алексея Максимовича на французский, немецкий и итальянский языки. Здоровье Горького оставляло желать лучшего (с молодости писатель страдал от заболевания легких), поэтому Марии Федоровне приходилось еще и выполнять обязанности сиделки, сопровождая Горького в многочисленных заграничных поездках, где он лечился, а заодно и собирал средства в поддержку революции в России.
   "Алеша так много пишет, что я за ним едва поспеваю. Пишу дневник нашего заграничного пребывания, перевожу с французского одну книгу, немного шью, словом, всячески наполняю день, чтобы к вечеру устать и уснуть и не видеть снов, потому что хороших снов я не вижу..." - писала Андреева во время совместного с Горьким путешествия в США в 1906 г. Поездка в Америку оставила самые неприятные воспоминания. Алексей Максимович везде представлял Марию Федоровну в качестве своей жены, однако в прессу просочились слухи, что писатель так и не развелся со своей первой супругой. Горького обвинили в двоеженстве, начались неприятности с властями, и писателю пришлось уехать из Штатов в Италию.
  Незадолго до революции Горький и Андреева вернулись в Россию. Мария Федоровна продолжала жить интересами Горького. Она становится финансовым агентом партии и изыскивает повсюду средства для революционной деятельности. За деловую хватку, умение "выбить" и достать Ленин называл Марию Андрееву "товарищ Феномен".
  Однако Мария Федоровна так увлеклась партийными нуждами, что временами Горький начинал чувствовать себя позабытым. Его верная Мария уже не могла все время быть рядом с ним, у нее появились свои дела, она постоянно пропадала на нескончаемых заседаниях и совещаниях. И удар не заставил себя ждать.
  
  ЗАКРЕВСКАЯ МАРИЯ ИГНАТЬЕВНА
  
  
  
   В 1919 году в жизни 52-летнего Горького появилась Мария Игнатьевна Закревская-Бенкендорф. Их познакомил Корней Чуковский, порекомендовав Горькому Марию Игнатьевну в качестве секретаря. Он же описал первое редакционное заседание, на котором присутствовала Закревская. "Как ни странно, Горький хоть и не говорил ни слова ей, но все говорил для нее, распустил весь павлиний хвост. Был очень остроумен, словоохотлив, блестящ, как гимназист на балу". Мария Закревская была моложе писателя на 24 года. Однако к моменту их встречи она уже успела побывать замужем и родить двоих детей. Об этой женщине ходили самые невероятные слухи, ее подозревали в связях с английской разведкой и НКВД, называли "русской миледи". Горький увлекся и очень скоро сделал Марии Закревской предложение руки и сердца.
  
  
  
  Андреева не простила измены. И даже не в измене было дело. Мария Федоровна не могла пережить, что человек, которому она отдала всю себя, запросто взял и выкинул ее из своей жизни. Закревская предложения писателя не приняла, однако поселилась в его квартире.
  Семейную идиллию Горького и Закревской нарушил приезд знаменитого английского писателя Герберта Уэллса, который в 1920 году решил посетить революционную Россию. В те времена найти приличный номер в гостинице было проблемой, поэтому Уэллса определили на постой в дом Горького. Мария Игнатьевна вызвалась быть переводчицей Уэллса. Вот как описывал Закревскую Уэллс:
   "Она неимоверно обаятельна. Однако трудно определить, какие свойства составляют ее особенность. Она, безусловно, неопрятна, лоб ее изборожден тревожными морщинами, нос сломан. Она очень быстро ест, заглатывая огромные куски, пьет много водки, и у нее грубоватый, глухой голос, вероятно, оттого, что она заядлая курильщица. Обычно в руках у нее видавшая виды сумка, которая редко застегнута как положено. Руки прелестной формы и часто весьма сомнительной чистоты. Однако всякий раз, как я видел ее рядом с другими женщинами, она определенно оказывалась и привлекательнее, и интереснее остальных".
  
  
  
  Перед отъездом Уэллса произошла пикантная история. Якобы англичанин ошибся дверью и случайно оказался в комнате Марии Игнатьевны. Утром Алексей Максимович застал Герберта Уэллса в постели Закревской. Успокаивая Горького, Мария Игнатьевна говорила: "Алексей Максимович, какой вы, право! Ведь даже для самой любвеобильной женщины сразу два знаменитых писателя - это слишком много! И потом, Герберт старше вас!"
  Горький простил измену. Они прожили с Закревской 16 лет вплоть до смерти писателя в 1936 году. Общих детей у них не было.
  После смерти Горького 45-летняя Мария Закревская уехала в Англию, где поселилась в доме своего старого знакомого Герберта Уэллса. Уэллс много раз предлагал ей замужество, однако Мария Игнатьевна не соглашалась, всякий раз отвечая, что это не подобает ее возрасту. От большевиков Закревская получила все права на зарубежные издания Горького. От Уэллса ей также досталось неплохое наследство.
   Она скончалась в 1974 году в возрасте 83 лет.
  Мария Федоровна Андреева умерла в Москве в 1953 году, когда ей было 85 лет.
  А первая, законная супруга Горького Екатерина Волжина скончалась в возрасте 88 лет, дожив до 1965 года.
  
  Источник: "Три жены Максима Горького"
   Автор: Александра Тырлова. Сайт "Аргументы и факты"
  
  
  ПРИМЕЧАНИЕ 1
   Баранов Вадим Ильич
  
  Горький принял смерть от любимой женщины
  Он звал ее замуж, а она "угостила" его ядом
  
  - В советском горьковедении Марии Игнатьевны Закревской-Бенкендорф-Будберг просто не существовало, хотя именно этой женщине посвящен последний роман Горького "Жизнь Клима Самгина", - с этой фразы начал свой рассказ о легендарной "русской Мате Хари" профессор Вадим Баранов, автор скандальных книг о Максиме Горьком. - Почему наука игнорировала ее? Ну, хотя бы потому, что Мура - так называли Марию Игнатьевну - была неофициальной женой "буревестника революции". За те 12 лет, что она провела с ним в России и Италии, он не раз предлагал ей узаконить отношения. Она неизменно отказывалась: "Я вольный казак". Но для отказа были и другие причины...
  - Вадим Ильич, вам принадлежит сенсационное открытие: Горький отравлен Марией Будберг. А как же официальная версия, что Алексей Максимович скончался, покушав шоколадных конфет из красивой бонбоньерки, присланной Сталиным?
  - Это все абсурдные легенды. Не было никаких конфет. При сопоставлении многочисленных исторических, мемуарных и других источников, я пришел к выводу, что смерть Горького была насильственной. И это сделала, исполняя волю Сталина, именно баронесса Будберг. Кстати, о моем открытии узнала дочь Будберг - Таня Александер, которая живет в Англии, и была очень возмущена. "Смотри, она подаст на тебя в международный суд", - говорили мне коллеги. Но ни в какой суд она, конечно, не подала. И не подаст. Ей абсолютно нечем крыть. ...Сейчас, когда раскрыты архивы английской разведки "Интеллиджент Сервис", не вызывает сомнений: баронесса Будберг поставляла им информацию из Советского Союза. А в книге "История шпионажа", выпущенной за рубежом и до России так и не дошедшей, прямо говорится: Горького устранила сверхсекретный агент ОГПУ - его любовница. Конечно, понятно, что речь идет о Марии Игнатьевне. Там же рассказывается, что это было сделано с помощью яда из секретной лаборатории тогдашнего главы ОГПУ Генриха Ягоды, в которой над созданием смертоносных веществ работали лучшие врачи СССР. Не все неугодные Сталину люди могли быть объявлены "врагами народа". Некоторых требовалось устранить тайно. Кстати, в той же книге перечисляются жертвы ядов из лаборатории Ягоды: экс-руководитель ОГПУ Вячеслав Менжинский, первый зампред Совнаркома Валериан Куйбышев, сын Горького - Максим Пешков, и сам Максим Горький.
  Сына Горького отравили за компанию с Менжинским - Сторонники теории естественной смерти Горького считают, что Сталину травить его было незачем. Доедаемый туберкулезом, он и так дышал на ладан...
  - Но жизненных сил и энергии в нем было хоть отбавляй! Неизвестно, сколько бы Сталин прождал его естественной смерти. А тут приближается август 1934 года, первый съезд Союза писателей. Конечно, Горький был единственно возможной кандидатурой на пост председателя. Но тогда кого бы он затащил в Союз писателей, если бы стал в мае председателем приемной комиссии? Замятина, Пильняка, Ахматову, Булгакова, Платонова... Но только их Сталину и не хватало! Поэтому на горячие месяцы подготовки к Съезду - май-июнь - Горького было решено временно удалить. И вот, в тот день, когда должна была начать работу приемная комиссия, неожиданно умирает сын Горького - Максим. Он был отравлен по приказу Сталина людьми Ягоды, который, кстати, был влюблен в жену Максима - красавицу Надежду по прозвищу Тимоша. Но смерть Максима сама по себе Сталина не интересовала. Главной задачей было нанести смертельный удар по Горькому. Думали, после смерти сына он не оправится. Кстати, днем раньше за компанию на тот свет отправили и Менжинского.
  - А как же известная версия: Максим заснул пьяный на лавочке, схватил воспаление легких и от этого умер?
  - Ну надо же было как-то объяснить его смерть! Максим был молодой крепкий мужчина, да и на улице был май. Ну, простудился, отлежался бы, выпил коньяку, противником которого никогда не был...
  - Но этот удар Горький выдержал. Что предпринял Сталин тогда?
  - Отправил его в июне в круиз по Волге на теплоходе "Клара Цеткин". Подальше от приемной комиссии, от подготовки к съезду Союза писателей. С чадами и домочадцами, среди которых почему-то был и Генрих Ягода, который выбрал себе каюту рядом с каютой только что овдовевшей Тимоши! Кстати, эта поездка была абсолютно засекреченной. И что вы думаете? Тут как тут, из-за границы прилетела баронесса Будберг! А ведь они расстались с Горьким еще в 1933 году, в Италии, после чего Мура уехала в Англию к своему любовнику, писателю Герберту Уэллсу. Как она могла появиться в России и, мало того, отправиться с Горьким в сверхсекретный круиз? Это могло быть только в одном случае: если она была агентом ОГПУ. Подозревал ли ее Горький? Навряд ли. Он был человеком доверчивым. Кстати говоря, антисоветчины он никакой не нес. Он был обеими руками за строительство социализма.
  
  Сталин из убийства устроил шоу
  
  - Говорят, баронесса Будберг лично встречалась со Сталиным, а как-то даже привезла ему из-за границы аккордеон. И Коба вроде как был неравнодушен к ее чарам...
  - Сталину баронесса была нужна только как высококлассный работник. У него с 1932 года была серьезная любовная связь - с артисткой Большого театра Верой Давыдовой. А он был не любитель "заходов налево". О том, что Будберг уберет Горького, Сталин, видимо, решил уже в конце 1935 года. Слишком уж тот мешал ему своими заявлениями, слишком большим авторитетом пользовался и в России, и за рубежом, слишком уж был неуправляем... Торопиться надо было еще и потому, что в СССР, в гости к Горькому собирались писатели мировой величины - французы Луи Арагон и Андре Жид. Сталин небезосновательно нервничал: что им расскажет Горький? как преподнесет то, что делается в СССР? А, может, неугомонный "буревестник" вспомнит и о загадочной скоропостижной смерти в 1935 году в Москве французского писателя Анри Барбюса, который незадолго до этого написал роман о Сталине? Роман, который Горький писать отказался? Нет-нет, встречи Горького с Арагоном и Жидом допустить никак нельзя... Дату смерти Горького Сталин назначил символическую - 18 июня 1936 года, день солнечного затмения. В ночь перед этим была страшная гроза. Сталин себя считал полубогом и любил использовать всякие дополнительные эффекты для утверждения своей мифической мощи. Представьте, в день смерти Горького происходит солнечное затмение. Шоу!
  - И как же, по вашей версии, убийство произошло?
  - Это стало известно много лет спустя благодаря свидетельству журналиста Михаила Цейтлина, который в ту ночь был в Горках, где болел Горький. Только спустя много лет он рассказал об увиденном одному своему зарубежному коллеге, взяв с того обязательство не разглашать тайны до смерти Цейтлина. Дело было так. Среди ночи к дому подъехала машина. Из нее вышли двое мужчин и баронесса Будберг. Она прошла в комнату больного. Медсестра Липочка Черткова вспоминает, что баронесса чуть ли не взашей вытолкала ее из комнаты Горького. Кстати, спустя много лет баронесса сама проговорилась, что какое-то время оставалась в комнате наедине с Горьким... Что было дальше? Она заставила его выпить какое-то лекарство. Горький сопротивлялся, выплевывал его. Может быть, по ее глазам он уже о чем-то догадался... Через 40 минут он умер. А стакан с водой с ночного столика больного, как вспоминает тот же Цейтлин, странным образом исчез... Сталин щедро вознаградил Муру - она получила права на гонорары за все зарубежные издания Горького. Он знал, что она будет молчать. Ей сотни раз предлагали писать мемуары, но она отказывалась. Иногда она говорила: "Я бы такое могла написать, что весь мир бы вздрогнул!" ...После смерти Горького Мария Игнатьевна сломалась. Начала сильно выпивать. Без полбутылки водки или джина она не покидала дома. Чуковский вспоминает, что как-то она унесла у него со стола полбутылки водки домой. В ее некрологе в лондонской "Таймс" было написано, что она может перепить любого матроса.
  
  Справка об авторе. Вадим Баранов - доктор филологических наук, член Союза писателей, автор свыше 150 работ о Горьком; многие переведены на все основные языки. Главные из его книг: - "Горький без грима. Тайна смерти" (неизвестные факты из жизни писателя) и "Беззаконная комета" (о баронессе Будберг).
  
  ПРИМЕЧАНИЕ 2
  
  КРАСНАЯ МАТА ХАРИ
  
  Сталин, попыхивая трубкой, перебирал лежащие перед ним фотоснимки страниц из дневника Горького. Остановил тяжелый взгляд на одной.
  
  "Досужий механик подсчитал, что ежели обыкновенную мерзкую блоху увеличить в сотни раз, то получается самый страшный зверь на земле, с которым никто уже не в силах был бы совладать. При современной великой технике гигантскую блоху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гримасы истории создают иногда и в реальном мире подобные преувеличения... Сталин является такой блохой, которую большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров".
  
  ...В тот же день, 18 июня 1936 года, в Горки, где лечился от гриппа Максим Горький, отправился Генрих Ягода в сопровождении нескольких своих сподручных, в числе которых была таинственная женщина в черном. Нарком НКВД заглянул к Алексею Максимовичу совсем ненадолго, а вот женщина, по словам очевидцев, провела у постели писателя более сорока минут...
  
  Утром 19 июня в советских газетах было помещено траурное сообщение: великий пролетарский писатель Алексей Максимович Горький скончался от воспаления легких.
  
  Так ли было на самом деле или нет (существует множество версий, от чего умер Горький, и приведенная выше -лишь одна из них), мы, наверное, никогда не узнаем. А вот таинственная женщина в черном была. И именно она последней видела Горького живым.
  
  
  
  МАРИЯ Игнатьевна Будберг, в девичестве Закревская, по первому браку графиня Бенкендорф, была женщиной поистине легендарной. Авантюристка и двойной агент ГПУ и английской разведки, она пользовалась славой женщины сведущей и очень опасной. На Западе ее называли "русской миледи" и "красной Матой Хари".
  
  Она свободно владела английским и немецким языками. Одно время (до революции) работала в русском посольстве в Берлине. Тогда же тесно сошлась с английским дипломатом Робертом Брюсом Локкартом.
  
  В 1918 году ее мужа, графа Бенкендорфа, расстреляли, а графиню препроводили на Лубянку, якобы за шпионаж в пользу Англии. Обвинения были явно не беспочвенными, так как выручать графиню помчался сам глава английской миссии Локкарт. Вызволить агента-любовницу ему не удалось, да еще и сам угодил под арест. Освободили его только через две недели и сразу же выслали из России за организацию "заговора послов" против советского правительства.
  
  Освободили и Закревскую-Бенкендорф-Будберг. Правда, с одним условием: если потребуется или когда потребуется, беспрекословно исполнять любые приказы НКВД.
  
  МАРИЮ устроили на работу секретарем в издательство "Всемирная литература". А познакомил ее с Горьким Корней Чуковский. Он же описал первое редакционное заседание, на котором присутствовала Закревская. "Как ни странно, Горький хоть и не говорил ни слова ей, но все говорил для нее, распустил весь павлиний хвост. Был очень остроумен, словоохотлив, блестящ, как гимназист на балу".
  
  Надо сказать, что Горький постоянно нуждался в притоке новых впечатлений. Чтобы творить, ему были необходимы повышенный тонус, состояние возбужденности и "неувядающая молодость души". А все это могла обеспечить только женщина. Недаром Алексей Максимович однажды заметил: "Самое умное, чего достиг человек, - это любить женщину".
  
  Скорее всего, не красота (Мария Игнатьевна не была красавицей в полном смысле этого слова), а своенравный характер и независимость Закревской пленили Горького. Сначала он взял ее к себе литературным секретарем. Но очень скоро, несмотря на большую разницу в возрасте (она была моложе писателя на 24 года), предложил ей руку и сердце. Официально выйти замуж за буревестника революции Мария не пожелала, а может, не получила благословения на брак от своих "крестных" из НКВД, однако, как бы там ни было, на протяжении 16 лет она оставалась гражданской женой Горького.
  
  ИМЕННО Мура, так называли Марию Игнатьевну близкие (Горький, кстати, называл ее "железная женщина"), уговорила писателя вернуться в Советскую Россию.
  
  Большевики устроили ему помпезную встречу. Он стал чем-то вроде наркома по делам литераторов. Его поселили в роскошном особняке, принадлежавшем до революции миллионеру Рябушинскому. Но... Его поездки по стране очень скоро стали ограничивать врачи: Москва - Горки или поднадзорные санатории на юге. "Устал я очень, словно забором окружили, не перешагнуть, - повторял Горький, по словам современника, как бы про себя. - Окружили... Обложили... Ни взад, ни вперед! Непривычно сие!"
  
  Да, это был род домашнего ареста. Но чем же проштрафился великий пролетарский писатель перед вождем мирового пролетариата?
  
  Скорее всего тем, что частенько вступался перед Сталиным за старых большевиков: Каменева, Рыкова, Бухарина. Первое предупреждение не соваться в дела ВКП(б) прозвучало через статью в "Правде" Д. Заславского, организованную Ежовым. "Статья была грубо-оскорбительна для человека, именем которого были названы улицы в каждом городе Советского Союза, - свидетельствует Нина Берберова. - Горький потребовал заграничный паспорт. Ему ответили отказом. Сталин больше ему не звонил и к нему не приезжал".
  
  Развязка наступила, как мы уже писали, 18 июня 1936 года. Загадочная женщина в черном, проведя у постели больного писателя более сорока минут, вышла и скорым шагом удалилась вместе с Ягодой и его людьми. А еще через двадцать минут профессор Плетнев, лечивший писателя, объявил, что Алексей Максимович скончался.
  
  Кстати, профессора Плетнева (по официальной версии, именно он отравил Горького) сначала приговорили к расстрелу, но потом смертную казнь почему-то заменили двадцатью пятью годами лагерей.
  
  А Будберг отбыла в Лондон... Навсегда.
  
  ***
  
  В 1968 ГОДУ Закревская-Бенкендорф-Будберг приезжала в Москву на празднования столетнего юбилея Максима Горького. Это была грузная женщина с отекшими ногами и лицом, выдававшим явное пристрастие к крепким напиткам. Сама ходить она не могла, и ее поддерживали с двух сторон.
  
  Умерла последняя любовь первого пролетарского писателя в 1974 году в Великобритании в возрасте 83 лет.
  
  Источники: http://www.peoples.ru/family/mistress/budberg/
  www.peoples.ru
  
   ЖЕНЩИНЫ В ЖИЗНИ НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ГОГОЛЯ
  
  
  
  
  Портрет работы Ф. Моллера. Рим, 1841 г.
  
  Многие современники, и более поздние исследователи часто задавались вопросом: как Гоголь относился к женщинам?
  Основная черта Гоголя как писателя - постоянное стремление к идеалу. С ранней молодости он воспринял это стремление от немецких романтиков. Потому и начал с романтической поэмы "Ганц Кюхельгартен". Стремление к идеалу, вера в его осуществление именно для России чувствуется почти во всех произведениях Гоголя. Еще в 1831 году опубликовал он в "Литературной газете" небольшую статью "Женщина". И вот что он там пишет: "Мы зреем и совершенствуемся; но когда? Когда глубже и совершеннее постигаем женщину". В "Мертвых душах" говорит он о "чудной русской девице, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения". Он старается убедить русских женщин в их высоком призвании, горячо, настойчиво доказывает, что женщина может положительно влиять на окружающих ее людей, на общество в целом. Он уверен даже, что для этого женщине не обязательно отличаться особым умом или знанием света. Достаточно красоты, "не опозоренного не оклеветанного имени" и чистоты душевной. Он утверждает, что даже в делах государственных женщина может принести много пользы своим влиянием на мужа, служащего государству. "Душа жены - хранительный талисман для мужа, оберегающий его от нравственной заразы". А какой гимн красоте женщины пропел Гоголь в отрывке "Рим": "Все в ней венец создания".
  
  АННА ВИЕЛЬГОРСКАЯ
  
  
  
  А. М. Виельгорская
  
  О личной жизни Н. В. Гоголя очень и очень мало. В 1829 году Гоголь внезапно уезжает из Петербурга за границу. Исследователи ломают себе голову - почему? Зачем? Он достаточно ясно и романтически взволнованно пишет матери о причинах отъезда, но ему, как всегда, не верят. Публикатор и комментатор писем Гоголя Шенрок пишет: "Гоголь ссылается то на неудачу, то на любовь, то на болезнь, не заботясь даже о последовательности в объяснениях". А зачем нужна тут последовательность? Ему вторит протоиерей В. В. Зеньковский: Гоголь "...в объяснение этого поступка выдумывал потом всякие небылицы (о страстной любви и т.п.)". Между тем в письме ясно сказано, что влечет его в странствия некое существо; он просит мать: "Но ради Бога, не спрашивайте ея имени. Она слишком высока, высока!" И послана на жизненном пути, дабы "лишить меня покоя, расстроить шатко-созданный мир мой".
   Разве не естественно, не в стиле времени представить себе, что юный провинциал-романтик, автор "Ганца Кюхельгартена" отчаянно влюбился в высокопоставленную светскую даму или девицу и в сердечном порыве очертя голову помчался вслед за ней за границу? Может быть, такой и должна быть первая любовь?
  Прошли годы. В Петербурге Гоголь знакомится с семьей Виельгорских. Семья аристократическая, близкая ко двору. Мать, Луиза Карловна - подруга императрицы. Люди образованные и добрые, они сердечно приняли Гоголя, оценили его талант, уловили, по-видимому, "особость" "своеобычного молодого человека", как называет его П.В.Анненков в своих воспоминаниях. Особенно подружился Гоголь с младшей дочерью Виельгорских Анной Михайловной, прозванной в семье Нозинькой. Нозинька делится с ним своими стремлениями, сомнениями, надеждами, просит его советов по всем волнующим ее вопросам, во всех трудных или важных обстоятельствах. Случилось так, что Гоголь был в Риме в апреле-мае 1839 года, когда там на вилле княгини Зинаиды Волконской жил или, вернее, умирал от чахотки молодой Иосиф Виельгорский. Гоголь был последним, кто видел его живым, он проводил ночи у постели умирающего юноши и он же выехал навстречу матери его, Луизе Карловне, и первым сообщил ей горестную весть. Вполне возможно, что именно по просьбе семьи он описал последние дни жизни их любимого сына и брата ("Ночи на вилле"). Отрывок этот при жизни Гоголя никогда не печатался, но можно предположить, что рассказ этот, исполненный трагического лиризма, еще более сблизил Гоголя с семейством Виельгорских.
  
  
  
  По утверждению Зеньковского, издатель писем и биограф Гоголя Шенрок "высказывал мысль на основании рассказов, которые не поддаются нашему анализу за их отсутствием, - что Гоголь делал предложение А.М. Виельгорской". Может быть, Гоголь в самом деле был влюблен в Нозиньку и на свое предложение получил отказ. При всем либерализме и простоте обращения Виельгорские все же вряд ли могли согласиться на брак дочери с небогатым и "худородным" малороссом. Такое родство могло к тому же не понравиться и императрице. Впоследствии Анна Михайловна вышла за Шаховского - фамилия говорила сама за себя, не чета Гоголю - Яновскому. Впрочем, мы уже говорили, что о личной жизни Гоголя почти ничего не известно.
  
  АЛЕКСАНДРА СМИРНОВА - РОССЕТ
  
  
  
  А. О. Смирнова - Россет. 1834-1835. Петр Соколов.
  шли еще годы. Гоголь познакомился и подружился с А. О. Смирновой - Россет. Когда-то одна из первых придворных красавиц, умница и очаровательница, Александра Осиповна была собеседницей и Жуковского, и Вяземского, и Пушкина. Последний так писал о ней в одном из стихотворений:
  
  Она мила - скажу меж нами -
  Придворных витязей гроза,
  И можно с южными звездами
  Сравнить, особенно стихами,
  Ее черкесские глаза.
  Она владеет ими смело,
  Они горят огня живей...
  
  Позднее Александре Осиповне пришлось покинуть двор и Петербург - муж ее Н.М.Смирнов был назначен губернатором Калуги. В "Выбранных местах из переписки с друзьями" Гоголь опубликовал в несколько переработанном виде некоторые свои письма к Александре Осиповне. Письма эти (как и другие из "Выбранных мест...") подвергались не раз осуждению и насмешкам. Даже такой деликатный человек, как И.С.Тургенев, и тот не удержался и вложил в уста Базарова следующие слова:
  "...я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше".
  Был ли Гоголь влюблен в Александру Осиповну? Многие в этом не сомневались, в частности Сергей Тимофеевич Аксаков. Он пишет: "Гоголь, несмотря на свою духовную высоту и чистоту, на свой строго монашеский образ жизни, сам того не ведая, был несколько неравнодушен к Смирновой, блестящий ум которой и живость были тогда еще очаровательны". Если и так, мудреного ничего нет - Александра Осиповна и в сорокалетнем возрасте, который считался в те времена старушечьим, была неотразима. Стоит прочитать письма Ивана Аксакова, человека умного и достаточно волевого, из которых довольно ясно видно, насколько была велика власть над ним Александры Осиповны. Но с Гоголем все было совсем по-другому. Если и была любовь, то совершенно иного рода, чисто духовная. Недаром одно из писем к Александре Осиповне (29 ноября 1842 г.) Гоголь подписывает так: "Любящий без памяти Вашу душу".
  Как отмечают многие исследователи, Александру Осиповну с Гоголем связывала самая глубокая, искренняя дружба. Правда, их отношения долгое время разворачивались вяло, как необязательные. Смирнова даже забыла, что они познакомились в Царском Селе у Пушкина летом тридцать первого года. Вот, как она сама о том писала:
  "Каким образом, где именно и в какое время я познакомилась с Н.В. Гоголем, совершенно не помню. Это может показаться странным, потому что встреча с замечательным человеком обыкновенно нам памятна, и притом у меня память прекрасная. Когда я однажды спрашивала у Н.В., где мы с вами познакомились, он мне отвечал: "Неужели вы не помните? Вот прекрасно! Так я же вам не скажу: это, впрочем, тем лучше, это значит, что мы всегда были с вами знакомы...
  ...В 1837 году я провела зиму в Париже... Русских было довольно, в конце зимы был Гоголь... Он был у нас три раза один, и мы уже обходились с ним как с человеком очень знакомым, но которого, как говорится, ни в грош не ставили. Всё это странно, потому что мы читали с восторгом "Вечера на хуторе близ Диканьки" и они меня так живо перенесли в великолепную Малороссию" (может быть, что-то подобное проскальзывало по отношению и к Лермонтову в начале их знакомства, и оттого он обижался?)"
  Летом того же года в Бадене их дружба окрепла. Здесь состоялось историческое первое чтение первых глав поэмы "Мертвые души". Смирнова описала в подробностях и то, как это происходило, и то, что этому предшествовало:
  "Мы встречались почти каждое утро. Он ходил или лучше сказать, бродил один... Часто он так был задумчив, что я долго, долго его звала; обыкновенно он отказывался со мною гулять, прибирая самые нелепые резоны. Его, кроме Карамзина, из русских никто не знал, и один господин высшего круга мне сказал, встретив меня с ним (пер. с фр.): "Вы находитесь в дурном обществе; вы гуляете с каким-то Гоголем, человеком очень дурного тона".
  В июне месяце он нам вдруг предложил вечером собраться и объявил, что пишет роман под названием "Мертвые души" и хочет прочесть нам две первые главы. ...Около 7-го часа мы сели кругом стола. Н.В. взошёл, говоря, что будет гроза, что он это чувствует, но, несмотря на это вытащил из кармана тетрадку в четвёрку листа и начал первую главу... Меж тем гром гремел, и разразилась одна из самых сильных гроз, какую я запомню... Он поглядывал в окно, но продолжал читать спокойно. Мы были в восторге, хотя что-то было странное в духе каждого из нас".
  А вот ещё одно место из воспоминаний Смирновой, которое говорит о её глубоком понимании и личности Гоголя, и его произведений (что сегодня считается хрестоматийным, тогда понимали единицы):
  "Никто так не читал, как...Николай Васильевич и свои и чужие произведения; мы смеялись неумолкаемо...и не подозревали всей глубины, таящейся в этом комизме. Такова уж участь комика, и надобно, чтобы долго смеялись ему, пока вдруг не уразумеют некоторые избранные, что этот смех вызван у него плачем души любящей и скорбящей, которая орудием взяла смех".
  С той поры, когда Александра Осиповна поняла главное в душе Гоголя, она стала его "добрым ангелом". Именно её ходатайствам при дворе и просьбам через графа Виельгорского к министру народного просвещения Уварову мы обязаны тем, что "Мёртвые души" вопреки возмущению клерикально-официозных сил напечатаны без цензурных вырезок, убивавших книгу.
  Именно Смирнова многократно ссужала деньгами Гоголя и его друга, великого живописца Иванова, буквально голодавших в Италии, и тем давала им возможность продолжать труды.
  Это она долго и настойчиво добивалась и добилась для полунищего нашего гения пособий, а затем и пенсиона от Императора, что было непросто. При этом - выиграла ряд острых стычек с самим шефом жандармов графом Орловым:
  "В воскресенье на обычном вечере Орлов напустился на меня и грубым, громким голосом сказал мне: "Как вы смели беспокоить Государя, и с каких пор вы - русский меценат?" Я отвечала: "С тех пор, как Императрица мне мигнёт, чтобы я адресовалась к Императору (подразумевается - даст знак, когда у того доброе настроение), и с тех пор, как я читала произведения Гоголя, которых вы не знаете, потому что вы грубый неуч и книг не читаете, кроме гнусных сплетен ваших голубых штанов" ... Государь обхватил меня рукой и сказал Орлову: "Я один виноват, потому что не сказал тебе, Алёша, что Гоголю следует пенсия". За ужином Орлов заговаривал со мной, но тщетно. Мы остались с ним навсегда в разладе".
  А как глубоко понимала Александра Осиповна художническую суть Гоголя, обычно скрытые глубоко состояния, из которых и вырастают произведения! Однажды Николай Васильевич устроил для своего "доброго ангела" чудесную экскурсию по Риму. Она полностью была созвучна с его "Римом", этим лучшим описанием в мировой литературе "вечного города".
  Вот воспоминание Смирновой о той экскурсии. Она уже самим стилем своим открывает нашему пониманию истоки той вещи Гоголя, "Рима", и причину того, почему он долгие годы писал о России именно в Италии:
  "Никто не знал лучше Рима (лучше Гоголя)... Не было итальянского историка или хроникёра, которого бы он не прочёл, не было латинского писателя, которого бы он не знал... Он сам мне говорил, что в Риме, в одном только Риме он мог глядеть в глаза всему грустному и безотрадному и не испытывать тоски и томления... И точно, в Риме есть что-то примиряющее человека с человечеством. Слава языческого мира там погребена так великолепно; на великолепных развалинах воздвигся другой Рим, христианский, который сперва облекся в смирение в лице мучеников или молчаливых отшельников в катакомбах, но впоследствии веков, заражённый тою же гордынею своих предков, начал погребаться с древним Римом. Развалина материальная и развалина духовная - вот что был он в 40-х годах, но всё над ним то же голубое небо, то же яркое, тёплое, но не палящее солнце, та же синяя ночь с сиянием звёзд, тот же благотворный воздух, не тревожный, как неаполитанский, но успокаивающий. И столько красоты и величия в воспоминаниях не примиряет ли нас с человечеством? Остаётся благодарность Провидению, которое позволило всякому принести плод свой во время своё, и, гуляя по развалинам, убеждаешься без горечи, что народы, царства, так же как и всякая личность, преходящи".
  Именно тогда в Италии у Гоголя и Смирновой начался поворот к Вере, вырастание в ней и стремление полнее жить по Учению Христову. Это связало их ещё теснее в общем строе, стремлении душ. А весна в Ницце тысяча восемьсот сорок четвёртого года явится кульминацией этой духовной дружбы. Именно тогда Смирнова открывала ему тайны своего сердца без ложного стеснения, а Гоголь становился для неё наставником. Теперь они держались друг за друга как брат с сестрой во Христе.
  Впереди ждёт их ещё ряд расставаний и дорогих встреч. Николай Михайлович Смирнов, произведённый при дворе в камергеры, переходит на службу в министерство внутренних дел. Он назначен калужским губернатором (закончит свою карьеру гражданским губернатором Санкт-Петербурга). Вернувшийся в Россию Гоголь вместе со Смирновыми отправляется в Калугу. Не раз он будет жить в их доме и ездить в Оптину пустынь, просить у святого старца Макария благословения постричься в монахи и даже надоедать ему, получая отказы.
  Глубоко опечаленный этим отказом Гоголь вновь уехал за границу. Александра же Осиповна стала теперь его бесценным корреспондентом, рассказчиком в письмах о России. Гоголю нужны как воздух материалы - он работал над двумя книгами сразу. Во втором томе незавершённого замысла эпопеи-трилогии "Мертвые души" по её рассказу об отчиме Арнольди написан образ генерала Бетрищева. И сама Александра Осиповна тоже попала на страницы этой книги. Когда в новый приезд на Родину Николай Васильевич будет читать в калужском губернаторском доме девять глав второго тома, она сразу узнает себя в одной из героинь. Вот её воспоминание о том:
  "Одно лицо было удивительно хорошо отделано...эмансипированная женщина-красавица, избалованная светом кокетка, проведшая свою молодость в столице, при дворе и за границей. Судьба привела её в провинцию, ей уже за тридцать пять лет, она начинает это чувствовать, ей скучно, жизнь ей в тягость".
  Действительно, так всё и было с нею, и дальше только нарастало. Гоголь многое провидел. Жить губернаторшей Смирновой претило. Особенно - те вынужденные визиты к первым дамам-чиновницам губернии и приёмы их у себя. Всё это так напоминало описанное в первом томе "Мертвых душ"! А с самого прибытия в Калугу её разозлило признание простодушного священника кафедрального собора в том, что все местные опасаются новой губернаторши. Ведь, Лермонтов написал о ней: "Но, молча, вы глядите строго..."!
  Гоголь, как мог, внушал: нельзя впадать в мрачное состояние. В своём положении Смирнова способна приносить много пользы, если поможет вырастать всему доброму вокруг себя. Его наставления, советы войдут затем в книгу "Выбранные места из переписки с друзьями". Вообще, Смирнова-Россет оказала автору исключительную корреспондентскую помощь в работе над этой важнейшей вещью.
  "Выбранные места..." вышли в печати под новый, тысяча восемьсот сорок седьмой год. И вновь Александра Осиповна помогла уладить затруднения с цензурой. И она же едва не единственная тогда горячо приняла эту непонятую обруганную книгу:
  "...Любезный друг Николай Васильевич. И вас поздравляю с таким вступлением, и Россию, которую вы подарили этим сокровищем. Странно! Но вы, всё то, что вы писали доселе, ваши "Мёртвые души" даже, - всё побледнело как-то в моих глазах при прочтении вашего последнего томика".
  Гоголь не идеализировал русскую жизнь. Он яснее многих понимал накопленную порочность и пошлость. Оттого и страдало сердце его! Он понимал необходимость учиться лучшему у других стран и народов, но видел и таящуюся за всей пошлостью и чиновным произволом народную, молодую и неистраченную силу России. В этом - смысл его знаменитого монолога из "Мертвых душ" о птице-тройке, независимо от того, кто бы ей временно ни правил. И он сознавал прекрасно, куда мчится она сейчас, и куда могла бы мчаться, окрылённая силой христианской Веры сердечной. И только на основе церковности, деятельной соборности видел возможность очищения и действительного взлёта Руси. Отсюда его известнейшее определение её как нашего монастыря, где к трудничеству на своём месте должна прилагаться обязательно искренняя молитва, стремление ко Христу. Без этого краеугольного камня монастыря как братства нет. Есть хищничество, ханжество, пошлость. А высшая цель земного существования: преображение, восстановление души погибающего в грехах брата. "Полюбите нас чёрненькими, а беленькими нас всяк полюбит"...
  Александра Осиповна прекрасно понимала, чем грозит Гоголю такое отношение к нему общества. Она знала, обсуждала с ним многократно в переписке и те беды русской жизни, избавлению от которых решил служить великий писатель. Она знала его сердце, сострадала, пыталась хоть как-то вступиться, помочь людям понять его, горячилась и надрывала свои собственные нервы. Но всё оказалось напрасным. Трагедия Гоголя была пущена в действие.
  А ведь Гоголь по-своему продолжил начатое Пушкиным: государственное, народное служение литературы,- и расширил её значение, повернув новой гранью. Что ж, действительно - "не бывает пророка в своём отечестве".
  Всё это сломило хрупкую нервную натуру Гоголя. Его всё больше тянет посвятить жизнь целиком Христу, уйти от мира в молитву, но в монашестве ему неоднократно отказано от имени Церкви. С художественной прозой он расходится всё дальше, как бы вырастает из неё. Его сокровенная литературная идея отвергнута во всех кругах. А ведь она являлась для Гоголя и личным искуплением того осмеяния ярко выставленной "пошлости пошлого человека" (слова И.Тургенева), которое писатель стал воспринимать как свой грех, как нехристианское отношение к падшим братьям. Ради чего же продолжать "Мертвые души" с той самой идеей? Но Николай Васильевич ещё борется, уничтожает текст и переделывает, хотя и со срывами, пишет.
  Точку поставил его духовник-священник, которого он глубоко почитал. Тому не понравился выведенный во втором томе образ иерея, прототипом которого увидел себя. И он строго попросил убрать этот образ вообще.
  Началось прощание Гоголя с миром. Он готовился к кончине как глубокий христианин: говел, соборовался, прошёл полную исповедь и принял Святое Причастие. Завершил подготовку тем известным трагическим жестом: сжёг окончательно рукопись второго тома, письма, архив.
  Вопреки завещанию Николая Васильевича похоронить его тихо и скромно, за гробом шли толпы людей. Весь Университет прервал занятия. Смирновой - Россет не было тогда в Москве, к тому же - болела. Вот как она пишет со слов знакомого, а последним предложением от себя подытоживает. И в этом резюме видна вся горечь и боль её души:
  "Маркевич мне говорил, что во время похорон с трудом он пробирался в толпе, полиция была вся на ногах, жандармы с озабоченными лицами рыскали во все стороны, как будто в ожидании народного восстания. Он нарочно спросил у жандарма: "Кого хоронят?" А тот громовым голосом отвечал: "Генерала Гоголя". Это уже чисто русская оценка заслуг Отечеству".
  
  
  
  
  
   ИВАН ГОНЧАРОВ
  
  
  
  
  Иван Александрович Гончаров
  
  Иван Гончаров был тонким знатоком и ценителем женщин. Поговаривали, что какая-то дама чуть не покончила с собой из-за неразделенной любви к писателю. Но о частной жизни Гончарова известно немногое - он тщательно оберегал ее от посторонних глаз. А перед смертью сжег весь свой архив. В огонь попала та часть личной переписки, которая была адресована писателю, а его письма частично сохранились.
  
  Такова судьба любовной переписки Гончарова и Елизаветы Васильевны Толстой (в замужестве Мусиной-Пушкиной), которой писатель увлекся так серьезно, что до женитьбы оставался один шаг.
  
  
  ЕЛИЗАВЕТА ВАСИЛЬЕВНА ТОЛСТАЯ
  
  
  
  С Елизаветой Васильевной Толстой Гончаров познакомился в доме Майковых еще в бытность свою учителем. Начинающий беллетрист пожелал четырнадцатилетней Лизоньке в ее альбоме "святой и безмятежной будущности", подписавшись - де Лень. Через десять лет, в 1855 году, он снова встретился с ней у Майковых и между ними завязалась "дружба". Писатель водил ее в театры, посылал ей книги и журналы, просвещал в вопросах искусства, в ответ она давала ему читать свои дневники. Когда Елизавета Васильевна уехала домой в Москву, вдогонку ей понеслись письма.
  
  Ивану Александровичу было тогда 43 года, Елизавете Васильевне - 30. Он уже успел совершить кругосветное плавание и описать свои впечатления в повести "Фрегат "Паллада"", что принесло ему литературную известность. Преуспел Гончаров и на государственной службе. Толстая блистала красотой, была прекрасно воспитана и умна. Майковы считали их прекрасной парой, тактично подталкивали к женитьбе.
  
  
  Дом Майковых в Петербурге
  
  Первая же записка Гончарова к Толстой наполнена живой симпатией: "Угодно ли Вам идти к Майковым, и в таком случае позволите ли проводить Вас? Ежели же останетесь дома, то позволите ли принести или прикажете прислать показать китайские альбомы (рисунки, привезенные из путешествия. - В.Б.). Наконец, если ничего не угодно, то не прикажете ли мне лечь спать? В последней крайности я и на это готов. Ваших повелений будет ожидать преданный Вам по гроб включительно И.Гончаров".
  На следующий день он пишет: "Ваше кольцо и перчатки починены, прилагаю их. Где Вы? Не прикажете ли чего-нибудь? Ваш усердный чтитель Гончаров". На обороте этой записки сохранился черновик ответа Елизаветы Васильевны: "Очень довольна, что могу благодарить Вас, милый и прекрасный друг. Вы исполнили все мои желания на сегодняшний день, и судьба увлеклась Вашим примером, оставила меня в Петербурге, надо бы удовольствоваться этим и ограничиться благодарностью, но я готова злоупотребить этой добротой и снисходительностью, у меня является новое желание - видеть китайские работы и Летний сад с памятником Крылову".
  
  Подписи под записками Гончарова становятся все теплее: "Ваш верный слуга", "До невозможности преданный", "Преданный на всю жизнь и один день", "Самый старый, самый преданный и самый полезный из Ваших почитателей". Он посылает ей книги и картинку из "Отечественных записок" с припиской: "Последнее не угодно ли бросить, да и первых двух (книг. - В.Б.), пожалуй, бросьте, если б каприз пришел. Нет, это не в Вашем характере. Вы бы скорей разбили, если б они
  попались под руку, а потом отдали бы кому-нибудь склеить..." А в конце письма проскальзывает более интимная интонация: "До свиданья же, мой очаровательный друг или враг - ей-богу, не знаю до сих пор. Всегда, везде и всюду Ваш Гончаров".
  
  Они обмениваются исповедальными сочинениями: Толстая передает Гончарову свой дневник, а он ей - раннюю, неопубликованную повесть "Папиньерка". Прочитав дневник, Гончаров не удерживается от укора: "Во всех Ваших выражениях мелькает только страсть в виде болезни, а не сознательное и неизменное чувство..." Но спохватывается и посылает вслед еще одно послание: "Спешу, извините отсутствие всякого ума в записке и присутствие неумолимого желания видеть Вас, где и когда возможно. Преданный Гончаров".
  
  Проходит два месяца. Елизавета Васильевна ждет признания. Нерешительность Гончарова, видимо, уязвляет ее настолько, что у нее срывается упрек. Он отвечает с вежливой сдержанностью: "Нет ни умыслов, ни сетей птицеловства, о которых Вы не постыдились намекнуть мне вчера, а есть только неодолимое желание заслужить Ваше доброе мнение и никогда не терять его, приобрести Вашу дружбу и быть ею счастливым. У меня хандра, хандра. Я Вас не узнал вчера и не понял..."
  Толстая уезжает в Москву. И тут страсть охватывает Гончарова. Он пишет ей вдогонку длинные письма, в которых выражает свои чувства не напрямую, а в иносказательной форме - в виде разговора писателя с другом. Друг писателя влюблен в Толстую, но его одолевают сомнения: примет ли Елизавета Васильевна его любовь, сумеют ли они счастливо жить в браке, не наскучит ли молодой жене его образ жизни? Толстая отвечает все реже и реже.
  
  До отъезда Елизаветы Васильевны из Петербурга известный дагеротипист Сергей Львович Левицкий сделал ее фотопортрет. Был отпечатан единственный снимок, после чего помощник смыл негатив со стекла (в то время в фотографии применялись стекла лучших сортов, и из-за дороговизны они использовались многократно). Гончаров завладел снимком Толстой и заявил Майковым, что лучше расстанется с жизнью, чем с изображением Елизаветы Васильевны. Его стыдили, Майков говорил, что снимок нужен ему для живописного портрета. В конце концов Левицкий сделал репродукцию с фотографии.
  
  Между тем по поручению Толстой за снимком явился молодой поручик. Это вызвало у Гончарова муки ревности, он стал осыпать возлюбленную упреками. Но Елизавета Васильевна была уже помолвлена с Мусиным-Пушкиным, и весь этот шум мог ее скомпрометировать. Кончилось тем, что вмешался Мусин-Пушкин: он попросил Гончарова прекратить переписку и вернуть портрет своей невесты.
  
  Иван Александрович так и остался холостяком. Дослужился до генеральского чина, стал членом Цензурного комитета, некоторое время был наставником старшего сына Александра II, наследника престола, рано умершего от туберкулеза. В конце жизни всю нерастраченную любовь он посвятил осиротевшим детям своего камердинера Трейгута. Дочери его выделил приданое, выдал ее замуж.
  
  Как ни старался Гончаров уничтожить все, что приоткрыло бы его личную жизнь, некоторые его письма сохранились. В одном из них звучит исповедь писателя: "Природа мне дала тонкие и чуткие нервы (откуда и та страшная впечатлительность и страстность всей натуры): этого никто никогда не понимал - и те, которые только замечали последствия этой впечатлительности и нервной раздражительности - что делали? Совестно и грустно мне становится за них и за себя, когда я прослежу некоторые явления моей жизни. Меня дразнили, принимая за полубешеную собаку или за полудикого человека, гнали, травили как зверя... не умея решить, что я такое! Притворщик, актер или сумасшедший, или из меня и на словах, и в письмах, и в поступках бьется только и играет, разнообразно сверкая, сила фантазии, ума, чувства, просясь во что-нибудь, в форму: в статью, картину, драму, роман..."
  
  Сохранилась и фотография Гончарова периода его влюбленности в Толстую (автор неизвестен). И вот что интересно: в 1977 году, когда портрет Гончарова для реставрации извлекли из рамы, под ним был обнаружен портрет молодой женщины. Логично предположить, что на нем Елизавета Васильевна Толстая, хотя пока это не считается доказанным. Достоверным считается портрет, воссозданный художником Майковым.
  
   Валерий Блюмфельд
  
   (Источник: журнал "Будь здоров!" Љ5 2005)
  
   ПРИМЕЧАНИЕ
  
  Иван Александрович настолько "залитературил" свою любовь к Елизавете Васильевне, что из этого вышел "Обломов". Роман, который не писался десять лет, был завершен в Мариенбаде за 7 недель, благодаря еще раз пережитому чувству, передоверенному сокровенному герою Илье Ильичу Обломову, а Елизавете Васильевне русская литература обязана замечательным образом Ольги Ильинской.
  
  
  ЕКАТЕРИНА МАЙКОВА
  
  
  
  Екатерина Павловна (в девичестве Калита) родилась в 1836 г. на Украине в родовом имении Калитовке, находившейся в 100 километрах от Киева. В трёхлетнем возрасте, лишившись матери, была отдана отцом на воспитание родственникам, где получила домашнее образование. Жизнь её в эти годы складывалась далеко неблагополучно. В 13 лет вместе с отцом Катя поселяется в Петербурге и продолжает образование в пансионе, а в августе 1852 г. шестнадцатилетнюю Екатерину выдают замуж за Владимира Николаевича Майкова. Так Екатерина Павловна становится членом старинной дворянской семьи Майковых, с которой И.А.Гончаров был особенно близок на протяжении всей своей жизни в Петербурге.
  
   С Катенькой Калитой Иван Александрович познакомился на ее свадьбе, состоявшейся незадолго до его кругосветного плавания.
  В конце 50-х годов, после возвращения из кругосветного путешествия в этой семье он стал бывать чаще, чем в других. О своих посещениях этого дома Гончаров писал другу А.И. Мусину-Пушкину 27 октября 1856 г.: "...я совсем одичал и почти никуда не хожу, кроме Майковых, да еще одного или двух коротких домов". Здесь он находил не только тепло, понимание и заботу, но и широкое поле для наблюдения и изучения богатой женской натуры в лице юной Екатерины Павловны.
  
  Она обладала действительно незаурядным характером, порывистым, энергичным, устремленным к деятельности. От природы была щедро одарена талантами: великолепно пела, тонко чувствовала прекрасное, была не лишена литературных способностей. Е.А. Штакеншнейдер в дневнике запечатлела внешний и внутренний облик Майковой: "Екатерина Павловна -совсем исключительное создание. Она вовсе не красавица, невысокого роста, худенькая и слабенькая, но она лучше всяких красавиц какой-то неуловимой грацией и умом. Главное, не будучи кокеткой, не обращая внимания на внешность и наряды, она обладает в высшей степени тайной привлекать людей и внушать им какое-то бережное поклонение к себе. За ней все ухаживают: и муж, и родители мужа, и все близкие; и она необычайно мила и ласкова со всеми ними", а в другой записи добавляет: "...Гончаров от неё без ума"
  
  Писателя и Екатерину Павловну связывали очень доверительные, дружеские отношения: "Мое влечение к Вам, - писал ей Гончаров в одном из писем, - не есть влечение к хорошенькой женщине - Вы это знаете... Вы помните, как охотно я спешил к Вам и предпочитал Вашу комнату в Вашей семье аристократическим будуарам и Вашу беседу беседе с раздушенными барынями - отчего же? Ведь у меня "любовных" видов на Вас не было и никакой такой благодати от Вас я не ждал? Следовательно, в женском Вашем уме и честном характере находил больше красоты, нежели на красивых лицах и плечах "раздушенных барышень".
  
  Особенно они сблизились в начале 60-х годов, во время работы над романом "Обрыв". Писатель доверял её литературному чутью и не раз обращался к ней с просьбами: высказать свое суждение о написанном, разобрать, систематизировать и переписать черновые наброски. Екатерина Павловна делала все это с удовольствием, более того, всячески поддерживала и вдохновляла Ивана Александровича на дальнейшую работу над романом.
  
  Отсутствие четко продуманного плана сковывало писателя, доводило его до полного отчаяния.
  
  Но судьбе было так угодно, что именно Екатерине Майковой он будет обязан существенными изменениями в программе романа. Дальнейшие события её жизни, буквально потрясут Ивана Александровича и коренным образом отразятся на замысле "Обрыва".
  
   Летом 1864 г. Екатерина Павловна, возвращаясь с кумысного лечения, познакомится на пароходе с неким студентом Федором Любимовым. Этот момент очень выразительно запечатлела В.И.Дмитриева: "...ввалился на пароход дюжий, неотесанный парень, некрасивый, грубоватый, но весь пропитанный какой-то дикой, черноземной силой...". Сын священника, Федор Любимов был родом из Сибири. Вскоре этот молодой человек станет не только домашним учителем детей Майковых, но и любовником Екатерины Павловны, а летом 1866 года она, увлеченная революционными идеями, навсегда оставила свой дом, мужа, троих детей. В это время Екатерина Павловна ждала четвертого ребенка, но уже от Любимова. Родившегося мальчика под именем Константина Иванова родители отдали на воспитание посторонней женщине. Освободившись от обязанностей "жены-няньки", Майкова посвятила себя общественным делам: записалась на женские курсы, стала посещать петербургские коммуны. Вскоре вместе с Любимовым она покинула Петербург и устроилась в только что созданной коммуне на Северном Кавказе. Коммуна в основном состояла из людей, не приученных ни к физическому труду, ни к отсутствию удобств. Жизнь на средства от собственного труда не очень-то получалась, а вскоре и вовсе наскучила, пошли раздоры, стычки. Любимова отчислили из академии. Он стал крайне грубым, начал пить. В довершении всего, Екатерина Павловна узнала о том, что её младший сын оказался в петербургских трущобах. Она навсегда вышла из коммуны и поселилась в окрестностях Сочи, где прожила долгую, почти незаметную жизнь, сначала одна, потом со своим младшим сыном. Удивительно, что эта хрупкая болезненная женщина почти на сорок лет пережила своего оставленного мужа, В.Н. Майкова, который так и не смог оправиться после её ухода и спился.
  Семейная драма Майковых воспринималась Гончаровым очень лично. Он предпринимал титанические усилия, чтобы вернуть Екатерину Павловну в семью, уберечь от рокового, гибельного шага. В письмах к ней он напоминал о ее роли и месте в жизни, о долге перед детьми: "Вы нужны Женчуше не затем, чтобы вывозить девочку и искать ей женихов, а приготовить быть женщиной, а Варю - мужчиной. (Имеется в виду сын Майковой - Валерьян - Н.Е.). Вы обладаете огромными качествами и, естественно, думал я, прежде всего, употребите их на произведенное Вами на свет поколение".
  
  В романе, словно обращаясь к Екатерине Майковой, Гончаров писал о роли и высоком назначении женщины: "Мы не равны: вы выше нас, вы сила, мы ваше орудие. Не отнимайте у нас...ни сохи, ни заступа, ни меча из рук. Мы взроем вам землю, украсим её, спустимся в её бездну, переплывём моря, пересчитаем звёзды, - а вы, рожая нас, берегите, как провидение, наше детство и юность, воспитывайте нас честными, учите труду, человечности, добру и той любви, какую творец вложил в ваши сердца, - и мы твёрдо вынесем битвы жизни и пойдём за вами вслед туда, где всё совершенство, где - вечная красота!"
  
  Гончаров как никто другой знал, что ждет впереди Екатерину Павловну, и призывал её избавиться от романтического взгляда на любовь: "Вы идеалистка - Вы должны знать это, и, конечно, знаете, что Вы никогда и ничем не удовлетворитесь, ни на чем не остановитесь, а также ни на ком...".
  
  Аналогичные драмы происходили в этот период в других семьях, и Гончаров, конечно же, знал об этом: "Разве многие изящные красавицы не пошли с ними на их чердак, в их подвалы, бросив - одни родителей, другие мужей и еще хуже - детей? Сколько слухов о каких-то фаланстериях, куда уходили гнездиться разные Веры!...".
  
  В эти годы, пережив сильное потрясение, И.А.Гончаров отступает от первоначального замысла романа "Обрыв", согласно которому, его героиня следует за возлюбленным в ссылку, разделив с ним его убеждения. Гончарову вдруг становится ясно, каким содержанием он должен наполнить своего нового героя. Это будет уже не мужественная и героическая личность, а совсем иная, нигилист, проповедник "свободной любви", разрушитель.
  В измененном варианте сюжета между Верой и Марком встанет "непроходимая разность убеждений". Восхищение Верой в первоначальном замысле сменяется её осуждением. В финале романа Вера отвергает правду Марка Волохова. Пройдя через страдания, горечь разочарований, падение, Вера возрождается к новой жизни и возвращается к старой правде бабушки.
  
   С Екатериной Павловной Майковой Иван Александрович больше никогда не увидится, но они расстанутся ни сразу, еще долго будут писать они друг другу и по поводу романа "Обрыв", и по поводу её личной драмы. От их когда-то немалой переписки осталось всего пять писем. Пять писем... и два романа
  
  Текст: Нина Климко (Егорова). Журнал "Мономах", Љ 2 (29). Ульяновск, 2002. (в авторской редакции)
  
   СОВРЕМЕННИЦА О ГОНЧАРОВЕ
  
   (ПИСЬМО ИЗ СОЧИ)
  
  Под убаюкивающий ропот бирюзового моря безвестно для широкой публики доживает свои дни забытая писательница Екатерина Павловна Майкова.
  
  Было время, когда она жила в сфере высшей интеллектуальной жизни, когда ее окружал цвет русской литературы, когда она, так сказать, грелась в лучах славы наших знаменитых писателей.
  
  В славную эпоху 60-х годов в числе близких Екатерине Павловне лиц были такие первостепенные величины, как И. С. Тургенев, Д. В. Григорович, поэт А. Н. Майков и в особенности И. А. Гончаров и другие dii minores* литературного Олимпа.
  
  Но годы прошли, и волею судьбы Екатерина Павловна, как лермонтовский листок, оторвавшийся от ветки родимой, нашла приют лет тридцать тому назад под лазурным небом черноморского побережья, в небольшом тогда поселке Сочи. И теперь лишь щедрое солнце юга согревает ее одинокую старость.
  
  Но и в этом диком месте Екатерина Павловна не замерла, а в меру возможности уделяла нечто от идеализма той эпохи, внося в окружающую среду семена высокой усвоенной ею духовной культуры.
  
  Благодаря заботам Е. П. Майковой возникла прекрасная библиотека-читальня, сыгравшая для Сочи большую культурную роль. В её домике на Приморской улице основан Горный клуб, метеорологическая станция.
  
  Но человек другой эпохи, иного исторического цикла, Екатерина Павловна все-таки полной душой живет лишь в сфере великих образов прошлого, создав в своих комнатах, в мезонине, своего рода литературный музей.
  Несмотря на свои восемьдесят три года, Екатерина Павловна удивительно сохранила остроту внешних чувств и ясность памяти.
  
  С особенным благоговением и бережностью она хранит воспоминания об И. А. Гончарове, другом которого она была.
  
  
  
  Екатерина Майкова и Иван Гончаров
  
  Знакомство с Гончаровым состоялось в доме Майковых - литературном салоне того времени, - и семья Майковых стала как бы своей для автора "Обыкновенной истории".
  
  Еще очень юной, семнадцати лет, Екатерина Павловна, только что вышедшая замуж за Вл. Н. Майкова, брата поэта и впоследствии соредактора "Современника", встретилась со знаменитым писателем. Впечатление он произвел необыкновенно яркое. Всесторонне образованный, глубоко начитанный в классической литературе, русской и западноевропейской, Гончаров стал читать в молодом кружке Майковых лекции по литературе. Это не были лекции в обычном смысле, а живая беседа, курс в образной и увлекательной форме.
   К своим занятиям Иван Александрович относился вдумчиво и серьезно, заявив себя в записках таким же исключительным мастером стиля, каким мы знаем его по художественным произведениям.
   Гончаров любил чуткую и любознательную ученицу Екатерину Павловну, которую за простоту и наивную серьезность к "вопросам" прозвал "старушкой".
  
  - А что же не видно нашей старушки? - спрашивал Гончаров, когда чуть не каждый вечер приходил к Майковым.
  
   В этом же кружке впервые был задуман план образцового детского журнала, в котором ощущалась нужда и в котором должны были принять живое участие выдающиеся художественные и литературные силы.
  Мысль эта осуществилась созданием в 1852 году журнала "Подснежник" под фактической редакцией Е. П. Майковой, писавшей там рассказы и популярные статьи, а Гончаров, Тургенев, Майковы и другие лица деятельно вносили туда свои творческие вклады.
   Издавался журнал великолепно, клише специально заказывались в Лейпциге, и "Подснежник" оказал огромное воспитательное влияние на молодое, подрастающее поколение.
   Братья-писатели в то время жили дружной семьей. Еще задолго до разрыва с Тургеневым И. А. Гончаров путешествовал вместе с Майковым, Тургеневым, Григоровичем и другими. Гончаров вместе с Екатериной Павловной усердно посещал галереи и музеи искусств, причем в отношении прославленных произведений живописи и скульптуры проявлял оригинальную эстетическую оценку. Общепризнанные шедевры, вроде "Сикстинской мадонны" в Дрездене и других, не производили на него такого впечатления, как, например, на Тургенева, который патетически изливал свой восторг. В подтверждение верности своего восприятия Иван Александрович ссылался на неиспорченное и непосредственное чутье Е. П. Майковой. Ее тонкую наблюдательность в восприятии явлений заграничной жизни Иван Александрович ставил в пример прочим писателям. "Смотрите, - говорил он, - мы, художники, не заметили вот этого паруса на озере, этого светового эффекта, а от ее внимания такие художественные детали не ускользали".
   Екатерина Павловна во время экскурсий по европейским городам удивлялась тому культу еды, который царил среди писателей. Когда намечался маршрут пути, то сообща подробно обсуждалось меню, где и что они будут есть. В одном городе обращалось внимание на устрицы, в другом - на дичь, в следующем - на вина. В области гастрономического искусства Гончаров соперничал с Тургеневым, Григорович - с ними обоими.
   Присутствие женщины сдерживало обыкновенно развеселившуюся компанию. Под влиянием великолепного вина языки развязывались, начинались вольные анекдоты. Особенно на этот счет отличался Григорович. В это время И. А. Гончаров, указывая на Екатерину Павловну, обращался к сотоварищу с укором:
  
  - Осторожнее, Григорович, не забывайте, что среди нас почти ребенок!
  
  На что Григорович извиняющимся тоном отвечал:
  
  - Ей-богу, простите, ведь вы знаете мою черносливную натуру.
  
   С течением времени Гончаров отдалялся от своих литературных товарищей. Чем старше делался Иван Александрович, тем подозрительнее относился к окружающим. Роман "Обломов" был зенитом славы Гончарова, которую он делил с Тургеневым.
   Гончаров не был равнодушен к тому успеху у публики, который в большей доле выпал его сопернику. Привыкший делиться своими художественными планами с Тургеневым, Гончаров подробно рассказал последнему содержание глав и целые сцены будущих произведений. Но потом Гончарову стало казаться, что быстро пишущий Тургенев просто пользуется откровенностью Гончарова и заимствует у него типы и образы.
   В памяти Е. П. Майковой зафиксировался такой, например, эпизод.
   Гончаров прислал из-за границы письмо с подробным изложением плана и описанием действующих лиц своего будущего романа "Обрыв". Письмо прислано было общему другу писателей Льховскому, обладавшему замечательно тонким критическим чутьем. С его мнением и оценкой считалась вся литературная среда, в том числе Некрасов, редактор "Современника". Необыкновенный оратор, Льховский, к сожалению, не мог в равной степени выражать свои мысли письменно.
   Тургенев, вернувшийся только что в Петербург, уезжая к себе в имение, спросил у провожавшего его Льховского, нет ли сведений от Гончарова. Узнав о письме, Тургенев попросил взять это письмо с собой, говоря, что прочтет внимательно в дороге. Тот, конечно, дал.
   Прошло лето, осенью писатели все собрались в Петербурге. И так как все они обыкновенно, до напечатания своих вещей, читали их в тесном кругу у Майковых в рукописи, то и на этот раз был объявлен вечер для прочтения нового романа Тургенева "Накануне".
   Тургенев почему-то пригласил на этот вечер всех, за исключением Гончарова.
   Гончаров случайно, соскучившись дома, пошел к дому Майковых, увидел огонек у них и решил зайти.
  Каково же было удивление Ивана Александровича, когда он застал всех в сборе, и в том числе Тургенева, читающего свою вещь. Приход Гончарова не показался никому странным, так как все полагали, что и он приглашен, по обыкновению. Смущен был несколько, по слонам Майковой, И. С. Тургенев.
   Обиженный Гончаров молча сел и стал слушать чтение. Когда Тургенев кончил чтение, Гончаров, взволнованный, не сказав никому ни слова, ушел.
   Затем видится с Льховским и спрашивает у него, не показывал ли тот его письма Тургеневу. Тот откровенно рассказал, в чем было дело.
   После этого Гончаров пишет резкое письмо Тургеневу и обвиняет его в плагиате. Тургенев отвечает в примирительном тоне с целью разъяснить дело.
   Инцидент получил широкую огласку, и друзья принимают меры для примирения двух любимых писателей. Устанавливается третейский суд, на котором сходство в описании героев Льховский и другие старались объяснить совпадением творчества великих художников, пользующихся по-своему одним и тем же куском мрамора.
   Все же Тургенев согласился уничтожить две инкриминируемые Гончаровым главы.
   Об этом характерном эпизоде в отношениях между Гончаровым и Тургеневым Майкова рассказывала также и Д. Н. Овсянико - Куликовскому, посвятившему Екатерине Павловне свой этюд о Гончарове
  
  В комнате-музее Майковой хранятся неопубликованные письма и некоторые бумаги Гончарова, его портреты с автографами и книги с собственноручными надписями. У нее же имеется от Гончарова необыкновенно художественной работы ларец и другие драгоценные реликвии.
  
  Между прочим, Майкова помогала Гончарову в его литературной работе. Автор "Обломова" отличался оригинальной манерой письма. Вынашивая годами образы в голове, Гончаров время от времени делал па клочках бумаги наброски сцен, содержания глав, имена действующих лиц, описания и характеристики. В конце концов накапливался из этих черновых заметок целый портфель бумаг. Вот он и просил Майкову, которой доверял, разобраться в этом хаосе, систематизировать их в определенном порядке, так как "без этой предварительной работы, без этой канвы я никогда не приступлю к написанию своего "Обрыва"".
  
  Все литераторы, кому приходится бывать в Сочи, считают своим долгом навестить Майкову, с удовольствием слушая ее богатые воспоминания.
  
  Источники:
  
  К. Т. Современница о Гончарове // Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969. С. 64-69 .
  Русская литература 19 века. "ЭНИ" И. Гончаров.
  
   Женщины Виктора Гюго
  
  Литераторы - это пленники вдохновения. В своих избранницах они упорно хотят видеть неземных созданий, единомышленниц и античных богинь, и романтически страдают, обнаруживая в них всего лишь женщин. Не был исключением из правила и великий французский писатель Виктор Гюго.
  
   АДЕЛЬ ФУШЕ
  
  
  
  Адель
  
  После развода с мужем (Жозефом Леопольдом Гюго) Софи Гюго жила в Париже с младшими сыновьями Эженом и Виктором, а ее старший сын Абель был отослан к отцу в Испанию. Естественно, мальчики, жившие в Париже, с обожанием смотрели на мать и под ее влиянием излишне строго относились к отцу, который отказывался воссоединиться с Софи. Взрослея, Эжен и Виктор начинали соперничать во всем: они оба писали стихи, оба хотели прославиться, оба были влюблены в прелестную девушку Адель, дочь друзей дома Фуше. Но более красивый и талантливый Виктор обходил старшего брата по всем статьям: его верноподданнические оды в честь короля Людовика XVIII имели успех, одна из них даже принесла автору поощрительную премию. Но более страшным для Эжена было другое: черноглазая Адель относилась к Виктору с явной благосклонностью.
   Сам же Виктор пылал страстью. Он осыпал любимую девушку письмами и стихами, он воспевал ее красоту, величие, непорочность и ревновал ее даже к шумному дяде, у которого с детства была привычка чмокать в щечку любимую племянницу. Адель, особа по натуре не слишком романтичная, как могла, пыталась "урезонить" жениха, напоминая, что у нее тоже есть недостатки, которых Виктор не желал замечать. Дело принимало серьезный оборот. Адель и Виктор мечтали о браке, но увы, Софи Гюго и слышать об этом не хотела. Да супругам Фуше хотелось иметь зятя, который не повиснет камнем на их шее, а сможет содержать семью сам. Влюбленные уже почти ни на что не надеялись, как вдруг произошло несчастье: от удара скончалась госпожа Гюго. Виктор лишился самого родного ему человека, но вместе с тем устранялось серьезное препятствие его браку с Адель. Генерал Гюго, с которым Виктор сблизился после смерти матери, был всецело "за", и даже предложил официально просить для Виктора руки Адель. Дело оставалось за малым: у жениха не было денег, чтобы содержать семью. Но тут неожиданно улыбнулась Фортуна: старый король Людовик решил поддержать монархически настроенное "молодое дарование" и определил Гюго ежегодное содержание в 1000 франков. Кроме того, вышедший в то же время сборник стихов Гюго, принес ему доход втрое больший, чем ожидал сам поэт. Семья Фуше с радостью принимала его в доме, вовсю готовясь к свадьбе.
   Единственным, кого не радовали эти события, был Эжен. Он стал злиться, срываться, грубить. Свадьбу младшего брата он воспринял как крушение всех своих надежд. Старший брат Абель вовремя увел его с церемонии венчания, но дома с Эженом случился припадок буйного помешательства: он рубил саблей мебель, принимая ее за Виктора, кричал, плакал, жаловался, целый месяц после этого пребывал в горячечном бреду. Виктор искренне надеялся, что все это пройдет, но диагноз доктора был неумолим: Эжен неизлечимо болен и нуждается в госпитализации. Сумасшествие брата стало первой из трагедий, омрачивших жизнь великого писателя.
  
  
  
  Гюго в 30 лет
  
  В остальном же, в молодой семье царило полное согласие. На свет один за другим появились четверо детей - Леопольдина, Шарль, Адель и Франсуа-Виктор. Подобно Софи Требюше, матери Гюго, Адель тоже стала уставать от излишне пылкого, темпераментного мужа. Кроме того, ей было немного скучно и обидно: Виктор был всецело увлечен своей поэзией, которую она не любила и не понимала, и частенько оставлял ее одну.
   Подлинные ее слова, обращенные к мужу, звучали так: "Признаюсь тебе, твой ум и талант, который, возможно, есть у тебя, не производят на меня ни малейшего впечатления". Адель никогда не читала ни единой строки, написанной мужем - ее это не интересовало. Они поженились 12 октября 1822 года - Виктору и Адели было по 20 лет. Их первый ребенок умер. Второй - дочь Леопольдина - выжила. Дидина (так называли девочку в семье) стала любимицей Виктора и на всю жизнь. Супружеская жизнь дала крен - в точности повторилась история родителей Виктора. Адель не терпела плотских отношений с мужем, ее это раздражало. Она желала бы целиком и полностью обходиться без секса. Отношения в семье стали натянутыми. Повторялась история родителей Виктора Гюго.
   Появление в доме нового друга мужа - некрасивого и язвительного Шарля-Огюстена Сент-Бёва внесло в ее жизнь приятное разнообразие. "Друг семьи" изображал из себя этакую кроткую заблудшую овечку, которую благочестивая Адель взялась вернуть в лоно католической церкви. Виктора же Сент-Бёв покорил восторженными откликами на его книги. Хозяин дома и не замечал, что его "друг" пользуясь его отсутствием начинает все больше завоевывать доверие жены. У Адели были причины жаловаться на эгоистичного, властного и слишком пылкого мужа.
  
  
  
  Сент - Бёв
  
   Участливый "друг" увеличивал в ее глазах недостатки Виктора и ненавязчиво подчеркивал собственные достоинства. Его поведение было верхом подлости: уходя от Гюго, он "исповедовался" всем и каждому в том, как он любит жену Виктора и как бедняжка Адель страдает от притеснений грубого и неотесанного мужа. Когда же поэт попытался расставить все точки над "i" и благородно предложил сопернику, чтобы Адель сама сделала выбор, тот стушевался и оскорбился - женитьба на женщине с четырьмя детьми не входила в его планы.
  У Адели не было решительного характера Софи. Она не отважилась уйти к любовнику, а продолжала медленно "вытягивать жилы" и у того, и у другого. К тому же после выхода в свет романа "Собор парижской богоматери" Виктор Гюго стал знаменитым. От такого мужа так просто не уходят. А что же муж? Он, разумеется, страдал. Страдал страшно, когда разочарование, трагедия фактически разрушили этот брак. Он принялся бросаться "во все тяжкие" - в мимолетные любовные приключения, которые заканчивались ничем....
   Будучи известным газетным критиком, Сент - Бёв во всех статьях пытался выставить Гюго "негодяем и лицемером". Однако, ради детей Виктор не развелся с Адель, продолжавшей поддерживать отношения с Сент-Бёвом, но жить они стали раздельно. Со временем отношения их отношения стали дружескими и вошли в спокойное, мирное русло.
  
   Джульетта Друэ
  
  
  
   И вот однажды в жизнь В. Гюго вошла великая любовь.
  Много лет спустя в письме к Джульетте Гюго признался, что в тот момент она буквально вернула его к жизни: "У меня два дня рождения, оба в феврале. В первый раз, появившись на свет 28 февраля 1802 года, я был в руках моей матери, во второй раз я возродился в твоих объятиях, благодаря твоей любви, 16 февраля 1833 года. Первое рождение дало мне жизнь, второе дало мне страсть". Их связь длилась целых полвека. И в кого бы потом ни влюблялся Гюго, он всегда возвращался к Джульетте, ставшей ему и любовницей, и другом. При этом он сумел сохранить теплые отношения с Аделью и дружбу со своими детьми.
  
   Что же заставило счастливого мужа Адели Фуше обзавестись любовницей?
  
   Тонкая и ранимая натура творца не позволяла Виктору смириться с предательством близкого человека. Он тяжело переживал измену жены с другом, и только литература спасала его.
  Однажды в театре на репетиции одной из своих пьес, он познакомился с блестящей красавицей Жюльеттой Друэ. Ей было 26 лет. Она была ослепительной красавицей и абсолютно никудышной актрисой. У нее была незаконнорожденная дочь Клер. Жюльетта вела жизнь светской куртизанки и была содержанкой русского князя Анатолия Демидова. Демидов снимал ей роскошную квартиру, всегда богато одаривал туалетами и подарками. Связь Жюльетты с Виктором Гюго началась 17 февраля 1833 года. Гюго был 31 год. Безумно влюбившись, Виктор заставил ее порвать с Демидовым, со своим прошлым и со сценой. Жюльетта, которая испытывала к нему не меньшую страсть, покорилась, и мгновенно стала очень бедной. Денег ей Гюго не давал. Несмотря на большие заработки, у него было своеобразное отношение в деньгам. На материальную помощь красавице не приходилось рассчитывать. В январе 1834 года она заложила в ломбард... "4 дюжины батистовых сорочек, 3 дюжины сорочек с кружевами, 25 платьев, 30 юбок, 23 пеньюара, кашемировую накидку с оборками, шубу из русских соболей, шаль из индийского кашемира" и т. д. - то есть всю свою одежду. Ту красоту, в которой когда-то сверкая, она проходила по блестящим залам.... Она стала носить только грубые поношенные платья из холста, как самые бедные женщины из народа. Когда Жюльетта вздумала признаться своему любовнику, что умирает от нищеты, экономный буржуа возмутился и принялся отчитывать ее... за расточительность! Несмотря на то, что пьесы Гюго с успехом шли в театрах, он пальцем о палец не ударил, чтобы помочь Жюльетте получить роль. Если Александр Дюма помогал своим любовницам, то Гюго этого не делал. Наконец, Жюльетту окончательно уволили из театра. Когда же ее выгнали из квартиры и кредиторы описали всю ее обстановку, Жюльетта стала думать о самоубийстве. Чтобы утешить подругу, Гюго отправился вместе с ней путешествовать по Франции.
  Когда же они вернулись, для Жюльетты началась особенная жизнь! Гюго снял ей крошечную комнатушку, красавица Жюльетта должна была отказаться от кокетства, роскоши и новых вещей. Выходить на улицу можно было только с любовником, а без него, одной - запрещено! Каждый месяц он выдавал ей на расходы ничтожную сумму в 800 франков и требовал письменного отчета о каждом потраченном франке. Из этих денег она была обязана платить за комнату и за пансион, где обучалась ее дочка. На жизнь ничего не оставалось. В комнате нечем было топить. Каждый вечер она была обязана записывать свои расходы за день, которые "ее повелитель" тщательно проверял. Ела она только молоко, сыр и яйца. В день ей было разрешено съесть только одно яблоко! Покупать новые платья и белье, Гюго ей категорически запрещал! Ей приходилось переделывать старые платья - рваные и в заплатах. Гюго требовал отчета по пустякам: по какому праву куплена новая коробка зубного порошка, откуда взялся новый передник. В свободные часы она переписывала его рукописи и чинила одежду. Иногда Жюльетта неделями не выходила на улицу, ждала любовника, который про нее забывал, и томилась, как в клетке. Зная все о Жюльетте, Адель ее ненавидела. Так шли годы. Единственной наградой были путешествия, которые они совершали каждое лето.
   Настоящая фамилия Джульетты - Говен. Ее родители умерли, когда она была еще младенцем. Заботу о ребенке взял на себя дядя, чье имя - Друэ - и стало впоследствии ее сценическим псевдонимом. Воспитывалась девочка в католическом пансионе, где получила неплохое по тем временам образование. Со временем Джульетта пришла к мнению, что девушка, вышедшая из низов, может обратить на себя внимание не только красивой внешностью, но и образованностью. Поэтому она много читала и к моменту окончания обучения уже знала, чего хочет от жизни.
  Оказавшись за воротами пансиона, Джульетта решила, что непременно станет актрисой. В то время это была не столько профессия, сколько образ жизни. Представительницы ее должны были уметь красиво одеваться, тратить деньги, брать кредиты, делать долги и тонко играть на чувствах богатых мужчин, которые бы все это оплачивали. Джульетте, с ее врожденным чувством юмора и элегантной внешностью, все это удавалось без особого труда. Она никогда не скрывала своего простого происхождения, наоборот, подчеркивала его и кокетливо использовала в своих отношениях с мужчинами. Поэтому у нее никогда не было проблем с деньгами: всегда находился кто-то, кто мог бы за нее заплатить. Работа в театре на первых порах тоже приносила определенный доход, но Друэ была достаточно умна, чтобы понимать, что так не может продолжаться всю жизнь, ведь молодость не вечна.
  
  К моменту знакомства с Гюго Джульетте исполнилось уже 26 лет. Она привыкла к тому, что знакомые мужчины были в восторге от ее жгучего темперамента и импульсивности. Каких взглядов на жизнь придерживалась Друэ, можно судить по ее знаменитому высказыванию: "Женщина, у которой всего один любовник, - ангел, у которой два любовника, - чудовище. Женщина, у которой три любовника, - настоящая женщина". За время жизни в Париже Друэ стала типичной куртизанкой, жившей за счет своих богатых обожателей. Среди ее любовников был знаменитый французский скульптор Д. Прадье, для которого вначале она служила моделью, а через два года стала матерью его ребенка. Джульетта покорила Прадье своей неподражаемой улыбкой. В такие минуты она превращалась в ребенка, ее лицо излучало наивность и чистоту. Именно эта улыбка и свела с ума великого Гюго.
  
  Очень скоро Виктор понял, что посредственная актриса Друэ может быть чудесной любовницей и все понимающей подругой. Она не настаивала на разводе, а требовала только любви. Недавняя натурщица была женщиной не только очень красивой, но и очень чувственной. Нескрываемое равнодушие супруги писателя к "радостям любви" не выдерживало никакого сравнения с веселой вседозволенностью молодой подруги. Гюго снял для нее жилье, оплачивал все расходы, а взамен требовал безоговорочного послушания. Ради него Друэ покинула театральную сцену, отказалась от светской жизни и своих многочисленных поклонников, превратившись в "тень гения". Это была его Муза, вдохновлявшая на творческие подвиги.
  
  Страстные чувства к Джульетте проявились в поэтической лирике Гюго, которая приобрела в ту пору очень личностный характер. Он воспевал обычные радости семейной жизни, домашнего очага, красоту природы, величие любви, счастье иметь детей. Эти темы впервые появились в его творчестве именно теперь, ранее он интересовался только средневековой историей и междоусобными войнами.
  
  Летом 1834 года Гюго, соблюдая светские приличия, отдыхал с семьей в провинции. Но он не представлял уже себе жизни без Джульетты, поэтому она жила рядом, в нескольких километрах. Любовники часто уединялись вдали от любопытных глаз, а когда встреча была невозможна - обменивались нежными письмами.
  
  Почтовым ящиком служил старый каштан. "Да, я пишу тебе! И как я могу не писать тебе... И что будет со мной ночью, если я не напишу тебе этим вечером?.. Моя Джульетта, я люблю тебя. Ты одна можешь решить судьбу моей жизни или моей смерти. Люби меня, вычеркни из своего сердца все, что не связано с любовью, чтобы оно стало таким же, как и мое. Я никогда не любил тебя более, чем вчера, и это правда... Прости меня. Я был презренным и чудовищным безумцем, потерявшим голову от ревности и любви. Не знаю, что я делал, но знаю, что я тебя любил..." - писал любовнице Гюго. Ответы Джульетты столь же страстны: "Я люблю тебя, я люблю тебя, мой Виктор; я не могу не повторять этого снова и снова, и как сложно объяснить то, что я чувствую. Я вижу тебя во всем прекрасном, что меня окружает... Но ты еще совершеннее... Ты не просто солнечный спектр с семью яркими лучами, ты само солнце, которое освещает, греет и возрождает жизнь. Это все ты, а я - я смиренная женщина, которая обожает тебя. Жюльетт".
  
  Адель, официально оставаясь мадам Гюго, закрывала глаза на "шалости" мужа. Казалось, чисто номинальные отношения устраивали их обоих, к тому же любовница не требовала развода. Она просто стала спутницей жизни знаменитого литератора и вдохновительницей его творчества.
   Друэ жила в уединении, занимаясь обработкой рукописей, и первой узнавала обо всех новых творениях своего гениального любовника. Дом она покидала только летом, во время совместных путешествий по Европе. Гюго, ввиду большой занятости, не мог навещать ее каждый день, но всегда присылал записки. Со временем отлучки становились все продолжительней, все чаще письма заменяли встречи: "Ты самый великий, самый прекрасный... Любимый, прости мне мою безмерную любовь к тебе... Видеть тебя - значит жить; слышать тебя - значит мыслить; целовать тебя - значит возноситься к небесам... Здравствуй, мой возлюбленный, здравствуй... Как ты себя чувствуешь нынче утром? Я же могу только одно: благословлять тебя, восторгаться тобой и любить тебя всей душою..."
  
  Яркая личность и слава Гюго, словно своеобразный нектар, привлекали парижанок, и писатель всегда был окружен толпами поклонниц. Частенько он увлекался той или иной молоденькой почитательницей его таланта. Этой привычке он не изменил до глубокой старости. Бывало и так, что, увлекшись очередной женщиной, Гюго среди утренней почты искал конверт, надписанный вовсе не рукой стареющей Джульетты. Ее письма оставались непрочитанными. Последние записи о его "подвигах" в возрасте 83 лет встречаются в дневнике писателя за четыре месяца до его кончины.
  
  Случались и курьезы. Одно время дамой его сердца была молодая блондинка Леони д'Онэ, жена придворного художника Огюста Биара. Однажды по просьбе мужа, подозревавшего измену, в укромную квартирку Гюго, предназначавшуюся для тайных свиданий, нагрянула полиция и застала любовников "за интимным разговором". В то время во Франции адюльтер сурово карался. Леони была арестована, а Гюго отпущен, поскольку, будучи пэром, он имел статус неприкосновенности. Над этой комичной ситуацией немало поиздевались газеты: любовница оказалась за решеткой, а ее соблазнитель остался на свободе. Дело дошло до короля. Тот посоветовал писателю уехать на время из Парижа. Но Виктор предпочел спрятаться у верной Джульетты.
  
  И все же, несмотря на все свои романы, лишь Джульетту Гюго всегда называл своей "истинной женой". Это она поддержала писателя в сентябре 1843 года, когда его любимая дочь Леопольдина утонула вместе со своим мужем Шарлем Вакери, катаясь в лодке по Сене. Гюго с Друэ совершал тогда трехнедельное путешествие по Испании и узнал о трагедии из случайно попавшейся на глаза газеты. Горе его было бесконечным, но Джульетта была рядом, и постепенно боль утраты притупилась.
  
  В 1848 году в связи с избранием Гюго депутатом Парижа началась его политическая карьера. Сначала писателю удавалось удачно лавировать между республиканцами и монархистами, но когда нужно было принять судьбоносное решение, он отказался поддержать кандидатуру будущего короля, Наполеона III, племянника великого Бонапарта и героя его будущего сатирического памфлета "Наполеон-малый". Это стоило писателю двадцати лет жизни вдали от родины.
  
  После государственного переворота 1851 года Виктор узнал, что его голова оценена в 25 тысяч франков, а позднее Бонапарт дал понять, что "изменника" могут "случайно" убить на месте в случае поимки. Некоторое время Гюго жил на нелегальном положении, а 11 декабря с добытым Джульеттой Друэ фальшивым паспортом спешно покинул Париж и направился в Брюссель. Джульетта в очередной раз простила своему любовнику многочисленные измены и тайно последовала за ним сначала в Бельгию, а затем в Англию. В такие минуты именно для нее писал Виктор Гюго стихи, в которых старался определить, чем стала их любовь за это время:
  
  Два сердца любящих теперь слились в одно.
  Воспоминания сплотили нас давно,
  Отныне нам не жить отдельно друг от друга.
  (Ведь так, Джульетта, так?)
  О, милая подруга,
  И вечера покой, и луч веселый дня,
  И дружба, и любовь ты все, все для меня!
  
  За границей Гюго стал символом интеллектуального сопротивления наполеоновской диктатуре. Декретом от 9 января 1852 года он был объявлен "писателем в изгнании". Но благодаря влиятельным связям жене Гюго удалось добиться сохранения за ним авторских прав и жалованья академика, однако помешать распродаже с торгов движимого имущества Адель не смогла. Для Виктора и Джульетты началось пятилетнее существование на съемных квартирах, которое окончилось, лишь когда писатель приобрел виллу на острове Гернси.
  
  Но туда к изгнаннику приехали мадам Гюго с дочерью Аделью", старший сын Шарль а чуть позже, после выхода из тюрьмы, к семье присоединился второй сын писателя - Франсуа Виктор. Здесь, как и в Париже, Гюго жил, подчиняясь строгой дисциплине. Вставал он очень рано, обливался холодной водой, а после завтрака, состоявшего из двух яиц и черного кофе, каждый день совершал необычный ритуал: посылал воздушные поцелуи в направлении соседнего дома, где жила Джульетта Друэ, и в знак того, что ночь прошла хорошо, вывешивал на перилах балкона белую салфетку. Затем Гюго работал до полудня, а после второго завтрака встречался с Джульеттой, и они вместе отправлялись на прогулку по живописным местам острова. Можно сказать, что писатель был вполне доволен жизнью в изгнании.
  
  В отличие от Гюго, его близким не нравилось уединенное существование на острове. И хотя в течение трех лет родные полностью разделяли судьбу писателя, давалось им это нелегко. Гернсийское общество не захотело принимать изгнанников в свои ряды. Вскоре сын Шарль сообщил отцу, что решил покинуть остров и не играть более "комедию ссылки". Мадам Гюго последовала за ним и поселилась в Брюсселе. Вслед за этим на писателя обрушилась новая беда: неврастения его дочери Адели прогрессирует и переходит в безумие. Она убегает из дома, преследуя молодого англичанина; лейтенанта Пинсона, в полной уверенности, что тот должен на ней жениться. Следы ее теряются в Канаде. (И только в 1872 году Адель в совершенно невменяемом состоянии привозят на родину и помещают в лечебницу, где она и находилась до самой смерти.)
  
  Писатель мужественно переносил все удары, ниспосланные судьбой. В письме в Париж 22 февраля 1852 года Гюго пишет: "Надо достойно пройти парадом, который может окончиться быстро, но может быть и долгим". Все это время преданная Джульетта была рядом с ним. Из любовницы она превратилась в единомышленника, секретаря и архивариуса. Связь любовников стала настолько тесной, что даже Адель перед своей смертью просила прощения у мужа и у Джульетты. За месяц до кончины, летом 1868-го, она разрешила подруге Виктора войти в круг их семьи, смирившись с его неотделимой "тенью".
  
  Через три года после смерти жены 70-летний Гюго вместе со своей верной подругой вернулся на родину. Франция встретила его восторженно, окружив прославленного писателя почитанием, любовью и восхищением. Джульетта по праву разделила с ним эти почести. Впрочем, теперь это было для нее не столь важно. Она прожила со своим кумиром почти целую жизнь в качестве любовницы и давно свыклась со своим положением, не претендуя на большее. Тем более что свои привычки в отношении противоположного пола престарелый Фавн никогда не оставлял. Как писал его биограф Андре Моруа: "До конца жизни в нем не угасала требовательная, неутолимая мужская сила... В своей записной книжке, начатой 1 января 1885 года (в год его смерти), Гюго еще отметил восемь любовных свиданий, и последнее произошло 5 апреля".
  
  Последние годы жизни великого писателя прошли в атмосфере всеобщего почитания и материального благополучия благодаря бесконечным переизданиям всемирно известных романов. В январе 1876-го его избрали в Сенат, однако возраст брал свое. Летом 1878 года у Гюго произошло кровоизлияние в мозг, от которого он вскоре оправился, но после этого практически ничего не написал. Теперь большую часть времени он проводил дома, принимая знатных иностранцев, желающих посмотреть на знаменитость. И, тем не менее, умудрился-таки соблазнить замужнюю Жюдит Мендес, 22-летнюю дочь писателя Теофиля Готье.
  
  28 февраля 1882 года Гюго отметил свое восьмидесятилетие. В этот день мимо дома французского гения на проспекте Эйлау прошло более 500 тысяч человек, приветствуя его, а вечером состоялось сотое представление драмы "Эрнани", в котором роль доньи Соль играла знаменитая Сара Бернар. (Кстати, ее, похоже, не без оснований тоже считали любовницей Виктора.)
  
  А его верная подруга Джульетта Друэ теперь почти не расставалась со своим любимым. Вместе с тем они сохранили привычку по всякому поводу посылать друг другу письма. Зимой 1883 года, поздравляя спутника жизни с Новым годом, Джульетта писала: "Обожаемый мой, не знаю, где я буду в этот день в следующем году, но я счастлива и горда выразить тебе мою признательность лишь этими словами: "Я люблю тебя"". Это было последнее из 15 тысяч писем, написанных ими за полвека любовных отношений. В мае того же года Джульетты не стало - она скончалась от рака. В последние дни Гюго успел подарить подруге свою фотографию с дарственной надписью: "50 лет любви. Это лучший из браков".
  
  Писатель был раздавлен горем, у него не нашлось сил даже присутствовать на похоронах своей Джульетты. Жизнь потеряла смысл, ведь вместе с Друэ ушло все его прошлое. Ее красота и память о счастливых днях, проведенных вместе, теперь представлялись ему сказкой.
  
  Смерть унесла и обоих сыновей Гюго. На старости лет он остался одиноким дедом двоих внуков - Жоржа и Жанны. Оказавшись в одиночестве, Виктор Гюго практически ничего больше не написал. В его записной книжке были найдены лишь грустные слова: "Скоро я перестану заслонять горизонт".
  
  Великий французский писатель, вождь и теоретик французского романтизма умер 22 мая 1885 года. По роковому стечению обстоятельств это произошло в день именин его верной подруги - Джульетты Друэ.
  
   ЛЕОНИ Д. ОНЭ И ДРУГИЕ
  
   С годами Жюльетта поседела и постарела. Влечение Гюго к ней исчезло. Даже ее собачья преданность стала его раздражать. На горизонте появилась новая любовница - светская замужняя дама Леони д"Онэ. Кроме постоянных, были и любовницы на один раз. Для приема таких дам он обустроил в своем доме кабинет с отдельным входом. Сколько их входило в тайные двери, не знал никто.
   Леони, по мужу Биар, была официально замужем. Утром 5 июля 1845 года по прошению мужа Огюста Биара полицейский комиссар квартала Вандом заставил открыть дверь уютной квартирки на улице Сен-Рок и арестовал во время прелюбодеяния Виктора Гюго и Леони Биар. В то время адюльтер преследовался по закону. Виктор Гюго сослался на закон о неприкосновенности пэра, и комиссар его отпустил. Леони же была арестована и посажена в тюрьму Сен-Лазар. Любовницу можно было либо выкупить, либо освободить, использовав связи пэра, но Виктор Гюго этого не сделал. Он даже не попытался хоть как-то помочь женщине, с которой несколько часов назад занимался любовью! Зная, что подругу повезли в тюрьму, где она будет находиться в одной камере с воровками, проститутками, убийцами, он преспокойно отправился домой. Скандал был страшный. Гюго укрылся у Жюльетты, которая ничего не знала, так как не выходила из дома. Леони провела в тюрьме месяц (согласитесь, слишком много за короткие мгновения любви!), потом, по настоянию мужа, ее перевели в монастырь августинок на три месяца. За это время супругов Биар официально развели. Выйдя из монастыря, Леони простила своего любовника, и их связь возобновилась. Впрочем, ненадолго.
   Гюго забросил литературную карьеру ради государственной. Он мечтал сменить пост пэра на пост министра. Но тут на него обрушилось страшное горе - смерть обожаемой дочери Леопольдины. Катаясь вместе с мужем на яхте, они попали в шторм и утонули. Эта трагедия подкосила силы Гюго. Но в это же время он неожиданно сблизился с Жюльеттой - она тоже потеряла дочь. Ее единственная дочь Клер умерла от болезни. Впрочем, с Жюльеттой он и не расставался - никогда.
   В парламенте Гюго не пользовался успехом. Он заучивал речи, а не импровизировал, и не мог приспособиться к реакции аудитории. Предполагая, что в каком-то месте его прервут, он ожидал этого момента, а если этого не происходило, терял равновесие и как бы падал в пустоту. В результате стал человеком совсем не влиятельным, доказав лишний раз: какая нелепость, когда писатель занимается не своим делом, а, к примеру, политикой, в которой он ничего не понимает!
   Во время парламентских исканий у Гюго было целых три "жены"! В этом его даже упрекали оппоненты. Адель, Жюльетта и Леони - все они жили близко друг к другу. В 1845 году Гюго разрешил (наконец!) Жюльетте одной выходить на улицу! Леони и Адель подружились и быстро сплотились против Жюльетты. Кстати, совершенно зря. У писателя появилось множество других любовниц. Певичка Жозефина Фавиль, Роже де Женет, воровка Элен Госен, поэтесса Луиза Колле, Натали Рену, авантюристка Лаура Депре, актриса "Комеди Франсез" Сильвани Плесси, виконтесса Лаура дю Валлон, куртизанки Эсфирь Гимон, Рашель и Нитуш. Самый разнообразный круг!
  Наконец, не выдержав, Леони решила нанести удар и послала Жюльетте пакет с письмами Гюго, адресованными ей, Леони. Жюльетта едва не умерла от горя. Она поставила писателя перед выбором: либо она, либо Леони. Разумеется, Гюго выбрал Жюльетту. Рассвирепев, он окончательно порвал с Леони. Примирение с Жюльеттой, конечно же, состоялось. Она его простила (а разве могло быть иначе?).
  В изгнание по политическим мотивам Жюльетта отправилась вместе с ним, что привело в состояние бешенства Адель. "Семейство" переехало на остров Гернси, и Гюго построилтам большой дом. Именно с острова Гернси и уехала его дочь Адель - за военным, который и знать ее не хотел. Гюго стал беспокоиться о душевном состоянии дочери. В его семье были случаи сумасшествия: родной брат Виктора, Эжен, сошел с ума, был помещен в лечебницу и умер там же. Теперь Гюго предстояло убедиться в том, что и его дочь сходит с ума. Адель жила странными фантазиями. Помешательство ее было тихим. И, когда посторонние люди вернули ее в дом отца с Карибских островов (ее привезла темнокожая миссионерка), несчастную пришлось поместить в сумасшедший дом. В нормальное состояние его дочь так никогда уже и не вернулась.
   На фоне личной трагедии Гюго переживал огромный успех романа "Отверженные" - романа, который он писал в полном одиночестве, а материал для него собирал 30 лет. Его сыновья вернулись в Париж. А в жизни 67-летнего Гюго появилась очередная любовница-горничная, 33-летняя Тереза Бикар. Любовные утехи с Жюльеттой (превратившейся в седую старуху) давно были в прошлом, но любовники все равно оставались неразлучны. В Париже (в последние годы супруги жили раздельно, Адель винила мужа в том, что произошло с дочерью) умерла жена, Адель. Виктор горько ее оплакивал. Но это не помешало ему переживать очередной роман - с молодой вдовой Мари Мерсье, которой было всего 18 лет. Гюго был в восторге от такой победы! Изменившись в старости, он даже купил Мари мастерскую модистки в Париже. В дневнике о свиданиях с Мари писал на испанском, опасаясь ревности Жюльетты. Вместе с семьей сына Шарля вернулся в Париж, и...стал любовником Сары Бернар, тогда - начинающей актрисы. Сара была безумно влюблена и хотела родить от него ребенка. Но увы.... Любовник был слишком стар. После Сары Бернар в его жизнь вошла очередная пассия - Жюдит Готье, светская дама, любительница модных салонов и замужняя женщина.
   В марте 1872 года Жюльетта взяла к себе в дом красивую белошвейку Бланш Ланвен. Гюго влюбился. Ему было 70, ей - 22. Назревал скандал, который мог повредить не на шутку. В Париже, разумеется, были и другие: Жюдит Готье, Сара Бернар, Джейн Эйслер, Эжени Гино, Зели Роббер, Альбертина Серан. Но влюблен Гюго был в Бланш Ланвен, которая оставалась в Гернси. Он дал ей новое имя - Альба (простонародное Бланш было не очень романтичным). Разгневанная Жюльетта выгнала девушку, и та уехала в Париж. Гюго отправился в Париж следом за ней - вместе с Жюльеттой. Гюго снял Бланш квартиру на улице Турнель и каждое утро после завтрака отправлялся к ней на омнибусе. Гюго осуждал себя за эту позднюю и позорную страсть. Жюльетта наняла частного сыщика и раскрыла его похождения. Гюго обещал порвать с Бланш, но обещания своего не сдержал.
  
  К тому времени два его сына были уже мертвы. Он жил вместе с семьей сына Шарля - невесткой и двумя внуками. Невестка Алиса вышла замуж второй раз. Гюго не возражал - наоборот, даже дал ей большое приданое. Он обожал своих внуков Жоржа и Жанну, и написал поэтический сборник "Искусство быть дедом".
   Преклонение перед детьми не положило конец любовным приключениям похотливого старика. Наоборот. Ему исполнилось 75 лет, и он стал злоупотреблять своей свободой. Жюльетта постоянно рылась в его вещах, все время следила и устраивала жуткие сцены. Невестка Алиса вместе с новым мужем и Жюльеттой запугали Бланш, сказав, что она может убить старика, он умрет в ее объятиях и она будет отвечать за убийство. Они заставили ее выйти замуж за владельца книжной лавки. Брак оказался несчастливым, и судьба Бланш сложилась весьма печально. Она пыталась увидеться с Гюго, но страдающий склерозом старик о ней забыл. Окончательно и навсегда.
   Жюльетта умерла от рака кишечника в возрасте 77 лет. За несколько лет до ее смерти Гюго подарил Жюльетте часы с надписью "50 лет любви - самое счастливое из супружеств". Это было чистой правдой. Вместе с ним Жюльетта прожила более 50 лет. После смерти верной подруги Гюго не изменил своим привычкам. В записной книжке, начатой в январе 1885 года, он еще отметил восемь любовных свиданий (и это в 83 года!). Последнее из них состоялось в конце апреля 1885 года. Умер он 22 мая 1885 года от воспаления легких. Похоронен в Пантеоне в Париже.
  
  
   АЛЕКСАНДР ГРИБОЕДОВ
  
  АВДОТЬЯ ИЛЬИНИЧНА ИСТОМИНА
  
  
  
  Блистательна, полувоздушна,
  Смычку волшебному послушна,
  Толпою нимф окружена,
  Стоит Истомина. Она,
  Одной ногой касаясь пола,
  Другою медленно кружит,
  И вдруг прыжок, и вдруг летит,
  Летит, как пух из уст Эола,
  То стан совьет, то разовьет,
  И быстрой ножкой ножку бьет...
  
  Так А. С. Пушкин описывал в "Евгении Онегине" свою ровесницу, одну из самых знаменитых женщин своего времени - балерину Авдотью (Евдокию) Истомину. Дочь спившегося полицейского пристава, Авдотья была в шесть лет зачислена в Петербургское балетное училище и уже на выпускном спектакле "Ацис и Галатея" произвела фурор, первой из русских танцовщиц встав на пуанты. Несколько шагов на пальцах были лишь первыми шагами к всероссийской славе, уже через несколько лет обрушившейся на юную танцовщицу.
  
  Авдотья Ильинична прославилась не только необыкновенной легкостью и воздушностью прыжка, отточенной техникой танца и чрезвычайной музыкальностью, но и яркой красотой, которую, к сожалению, не передает ни один из ее сохранившихся портретов. Современники описывали Истомину как светлокожую брюнетку с огромными черными глазами, полными огня, и чрезвычайно длинными ресницами, придававшими взору томность и загадочность. Несвойственная современным балеринам округлость форм Истоминой позволяла ее поклонникам сравнивать прославленную танцовщицу не только с Терпсихорой и Психеей, но и с Помоной - римской богиней плодов. Обладая тонкой натурой, острым чувством прекрасного, немалым умом и веселым, легким характером, Истомина была настоящей царицей тогдашнего светского Петербурга. Общительная и дружелюбная, окруженная множеством поклонников, она вела необычно открытый для балерины образ жизни, постоянно вращаясь в кругу тогдашней светской богемы. По свидетельству современников, ни одна из актрис того времени не была так часто в кругу поэтов и писателей, как Авдотья Ильинична. Посвященные прекрасной танцовщице стихи разносились по всей России, укрепляя и без того немалую славу Истоминой.
  С ее именем связано немало легенд, анекдотов и скандальных происшествий. Самое трагическое из них произошло осенью 1817 года - история со знаменитой четверной дуэлью прогремела тогда на всю империю, потому что в нее оказались вовлечены люди весьма известные - дипломат и поэт Александр Грибоедов, представитель одной из знатнейших фамилий империи Василий Шереметев, "светский лев" граф Завадовский и будущий декабрист Александр Якубович, знаменитый бретер и театрал.
  Из всех поклонников, домогавшихся любви танцовщицы, Авдотья Ильинична отдала предпочтение кавалергарду Василию Васильевичу Шереметеву, с которым два года жила, по выражению одного из мемуаристов, "одним домом совершенно по - супружески". Шереметев был очень добродушным и щедрым человеком, и Истомина была искренне привязана к нему, но полному их счастью мешал ревнивый характер Василия, нередко устраивавшего своей подруге бешеные сцены. После очередной ссоры Истомина бросила Шереметева - 3 ноября она съехала от него на отдельную квартиру. Потом она утверждала, что уже "давно намеревалась, по беспокойному его характеру и жестоким с нею поступкам, отойти от него". Правда, циничная петербургская молва говаривала, что Шереметев "по юным летам своим, вероятно, ничем другим пред нею не провинился, как тем, что обмелел его карман". Через пару дней после разрыва Грибоедов, давно друживший с Истоминой, пригласил ее навестить его, и та согласилась - однако приняв все меры предосторожности против ревнивого Шереметева. После окончания спектакля Авдотья Ильинична в закрытой театральной карете прибыла к Гостиному двору, где пересела в сани к ожидавшему ее Грибоедову, который повез танцовщицу к себе домой.
  
  
  
  Грибоедов тогда квартировал на углу Невского и Большой Морской у своего приятеля графа Александра Завадовского - одного из самых необычных людей тогдашней России. Именно он стал прототипом князя Григория в "Горе от ума". Ярый англоман, первый в России угощавший друзей виски, прославившийся тем, что однажды сам император Александр I принял его за природного британца, Завадовский был славен экстравагантными выходками и успехами в амурных делах. Он уже давно питал к Истоминой нежные чувства - и, встретив ее в своей собственной квартире, не упустил случая признаться танцовщице в любви. Завадовский был отвергнут, и после чаепития Грибоедов отвез Истомину к ней на квартиру.
  Это незначительное событие послужило началом целой драмы. Вскоре Шереметев помирился с Истоминой - но едва это случилось, он начал выпытывать у Авдотьи Ильиничны все подробности последних дней, угрожая в случае чего застрелиться или застрелить ее. Под дулом пистолета Истомина рассказала обо всех своих встречах - в том числе о чаепитии у Грибоедова и признаниях Завадовского.
  Взбешенный Шереметев бросился к своему другу Александру Якубовичу, а тот заявил, что Шереметеву необходимо стреляться: "Драться, разумеется, надо, но теперь главный вопрос состоит в том: как и с кем? Истомина твоя была у Завадовского - это раз, но привез ее туда Грибоедов - это два, стало быть, тут два лица, требующих пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было обидно, мы, при сей верной оказии, составим une partie carree - ты стреляйся с Грибоедовым, а я на себя возьму Завадовского". Девятого ноября они поехали к Грибоедову, который, правда, от вызова Шереметева отказался - мол, его вины тут нет,- но согласился стреляться с Якубовичем. Шереметев требовал у Завадовского немедленной дуэли, но тот попросил сначала дать ему дообедать - так что, после некоторых переговоров, дуэль состоялась лишь 12 ноября.
  В 2 часа дня противники встретились на Волковом кладбище. По жребию сначала должны были стреляться Шереметев и Завадовский. Первым стрелял Шереметев, прострелив противнику край воротника. По воспоминаниям современников, Завадовский не собирался стрелять на поражение, но видя явное намерение Шереметева выстрелить снова, сделал выстрел - и попал тому в левый бок.
  На следующий день Шереметев скончался. Говорят, перед смертью он просил позвать Грибоедова, и когда тот приехал, просил у него прощения и помирился с ним. Отец Шереметева, зная образ жизни и вспыльчивый характер сына, просил императора помиловать всех участников дуэли. Александр I простил всех: в его указе было сказано, что Завадовский стрелял, защищая свою жизнь. Однако граф был с глаз долой отправлен в Англию, а Якубович, признанный главным виновником как подстрекатель, переведен на Кавказ. Грибоедов отделался легче всех - но говорят, его постоянно преследовал образ умирающего Шереметева...
  В июле 1818 года Грибоедов был назначен секретарем в персидскую миссию. Ехать ему надо было через Тифлис, где тогда служил Якубович. Неудивительно, что первая же их встреча закончилась возобновлением "четверной дуэли". Якубович и Грибоедов стрелялись 23 октября: Якубович прострелил Грибоедову левую руку, тот стрелял мимо. По воспоминаниям, Якубович был зол на Грибоедова, но убивать его не хотел, решив оставить тому лишь "память о дуэли": простреленная рука мешала Грибоедову, страстному музыканту, играть на фортепиано. Из-за пули у него свело левый мизинец, который так и остался скрюченным.
  Грибоедов погиб в Тегеране 30 января 1829 года, когда разъяренная толпа напала на русскую миссию. Три дня тело посланника Грибоедова таскали по тегеранским улицам; опознать его смогли лишь по скрюченному из-за старой раны левому мизинцу
  Якубович же после декабрьского восстания был сослан в Сибирь, где умер в 1845 году.
  Авдотья Истомина, признанная муза декабристского кружка, после восстания впала в немилость; постепенно ее вынудили уйти из театра. Она вышла замуж за отставного актера Павла Якунина - первого исполнителя роли Скалозуба в грибоедовском "Горе от ума",- и умерла от холеры в 1848 году.
  
   Источники: Серафима Чеботарь. Журналист, очеркист, писатель.
  
  НИНА ЧАВЧАВАДЗЕ
  
  
  
  Лишь несколько счастливых мгновений выпало на долю писателя и дипломата Александра Сергеевича Грибоедова и юной грузинской княжны Нины Чавчавадзе. Их счастье было коротким, но любовь стала бессмертной. Александр Грибоедов никогда не был сентиментальным человеком и к "романтизму" относился с иронией. Но в истории его трагической судьбы и любви было столько "романтического"!
  
  Сиятельный соперник, обожавший Нину, упавшее во время венчального обряда кольцо, опознание мертвого Грибоедова по раненной на дуэли руке, юная вдова в черном... И даже бриллиант - цена крови, огромный таинственный алмаз "Шах", камень Великих Моголов, который в качестве компенсации за убийство русского посланника отправил царю Николаю персидский шах... Если бы вся эта история не происходила в действительности, наверное, ее следовало бы выдумать. В изложении талантливого беллетриста она бы послужила блестящим сюжетом для увлекательного романа. Увы, трагическая история любви Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе - не плод писательской фантазии, а реальность...
  
  Свою будущую жену, Нину Чавчавадзе, Александр Грибоедов знал, когда та была еще ребенком. Отец Нины, князь Александр Герсеванович Чавчавадзе, генерал-майор русской армии, крупнейший грузинский поэт и литератор, губернатор-наместник Нахичеванской и Эриванской областей, был близким другом Грибоедова. Часто бывая в его доме, Александр (превосходно владеющий не одним музыкальным инструментом и сам сочинявший музыку) стал обучать девочку игре на фортепьяно. Своего учителя маленькая черноволосая шалунья - хохотушка Нино называла по-русски длинно и сложно - Александром Сергеевичем, даже в мыслях не позволяя обращаться к нему так, как называли его взрослые - господин Сандро. Разучивая сложные гаммы под внимательным взглядом учителя, она и представить себе не могла, что пройдет совсем немного лет и этот милый человек в пенсне станет ее мужем.
  
  Их судьбоносная встреча произошла 16 июля 1828 года в Тифлисе, в доме Прасковьи Николаевны Ахвердовой, которая была большим другом семьи Чавчавадзе и старинной приятельницей Грибоедова. К своим старым друзьям Александр Грибоедов заехал по дороге в Персию, куда был назначен министром-резидентом. Сидя за обеденным столом, прямо перед собой он увидел прекрасную девушку - с бездонными глазами и нежным лицом. В этом юном прелестном создании трудно было узнать его бывшую ученицу - смешливую девчушку с растрепавшимися косичками. Александр Грибоедов не мог оторвать глаз от Нины, очаровавшей его прелестью распускающегося цветка. Под его взглядом девушка окончательно смутилась - да, они давно не виделись, и, возможно, она очень изменилась, но не пристало ему, человеку светскому, дипломату, русскому министру-посланнику в Иране, так смотреть на нее! Да и каким важным стал теперь ее бывший учитель! Статский советник, весь в орденах и лентах! Но казалось, что от "важности" Александра Грибоедова не осталось и следа! В одну минуту, как в сентиментальнейших любовных романах, он, опытный дипломат, известный писатель, вдруг влюбился, как мальчишка. Впервые испытал он во всей силе счастливую любовь, переживая, по его словам, такой роман, который оставляет далеко за собой "самые причудливые повести славящихся своей фантазией беллетристов". Взволнованный силой нахлынувших на него чувств, 33-летний Александр Грибоедов решил тут же объясниться с Ниной. Он признался девушке в любви, возможно, странной, внезапно вспыхнувшей, а возможно, и долго неосознаваемой им самим - "идущей с тех давних, музыкальных уроков".
   "В тот день, - писал позднее Грибоедов, - я обедал у старинной моей приятельницы Ахвердовой, за столом сидел против Нины Чавчавадзе... всё на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из-за стола, я взял ее за руку и сказал ей по-французски:
   "Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам". Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я усажу ее за фортепьяно... мы... взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери, Прасковье Николаевне Ахвердовой, нас благословили..."
  
  Крестная матушка Нины и хозяйка дома, в котором произошло объяснение, П. Н. Ахвердова благословила свою любимицу, но долго не могла успокоиться и, глядя на нареченных счастливым взглядом, приговаривала: "Затмение солнечное на вас обоих нашло, иначе - как объяснить?! С бухты-барахты, пошли было передохнуть перед болтовней кофейной, а тут тебе - нате, пожалуйста, бегут - летят: "Ниночка - невеста!"".
  
  Нина Чавчавадзе - невеста! Это известие заставило страдать многих мужчин. Воспоминания современников свидетельствуют, что к 16 годам прелестная княжна Чавчавадзе пленила не одно сердце. Ее благосклонности добивалось множество завидных кавалеров. Один из них, пожалуй, самый настойчивый обожатель, почти жених - Сергей Ермолов, сын знаменитого грозного генерала А. С. Ермолова, наместника Кавказа. Он был глубоко увлечен Ниной, но она не отвечала ему взаимностью. Руки княжны Чавчавадзе просил и тогда уже немолодой генерал-лейтенант В. Д. Иловайский. В архивах до сих пор хранятся письма Николая Сенявина, находившегося в 1827-1829 годах на военной службе на Кавказе и пережившего там безответную любовь к Нине Чавчавадзе. Любовная драма Сенявина разыгралась в Тифлисе весной 1828 года, незадолго до сватовства Александра Грибоедова, который в то время выехал в Петербург с Туркманчайским трактатом. Любовная исповедь Сенявина позволяет почувствовать обаяние личности юной княжны Чавчавадзе. Своему другу Б. Г. Чиляеву влюбленный офицер писал: "Цветок целого мира пленил меня, и в уснувших чувствах моих пробудилась наконец страсть, дотоле мною не знаемая. Ты не знаешь, я так влюблен, что готов пренебречь целым светом, дабы обладать Ангелом! Все, что в мире есть священного, я не нахожу уже более ни в ком, как в ней одной. Ее одну я обожаю, ее одну только вижу, об ней одной только думаю. И признаюсь, что лишен всякого спокойствия: и днем, и ночью Ангельский образ ее рисуется в моем воображении. Для ее одной я готов лишить себя всего. Что же в жизни без счастья? Где найду я себе другую, хотя сколько-нибудь подобную ей? Нигде, ибо, доживши до 28 лет, видал ли что-нибудь похожее? Нет, в мире не может существовать такого совершенства! Красота, сердце, чувства, неизъяснимая доброта, как умна-то! Божусь, никто с ней не сравнится!"
  
  Бесспорными достоинствами характера и внешней красотой Нины Чавчавадзе восхищались и другие ее современники. Н. Н. Муравьев (Карский) писал о юной грузинке: "Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, веселого нрава, кроткая, послушная, но не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова, хотя и в обществе она умела себя вести". Сослуживец Грибоедова К. Ф. Аделунг, узнавший Нину Чавчавадзе перед ее свадьбой, писал тогда же отцу: "...она очень любезна, очень красива и прекрасно образована", "...она необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, хотя красота ее грузинская. Она, как и мать ее, одета по-европейски; очень хорошо воспитана, говорит по-русски и по-французски и занимается музыкой". Несомненно, что не только внешность и воспитание восхищали в Нине Чав-чавадзе. Сама ее юность и непорочность усиливали впечатление, создавая по законам романтического восприятия вокруг нее некий ореол. Письма ее современников - выразительный пример того романтического поклонения, которым была окружена будущая жена Грибоедова.
  
  Но всем своим многочисленным поклонникам Нина Чавчавадзе предпочла Александра Грибоедова, которого всем сердцем полюбила, искренне ответив на его чувства. 22 августа (3 сентября) 1828 года в Сионском кафедральном соборе в Тифлисе их обвенчали. Иерей записал в церковной книге: "Полномочный министр в Персии Его Императорского Величества статский советник и Кавалер Александр Сергеевич Грибоедов вступил в законный брак с девицею Ниною, дочерью генерал-майора, князя Александра Чавчавадзе и супруги его, княгини Саломеи". Накануне обряда у поэта были жестокие приступы малярии. Один из них случился во время самого венчания. Выпавшее из дрожавшей руки кольцо всех смутило - это показалось недобрым знаком...
  
  Есть косвенные свидетельства, что сразу после свадьбы и нескольких дней торжеств молодые супруги уехали в Цинандали, имение Чавчавадзе в Кахетии. В сведениях об Александре Грибоедове, тщательно изучаемых биографами, есть десятидневный "пробел" - с 26 августа, когда состоялся бал у военного губернатора Тифлиса генерала Сипягина, и до 6 сентября, которым помечено письмо Александра к одному из друзей. Так что пребывание "там, где вьется Алазань", где воздух напоен ароматами трав и цветов, аллеи тенисты и над высоким обрывом стоит полуобрушившаяся церквушка (в ней, говорят, молодые отслужили благодарственный молебен), вполне возможно... Да и где, как не здесь - в доме, в котором комнаты наполнены прохладой, а с широкой веранды в ясный день видны лиловые горы и белые вершины Кавказа, - было еще пролететь "медовой неделе"... Ту короткую пору их "цинандального" счастья - всего несколько дней - Нина вспоминала потом всю жизнь - долгую жизнь без Александра... Уже потом, после трагической гибели мужа, в его не разобранном архиве, в спешке вывезенном из Персии, она нашла неоконченное письмо давней его знакомой, которой Александр заочно "представлял" свою Нино, - Варваре Семеновне Миклашевич. Были в том письме такие строки: "Пишу Вам, а она заглядывает мне через плечо, смеется и вдруг говорит: "Как это все случилось? Где я и с кем? Будем век жить, не умрем никогда!" Она - само счастие". С горечью Нина думала о том, что все в судьбе ее любимого Сандро было слишком стремительным: блестящая карьера, слава дипломата и драматурга - тексты "Горя от ума", переписанные неведомой рукой, дошли и до Тифлиса! - и даже женитьба!
  
  После недели безоблачного счастья Александр Грибоедов и Нина Чавчавадзе отправилась с большой свитой в Персию (в их караване было сто десять лошадей и мулов). В пути они ночевали в шатрах на вершинах гор, где дул сильный ветер и царил зимний холод. В дороге Александр Грибоедов рассказывал жене о своей семье (его матушка Анастасия Феодоровна уже очень давно была больна), о том, как он учился в университете, служил в Коллегии иностранных дел. О том, что привык жить в съемных квартирах, странствовать и скитаться по чужим краям - сначала Тегеран, Грозная (крепость на Кавказе, где Грибоедов служил недолгое время и был арестован по делу декабристов зимой 1826 г.), потом Петербург, Тифлис, снова Тегеран... Нина окружила мужа нежностью и заботой, наслаждаясь каждой минутой, проведенной рядом с ним. Грибоедов, часто засиживаясь у костра, записывал что-то то в путевом журнале, то просто на листках бумаги, и Нина никогда ему не мешала. Однажды Александр Сергеевич прочел жене наскоро записанный отрывок: "Кто никогда не любил и не подчинялся влиянию женщин, тот никогда не производил и не произведет ничего великого, потому что сам мал душою. У женщин есть особое чувство, которое французы называют tact, этого слова нельзя перевести даже перифразой ни на один язык. Немцы перевели его как "разум чувствований", это, мне кажется, довольно близко к подлиннику. Такт есть то же, что гений или дух Сократа: внутренний оракул. Следуя внушению этого оракула, женщина редко ошибается. Но оракул этот действует только в сердце, которое любит..."
  
  В Эчмиадзине молодых супругов ожидал пышный прием: армянские монахи вышли им навстречу с крестами, иконами и хоругвями. Потом чету Грибоедовых ждала освобожденная русскими Эривань. Министра-посланника и его юную жену встречали пятьсот всадников, ханы, армянское и православное духовенство. Восемь дней пролетели как один. К молодоженам приехали родители Нины, проводившие их в дорогу и, неподалеку от города, простившиеся с любимым зятем - как оказалось, навсегда...
  
  Не желая подвергать Нину опасности в Тегеране, Александр Грибоедов на время оставил ее в Тавризе - своей резиденции полномочного представителя Российской империи в Персии, и один поехал в столицу на представление шаху.
  
  Его въезд в Тегеран пришелся на воскресенье 5-го дня месяца реджеб, когда солнце стоит в созвездии Скорпиона. В глазах персов это было недобрым знамением и сразу вызвало неприязнь населения. Обстановка в городе и без того была угрожающей. Оберегая интересы России, министр-посланник, однако, настаивал, чтобы на Персию не слишком давили с уплатой контрибуций. Но в Петербурге придерживались иного мнения и требовали, чтобы Грибоедов держался как можно тверже. Он так и поступал, при этом не угождал, не льстил и, что для персов было особенно обидно, не давал и не брал взяток. За это его прозвали "сахтир" - "жестокое сердце". Тоскуя по молодой жене, Александр Грибоедов купил красивую чернильницу, отделанную фарфором, и отдал граверу с текстом на французском: "Пиши мне чаще, мой ангел Ниноби. Весь твой, А. Г. 15 января 1829 года. Тегеран". В единственном сохранившемся до наших дней письме он писал Нине за две недели до гибели: "Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя, как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит - любить! Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем - хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться!". Александр Грибоедов очень беспокоился о жене и, терзался тем, что вынужден оставлять ее одну в нездоровье - Нина очень тяжело переносила беременность. В письме к своему коллеге Макдональду, представителю Англии в Иране, и его супруге, с которыми в Тавризе общалась Нина, он пишет: "Через восемь дней я рассчитываю покинуть столицу", имея в виду свой отъезд из Тегерана в Тавриз. Увы, этому не суждено было случиться... 30 января 1829 года Александра Грибоедова, а с ним еще более пятидесяти человек, растерзала толпа религиозных фанатиков, подстрекаемая теми, кого бесила настойчивость русского посла в вопросе возвращения пленных, подданных России, на родину. Попытка иранских друзей вывести российского посланника и тех, кто был с ним, через подземный ход не удалась. Александр Сергеевич Грибоедов был зверски убит. Разъяренная толпа таскала его изуродованный труп по улицам несколько дней, а потом бросила в общую яму, где уже лежала груда тел. Позже, когда русское правительство потребовало вернуть тело Грибоедова в Россию, его опознали лишь по руке, простреленной на дуэли (на той самой знаменитой "двойной" дуэли Грибоедова с Якубовичем и Шаховским, в результате которой у него была прострелена и серьезно повреждена кисть левой руки).
  
  Нина, остававшаяся в Тавризе, не знала о случившейся трагедии. Окружающие, боясь за ее здоровье, скрывали страшную весть. Нину уговаривали ехать в Тифлис, дескать, Александр Сергеевич заболел и уехал туда, велев следом отправляться и ей. Она отвечала отказом: "Вот получу письмо от мужа, тогда и поеду". И лишь 13 февраля по настоятельной просьбе матери Нина покинула Тавриз. В Тифлисе она узнала, что ее любимого Сандро больше нет, и у нее случились преждевременные роды. Об этом в марте 1829 года она писала Макдональдам в Тавриз: "...Спустя несколько дней после моего приезда, когда я едва отдохнула от перенесенной усталости, но все более и более тревожилась в невыразимом, мучительном беспокойстве зловещими предчувствиями, сочли нужным сорвать завесу, скрывающую от меня ужасную правду. Свыше моих сил выразить вам, что я тогда испытала... Переворот, происшедший в моем существе, был причиной преждевременного разрешения от бремени... Мое бедное дитя прожило только час и уже соединилось со своим несчастным отцом в том мире, где, я надеюсь, найдут место и его добродетели, и все его жестокие страдания. Все же успели окрестить ребенка и дали ему имя Александр, имя его бедного отца..."
  
  Нина не хотела, да и не могла думать о том ужасном времени! Но воспоминания приходили к ней помимо ее воли... Законопаченный гроб с останками того, кто когда-то был ее обожаемым Александром... Увидев его, она без чувств упала на руки матери и подбежавшего врача. Когда, несколько часов спустя, Нина в сопровождении родных шла по городу за медленно ехавшей траурной процессией, толпы людей, собравшихся на улице, молча расступались перед ней. С этих мгновений мир для Нины Грибоедовой - Чавчавадзе навсегда стал другим - этот мир не изменился внешне, но в нем не было теперь ее бесценного Сандро. И все же Нина постаралась вычеркнуть из памяти те минуты невыносимой боли, когда она провожала в последний путь своего любимого. Всю жизнь она вспоминала мужа живым. Вот он весело и заразительно смеется - так громко, что дребезжат оконные стекла; вот стремительно выводит пером на бумаге какие-то строчки; вот о чем-то увлеченно и с интересом рассказывает... И эти воспоминания о мгновениях, проведенных рядом с Ним, стали для Нины самыми сладостными, самыми дорогими, хотя причиняли ей немало страданий. Каждый день она пешком ходила на могилу мужа. И так на протяжении долгих лет. Удивительная и восхитительная преданность и верность, продиктованные велением сердца и души...
  
  Ее сердце всегда откликалось на чужие беды, огромные суммы из своего личного состояния Нина тратила на благотворительность. Со временем она перестала отказываться от развлечений и балов, с удовольствием посещала музыкальные вечера, часто сопровождала отца и сестру на приемах.
  
  Гостеприимный дом Грибоедовой - Чавчавадзе в Тифлисе и Цинандали всегда был широко открыт для друзей и знакомых, но только улыбающаяся, блистающая все больше расцветающей настоящей южной красотой Нина Александровна никогда не снимала на этих вечерах черного платья вдовы. Надев его на семнадцатом году жизни, Нина Грибоедова оставалась в нем все дальнейшие 28 лет, до самой могилы. Платье ее могло быть роскошным, выписанным из столицы моды Парижа, бархатным, кружевным или шелковым, но все равно оно было вдовьим и печальным. В скорбном трауре она появлялась всюду. Грузинские женщины часто ходят в черном, так - что ее вдовий наряд вызывал недоумение лишь в первые годы. Потом окружающие привыкли, находя в этом даже особый шарм. Неутомимые, не потерявшие надежд поклонники дружно называли Нину Александровну "черной розой Тифлиса", седовласые кавалеры постарше при встрече почтительно склоняли головы и почитали за особую честь поцеловать ее руку. Их душевные порывы часто не были для Нины тайными, но она относилась ко всем с равным уважением, и сердце ее молчало. Каждого заинтересовавшего ее мужчину она невольно начинала сравнивать с Александром: искать хотя бы подобие его манеры легко и непринужденно говорить, заразительно и звонко смеяться, запросто наигрывать что-то чарующее и мелодичное на фортепьяно, смешно поправлять пенсне на переносице... Она сознавала, что это все - невозвратимо и не может ни в ком и никогда повториться. Знала, что нельзя целиком отдаваться во власть того, что навсегда осталось в прошлом, но ничего не могла с собой поделать. Нина Чавчавадзе понимала молчание своего сердца и хранила его, как редкую драгоценность. Она не боялась повторения ужасной боли смертельной разлуки с близкими, как говорили некоторые, объясняя для себя ее упорный отказ от вторичного замужества. Нина знала, что сильнее той невыносимой боли, которую она перенесла тогда, зимой 1829 года, быть не может. Она знала, что просто не сможет испытать более ни к одному человеку на свете того всепоглощающего чувства безмерной нежности, радостного удивления и мгновенного принятия в сердце, как это было с ее драгоценным Сандро! Через всю жизнь пронесла Нина Чавчавадзе свою первую и единственную любовь. "Больше всего на свете, - писал один из ее современников, - дорожила она именем Грибоедова, и своею прекрасною, святою личностью еще ярче осветила это славное русское имя".
  
  Нина Александровна Грибоедова - Чавчавадзе скончалась в июне 1857 года, в возрасте неполных сорока пяти лет, от холеры, бущующей в Тифлисе, где она в то время жила с сестрой. Ухаживая за больным родственником, Нина Александровна отказалась покинуть город, выходила больного, но безнадежно заболела сама. Уже чувствуя приближение ухода из жизни, она сказала: "Похороните меня рядом с ним".
  
  Высоко над Тбилиси, в монастыре Святого Давида, что на горе Мтацминда, покоится их прах. Сюда, к увитой плющом нише с двумя могилами, приходит много людей. На одном из надгробий, обхватив распятие, рыдает коленопреклоненная женщина, отлитая из бронзы. Все свое великое и трепетное чувство вложила Нина в слова, выбитые на холодном и тяжелом черном камне могильной плиты: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!"
  
   Источник: Истории любви XIX век"
  
   ГЕНРИХ ГЕЙНЕ
  
  
  
  У женщин не бывает второй любви; их природа слишком нежна, чтобы быть в состоянии дважды перенести это страшное потрясение чувств.
  
   Генрих Гейне
  ***
  Когда тебя женщина бросит, - забудь,
  Что верил ее постоянству.
  В другую влюбись или трогайся в путь.
  Котомку на плечи - и странствуй.
  
  Увидишь ты озеро в мирной тени
  Плакучей ивовой рощи.
  Над маленьким горем немного всплакни,
  И дело покажется проще.
  
  Вздыхая, дойдешь до синеющих гор.
  Когда же достигнешь вершины,
  Ты вздрогнешь, окинув глазами простор
  И клекот услышав орлиный.
  
  Ты станешь свободен, как эти орлы.
  И, жить начиная сначала,
  Увидишь с крутой и высокой скалы,
  Что в прошлом потеряно мало!
  
   ЖЕНЩИНЫ В ЖИЗНИ ГЕНРИХА ГЕЙНЕ
  
  
  ВЕРОНИКА
  
  Кто такая "маленькая Вероника" из гейневской лирической биографии, остается тайной. Известно лишь, что это была первая любовь поэта. Первая и трагическая. Поэт увековечил ее память в "Путевых картинах" и в других сочинениях. Он писал о ней: "Вы вряд ли сумеете себе представить, как красиво выглядела маленькая Вероника в маленьком гробу. Стоявшие кругом зажженные свечи бросали мерцание на улыбавшееся личико, на розы из красного шелка и шумевшую золотую мишуру, которыми были убраны головка и белый маленький саван. Благочестивая Урсула повела меня вечером в тихую комнату, и, когда я увидел на столе маленький труп со свечами и цветами, мне сначала показалось, что это красивый образ из воска; но я сейчас же узнал милое личико и со смехом сказал: "Почему маленькая Вероника так тиха?", а Урсула ответила: "Такой делает смерть"" Уже находясь на краю могилы, Гейне не мог забыть "маленькой Вероники", явившейся ему на заре юности. С ее образом связано частое упоминание в лирике Гейне цветов резеды.
  
   Объяснение этой детали можно найти в воспоминаниях подруги Гейне Каролины Жобер. В них она приводит такие строки, принадлежащие поэту: "Когда мы взошли на гору, девочка играла цветком, который держала в руках. Это была ветка резеды. Вдруг она поднесла ее к губам и передала мне. Когда я через год приехал на каникулы, маленькая Вероника была уже мертва. И с тех пор, несмотря на все колебания моего сердца, воспоминание о ней во мне живо. Почему? Как? Не странно ли это, не таинственно ли? Вспоминая по временам об этом происшествии, я испытываю горькое чувство, как при воспоминании о большом нес-частье ". В тот период жизни Гейне, казалось, смерть преследовала всех тех, к кому было обращено его сердце. И если "маленькая Вероника" была резедой, то красавица гимназистка А. - утренней розой. Но и эта обожаемая Гейне девушка умерла.
  
  "КРАСНАЯ ЗЕФХЕН"
  
  Так уже в гимназические годы он пережил горе и тоску утраты и был отравлен теми невзгодами, которые человек обычно познает гораздо позже. "В годы юности, бывало, от любви душа сгорала " ("Красная Зефхен" как переломный этап в любовной одиссее поэта). Йозефа (Зефхен) вывела поэта из мрачной меланхолии и вернула с мистико-романтических высот на землю. Свой роман с ней он великолепно описал в "Мемуарах".
  
  И Гейне, и Зефхен в ту пору было по шестнадцать лет. И - о боже праведный! - она была дочерью палача. У девушки были не рыжие, а именно красные, как кровь, пышные волосы, ниспадающие длинными локонами ниже плеч. Осиротев, Зефхен с четырнадцати лет воспитывалась дедом, который тоже служил палачом (профессия эта передавалась из поколения в поколение и образовывалась, таким образом, династия палачей).
  
  Так как считалось, что Йозефа принадлежит к бесчестному роду, ей пришлось, как пишет Гейне, с детских лет и до девичества вести уединенную жизнь. Отсюда в ней развились нелюдимость, чрезмерная чувствительность и крайняя застенчивость в общении с чужими, "тайная мечтательность, сочетавшаяся с самым своевольным упрямством, вызывающей строптивостью и дикостью". Ее дед, по законам ремесла, когда отсек голову сотому казненному, похоронил свой меч в могиле, специально приготовленной для такого случая. Но бабка, в колдовских целях, после смерти деда выкопала оружие казни. Зефхен показала Гейне жуткую достопримечательность. В "Мемуарах" поэт так повествует об этом: "Она не заставила себя долго просить, пошла в упомянутый чулан и тотчас же предстала предо мною с огромным мечом, несмотря на то, что у нее были такие слабые руки, взмахнула с большою силою и, шутливо угрожая, пропела: Мило ль тебе вострый меч целовать, Господню последнюю благодать? Я отвечал ей в том же тоне: "Немило мне целовать вострый меч - милее мне целовать Рыжую Зефхен", и так как она не могла защищаться, боясь, как бы не поранить меня проклятым клинком, ей пришлось примириться с тем, что я с великим мужеством обвил ее тонкий стан и поцеловал в непокорные губы. Да, наперекор мечу правосудия, обезглавившему сотню злополучных мошенников, и несмотря на позор, который угрожает за всякое соприкосновение с бесчестным родом, я целовал прекрасную дочь палача. Я поцеловал ее не только потому, что нежно ее любил, но еще из презрения к старому обществу и ко всем его темным предрассудкам, и в это мгновение во мне вспыхнули огни тех двух страстей, которым я посвятил всю свою последующую жизнь: любовь к прекрасным женщинам и любовь к французской революции.
  
  Был нежный образ унесен слезами..."
  
  Кузины Амалия и Тереза в личной и творческой судьбе Гейне
  
  Колдовской поцелуй Зефхен пробудил в сверхчувствительной душе поэта вулкан страстей. Для их выхода наружу немедленно нужен был предмет излияния нежных и страстных чувств. Им явилась Амалия, дочь богатого дядюшки Соломона из Гамбурга. Амалия Гейне была высокомерна, отличалась холодным гордым нравом.
  
  
  
  Амалия Гейне
  
  Она полуснисходительно, полупрезрительно смотрела на семнадцатилетнего мальчишку Генриха, возомнившего себя поэтом, и, конечно, отвергла его. Генрих тяжело переживал эту личную драму. Позднее, уже в конце жизни, он признался: "Амалия, из-за которой я пролил немало слез и ударился в кутежи, чтобы заглушить свое горе, была первым весенним цветком в стране моей мечты ". Гордой красавице Амалии Гейне посвящает свои знаменитые "Сновидения", "Песни", "Лирическое интермеццо", "Опять на родине", "К дочери возлюбленной". В цикл "Лирическое интермеццо" вошел шедевр мировой лирики, знаменитое стихотворение Гейне "На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна ".
  
   Семь лет спустя в Гейне вспыхнула любовь к младшей сестре Амалии - Терезе. Но и эта девушка не ответила ему взаимностью. Терезе Гейне посвятил цикл "Опять на родине", стихотворения "К девичнику", "К Лазарю". Обращаясь к ней, он горько исповедуется:
  
  Любовью к тебе безнадежно
   Надломлено сердце мое.
  Оно обливается кровью,
   Но ты ведь не видишь ее.
  
  Элиза фон Криниц - последний цветок печальной осени поэта
  
   Их первая встреча произошла при необычных обстоятельствах. Незнакомка вошла в дом Љ3 на улице Матиньог, неподалеку от Елисейских полей и поднялась на шестой этаж. Переводя дыхание, она позвонила, потянув за шнур звонка.
  
  Дверь открыла неприветливая горничная.
  - Меня зовут Камилла Зельден, я должна передать господину Гейне посылку от его немецкого друга, - сказала женщина.
  Но тут раздался звук колокольчика. Горничная прошла в комнату, откуда он прозвучал. Женщину пригласили в затемненное шторами помещение, в котором было холодно, как в склепе.
   - Ну как вам моя "матрацная могила"? - услышала она неестественно бодрый голос из-за ширмы.
  На низкой кровати с шестью матрацами лежал человек. (Как потом пояснили посетительнице, он не переносил ни малейшего ощущения твердости и не терпел шума, особенно над головой. Вот почему он оказался под самой крышей, на шестом этаже). Глаза лежащего были закрыты. Вошедшая с ужасом решила, что перед ней еще и слепой. Но больной указательным пальцем правой руки приподнял правое веко и некоторое время разглядывал незнакомку.
  
  Он увидел женщину лет двадцати шести, среднего роста, не столько красивую, сколько симпатичную. У нее были каштановые волосы, нежный овал лица, вздернутый носик и плутовские глаза. Она улыбалась маленьким ротиком и при этом обнажала прелестные жемчужные зубы. Женщина была грациозной и миловидной.
  
  В беседе выяснилось, что она по происхождению немка, его соотечественница, что настоящее ее имя Элиза фон Криниц. Почти всю жизнь провела в Париже, где живет на улице Наварин, 5. Так как иногда печатается, избрала себе псевдоним Камилла Зельден. Но друзья ее называют Марго. Она привезла из Вены ноты молодого композитора, положившего стихи Гейне на музыку, которые последний просил передать лично поэту. Гейне сказал молодой женщине:
   - Мне понравился ваш голос, - в нем чувствуется сердечность, видно, вы умеете сострадать. Как ни странно, теперь это редкость.
  - Не подумайте, что я нуждаюсь в этом, - поспешно заметил он. - Но люди так жестоки. Раньше я мало задумывался об этом. Сейчас у меня достаточно времени поразмыслить.
   Внимание Гейне привлекло кольцо на пальце Элизы. Это была печатка в виде геммы из сердолика с вырезанным изображением мухи.
   - Ваше кольцо напомнило мне одну историю о пожизненном заключенном. Однажды у себя в камере он заметил муху. Это было первое существо, которое ему удалось увидеть после многих месяцев одиночества. Он прислушивался к ее веселому жужжанию, наблюдал, как она летает, моет крылышки и лапки. И вскоре муха стала ему как родная. Привыкла и она к своему соседу, причем настолько, что без боязни садилась к нему на палец, и он согревал ее своим дыханием. Вот так и я - пожизненно заключенный, а вы неожиданно появившаяся в моей камере муха. Во всяком случае, мне так бы этого хотелось. Будьте моей мушкой, моим последним крылатым насекомым в этот мой поздний осенний час. Мне так недостает, чтобы рядом раздавалось чье-нибудь жужжание. И позвольте отныне называть вас Мушкой, - сказал Гейне.
  Он как близкому, давно знакомому человеку, рассказал ей о своей болезни. Элизу потрясло все услышанное. Ей казалось, что она знает Гейне вечность. Он же подарил ей на память свою книгу и попросил прийти еще. Очередной приход Элизы к Гейне предварило его письмо: "Глубокоуважаемое и милое создание! Очень сожалею, что мне удалось видеть вас лишь короткий миг вашего последнего посещения. У меня осталось после него самое отрадное воспоминание. Если это только возможно, придите завтра же или, во всяком случае, как только вам позволит досуг. Я готов принять вас в любое время дня, когда бы вы ни пожелали. Но самое удобное для меня - это от 4 часов дня и до какого угодно часа вечера. Несмотря на мою глазную болезнь, я пишу это письмо сам, так как в настоящее время у меня нет секретаря.
  А между тем у меня страшный шум в ушах, и вообще я чувствую себя очень плохо. Не знаю, почему, но ваше сердечное участие так хорошо подействовало на меня, что я, суеверный человек, вообразил себе, что меня посетила добрая Фея в часы страданий. Вы появились как раз вовремя Или вы не добрая Фея? Я очень хотел бы узнать это - и скорее ". Письмо было датировано 20 июня 1855 года.
  На следующий же день она была у Гейне. Говорили о литературе, Шекспире, Байроне. Последнего Гейне ощущал равным себе, примерно в чине надворного советника, тогда как Шекспира возвел в сан короля, который вправе их обоих отставить от должности. Что же касается его собственного творчества, то в угоду коварной судьбе во время болезни он стал петь как соловей, еще лучше, чем раньше. В этот период им были созданы серьезные произведения.
  Писал он в постели, приспособив для этого бювар, который лежал у него на коленях. Но ему, конечно, нужен был секретарь. Им и стала Элиза фон Криниц. Совместная работа еще более сблизила их. Если Амалию Гейне называл первым весенним цветком в своей любовной эпопее, то Мушку - последним своим цветком в осеннюю пору. Его любовь к Элизе, естественно, носила платонический характер. В одном из писем к ней Гейне писал: "Я радуюсь, что скоро мне можно будет увидеть тебя и запечатлеть поцелуй на твоем милом личике насекомого. Ах, эти слова получили бы гораздо менее платоническое значение, если бы я до сих пор оставался человеком! Но - увы! - теперь я лишь дух; для тебя, быть может, это и кстати, но для меня это в высшей степени неудобно Да, я радуюсь, что скоро увижу тебя, моя сердечно любимая Мушка! Ты самая очаровательная маленькая кошечка, прелестная и в то же время ласковая и кроткая, как ангорский котенок, - тот род кошечек, который я больше всего люблю ".
  
   В письмах, обращаясь к Элизе, он называет ее: "очаровательная, прелестная девушка ", "добрая фея ", "дорогое дитя ", "милый друг ", "милая моя ", "дорогая моя нежная подруга ", "душенька ", "сердце мое ", "прелестная
  
  " Ей он посвятил стихотворения "Мушке" и "Лотос". Последнее было написано всего лишь за две-три недели до смерти:
  
   Цветок, дрожа, склонялся надо мной,
  Лобзал меня, казалось, полный муки;
   Как женщина, в тоске любви немой
  Лаская мой лоб, мои глаза и руки.
  О волшебство! О незабвенный миг!
   По воле сна цветок непостижимый
  Преобразился в дивный женский лик,
  - И я узнал лицо моей любимой.
  
  Дитя мое! В цветке таилась ты,
   Твою любовь мне возвратили грезы;
  Подобных ласк не ведают цветы,
   Таким огнем не могут жечь их слезы!
  Мой взор затмила смерти пелена,
   Но образ твой был снова предо мною;
  Каким восторгом ты была полна,
   Сияла вся, озарена луною.
  
  
  Молчали мы! Но сердца чуткий слух,
  Когда с другим дано ему слиянье;
  Бесстыдно слово, сказанное вслух,
  И целомудренно любовное молчанье.
  
   Гейне понимал, что после его смерти Элиза будет остаток своей жизни переполнена воспоминаниями о нем, их возвышенных отношениях. Поэтому в стихотворении "Мушке" встречаем такие строки:
  
  Тебя мой дух заворожил
  
  И, чем горел я, чем я жил,
  Тем жить и тем гореть должна ты,
  Его дыханием объята...
  
   Элиза под псевдонимом Камиллы Зельден издала книги о последних днях Гейне.
  
   и другие...
  
   Когда Генрих Гейне тяжело заболел и оказался " в матрацной могиле" некоторых женщин из высшего общества, сделали очень много для духовного утверждения поэта. Они же искренне протянули ему руку помощи тогда. Среди них - княгиня Христина Бельджойзо, итальянская писательница-патриотка;
  Рахиль фон Фарнгаген; баронесса фон Гогенгаузен; Каролина Жобер - супруга прокурора кассационного суда, которая считалась одной из самых умных женщин Парижа; супруга русского атташе и поэта Ф.И.Тютчева.
  
  Христина Бельджойзо была причастна к освободительному движению против австрийского господства в Италии. В начале 30-х годов оказалась в Париже как политическая эмигрантка. Скорее всего, Гейне познакомился с ней на собраниях сен-симонистов. Она покровительствовала Гейне и поддерживала с ним дружбу до самой его смерти. Подготовленный ею совместный визит Минье и Гейне к Тьеру был связан с хлопотами о денежной субсидии (пенсии) французского правительства для поэта. Позднее злопыхатели обвинили его в продажности властям.
   Гейне вынужден был защищаться от этих наветов. В объяснении, датированном 15 мая 1848 года и опубликованном в аугсбургской "Всеобщей газете" 23 мая того же года, он пишет: "Нет, та поддержка, которую я получил от правительства Гизо, не была вознаграждением; она была именно только поддержкой, она была - я называю вещи своими именами - великой милостыней, раздаваемой французским народом стольким тысячам чужестранцев, которые более или менее доблестно скомпрометировали себя на родине рвением к делу революции и нашли пристанище у гостеприимного очага Франции "
  
   Рахиль фон Фарнгаген сыграла заметную роль в благоприятном воздействии на творчество Гейне. Она была замужем, любила своего мужа, семью. И здесь не может быть и речи о каком-либо ее флирте с Гейне. У нее был литературный салон, в котором собирались лучшие умы того времени. В этом салоне царил культ Гете. Один из современников Гейне восхищенно сказал о ней: "О чем только не упоминала она в течение часа беседы! Все, что она говорила, носило характер афоризмов, было решительно, огненно и не допускало никаких противоречий. У нее были живые жесты и быстрая речь. Говорилось обо всем, что волновало умы в области искусства и литературы". Муж ее, Август Фарнгаген, был известным писателем, ученым и дипломатом. Оба они - муж и жена - хорошо знали и понимали поэзию Гейне.
  
  
  
  Рахиль фон Фарнаген. Портрет работы Вильгельма Генвеля 1822 г.
  
   Но Рахиль, очень тонко разбираясь в его стихах, выступала в роли серьезного, чуткого и доброжелательного критика его творчества. Об этом свидетельствует переписка Гейне с мужем Рахили. В одном из писем к супругу Рахили Гейне отмечал: "Когда я читал ее письмо, мне показалось, как будто я встал во сне, не просыпаясь и начал перед зеркалом разговаривать сам с собой, причем по временам немного хвастался. Г-же Фарнгаген мне писать совсем нечего. Ей известно все, что я мог бы ей сказать, известно, что я чувствую, думаю и чего не думаю ". Гейне посвятил ей свое "Возвращение домой", появившееся первоначально в " Путевых картинах".
  
  Тихий и робкий провинциальный молодой человек, державшийся в стороне от гостей, больше слушавший, чем говоривший, Гейне был некоторое время незаметной фигурой в кружке Варнгагенов. Но на одном из литературных вечеров он отважился прочесть несколько своих стихотворений, все еще не появлявшихся в печати, - и сразу завоевал себе признание. Ободренный высказываниями влиятельных друзей варнгагеновского кружка, он стал увереннее, и общество, делавшее литературную погоду, оценило его лирическое дарование наряду с незаурядным и острым умом.
  Уже летом 1821 года он сделался своим человеком в доме Љ 20 по Фридрихштрассе, в квартире Варнгагенов. Рахель стала его покровительницей. "Так как он тонкий и какой-то особенный, - писала Рахель Фридриху Генцу, - понимала я его и он меня часто тогда, когда другие лишь выслушивали; это привлекло его ко мне, и он сделал меня своим патроном". Со своей склонностью к преувеличениям Гейне называл Рахель умнейшей женщиной вселенной, человеком, который знал и понимал его лучше всех. "Если она только знает, что я живу, она знает так же, что я думаю и чувствую", - и он даже носил совершенно в духе романтизма галстук с надписью: "Я принадлежу госпоже Варнгаген".
  Но у него не было любовного влечения к этой женщине. Кажется, в ту пору он горел страстью к прекрасной Фридерике Роберт, родственнице Рахели, которую он неоднократно в течение долгих лет прославлял в стихах и прозе.
  
   Баронесса Гогенгаузен тоже имела литературный салон, в который был вхож Гейне. Она сама писала стихи и познакомила его с произведениями Байрона, тогда только впервые переведенными на немецкий язык. Стихи последнего понравились Гейне, и он сделал несколько собственных переводов. Скептицизм и бунтарство Байрона импонировали Гейне. Но впоследствии он порвал с байроновским направлением. Однако произведения великого английского поэта всегда вызывали в нем любовь. Гейне благодарен был баронессе Гогенгаузен до конца своих дней за то, что она познакомила его с творчеством Байрона. Он переписывался с баронессой, а она всей душой сочувствовала ему, борющемуся с тяжелым недугом. Однажды она посетила его, уже прикованного к постели, в Париже. Ей хотелось своим визитом принести Гейне хотя бы некоторое успокоение.
  
   Каролина Жобер, о которой мы уже упоминали выше, была подругой Христины Бельджойзо и тоже содержала литературный салон, где бывал Гейне. Она переписывалась с ним, помогала в разрешении житейских трудностей. В письме от 16 декабря 1844 года он писал ей: "Сударыня! На днях я зайду к вам, чтобы лично поблагодарить вас за ваше любезное письмо. Я счастлив, что моя злополучная поэма (оклеветанная точно так же, как и личная жизнь ее автора) не была вам неприятна и что, проникнув сквозь непроницаемую завесу прозаического перевода читателя, вы все же разгадали ее истинный смысл. Это отчаянный вызов, брошенный мною тевтономанам, так называемой национальной партии моей страны. Вы упорно не забываете меня, сударыня; это меня очень радует. Да хранит вас Господь, да будет он надежной и священной защитой для вас".
   В другом письме к Каролине Жобер от 19 сентября 1848 года, отосланном из Пасси, он называет ее "маленькой Феей" и сообщает:
  
   " Сегодня утром я получил ваше второе письмо, и ваша приветливость и сочувствие очень меня поддер-
  жали".
   Он благодарит Каролину за ее хлопоты о его пенсии в Министерстве иностранных дел и заключает письмо строками: "Прощайте, маленькая Фея, да простит вам Господь ваши чары, и да сохранит он вас под своим святым покровом ".
  
   Таким образом, "женщины-идеи" многое сделали для формирования творческой индивидуальности Гейне и старались своим участием в его личной судьбе смягчить удар, нанесенный ему беспощадной болезнью.
  
  Литература :
  Журнал "Всемирная литература в средних учебных заведениях Украины", Љ 6 (218), Июнь 1998, с.55-60
  
   Гейне и его жена Матильда
  
  
  
  Полным противоречий между духовной и реальной жизнью Гейне является его отношение к Матильде, сделавшейся впоследствии его женой. Эти отношения были открыты друзьями поэта в 1836 году, когда между ним и его возлюбленной произошла крупная ссора, едва не кончившаяся разрывом. Пылкий, увлекающийся Гейне не мог скрыть своего душевного недуга и всем начал рассказывать о своем горе. Друзья утешали его кто шуткой, кто серьезно; но поэт действительно страдал, что свидетельствовало об искренней любви. Напрасно ему припоминали его же собственное стихотворение: "Мотылек не спрашивает у розы: лобзал ли кто тебя? И роза не спрашивает у мотылька: увивался ли ты около другой розы?". Поэт не успокоился до тех пор, пока не произошло примирение с любимой девушкой.
  
  При такой пламенности чувства можно было бы думать, что женщина, его вызвавшая, обладала, кроме красоты, также и высокими умственными качествами. Увы, это была бы ошибка. Матильда была простая крестьянка, до того простая, что в сравнении с ней Христина Вульпиус, возлюбленная, а затем жена Гёте, могла считаться образованнейшей женщиной. До пятнадцати лет она росла в деревне, а потом поехала в Париж к своей тетке, башмачнице, где ее и встретил Гейне. Она была до того необразованна, что даже не умела читать, и до того тупа, что за всю жизнь не могла научиться сколько-нибудь по-немецки, чтобы прочитать произведения своего мужа. Так она и умерла, не прочитав ни одного стихотворения Гейне, хотя последние переводились на французский язык и выходили отдельными книгами.
  
  Чтобы поднять умственный уровень девушки, с которой он вступил в близкую связь, а затем женился, Гейне поместил ее в пансион для молодых девиц, но и пансион не привил ей любви к знанию и ничему не научил. Она даже не знала, что такое поэт, и однажды по простоте души сказала: "Говорят, что Henri умный человек и написал много чудных книг, и я должна этому верить на слово, хотя сама ничего не замечаю". Но если Матильда была невежественна, то зато обладала веселым характером, истинно французской бойкостью, была добра, верна и предана мужу до самозабвения. По временам, правда, она показывала когти, так как была вспыльчива, за что Гейне и называл ее Везувием; но вспышки проходили быстро, не оставив никакого следа.
  
  
  
  Шесть лет прожил с ней Гейне вне брака и, наконец, женился. Г-жа Жобер, близко знавшая поэта, рассказывает, что Гейне выставлял свою женитьбу на Матильде делом совести: ему нужно было драться на дуэли, и он должен был подумать о судьбе своей малютки. Дуэль была даже отложена для этой цели. "Гейне, - продолжает Жобер, - рассказывал мне эту историю с некоторым смущением, которым заменилась его обычная развязность. Впрочем, где тот человек, который сообщал бы об утрате своей свободы совершенно спокойно? Я не расспрашивала его о подробностях, не выразила ни малейшего удивления и, смеясь, спросила только позволения сообщить об этом событии Россини, которому оно доставит большое удовольствие.
  
  - Почему? - озабоченно спросил Гейне.
  - По духу товарищества, вероятно. Он любит, когда в его полку прибывает знаменитых людей.
  - Если так, - возразил Гейне, собравшись уже с духом, - то вы можете прибавить, что, подобно ему, я явлюсь теперь жертвой треволнений супружеской жизни. Если он будет писать музыку на эти темы, то я могу сочинить либретто. Скажите ему, что счастье мое родилось под дулом пистолета".
  
  Поэт отпраздновал свою свадьбу удивительным образом: он пригласил только тех друзей, которые жили в свободном браке и которым хотел дать достойный пример. С самым серьезным видом умолял он их жениться на своих возлюбленных. Через два дня он составил завещание, в котором единственной своей наследницей назначил Матильду.
  
  Матильда Мира была хорошенькая брюнетка, довольно высокого роста, с блестящими глазами, низким лбом, обрамленным черными волосами, несколько большим ртом, бойким и веселым характером, настоящая парижская гризетка в лучшем смысле слова. Она была по-детски весела, наивно-страстна, болтлива, остроумна по-своему. Все эти качества сделали то, что Гейне прожил с ней двадцать лет, и трудно сказать, когда он чувствовал больше привязанности к ней - в первые ли дни знакомства или в последние годы жизни, когда он, больной и разбитый, лежал неподвижной массой, как труп, в котором удивительным образом сохранились жизненные искры. То, что она не имела понятия о его произведениях, не смущало поэта. Наоборот, обладая двойственной натурой, он в этом именно усматривал хорошую сторону ее привязанности, так как она свидетельствовала, что Матильда любила его не как поэта, а как человека.
  
  Матильда действительно любила его как человека, любила, как она выражалась на своем простом, чуждом грамматике языке, "parce qu'il ess bien". Однажды ей пришлось случайно прочесть (конечно, в переводе) несколько строк из любовного стихотворения Гейне. Она побледнела и тотчас отложила книгу в сторону, сказав, что не может читать такие вещи, в которых муж говорит о других женщинах. Гейне посещал ее по воскресеньям в пансионе, и об одном таком посещении Мейснер рассказывает; "Молодые пансионерки устроили маленький бал, и Гейне позвал меня посмотреть, как будет танцевать его petite femme. Она была больше всех воспитанниц, но, к восторгу своего мужа, танцевала с совершенно детской грацией, точно небольшая девочка. Как счастлив был он в то время, как беспечен в волшебной сфере своей привязанности! Каждая ступень Матильды в ее образовании, особенно в изучении истории и географии, давала ему повод к веселым наблюдениям, то, что она умела перечислять в хронологическом порядке египетских царей лучше, чем он, и сообщила ему неизвестный для него какой-то чудесный случай с Лукрецией, приводило его в безграничный восторг".
  
  Через восемь лет супружеской жизни (в 1843 году) Гейне писал брагу своему Максимилиану: "Моя жена - доброе, естественное, веселое дитя, причудливое, как только может быть француженка, и она не позволяет мне погружаться в меланхолические думы, к которым я так склонен. Вот уже восемь лет, как я люблю ее с нежностью и страстностью, доходящими до баснословного. В это время я испытал много счастья, мучения и блаженства в угрожающих дозах более, чем это нужно для моей чувствительной натуры".
  
  Гейне хотел научить жену по-немецки, но все его старания разбились о природную невосприимчивость Матильды к учению. Только несколько выражений сумел он вбить ей в голову. Особенно ее забавляли почему-то слова "meine Frau", и, узнав, что они означают "моя жена", она тоном насмешки называла себя "meine Frau". К числу усвоенных ею выражений относится также и следующее: "Guten Tag, mein Heir, nehmen sie Platz". Каждого из соотечественников Гейне, посещавших поэта, она встречала этими словами, после чего С громким смехом выбегала из комнаты, что приводило в немалое смущение посетителей.
  
  Постоянное веселое настроение, как уже сказано, не мешало Матильде быть вспыльчивой; но это именно и нравилось поэту. Характер его требовал ссор, движения, и маленькие распри, которыми сплошь и рядом прерывалось однообразие его семейной жизни, служили для него тем же, что гроза для выжженного солнцем поля. В тех случаях, когда уже не было никаких поводов к ссорам, и Матильда была воплощением тишины и преданности мужу, Гейне начинал дразнить свою подругу и успокаивался только тогда, когда в прекрасных глазах Матильды появлялся давно знакомый ему огонек. Но раздраженная Матильда переходила уже в наступление, и, чтобы усмирить строптивого ребенка, поэт прибегал к очень простому средству - обещанию принести какой-нибудь подарок. Матильда смягчалась, и в семье снова водворялся мир, купленный парой серег или модной шалью.
  
  Впрочем, не с одной только Матильдой часто ссорился Гейне. У нее был попугай, доставлявший ему немало горя своими бессмысленными криками, и с ним поэт вел постоянную борьбу, конечно в отсутствие Матильды, для которой неприятность, причиненная попугаю, была гораздо чувствительнее неприятности, причиненной ей самой. Поэт так и называл обоих, то есть жену и попугая, "мои две птицы". Однажды Матильда встретила его с грустным лицом и с отчаянием в голосе заявила, что попугай умирает.
  
  - Слава Богу!- ответил Гейне по-немецки, зная, что жена его не поймет. Он, конечно, не решился бы сказать то же самое на знакомом Матильде языке - французском.
  
  Как была Матильда привязана к своему попугаю (его называли Cocotte), видно из следующего случая, который сам Гейне рассказал Мейснеру: "Я вчера был в большой тревоге. Жена моя в 2 часа покончила с туалетом и уехала, обещав вернуться к четырем. Но вот половина пятого, а она не является. Вот уже пять, ее нет. Бьет шесть, ее также нет. Вот половина седьмого, она не идет. Бьет восемь, тревога моя растет. Неужели ей надоел больной человек, и она сбежала с каким-нибудь хитрым соблазнителем? В сильнейшей тоске посылаю сиделку в противоположную комнату- с просьбой спросить, там ли еще попугай? Да, Кокот еще там. Тут как бы камень у меня свалился с сердца: без Кокот она ни за что не ушла бы".
  
  Когда Гейне повез свою жену в Гамбург, чтобы познакомить ее с родственниками, попугай, конечно, принял почетное участие в их путешествии. "В прекрасный солнечный день,- писал по этому поводу племянник Гейне,- гаврский пароход вошел в гамбургскую гавань. Мы давно уже ждали на пристани прихода этого парохода, желая поскорее увидеть жену Генриха - Матильду. Наконец пароход остановился у пристани, и мы увидели дядю, пополневшего и на вид совершенно здорового, под руку с какой-то дамой величественной наружности, но очень просто одетой в дорожный костюм. Матильда была действительно очень красивая женщина, высокого роста, быть может, несколько слишком полная, но с прелестным личиком, обрамленным каштановыми волосами. За полуоткрытыми ярко-красными губами виднелись зубы ослепительной белизны; глаза, большие и выразительные, блестели в минуты сильного возбуждения, в чем мы не замедлили убедиться. После первых приветствий, очень сердечных с обеих сторон, мой отец повел Матильду к карете; когда она уселась, мой отец хотел ей передать какой-то ящик, составлявший часть ее багажа, но в этот самый момент почувствовал сильную боль в пальце от укуса и, невольно отдернув руку, уронил ящик. Матильда пронзительно вскрикнула: в ящике находился ее любимый попугай, которого она привезла с собой из Парижа. "Боже мой, - воскликнула она раздраженным голосом, - какая неосторожность! Бедный попугай столько страдал от морской болезни, а теперь его подвергают еще страху!" К счастью, с попугаем ничего не сделалось, и Матильда, увидев это, тотчас успокоилась, и лицо ее осветилось улыбкой. Гейне подошел и с громким смехом сказал: "Мой милый зять, вы чуть было не потеряли навсегда доброе расположение Матильды. А между тем я ведь вас предупреждал, что приеду со всей семьей, то есть женой и ее попугаем. Но вы не удостоили обратить внимание на этого маленького зверя, и он заставил вас вспомнить о себе по-своему, ущипнув вас за палец.
  
  Матильда произвела хорошее впечатление на родственников мужа, не исключая и знаменитого банкира-миллионера Соломона Гейне, с которым поэт всегда ссорился и которому однажды бросил в лицо следующие слова, сказанные добродушным тоном: "Собственно, единственное достоинство ваше заключается в том, что вы носите мое имя". Соломон Гейне не любил, чтобы при нем говорили на каком-нибудь другом языке, кроме немецкого'. Можно себе представить, как чувствовала себя в доме этого человека Матильда, ни слова не понимавшая по-немецки. Она молчала. Зато и выместила же она злобу на кисти винограда, выращенной в теплице банкира. Миллионер очень гордился своим виноградом и показывал его как редкость. Когда кисть, переходя от одного из гостей к другому, попала в руки Матильды, она спокойно ее съела. Вскоре банкир спохватился, где виноград. Никто не решался сказать, какая участь постигла великолепную кисть, но Гейне нашелся и воскликнул:
  
  - Знаете, дядя, исчезновение винограда - настоящее чудо. Но я должен вам сообщить, что совершилось еще большее чудо - его унес ангел.
  
  Острота имела успех: банкир рассмеялся и простил племяннице поступок; но племянница все-таки решила больше не бывать в доме банкира, и чтобы это не носило характера вызова, Гейне отправил ее, конечно вместе с попугаем, в Париж. Отъезд любимой жены стоил ему многих душевных мук, о чем свидетельствует его письмо: "Я, - писал он Матильде, - постоянно думаю о тебе и только и делаю, что вздыхаю. Головные боли мои усилились, потому что сердце у меня неспокойно. Я не хочу более расставаться с тобой. Разлука ужасна! Я более, чем когда-либо, чувствую, что ты всегда должна быть у меня перед глазами... Не забывай, что я живу только для тебя! Моя возлюбленная, моя бедная овечка, моя единственная радость!"
  
  Гейне был очень ревнив. В 1837 году он обедал с женой в одном ресторане. Несколько сидевших тут же студентов стали пожирать ее глазами. Не будучи в состоянии сдержать себя, Гейне вскочил с места и дал пощечину первому из них. Следствием этого был вызов, который, однако, окончился благополучно. Та же ревность заставила Гейне порвать дружбу со старым товарищем Вейлем только потому, что поэт заподозрил, что он слишком ухаживал за Матильдой.
  
  О простоте характера Матильды можно судить по следующему случаю, передаваемому Мейснером. Приехав в Париж, он отправился к Гейне. На звонок вышла, по его словам, "полная, довольно еще молодая женщина" и, бросив испытующий взгляд на его старомодное пальто, сказала, что "monsieur Heine" нет дома. Мейснер выразил сожаление, сказав, что принес письмо от Лаубе, но в эту минуту вдруг услыхал голос Гейне:
  - Дома, дома!
  
  Когда Мейснер вошел, Гейне сказал, обращаясь к жене:
  - Да, ma biche, это - друг из Германии, привезший мне письмо от Лаубе. - Затем, обращаясь к Мейснеру, заметил: - Госпожа Гейне не допускает никаких немцев ко мне. Она их узнает с первого взгляда.
  - Да, mein Err (mein Herr),- сказала Матильда с вынужденной улыбкой, - я сразу узнала, что вы - немец.
  - Почему?
  - Ах, Боже мой, да по платью, по обуви...
  
  "Я, - замечает Мейснер, - бросил взгляд на свое пальто, сапоги дрезденского производства и не мог заметить в нихничего неприличного. Во всяком случае, что-нибудь не стильное в них, вероятно, было; но напоминать об этом было не особенно красиво".
  После смерти Гейне Матильда была верна его памяти так же, как была ему верна при жизни. Она вела скромную жизнь. Развлечениями ее были цирк или бульварные театры, когда там ставились веселые пьесы. Кроме того, кухня доставляла ей также немалое удовольствие, и если кто-нибудь был у нее в гостях, она непременно заказывала какое-нибудь блюдо, которое особенно любил ее pauvre Henri, веря в простоте души, что этим обнаруживает уважение к памяти поэта. Трогательно было слушать ее рассказы о покойном муже. С особенной таинственностью сообщала она, что ей не раз предлагали руку, но она отказывала, не желая забыть мужа и носить другое имя. Такую женщину должен был любить великий поэт, у которого в минуты грусти тотчас же становилось весело на душе, когда входила Матильда со своей обворожительно-детской улыбкой.
  
  Любовь к животным она сохранила до последних дней. Кроме попугая у нее было около 60 канареек и 3 белые болонки. Когда все это начинало пищать и лаять, то оставаться в комнате было невозможно. Однажды племянник Гейне, не будучи в состоянии переносить адского шума, хотел уйти. Матильда ему сказала:
  - Смешно, вы не любите животных, как и ваш дядя!
  
  Во время осады Парижа Матильда осталась в осажденном городе. Позднее она жаловалась тому же Эмбдену, что должна была тогда заплатить 200 франков за курицу. Племянник удивился, на что Матильда ответила:
  - Что делать, цена была такая!
  
  Деньгам цены она вообще не знала. Это обстоятельство не раз смущало Гейне, так как ему самому некоторым образом приходилось вести хозяйство. Однажды он решил помочь горю. "Если я буду относиться к Матильде, как к ребенку, то она никогда не научится заботиться о себе самой. Мне нужно постепенно приучить ее к тому, чтобы она соблюдала собственные интересы". Под впечатлением этой мысли он дал ей на сохранение много железнодорожных акций. Как, однако, она их сохранила! У нее нашлись друзья, которые под разными предлогами выманили все деньги, а когда ничего не осталось, они прекратили с ней всякие отношения.
  
  - Что бы было, если бы муж попросил вас показать ему акции? - спросили у нее однажды.
  - Я бросилась бы в воду.
  
  Удивительно, что Матильда умерла в годовщину смерти своего мужа, 17 февраля 1883 года, т. е. ровно через 27 лет после смерти Гейне. Она стояла у окна своей квартиры в Пасси и вдруг упала, чтобы никогда уже не встать. Матильда умерла от удара, вдруг, в один момент, как бы и смертью своей свидетельствуя о противоположности между ней и мужем, агония которого продолжалась целых восемь лет.
  
   М. Дубницкий. Женщины в жизни великих и знаменитых людей.
  
  КАМИЛЛА СЕЛЬДЕН
  
  
  
  Камилла Сельден ("Мушка").
  
  Жадно хватается Гейне за жизнь. Букет цветов, поднесенный Матильдой, напоминает о том, что "в мире этом он бредет покойником отпетым". Гейне чувствует, что жизнь - величайший из даров:
  
  Слава греет нас в гробу?
  Болтовня и чушь! Табу!
  Греет больше нашу кровь
  Грязной скотницы любовь,
  И навоза запах - люб
  С поцелуем толстых губ.
  И, само собой, - теплее нам,
  Если пуншем иль глинтвейном,
  Мы, спасаясь от тоски,
  Сполоснем порой кишки
  В самой аховой таверне,
  Средь гуляк, воров и черни.
  
  И до того бурлила жажда жизни, что за четыре месяца до кончины поэта в нем в последний раз разгорелось пламя влечения к женщине.
  
  В лирических стихотворениях Гейне именует эту женщину Мушкой. Настоящее ее имя - Элиза Криниц или, как она себя называла, Камилла Сельден. Она появилась у постели больного поэта по поручению знакомого из Вены. Между умирающим поэтом и молодой женщиной завязались странные отношения, романтическая помесь дружбы и страсти. После многих лет, проведенных под одной крышей с Матильдой, женщиной, которая не интересовалась его творчеством и не была в состоянии постигнуть его, Гейне увидел в Камилле Сельден, с ее сочетанием французского остроумия и немецкой задушевности, полный обаяния женский образ.
  
  
   МУЗЫ НИКОЛАЯ ГУМИЛЁВА
  
  
  По единодушному признанию современников, Гумилев был некрасив.
  Мемуаристы Серебряного века, пожалуй, слишком старательно изощряли свое искусства пера в описании этой его некрасивости. Что только не упоминается: и "череп, суженный кверху, как будто вытянутый щипцами акушера", и "бесформенно - мягкий нос", и косящие "глаза гуся", а то и "нильского крокодила", лицо "не то Пьеро", не то "египетского письмоводителя". Фотокарточки поэта разрушают монстроподобное видение, рождающееся в воображении от этих словесных живописаний, но, глядя на них, нельзя сказать, что он чем-то кардинально безобразнее Брюсова, Бальмонта или Андрея Белого.
   Фотографиям, пожалуй, больше соответствует зарисовка, сделанная Анной Андреевной Гумилевой: "Высокий, худощавый, очень гибкий, приветливый, с крупными чертами лица, с большими светло-синими, немного косившими глазами, с продолговатым овалом лица, с красивыми шатеновыми гладко причесанными волосами, с чуть-чуть иронической улыбкой, необыкновенно тонкими, красивыми, белыми руками. Походка у него была мягкая и корпус он держал чуть согнувши вперед. Одет он был элегантно".
  
  "Чуть косившие серые глаза с длинными светлыми ресницами, видимо обвораживали женщин", - признает утонченный эстет Сергей Маковский. Эта деталь наполняет особым смыслом знаменитый ахматовский образ "сероглазого короля". Влюбчивый по природе, "сероглазый король" уже ко времени окончания гимназии был полон решимости брать женские сердца приступом. Один из младших соучеников по царскосельской гимназии живо вспоминал "Гумилева, стоящего у подъезда Мариинской женской гимназии, откуда гурьбой выбегают в половине третьего розовощекие хохотушки, и "напевающего" своим особенным голосом: "Пойдемте в парк, погуляем, поболтаем".
   (Голлербах Э. Из воспоминаний о Н.С. Гумилеве - ВГ, С. 16).
  
  
  МАША КУЗЬМИНА - КАРАВАЕВА
  
  
  
  Перечислять все романы, увлеченности и влюбленности Гумилева не имеет смысла, но об одном
  увлечении все-таки следует сказать, поскольку оно отразилось в творчестве поэта. Знакомым поэт почти ничего о нем не говорил, однако родные считали его едва ли не самым серьезным, хотя "бесплотность" этой любви такова, что к ней трудно применить даже слово "отношения".
  
  А. А. Гумилева рассказывает об этом так: "В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышенной и глубокой его любовью была любовь к Маше. В родовом имении Слепнёвых жила тетушка Варя - Варвара Ивановна Львова, старшая сестра Анны Ивановны. К ней зимой время от времени приезжала ее дочь Кузьмина-Караваева со своими двумя дочерьми. Приехав в имение Слепнёво, поэт был приятно поражен, когда, кроме старенькой тетушки Вари, навстречу ему вышли две очаровательные молоденькие барышни - Маша и Оля. Маша с первого взгляда произвела на поэта неизгладимое впечатление. Это была высокая тоненькая блондинка с большими грустными голубыми глазами, очень женственная. Коля должен был остаться несколько дней в Слепневе, но оттягивал свой отъезд под всякими предлогами.
  
  Нянечка Кузьминых-Караваевых говорила: "Машенька совсем ослепила Николая Степановича". Увлеченный Машей, Коля умышленно дольше, чем надо, рылся в библиотеке и в назначенный день отъезда говорил, что библиотечная "...пыль пьянее, чем наркотик", что у него сильно разболелась голова, театрально хватался при тетушке Варе за голову, и лошадей откладывали. Барышни были очень довольны: им было веселее с молодым дядей. Летом вся семья Кузьминых-Караваевых и наша проводили время в Слепневе.
  
  Маша всегда была одета с большим вкусом в нежно-лиловые платья. Она любила этот цвет, который был ей к лицу. Она была слаба легкими, и когда мы ехали к соседям или кататься, поэт всегда просил, чтобы их коляска шла впереди, "чтобы Машенька не дышала пылью". Не раз я видела Колю сидящим у спальни Маши, когда она днем отдыхала. Он ждал ее выхода, с книгой в руках все на той же странице, и взгляд его был устремлен на дверь. Как-то раз Маша ему откровенно сказала, что не в праве кого-либо полюбить и связать, так как она давно больна и чувствует, что ей недолго осталось жить. Это тяжело подействовало на поэта.
  
  ...Когда она родилась, сердце
  В железо заковали ей
  И та, которую люблю я,
  Не будет никогда моей.
  
  Осенью, прощаясь с Машей, он ей прошептал: "Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить". Они расстались, и судьба их разлучила навсегда".
  
  В прощальных словах Гумилева легко узнается концовка одного из лучших его произведений, - стихотворения "Заблудившийся трамвай", написанного уже в 1920 г. - где линия Машеньки оказывается главной.
  
  ...А в переулке забор дощатый,
  Дом в три окна и серый газон.
  Остановите, вагоновожатый,
  Остановите сейчас вагон...
  
  Неказистый городской пейзаж воскрешает в герое щемящие воспоминания:
  
  ...Машенька, ты здесь жила и пела,
  Мне, жениху, ковер ткала.
  Где же теперь твой голос и тело,
  Может ли быть, что ты умерла?
  
  Как ты стонала в своей светлице,
  Я же с напудренною косой
  Шел представляться Императрице,
  И не увиделся вновь с тобой...
  
  С точки зрения реальной биографии поэта здесь все перемешано не меньше, чем с точки зрения географии и хронологии в первой части стихотворения. Единственная правда в том, что Маша Кузьмина-Караваева действительно умерла от чахотки двадцати двух лет от роду.
  
  ЕЛИЗАВЕТА ДМИТРИЕВА (ЧЕРУБИНА де ГАБРИАК)
  
  
  
  В 1909 году у Волошина в Коктебеле гостили молодые петербургские поэты Николай Степанович Гумилёв и Елизавета Ивановна Дмитриева.
   "Летом этого года, - вспоминал Толстой, - Гумилёв приехал на взморье, близ Феодосии, в Коктебель. Мне кажется, что его влекла туда встреча с Дмитриевой, молодой девушкой, судьба которой впоследствии была так необычна. С первых дней Гумилёв понял, что приехал напрасно: у Дмитриевой началась, как раз в это время, её удивительная и короткая полоса жизни, сделавшая из неё одну из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе... Гумилёв с иронией встретил любовную неудачу: в продолжение недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бой тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии, поэму "Капитаны". После этого он выпустил пауков и уехал".
  "Чердачная комната", в которой Гумилёв написал "Капитанов", сохранилась до нашего времени та третьем (чердачном) этаже "дома Пра". Говорят, иногда, прислушиваясь к шелесту колеблемой ветром листвы или слушая шум коктебельского прибоя, можно услышать, как кто-то читает стихи Гумилёва:
  
  На полярных морях и на южных,
  По изгибам зелёных зыбей,
  Меж базальтовых скал и жемчужных
  Шелестят паруса кораблей.
  
  Быстрокрылых ведут капитаны,
  Открыватели новых земель,
  Для кого не страшны ураганы
  Кто изведал мальстремы и мель...
  
   А. Н. Толстой назвал Елизавету Дмитриеву "одной из самых фантастических и печальных фигур в русской литературе". Она, мало кому известная в ту пору гимназическая учительница, писавшая "милые простые стихи", приехала в Коктебель вместе с Гумилёвым в конце мая 1909 года.
  
   "В этой молодой школьной девушке, которая хромала, - отмечала Марина Цветаева, - жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только хромал, а как Пегас, земли не знал. Жил внутри, один, сжирая и сжигая...".
  
  По словам Дмитриевой, в Коктебеле Гумилёв якобы сделал ей предложение выйти за него замуж и, получив отказ, уехал, а она до осени провела там "лучшие дни" в своей жизни. Тогда Дмитриева и Волошин придумали образ вымышленной поэтессы Черубины де Габриак.
  
   "Помню, - рассказывает Толстой, - в тёплую, звёздную ночь я вышел на открытую веранду волошинского дома, у самого берега моря. В темноте, на полу, на ковре лежала Дмитриева и вполголоса читала стихотворение. Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окружённых фантастикой и тайной". Волошин вспоминал:
  
   "В стихах Черубины я играл роль режиссёра и цензора, подсказывал тему, выражения, давал задания, но писала только Лиля. Легенда о Черубине распространилась по Петербургу с молниеносной быстротой. Все поэты были в неё влюблены. Нам удалось сделать необыкновенную вещь - создать человеку такую женщину, которая была воплощением его идеала и которая в то же время не могла разочаровать его впоследствии, так как эта женщина была призрак".
  
  Осенью 1909 года в редакцию столичного литературно-художественного журнала "Аполлон" начали приходить письма со стихами, подписанными именем Черубины де Габриак. Стихи произвели сильное впечатление на редакцию:
  
  С моею царственной мечтой
  Одна брожу по всей вселенной,
  С моим презреньем к жизни тленной,
  С моею горькой красотой.
  
  Царицей призрачного трона
  Меня поставила судьба...
  Венчает гордый выгиб лба
  Червонных кос моих корона.
  
  Но спят в угаснувших веках
  Все те, кто были мной любимы,
  Как я, печалию томимы,
  Как я, одна в своих мечтах.
  
  И я умру в степях чужбины,
  Не разомкнув заклятый круг,
  К чему так нежны кисти рук,
  Так тонко имя Черубины?
  
  Дмитриева была талантливой поэтессой, и стихи Черубины де Габриак вошли в золотой фонд русского символизма.
  
  Лишь раз один, как папоротник, я
  Цвету огнём весенней, пьяной ночью...
  Приди за мной к лесному средоточью,
  В заклятый круг, приди, сорви меня!
  
  Люби меня! Я всем тебе близка.
  О, уступи моей любовной порче,
  Я, как миндаль, смертельна и горька,
  Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.
  
  Слава таинственной поэтессы ширилась: многие пытались узнать, кто она, выследить и увидеть её, познакомиться с ней. Увлечение её стихами переросло в настоящую манию. "Стихами её теперь здесь все бредят...", - писал в ноябре 1909 года поэт В. В. Гофман. Воображению современников Черубина де Габриак представлялась загадочно-романтичной красавицей-иностранкой, страстной и недосягаемой.
  
  Когда же стало известно, что за маской Черубины скрывались Елизавета Дмитриева и Максимилиан Волошин, разразился скандал, окончившийся дуэлью Волошина и Гумилёва и большим душевным потрясением для Дмитриевой, которая так и не смогла оправиться после этого "разоблачения". Гумилёв, уже давно влюблённый в Дмитриеву, не мог простить Волошину этого "творческого союза". Волошин и Гумилёв стрелялись в Петербурге, в районе Чёрной речки, на дуэльных пистолетах пушкинской поры. Очевидно, что дуэль происходившая в начале 20-го века (говорят, что она была последней дуэлью в России), не могла закончиться трагедией - все остались живы.
  
  Из воспоминаний Волошина:
  
   "Мы встретились с ним в мастерской Головина в Мариинском театре во время представления "Фауста". Головин в это время писал портреты поэтов, сотрудников "Аполлона". В этот вечер я позировал. В мастерской было много народу, в том числе - Гумилёв. Я решил дать ему пощечину по всем правилам дуэльного искусства, так как Гумилёв, большой специалист, сам учил меня в предыдущем году: сильно, кратко и неожиданно.
   В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к "Орфею". Все были уже в сборе. Гумилёв стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел "Заклинание цветов". Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилёву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И. Ф. Анненского, который говорил: "Достоевский прав. Звук пощечины - действительно мокрый". Гумилёв отшатнулся от меня и сказал: "Ты мне за это ответишь" (мы с ним не были на "ты"). Мне хотелось сказать: "Николай Степанович, это не брудершафт". Но я тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: "Вы поняли?" (то есть: поняли, за что?). Он ответил: "Понял".
   На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной Речки если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае современной ему. Была мокрая, грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилёв промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались".
  
  Однако прохладные отношения между Волошиным и Гумилёвым сохранились надолго. Они были перенесены на жену Гумилёва - Анну Ахматову. Поэтому Ахматова была одной из немногих, кто никогда не приезжал в Коктебель. В 1921 году Волошин и Гумилёв встретились ещё раз, это было в феодосийском порту. Гумилёв собирался отплыть в Новороссийск. Поэты пожали друг другу руки, примирение состоялось. Кто мог предположить тогда, что это была их последняя встреча!? Через несколько месяцев Николай Гумилёв был расстрелян, как "контрреволюционер".
  
  АННА ГОРЕНКО
  
  
  
  Молодому Гумилёву очень нравились стихи гимназистки Ани Горенко. Гумилев познакомился с ней в первый год своего приезда в Царское Село, в семнадцать лет встретив главную в своей жизни любовь.
  
  Я закрыл "Илиаду" и сел у окна,
  На губах трепетало последнее слово,
  Что-то ярко светило - фонарь иль луна,
  И медлительно двигалась тень часового...
  
  ...Я печален от книги, томлюсь от луны,
  Может быть, мне совсем и не надо героя,
  Вот идут по аллее, так странно нежны,
  Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.
  
  Героям античного романа "Дафнис и Хлоя" было тринадцать - пятнадцать лет. Будущей Анне Ахматовой на момент знакомства с Гумилевым - четырнадцать, как шекспировской Джульетте. Гумилев был, вероятно, ровесником Ромео. Но ни идиллии Дафниса и Хлои, ни всепоглощающей любви Ромео и Джульетты не получилось. Вышла совсем другая, долгая и драматическая история взаимного притяжения и отталкивания, попыток примирения и ссор, прощения и непонимания - история очень типичная для XX века, несмотря на то, что и герой, и героиня были не только не типичны, но - уникальны, каждый в своем роде. Они поженились только через семь лет после первой встречи, а еще через четыре года - расстались. Еще, будучи гимназистом, Гумилев несколько раз делал Анне Горенко предложение, и каждый раз она отвечала отказом. Потом жизнь на время их разлучила: в 1905 г. семья Горенко уехала из Царского села.
  
  Ребенок с видом герцогини,
  Голубка, сокола страшней, -
  Меня не любишь ты, но ныне
  Я буду у твоих дверей.
  
  И там стоять я буду, струны
  Щипля и в дерево стуча,
  Пока внезапно лоб твой юный
  Не озарит в окне свеча.
  
  Я запрещу другим гитарам
  Поблизости меня звенеть,
  Твой переулок - мне: недаром
  Я говорю другим: "Не сметь!"...
  
   (Теофиль Готье. Рондолла - пер. Н. Гумилева)
  
  Как и герой переведенного им стихотворения, Гумилев был настойчив в своем ухаживании. Покорение женских сердец, как и поэзия, было полем его самоутверждения. И в этом тоже прослеживалась линия наибольшего сопротивления: по единодушному признанию современников, Гумилев был некрасив.
  
  Расставшись с Аней Горенко в 1905 г., Гумилев долго не имел от нее никаких вестей, но в октябре 1906 г. получил от нее письмо, и отношения возобновились. В 1907 г., будучи в Париже, Гумилев задумал издавать журнал "Сириус". Во втором номере этого недолго просуществовавшего журнала было напечатано ее стихотворение. В 1907 году он дважды навестил ее - сначала в Киеве, потом в Севастополе. Новое предложение - и новый отказ. Будущая муза петербургского Парнаса была неприступна и горда собой - хотя, по собственному последующему признанию, больше всего гордилась тем, что "плавает, как рыба".
  
  Осенью 1910 г. в поэтических кругах Петербурга разнесся слух, что Гумилев женился - как ни странно, на "самой обыкновенной барышне". Зная его увлечение Африкой, друзья ожидали, что он привезет оттуда зулуску или мулатку. Через некоторое время стало ясно, что супруга Гумилева не менее необычна, чем если бы она была эфиопкой.
  
  
  
  После многократных ссор, примирений и разрывов Анна Горенко наконец согласилась стать женой Гумилева. Они обвенчались 25 апреля 1910 года в Киеве. Из родни жениха на свадьбу не приехал никто: его родственникам этот брак изначально казался обреченным на неудачу. 2 мая молодые уехали в свадебное путешествие в Париж, где провели около месяца. Ахматова вспоминала это время с немного наигранной скукой. Георгий Иванов воспроизводит свой диалог с ней:
  
  "Я так рада, - говорит Ахматова, - что в этом году мы не поедем за границу. В прошлый раз в Париже я чуть не померла со скуки.
  
  - От скуки? В Париже!..
  
  Ну да. Коля целые дни бегал по каким-то экзотическим музеям. Я экзотики не выношу. От музеев у меня делается мигрень. Сидишь одна, такая, бывало, скука. Я себе даже черепаху завела. Все-таки развлечение.
  
  - Аня, - недовольным тоном перебивает ее Гумилев, - ты забываешь, что в Париже мы почти каждый день ездили в театры, в рестораны.
  
  - Ну, уж и каждый вечер, - дразнит его Ахматова. - Всего два раза.
  
  И смеется, как девочка"
   (Иванов Г. В. Петербургские зимы) .
  
  Изначально обреченным их брак казался не только родственникам. Мысль о его непрочности зародилась и у Сергея Маковского, случайно оказавшимся в одном вагоне с Гумилевым и его женой на пути из Парижа, хотя он понял, что сочетались браком они по любви.
  
  "Анна Андреевна, хорошо помню, меня сразу заинтересовала, - писал он, - и не только как законная жена Гумилева, повесы из повес, у кого на моих глазах столько завязывалось и развязывалось романов "без последствий", но весь облик тогдашней Ахматовой, высокой, худенькой, тихой, очень бледной, с печальной складкой и атласной челкой на лбу (по парижской моде) был привлекателен. По тому, как разговаривал с ней Гумилев, чувствовалось, что он полюбил ее серьезно и горд ею. Не раз до того он рассказывал мне о своем жениховстве. Говорил и впоследствии об этой своей настоящей любви... с отроческих лет"".
  
   (Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям).
  
  Впоследствии Ахматова сама признавалась, что в молодости у нее был трудный характер, и что она была страшно избалованна. Гумилев в качестве мужа тоже был не подарок - особенно для женщины эмансипированной и знающей себе цену. Он разделял мнение Ницше, что "мужчина - воин, а женщина для отдохновения воина". Добившись, после нескольких лет безуспешных попыток, руки своей Беатриче, он счел, что отныне она в его власти и должна подчиняться только ему. Он не хотел, чтобы она была самостоятельным поэтом, печаталась, а хотел, чтобы она была его отражением, разделяла его вкусы, жила его увлечениями. Хотел видеть в ней своего "оруженосца", или, на худой конец, рыцарскую жену, затворницу замка, которая преданно ждет возвращения мужа из крестового похода. Он, "избранник свободы, мореплаватель и стрелок" имел право хотеть этого, как, пожалуй, никто из современников.
  
   "Но житейской действительности никакими миражами не заменить, - говорил по этому поводу Маковский. - Когда "дома" молодая жена тоскует в одиночестве, да еще такая "особенная", как Ахматова... Нелегко поэту примирить поэтическое "своеволие", жажду новых и новых впечатлений с семейной оседлостью и с любовью, которая тоже, по-видимому, была нужна ему, как воздух... С этой задачей Гумилев не справился, он переоценил свои силы и недооценил женщины, умевшей прощать, но не менее гордой и своевольной, чем он".
   (Маковский С. Николай Гумилев).
  
  Иными словами, вышло то, о чем позднее с замечательной афористичностью скажет Цветаева:
  
  Не суждено, чтоб сильный с сильным
  Соединились в мире сем...
  
  Их брак действительно оказался недолгим и несчастливым, но он остался заметной вехой не только в их судьбах, но и в истории русской литературы.
  
  В детстве Гумилев мечтал иметь большую семью, такую же патриархальную, как семья его родителей. Но в его семью его молодая жена почему-то не вписывалась. Даже само сочетание имени и отчества "Анна Андреевна" словно бы указывало, что она лишняя: Анной Андреевной звали жену старшего брата Дмитрия, которая вошла в семью, как родная. Да и мать Гумилева звали Анной, - третья Анна, не слишком ли много? Старшая Анна Андреевна вспоминала ее так: "А.А. Ахматова была высокая, стройная, тоненькая и очень гибкая, с большими синими, грустными глазами, со смуглым цветом лица. Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, войдя в столовую, говорила: "Здравствуйте все!" За столом большею частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату, вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Петербург".
  
   (Гумилева А.А. Николай Степанович Гумилев).
  
  В то время мать Гумилева, Анна Львовна, получила в наследство небольшое имение Слепнево в Бежецком уезде Тверской губернии и семья проводила там довольно много времени, и летом, и зимой. Неподалеку от Слепнева находилось имение Подобино, с молодыми хозяевами которого, Неведомскими, Гумилев и Ахматова сблизились. Художница Вера Неведомская впоследствии написала о них воспоминания. Она тоже констатировала, что в семье мужа Ахматова была чужая, да и Гумилев, с его любовью к экзотике и гротеску, казался белой вороной среди своих. Зато в Подобине молодые люди могли дать полный простор своей фантазии. Гумилев был душой общества и постоянно выдумывал какие-то игры, в которых все присутствующие становились действующими лицами. Одной из запомнившихся игр был "цирк". Компания представляла бродячих актеров. "Ахматова выступала как "женщина-змея"; гибкость у нее была удивительная - она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы. Сам Гумилев, как директор цирка, выступал в прадедушкином фраке и цилиндре, извлеченных из сундука на чердаке. Помню, раз мы заехали кавалькадой человек в десять в соседний уезд, где нас не знали. Дело было в Петровки, в сенокос. Крестьяне обступили нас и стали расспрашивать - кто мы такие? Гумилев, не задумываясь ответил, что мы бродячий цирк и едем на ярмарку в соседний уездный город давать представление. Крестьяне попросили нас показать наше искусство, и мы проделали перед ними всю нашу "программу". Публика пришла в восторг, и кто-то начал собирать медяки в нашу пользу. Тут мы смутились и поспешно исчезли".
   (Неведомская В. Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой).
  
  "Но со временем Ахматова все чаще уклонялась от игр, затеваемых ее мужем, и грустила в одиночестве. Тверское захолустье не слишком ей нравилось - она привыкла к более живописным пейзажам. А, кроме того, Гумилев то и дело давал повод себя ревновать. "Не щадил он ее самолюбия, - пишет С. Маковский. - Любя его и его стихи, не умела она мириться с его мужским самоутверждением.
  
  Гумилев продолжал вести себя по-холостяцки, не стесняясь присутствием жены. Не прошло и одного брачного года, а он уж с мальчишеским задором увивался за всеми слепневскими девушками".
  
   (Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям).
  
  В октябре 1910 г. Гумилев уезжает в длительное путешествие в Африку. В ноябре того же года Ахматова пишет о своем замужестве уже в прошедшем времени:
  
  Он любил три вещи на свете:
  За вечерней пенье, белых павлинов
  И стертые карты Америки.
  Не любил, когда плачут дети,
  Не любил чая с малиной
  И женской истерики.
  
  ...А я была его женой.
  
  Тоска и заброшенность читаются в ее стихах тех лет.
  
  Сегодня мне письма не принесли:
  Забыл он написать, или уехал;
  Весна как трель серебряного смеха,
  
  Качаются в заливе корабли.
  Сегодня мне письма не принесли...
  Он был со мной еще совсем недавно,
  Такой влюбленный, ласковый и мой,
  Но это было белою зимой,
  Теперь весна, и грусть весны отравна,
  Он был со мной еще совсем недавно...
  
  Гумилев вернулся в конце марта 1911 г., но эта поездка не была последней. В Петербурге одинокая, загадочно-печальная Ахматова вызывала всеобщее сочувствие, Гумилевым возмущались.
  
  
  
  18 сентября 1912 г. родился их единственный сын Лев. Мемуаристы пересказывали жутковатую историю о том, как в ночь, когда жена рожала, и роды были тяжелые, так что проходили в больнице, Гумилев где-то кутил с приятелями и за всю ночь даже не поинтересовался, родился ли ребенок и жива ли мать. Бесчувственным зверем Гумилев не был и жену по-своему очень любил, но если этот рассказ - правда, то, значит, непонимание между ними на тот момент достигло апогея.
  
  "Как бы то ни было, но уже задолго до войны Гумилев почувствовал, что теряет жену, почувствовал с раскаянной тоской и пил "с улыбкой" отравленную чашу, приняв ее из рук любимых, как заслуженную кару, ощущая ее "смертельный хмель".
  
   (Маковский С. Николай Гумилев).
  
  Но все же удивительно, как этот гордый воин умел сокрушаться сердцем, сравнивая себя с героем индийского эпоса, проигравшим возлюбленную в кости, и как он умел с уважением относиться к выбору женщины, в конце концов, отвергшей его.
  
  ...Я молод был, был жаден и уверен,
  Но дух земли молчал высокомерен,
  И умерли слепящие мечты,
  Как умирают птицы и цветы,
  Теперь мой голос медлен и размерен,
  Я знаю: жизнь не удалась... и ты,
  
  Ты, для кого искал я на Леванте
  Нетленный пурпур королевских мантий,
  Я проиграл тебя, как Дамаянти
  Когда-то проиграл безумный Наль.
  Взлетели кости, звонкие, как сталь,
  Упали кости - и была печаль.
  
  Сказала ты, задумчивая, строго:
  "Я верила, любила слишком много,
  А ухожу, не веря, не любя,
  И пред лицом Всевидящего Бога,
  Быть может, самое себя губя,
  Навек я от