Варга Василий Васильевич: другие произведения.

Университетские кантаты

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
  
  
  
  
  Варга Василий Васильевич
   Эту работу я ни разу не выставлял на всеобщее обозрение, по причине неосуществленного замысла. Замысел был хороший, а именно: показать радостный мир глазами одного героя, ставшего студентом университета. Но обойти истину не удалось. Вместо сплошного восторга получилась реальная картина жизни не только студентов советских вузов, но и простых людей эпохи Хрущевской оттепели... но все это происходило не далее, как вчера, на так ли?
  
   ВАРГА ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ.
  
   Университетские кантаты
   повесть
  
   Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий. Ключевский
  
  ***
  
   К и самого лишили жизни, нельзя было ничем объяснить, никак, никаким талмудом оправдать. Никакие посулы не действовали. В отличие от остальных, я отличал правду от лжи, я чувствовал ее. А ложь вытесняла правду, мало того, ложь - кредо коммунизма. Самым лживым и самым подлым и жестоким был вождь российской компартии Ленин. Он отец лжи в государственном масштабе, гений зла, убийца царя, его несовершеннолетних дочерей, царевича и слуг. Надо иметь звериную жестокость, чтоб убивать безоружных, молящихся. Когда в России будет покончено с духовным рабством, когда граждане выйдут в каком-то поколении из этого рабства, они вынесут кровавого жиденка из Мавзолея, сожгут его поганый труп и развеют над той местностью, где он родился.
   Чтобы как-то соединить эту ложь со своим внутренним миром, мне приходилось контролировать себя на первом этапе в том плане, чтобы относиться ко всему равнодушно. А потом это равнодушие вошло в привычку. Кто проявлял смелость, набирался храбрости и говорил нет, тот мучительно доживал свои дни в Сибирских концлагерях, отцом которых был великий Ленин. А у моих сокурсников это равнодушие уже было в генах. Каждый из них жил в мире и согласии с самим собой и нескончаемой пропагандой, основанной на лжи.
   И все же, здесь, в стенах этого учебного заведения я чувствовал себя в какой-то мере свободным. Ни разу не увидел представителя КГБ в университете, а декан факультета крайне негативно отзывалась о партийных чинушах и тех, кто носил погоны и выяснял, кто о чем думает. Это было великое благо. Нет ничего прекраснее свободы и независимости, ибо это духовный воздух: грязным трудно дышать, чистым дышать - наслаждение.
  
  14
  
   В университете была военная кафедра и военная подготовка студентов, где готовили младших офицеров. Она проводилась в течение первых двух лет на первом и втором курсе, а потом растаяла, как бы отошла в тень и никто из нас, окончивших университет не получил никакого воинского звания. Я как староста курса, автоматически был назначен командиром взвода. Вел занятия полковник Филимонов в отставке. Он, как и раньше носил военную форму, погоны и все награды, красовавшиеся на отстиранном, отглаженном кителе. На голове не светилась лысина, а военная фуражка с начищенной кокардой, придавала его лицу без единой морщинки, интеллигентный вид эдакого сорокалетнего красавчика, на которого засматривались молодые девушки, студентки университета, не проходившие курс военной подготовки.
  
   От нечего делать, я издавал многочисленные смешные приказы по взводу. Эти приказы зачитывались во всеуслышание, и раздавался хохот. Полковник долго не мог понять, в чем дело. Пришлось и ему однажды зачитать один из таких приказов. Он тоже долго хохотал и сказал, что мне он присваивает звание майора.
   - Ну, а теперь давайте заниматься. Военная подготовка должна быть на первом месте, - говорил он, - все остальные предметы - ерунда: нам воевать с американцами все равно придется. То, что Хрущев ездил в Америку еще ни о чем не говорит. Это всего лишь попытка установить хрупкий мир. Как в нашем гимне поется: мы наш, мы новый мир построим, а старый мир разрушим до основания. Мы так и сделаем. Только Америка у нас на пути. Но до нее мы еще доберемся. А вы, филологи, ничего не знаете, и знать не хотите. Вы, как говорится: ни в зуб ногой, ни пальцем в небо. А если завтра война? Вы погибнете в первую очередь.
   - Все погибнем, - сказал кто-то.
   - Если сбросят атомную бомбу на город, город превратится в пыль. Нам не надо разрушать старый мир, лучше подождать пока он сам развалится, а потом уж на старом пепелище строить светлое будущее. А пока мы тратим все на оборону, вернее на разрушение старого мира, а сами пухнем с голоду, - сказал рядовой Лозицкий.
   - Это реакционное рассуждение - прекратить!
   - Есть прекратить.
   - Мы мирные люди, но наш бронепоезд на запасном пути.
   - Мы это знаем, - сказал я. - Если можно, скажите: вы как военный пенсионер, сколько получаете как преподаватель военной кафедры ДГУ и какая у вас пенсия?
   - Пожалуйста, - ответил Филимонов. - Военная пенсия у меня две тысячи рублей, а здесь я получаю две тысячи пятьсот.
   - Ого! Вот это да!
   - Я буду изучать только военное дело, - сказал студент Щур, - и после университета пойду служить в армию. Почти пять тысяч в месяц. Да я учителем столько за весь год не заработаю. Мы получаем стипендию восемнадцать рублей в месяц, а тут пять тысяч. Сума сойдешь от таких денег. Сделайте меня прямо сейчас командиром взвода и присвойте мне звание майора, товарищ полковник. Я всю жизнь буду вам благодарен.
   - КПСС заботится о вооруженных силах как следует, - с гордостью сказал Филимонов. - Армию кормить надо. Коммунизм без армии не построить, мир от ига империализма не освободить. Так-то. Так что давайте, уделяйте внимание военной подготовке. А вы, рядовой Щур, учите мат часть. На первый раз вам ефрейтора хватит.
   - А если мы освободим народы от ига империализма, численность армии уменьшится или возрастет? - спросил рядовой Разгильдеев.
   - Возрастет, а как же? - сказал преподаватель.
   - А почему вас, такого молодого уволили из вооруженных сил, ведь вы наверняка были командиром полка и получали более пяти тысяч рублей в месяц? - спросил я.
   - Это Хрущев виноват. Он разъезжает по другим странам, всем грозит кулаком, говорит: мы вас закопаем, и в то же время всех уверяет в миролюбии Советского государства. А его спрашивают: как же так, Никита Сергеевич, у вас численность армии намного больше, чем в Америке и Европе вместе взятых, какой же это мир?
   Тут он и объявил о сокращении Советской армии на двести тысяч человек, представляете? Ошибся наш лидер. Армию надо не сокращать, а увеличивать. Этого требует пролетариат всего мира. Я просто не понимаю, почему мы медлим.
   - Пошлите меня в Париж, я всех красоток там завоюю, - сказал рядовой Разгильдеев.
   - Э, у тебя твое оружие быстро выйдет из строя, эти красотки тебя живо ухайдакают, - сказал рядовой Сухов.
   - А вы в Германии были?
   - А как же, - ответил полковник.
   - Расскажите хоть про одну немочку.
   - А что рассказывать?
   - Ну, как там, после освобождения города, немцы все на фронте, немки скучают, сохнут без мужчин, а тут такие красавцы - победители, не удержишься.
   - Это все так. Немки не считали нас заклятыми врагами, они не прятали штык или финку под подушку, когда отдавали свое чистое пахучее тело советскому воину. Честь им и хвала. Немцы народ хороший. Это Гитлер им голову заморочил, а так мы могли бы быть друзьями.
   - Нам Сталин тоже голову заморочил, - сказал кто-то из слушателей.
   - Скажите, сколько немок вы осчастливили, которые потом родили малышей?
   - Никогда не думал об этом, - сказал полковник. - Хотя, все может быть. Э, черт, какой вопрос вы задали, теперь я думать буду, гм.
   Но тут прозвенел звонок, двухчасовая лекция по военной подготовке была кончена.
  
  15
  
   жил трубку к уху.
   вас есть свой член? Да это же не тот член, что вы думаете. Свой член вы берегите для супруги и для доярок, а парень что стоит передо мной навытяжку - это же член всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. Он с нетерпением ждет транспорта. Ну, добро, благодарю вас. Мы ждем вас к обеду.
   Пробко Давко будучи доволен результатами трудных переговоров, облегченно вздохнул и повесил трубку.
   - Погуляйте, и где-то часа через четыре сам председатель на своем тракторе приедет за вами. У него тут и дела в районе, он немного походит по кабинетам, потолкается по отделам, а потом вернется в свой родной колхоз в Китайгородку. У Сидор Сидоровича хороший, передовой колхоз. Там же вы дояркам и будете читать свою лекцию. Как только увидите трактор возле райкома партии, не отходите от него, это очень важно, товарищ.
   - Я не собираюсь дежурить у трактора, - сказал я твердо. - Вы должны меня представить председателю лично. Я, как увижу трактор, приду к вам доложиться, а вы уж принимайте решение, товарищ.
   - Согласен, пусть будет так. Я начну обзванивать другие колхозы, чтобы вас передавали из рук в руки, - сказал Пробко Давко принимая строгое выражение лица.
  
  22
  
   Сидор Сидорович приехал из Китайгородки значительно раньше обещанного и к удивлению самого Пробко Давко, чрезвычайно быстро обошел кабинеты райкома партии, решил все свои вопросы и даже сам подошел первый к лектору, чтобы пожать ему руку.
   - У нас тут всэ е, тильки дорог нема, - сказал он, залезая в кабинку трактора. - Та вы сидайте: в тесноте, да не в обиде. У нас тильки одна дорога прямая и с твердым покрытием - цэ дорога в коммунизм, а бильше дорог просто нет. Нет и все, хоть ты тресни.
   Дальше Сидор Сидорович молчал как партизан до самой колхозной конторы. Трактор гремел по мокрым раскисшим полям, оставляя за собой шлейф сизого дыма не полностью сгорающий солярки. Километров через десять замелькали хаты-мазанки с черными соломенными крышами, прогнившими дощатыми заборами. Грунтовая дорога, пролегавшая по центру села вся в ямах, заполненных грязным болотом. Эти ямы даже трактор тяжело преодолевал. Жители этой поистине печальной деревни не показывались на улице, а жались к печке, что едва отдавала теплом. Казалось, вымерла деревня. Я хотел спросить у Сидор Сидоровича про это, но председатель так был занят мыслями о дорогах с твердым покрытием, что тормошить его было бесполезно.
   У колхозной конторы председатель передал лектора в руки передовой доярки Маши, и та сразу повела меня на ферму читать лекцию дояркам. Молодые девушки недавно окончившие школу, остались в родном селе, поскольку их аттестаты об окончании школы забрал председатель колхоза и положил к себе в сейф, а с председателем сельского совета договорился, что тот ни под каким предлогом не выдаст справку с места жительства для получения паспорта. Таким образом, возможность поехать в город и устроиться там хотя бы уборщицей не имела перспектив. Дети крепостных остаются крепостными и тут изменить, что-то очень трудно.
   Пятнадцать молодых девушек в резиновых сапогах и засаленных телогрейках, повязанные выцветшими платочками расселись на полу в самом коровнике, а я разложил свои бумажки на табуретку, и приступил к чтению лекции. Однако я тут же заметил, что молодые слушательницы погрузились в сон, прислонив свои головы к плечу, друг дружке. Только комсорг бодрствовала.
   - Наверное, это неинтересно вашим девушкам, - сказал я, прекратив чтение.
   - Вы знаете, извините, конечно, но они ночами не спят. Очень поздно ложатся, а в три часа ночи их уже будят, коров надо доить.
   - А что у вас нет доильных аппаратов?
   - Говорят: при коммунизме будут, а пока доим вручную, - сказала комсорг. - Подождите, я разбужу их. Она принесла кружку холодной воды, сунула пальцы правой руки и стала брызгать на лица сонных доярок. Девушки сразу проснулись и начали вытирать слюну в уголку рта и при этом стыдливо прыскать.
   - Нам очень интересно, - сказала одна, - я все слышала сквозь сон, я могу пересказать если хотите.
   - И я!
   - И я!
   - Я очень рад, - сказал я, повеселев, - вы очень способные девушки. А коммунизм вам снится?
   - Нет, никогда. Коммунизм - это туман, а в тумане ничего не видно, - сказала доярка, поправляя платок на голове.
   - Коммунизм только в Кремле и у нашего председателя, - громко сказала другая девушка и все оживились и проснулись. - Вы, если можете, скажите нам, будет ли у нас когда-нибудь нормальная дорога. Мы в наш районный центр можем добраться только летом, а зимой, как в зоне, только без колючей проволоки. Хлеб нам раз в неделю на тракторе привозят. Черствый, твердый, зубы сломать можно. Топить нечем, коровы на ферме дохнут, а нам про коммунизм дуют и не стесняются.
   - Я, к великому сожалению, не могу вам сказать, когда у вас будет нормальная дорога, когда построят магазины, в которых будет всего полно, полное, так сказать изобилие и когда коровы сможете доить механизированным способом, - я приехал читать лекцию о культуре поведения советского молодого человека, - сказал я.
   - У нас тут только коровы, да ферма с постоянными сквозняками, больше мы ничего не видим. Тогда нам расскажите, как вести себя с коровами. Вот если корова дрыгает ногой, когда я ее дою, выбивает мне ведро с молоком, а я начинаю ее лупить нещадно, потому что меня бригадир за это наказывает, это культурно или нет? - спрашивала доярка, не вставая с табуретки.
   - Признаться, я про коров тут ничего вам сказать не могу. Моя лекция проверена в обкоме комсомола, там было в одном месте про курицу, и то Акимова вычеркнула, - сказал я.
   - Тогда нам ваша лекция до фени, - сказала другая доярка. - Расскажите нам что-нибудь о любви. Мы тут сохнем без мальчиков, и надежды никакой нет. Если только председатель колхоза кого из нас осчастливит, но от него несет как от козла, да и мужик он совсем негодный, правда Даша? Ты с ним спала, а толку никакого.
   - Дык он под мухой был, - сказала Даша, и все захохотали.
   - А где ваши мальчики?
   - Их забирают в армию, а после армии практически никто домой в свою деревню не возвращается: все в городе остаются. Село постепенно пустеет. Мы тоже думаем, как бы удрать отсюда, да паспорта нам не выдают. Можно в городе замуж выйти, но у нас платьев таких нет, чтоб одеться и конкурировать с горожанками.
   - А вот моя лекция, как раз и пригодилась бы вам, когда бы оказались в городе, - обрадовался я.
   - А мы и так знаем. Матюкаться можно, но не слишком громко, чтоб легавый не услышал и не арестовал, если кто начнет приставать, руки распускать, под юбку лазить - по мордам надо как следует дать: кыш морда слюнявая, не трожь, я не початая еще.
   Доярки захохотали, а я смутился, покраснел, достал платок и стал вытирать пот со лба.
   - С вами не соскучишься.
   - А вы женаты? - спросила Даша.
   - Да, а что?
   - А ничего. Я спрашиваю потому как мы бы вас тут под женили.
   - Не хамите! - сказала комсорг, молчавшая до сих пор. - Мы должны радоваться, что нам хоть раз в году пришлют лектора, а вы ведете себя, как распутные девки.
   - Манька, не высовывайся. Ты - подстилка для нашего председателя, а строишь из себя невинную. Не получится.
   - Хорошо, девушки, - сказал, наконец, я, - у меня есть лекция о любви, давайте я вам буду рассказывать о любви. Согласны?
   - Согласны, согласны!
   О любви доярки слушали, развесив уши. Было так тихо: муха прожужжит и то слышно. Только я заметил, что у Даши глаза - на мокром месте, а затем и другие доярки стали вытирать слезы грязными передниками. Видимо, это и были слезы о загубленной молодости, да о любви, которой им никогда не видеть.
  
  23
  
   Вечером в сельском клубе состоялась лекция для всего населения. Здесь были колхозники. Самые зажиточные люди были одеты в умеренно засаленные полушубки в резиновых сапогах с высокими голенищами. Это колхозная элита - бригадиры, сторожа, трактористы, учетчики, передовые доярки. Остальные в старых фуфайках с многочисленными зарплатами, в рваных ботинках, грязных картузах, жались друг к другу, чтобы согреться. Когда Господь Бог создавал человека, он, может быть чисто случайно, разделил их тут же на богатых и бедных. Как бы коммунисты не пыжились, как бы ни совали в нос каждому бредовую идею о равенстве - ничего из этого не вышло. Они добились только одного: повальной нищеты. Но даже среди всех нищих, выделялись те, кто был зажиточным нищим, а партийная элита была сверх зажиточной нищетой.
   Мои слушатели сидели, молча, не шевелясь с каким-то безразличием, никто не задал ни одного вопроса после моего выступления. Вторая часть сельского праздника - танцы под гармошку. Хорошо танцевал один дед, налегавший на левую ногу. Это было скучное, леденящее душу мероприятие. Танцевали в резиновых сапогах, в бушлатах, в платках повязанных на голову. Трудно было разобрать, где двадцати, а где сорока летняя дама. Я глядел на эти танцы, как на трагикомедию и про себя благодарил всевышнего за то, что я не принадлежу к этому обществу. Я бы точно сошел с ума, будучи одним из этих кавалеров. Впрочем, у меня тоже была проблема. Как добраться в туфельках, которые тут же запросят каши, к какой-нибудь избе, где мне предоставят ночлег?
   Должно быть это заметил Иван Денисенко, он тут же подошел ко мне и с какой-то гордостью сказал:
   - Сегодня вы у меня ночуете. Мне это задание от партии. Я обязан обеспечить вас ночлегом. Пойдемте, я тут недалеко живу.
   - Я не могу идти пешком, - сказал я, - я в туфлях, застряну, и не успею сделать второго шага, как подошвы останутся в этой черной маслянистой жиже. Я лучше останусь здесь в клубе.
   - Какой у вас размер обуви?
   - Сорок третий.
   - Моя жена точно такой же размер носит. Я пойду, возьму у нее сапоги и вернусь за вами. Пусть она посидит на печке с голыми ногами, разогреет подошвы. Резиновые сапоги хорошая штука, можно сказать чудо цивилизации. Одна беда: в них ноги мерзнут. А носки, они тонкие химические и то не достать. Как видите, выход есть. А завтра пущай бричку присылают. В нашем колхозе пара лошадей осталась, их только накормить надо. Пусть кормят. Лектор не кожен день приезжает. Да такого лектора сто лет не было в нашем передовом колхозе. Все только по бунажкам читают, все на цитатах мраксизма выезжают, а вы так, по-человечески нам все осветили, дай Бог вам здоровья.
   Вечером, довольно поздно, жена Ивана подогрела чаю, заваренного вчера, и достала кусочек черствого заплесневелого хлеба, а Иван извлек, откуда-то чекушку, с самогоном.
   - Давай, садись, товарищ лектор, чем богаты - тем и рады, - сказал Иван, присаживаясь к столу. - Вишь, какое дело: коров у нас отобрали, земельку по углы обрезали, теперь мы даже курицу свою иметь не можем. Вроде бы это было сделано для того, чтоб облегчить наш чижолый труд. Зачем, дескать, нам, колхозникам, занятым с утра до ночи на полевых работах, еще и корова, да иная живность в подсобном хозяйстве, когда все можно получить в колхозе: и молоко, и яйца, и мясо, и хлеб - все?! Только вышло все через пень-колоду. Скот согнали на ферму, но ферма не готова к зимовке, третий год крышу чинили, и так и не завершили начатое. Коровы подохли, а теперь распутица началась. Нам не то, что мяса, нам хлеба не видать; раз в неделю на трахторе подвозят и то черствый, а иногда и заплесневелый. Беда да и только. Хотели как лучше, а получилось, как всегда. Этот Никита Хрущев так много обещает, так часто тасует карты, а воз и поныне там. Радиво нам кожен день о коммунизьме поеть, но в эти байки уже никто не верит. Ежели я был бы помоложе, я уехал бы отсюда. Говорят, на целинных землях продержаться можно. Но время подпирает. Старость не за горами. Двух сыночков вырастили, да они по миру разбрелись, по городам пристроились. Старший Олег в Казани на заводе работает, семью имеет, младший в Ростове недавно женился, в прапорщиках ходит, а жена его в инструментальном цеху трудится. Писем только от них давно нет, а нам со старухой тоска-печаль сердце разъедает. Дети всегда равнодушны к своим родителям, а родители сохнут по ним. Мои сыны, хоть у них уже свои семьи все равно для меня, что маленькие дети беззащитные. Тяжело их выращивали, голодали, да в рванье ходили, как сиротки бездомные. Я болел страшно, еле выкарабкался. Война была. Призвали. До Берлина дошел, награды имею и наконец житуха под старость невеселая.
   Иван сплюнул на земляной пол и залпом осушил второй стакан сивухи, от запаха которой в носу щекотало. Я попробовал, закашлялся и положил на стол, недопитый стакан.
   - Э, слабак, сразу видно. Видать в городе тоже не сладко живется.
   - Я - студент, стипендия маленькая, из родителей только мать в живых осталась, тоже в колхозе мучается.
   - Ты картошечки бы пожарила, - сказал он своей супруге.
   - Топить нечем, - ответила она, - хорошо хоть лестричество есть, сунешь кипятильник в розетку, чаек подогреешь да с сахарком похлебаешь и то, слава Богу.
   - Сколько же вы зарабатываете, Иван, если не секрет?
   - Килограмм зерна и три рубля на трудодень. В новом исчислении это будет тридцать копеек. Но не беда, зерна я могу прихватить, сколько надо, вон оно на току не покрыто под дождем гниет, вроде как никому не нужное. Собрали урожай, отчитались, а дальше хоть трава не расти - никому ничего не надо.
   - Холодновато у вас в хате. А если мороз, скажем минус двадцать, что тогда?
   - Ну, таких морозов тут не бывает, а так накрываемся всякими тряпками. Здесь с топливом напряженка. Если руководство колхоза проморгает закупку и доставку угля, - тогда хоть караул кричи. Самим надо выход искать.
   - И какой же выход вы находите?
   - Загодя, до наступления зимы смешиваем коровий навоз с соломой, сушим эту смесь брикетами и таким образом топим зимой.
   - Оригинально.
   - Брикеты из коровьего навоза, смешанные с соломой - плохое топливо, его не сравнишь с углем, но все же, когда дымок вьется из трубы - душа радуется, это значит, дом живет обычной жизнью, а когда смотришь на опустевшую хату - страшно становится. У нас на Украине, еще ничего, а вот в России, да в Белоруссии целые деревни вымершие торчат, как гробы на кладбище. А мы строим коммунизм! Какой позор! какой ужас! Мы смотрим, но ничего не видим, а вернее, видим то, что нам внушают. А внушают нам по полной программе. Смотрите: дорог у нас нет, магазина нет, денег нет, хлеб раз в неделю подвозят на тракторе, но радио в каждой хате! Скоро телевизоры нам будут в кредит выдавать. Для чего? чтоб мы каждую свободную минуту брехню слушали. А ведь врут-то правдоподобно! Народ темный верит. Есть радиоприемники с короткими волнами. На этих волнах вещают так называемые вражьи голоса. От них можно услышать правду. Но где вы купите такой приемник. А потом и слушать западные голоса запрещено: посадить могут. Правда глаза колет, это давно известно. Я, когда расстроюсь -выпью, полегчает, на разговор тянет. Все в колхозе знают, что я болтать люблю. Сейчас, с тех пор, как Хрущев развенчал культ личности, немного легче стало, а то раньше, до падения Берия, меня кожную недельку в НКВД вызывали, беседу проводили. По-моему планировали меня отправить на стройки коммунизма на Север. Пронесло, слава Богу. Наш парторг Приходько, он же и агроном, он же шестерка, человек безвольный, ничего решить не может. Кто бы к нему ни обращался, он отвечает всем одинаково, одной и той же фразой:
   - Председателя нет, а я без него решить не могу.
   А председатель все время в районе сидит, может с какой бабой путается. Здесь всех доярок перепробовал, хотя и ребенка никому не оставил, сообразительный кобель.
   - Брось ты, Ваня, рунду молоть, да бочку катить на преседателя, сам таким был в молодости, - вмешалась жена Ивана. Она уже зевала, ее клонило ко сну. - Я не стану рассказывать о твоих похождениях чужому человеку. Можно одним словом сказать о вас мужиках: кобели. И все тут, весь сказ.
   - А ты не лезь в мужеский разговор, спать ложись лучше, рано вставать тебе, пока печку растопишь - солнце высоко поднимется. Товарищу лектору постели на лавочке возле печи, да дерюгу какую найди накрыться, чтоб не окоченел человек. Не его вина, что он здесь, его послали, как члена партии. Партия посылает своих агитаторов в народ мозги шлифовать.
   Я спал, не раздеваясь, накрытый старым соломенным матрасом, а утром перед окном уже стояла бричка с запряженными лошадьми с колокольчиками и кучером.
  
  23
  
   ого района, а теперь ...
   Меня перевели в палату на освободившееся место, я стал полноправным больным. Я довольно часто выходил в вестибюль, чтоб позаниматься. Однажды ко мне подошла довольно милая, очень симпатичная старушка Макарова Зинаида Макаровна, преподаватель биологического факультета университета, доктор наук. Она пользовалась самым большим авторитетом у обслуживающего персонала профилактория.
   - Я давно наблюдаю за вами, - сказала она. - Мне кажется, вы сильный, целеустремленный молодой человек. Это очень похвально. Сейчас молодежь - ну просто диву даешься, до чего безалаберна и ко всему безразлична.
   - Вы преувеличиваете, Зинаида Макаровна, я вовсе не такой сильный. Однажды прочитал роман Джека Лондона "Мартин Иден", который произвел на меня очень сильное впечатление. Но я так далек от Мартина, даже смешно говорить о подражании.
   - Хотите, проверим? Если вы сильный - присоединяйтесь ко мне вот в каком вопросе. Давайте бросим курить. Прямо с этого момента. Кто дольше выдержит - тот и будет сильнее, согласны?
   - Согласен.
   - Очень хорошо.
  
   На следующий день утром еще до обхода врачей Зинаида Макаровна подошла и сказала:
   - А я ведь уничтожила сигареты. Целую пачку выбросила в урну. Сегодня утром мусор выносили, сигареты тоже выгребли, сама видела и еще подумала: добро пропадает. Хотела, было, схватить пачку, да постеснялась. Все же я ученый человек, доктор наук, вот в чем проблема.
   - Ну и хорошо, что выбросили и еще лучше, что не поддались слабости и не подняли пачку из мусора. Лучше новую купить, вам ведь это ничего не стоит.
   - Да, деньги у меня есть, но счастья нет, и никогда не было, - сказала Зинаида Макаровна, и глаза ее учено заблестели. А вы тоже выбросили свои сигареты или нет?
   - Нет, не выбросил. У меня целая пачка в тумбочке.
   - Ну и как, в тумбочку не заглядывали?
   - Заглядывал.
   - И что, в носу не щекотало?
   - Как сказать... но я не курил.
   - Вы - сильный. Это похвально. А я еле держусь...
   Она повернулась и ушла, но весь день ходила злая, мрачная, ко всем придиралась, плохо кушала, глотала какие-то таблетки, а у одного мужика что-то настойчиво требовала или просила, но тот, бедный, разводил руками, пожимал плечами. Затем Зинаида Макаровна достала леденцы и другие конфеты, завернутые в бумажки, кидала их в рот, активно сосала и немного успокоилась, но ненадолго. К вечеру она стала настолько раздражительна, что никто не мог с ней найти общего языка. Она с какой-то злобой посматривала на меня, и все порывалась подойти, но всякий раз останавливалась, словно ее кто держал за руку.
   - Что у вас произошло? - спросила медицинская сестра, которая заметила ее еще вчера утром, беседующей со студентом.
   - Ничего особенного, - ответил я, - просто мы как бы заключили маленькое пари относительно того, кто из нас дольше протянет без курева.
   - Вот вам пачка сигарет, отнесите ей. Только не говорите ей от кого. Она нам житья не даст. Пожалуйста, пойдите, она вам доверяет.
   - Потерпите до ужина.
  
   На ужин Зинаида просто не явилась. Я зашел к ней в палату.
   - Я вас не звала, - сказала она, и что-то глотая.
   - Я пришел проведать вас, вы не были на ужине, что с вами?
   - Разве вам не безразлично, что со мной?
   - Нет, что вы?
   - Тогда будьте свидетелем моей слабости.
   - О, слабость в женщинах ценил Маркс.
   - Плевать мне на него!
   - Что?!
   - Ничего. То, что слышал. Пойди, принеси мне сигарету, я сдаюсь. Я ненавижу себя. Я не могу простить себе свое безволие. Может, поэтому я завидую сильным людям. Ты сильный человек и я завидую тебе, хоть это и не хорошо. У меня есть племянник, очень талантливый, он преподает в Московском авиационном институте, МАИ, но он безвольный, словом квашня, я как-нибудь расскажу тебе о нем и о его судьбе, это довольно поучительно. А сейчас неси мне сигарету, ты видишь: я задыхаюсь, и у меня руки дрожат, иди, чего ждешь?
  28
  
   Я спешил к секретарю обкома комсомола товарищу Капто.
   Секретарь обкома - большой человек. Если он ничего абсолютно и не решал, потому что комсомол всегда был резервом партии, всегда на побегушках, как слуга у господина, но все равно секретарь обкома - звучит громко и любой самый тщедушный мальчик, будучи секретарем обкома, задирал нос и высоко нес голову. Юные комсомолки, а в комсомоле состояла практически вся молодежь, липла к секретарю, как железные опилки к магниту.
   Вот и сейчас товарищ Капто держал в руках телефонную трубку и так увлекся разговором, что не обратил внимания на посетителя.
   - Ну, Наташенька, приходи после восьми, поедем на дачу. Когда вернемся? Завтра или послезавтра. Как там получится, предсказать трудно. Что скажет мать? Ну, ты придумай что-нибудь...скажи: у подруги несчастье, к ней ездила, а она живет за городом. Нет, нет, у меня намерения очень сурьезные, честное комсомольское, ты не думай. Слово секретаря обкома. Ну, так ты придешь или нет? Я должен знать. Будет хорошая компания. Банька будет. Ты стесняешься? Ну, тогда только - ты да я, а больше - ни души. Решайся! Подожди, тут у меня посетители, человек сто, но я их перепоручу... - Капто зажал микрофон ладонью и надавил на кнопку звонка. Тут же вошла Федотова, его первый помощник.
   - Разберитесь с этим товарищем, - сказал он Федотовой, - я с Москвой разговариваю, тут дело сурьезное.
   - Слушаюсь, товарищ Капто, - сказала Федотова. - Пойдемте, товарищ.
   Она гордо подняла голову, и ни на кого не глядя, пошла длинным коридором к себе в кабинет. В этом же кабинете сидела и Акимова, заведующая лекторской группой.
   - Вы почему, товарищ, сразу к секретарю обкома, неужели нельзя было к нам зайти посоветоваться по организации досуга комсомольцев?
   - Это же мой лектор, - сказала Акимова. Он что у самого товарища Капто был? О, ужас! Так он может и к самому Шкварко пробраться. У вас, товарищ Славский хромает комсомольская скромность.
   - И дисциплина, - добавила Федотова. - Ну, ладно, раз вы уж здесь -выкладывайте, какой у вас вопрос?
   - Помогите мне на работу устроиться, я согласен на любую работу. Обещаю трудиться честно и добросовестно, а также регулярно уплачивать комсомольские взносы не только с оклада, но и с премий.
   - Так вы же студент университета, как вы думаете совмещать учебу с работой? Вы что - собираетесь бросить университет? А вы знаете, что попасть в университет не так-то просто. Кто бросает начатое? Вы что?
   - Товарищ Федотова, товарищ Акимова! У меня болят десна, зубы шатаются, в брюхе Октябрьская революция бурлит. Недавно меня в профилакторий поместили, чтоб я не подох голодной смертью. При этом я ошибочно считал, что первое в жизни - духовная пища, а духовная пища это произведения Маркса, Энгельса, Ленина и товарища Хрущева. Исповедуя этот принцип, я питался один раз в сутки костным бульоном, и результат вышел ...ленинский.
   - Ваши убеждения правильны, истинно комсомольские, но...но они требуют сочетания...духовного с материальным. Есть надо было не только костный бульон, но и перловую кашу и пить побольше...чаю. А что - родители не могут вас поддержать?
   - У меня одна мать. Одно платье она носит уже тридцать лет. Отец умер два года тому. Так радовался советской власти, что сердце не выдержало. Все пел "вставай проклятьем заклейменный". Представляете?
   - Да, настоящие марксисты - ленинцы. Надо пробудить у матери совесть. Надо взяться за нее с комсомольским огоньком, - предложила Орлова.
   - Я пробовал, но у матери тут же слезы градом. Попробуйте вы, может, вам это удастся, я был бы вам очень благодарен.
   - Мы не вмешиваемся в чужие дела, - сказала Акимова.
   - Почему чужие? - спросил я.- Мы же сотоварищи: вы- товарищ и я - товарищ.
   - К нам не поступало еще такого указания, товарищ, - сказала Федотова. - Семья, как вы знаете - ячейка социалистического общества и мы не имеем право...
   - Спросите у товарища Капто, может он даст добро и тогда дело в шляпе.
   - А ваша мать - член ВЛКСМ?
   - Она член и я член, но, похоже, ей два члена ни к чему.
   - Она у вас доит корову?
   - Так точно.
   - Приходите через недельку, будем думать. Только не ходите больше к товарищу Капто. Мы из-за вас втык потом получаем, - ласково сказала Федотова.
   - Втык - это очень хорошо, - сказал я, вставая.
   - Смотря, какой втык, - добавила Акимова, и обе захохотали.
   Неделя прошла в бесполезном ожидании. Я так был расстроен, что начал прогуливать занятия без уважительных причин. В это время в университете на филфаке произошло непредвиденное ЧП. Неожиданно приказом ректора Мельникова была уволена декан Макарова, любимица всех филологов.
   Студенты бегали в деканат, спрашивали ее, но она только пожимала плечами. Тогда наиболее активные комсомольцы, среди которых был и Эдик Литвиненко, бросились к ректору, благо, его кабинет находился этажом ниже, в том же здании филфака. Но делегацию студентов ректор не принял. Он был не в духе, и потом никаких коллективных просьб он не признавал.
   Студенты недоумевали. Недоумение вылилось в желание встретиться с ректором в актовом зале утром следующего дня. И вот, во вторник, в девять часов утра собрались в актовом зале, где-то около четыреста человек. Вместо занятий. Преподаватели зашли в пустые аудитории и оторопели. Что такое? Забастовка? Ужас! караул! Секретарь партийной организации Савченко схватилась за сердце, и ее под руки завели в кабинет ректора на втором этаже.
   - Что такое? - спросил Мельников.
   - Забастовка! за-ба-с-то-ка! Срочно вы-зывай-те вой-ска!
   Преподавателю Данилову тоже сделалось дурно, он тут же в кабинете ректора упал в обморок. Профессор Павлов рвался к телефонной трубке, чтобы доложить в КГБ, но ректор отрицательно покрутил головой.
   Ректор Мельников тут же прибежал в актовый зал и дрожащим голосом произнес:
   - Товарищи комсомольцы! Призываю вас от имени партии разойтись по аудиториям и немедленно приступить к занятиям.
   - Мы не возражаем, только объясните нам, почему...
   - Никаких почему! Я сейчас пойду, позвоню в Киев министру высшего образования и поставлю в известность компетентные органы! Пусть они занимаются и выясняют зачинщиков забастовки. Вы кому играете на руку, американским империалистам? Так они запустят еще один самолет У-2. Мы уже один сбили. Собьем и второй, можете не волноваться. Срочно расходитесь по аудиториям, иначе я вынужден буду вызывать войска.
   - Зачем вызывать войска, товарищ профессор, - сказал Эдик, вставая. - Если такое дело - мы сейчас же все дружно отправляемся на занятия.
   - И отправляйтесь. Будем считать, что произошло недоразумение, хоть шила в мешке не утаишь. Теперь я не знаю, что теперь делать?
   Ректор доложил. КГБ занималось, выясняло, но никого не трогало. И только Эдик, марксист, до мозга костей пострадал. После окончания университета он нигде не мог устроиться на работу. Ему везде отказывали, а направление в деревню ему не выдали, считая его опасным элементом. Он не имел права преподавать суффиксы детям даже в самой глухой деревне. Я тоже мог бы пострадать, но я в этот день отсутствовал на занятии.
  
  29
  
   В тот день я уже торчал в обкоме комсомола, ждал приема у кабинета Федотовой, как было договорено. В первой половине дня ее вообще не было: она выполняла важное государственное задание. Возможно, отсыпалась после бурной ночи в компании товарища Капто, а то и самого Шкварко. Только позже стало известно, что девушки не только выполняли какую-то пустую работу, но и обязаны были быть телесной утехой начальников отделов и секретарей обкома.
   Наконец, Федотова появилась, запыхавшись и сказала:
   - Вы ко мне? Тогда проходите, садитесь, а я скоро вернусь.
   Вид у нее был растерянный, усталый, волосы слипшиеся, растрепанные, косынка на шее, повязанная в виде галстука, свернута набок, юбка мятая, на шее следы укусов, нижняя губа распухшая, белая кофточка выше груди в жирных пятнах, возможно от пальцев, омоченных в соусе или в подсолнечном масле. Она металась по коридору как тигрица, попавшая в засаду, но вскоре исчезла, нырнула в один из кабинетов, как солдат в бомбоубежище.
   Я не стал заходить в ее раскрытый кабинет, а уселся на стул, смахивающий на мягкое кресло, стал терпеливо ждать. Кто-то подошел, вероятно, новый посетитель и сказал, что товарищ Шкварко проводит совещание, и оно продлиться не менее двух часов. Будет обсуждать не простой вопрос, а вопрос идейный, политический. Некий писатель, такую его мать, кажись Борис Пастернак, написал пасквиль на советский общественный и государственный строй, то ли рассказ, то ли роман под названием "Доктор Живаго" и издал его, подлец, на Западе.
   - Представляете, какой шкандал, - сказал молодой человек, усаживаясь рядом. - Это надо же, так страну опорочить на весь мир. Да как он посмел? Предатель он и шпион. Советский народ требует выдворить отщепенца из страны. Правильно. И я так считаю. Туда их, подлецов, поборников капитализма.
   - А вы читали этот роман? - спросил я.
   - Не читал, но знаю. Раз говорит партия- значит правда. Еще не хватало: читать всякую муть.
   - Трудно судить о том, чего не знаешь, чего даже в глаза не видел, - уклончиво сказал я.
   - Надо видеть! Надо быть ленинцем, тогда все будет хорошо. Вон Ленин на столетия вперед видел. И нам этому надо учиться.
   Я встал, спустился на первый этаж и вышел в садик, что находился недалеко от обкома комсомола. Сел на ту самую скамейку, где в прошлом году, в сумерках, оставил Лиду Прилуцкую - прекрасную, умную, милую девушку, чтоб попасть в когти Лизе, милицейской дочке.
   "Жизнь - это лотерея; как повезет. Я сам тащил билет своей судьбы и вытащил его. Он оказался страшным. Он испортил самое дорогое, что у меня есть - жизнь. Дело даже не в университете, который я должен бросить, дело в той мучительной повседневной пытке, с которой приходится мириться. А ты, Лида, прости меня. Как она смотрела на меня недавно, когда мы случайно встретились в трамвае. Она мне ни слова не сказала, и я молчал, я не смел произнести ни одного звука. Я только читал тоску в ее красивых глазах, но даже, если бы я упал перед ней на колени, она не смогла бы простить меня. Гордая. И правильно: знает себе цену, не то, что я".
   Я еще долго размышлял о своей судьбе. И Жанну вспомнил. Но Жанна, как мне казалось, была слишком высоко, и я гнал от себя мысли о ней всякий раз, как о полете в космос.
   Прошло два часа. В коридоре, перед кабинетом Федотовой собралось много народу. Когда она показалась в коридоре и уверенным шагом направилась к себе в кабинет, все встали, наклонив головы.
   - О, как вас тут много! - сказала она, сделав недовольную гримасу. - У меня времени совсем нет. Хотя, давайте так: заходите все одновременно. Я надеюсь у всех один и тот же вопрос - улучшение комсомольской работы на местах, верно, товарищи?
   - Да мне бы... лично, - сказала юная комсомолка, сверкая драгоценностями.
   - И я прошу личного свидания, - сказал молодой человек в очках. - Тут вопрос касается этого, как его, Паздернака...
   - И я прошу личного свидания!
   - И я!
   - И я! - послышалось со всех сторон.
   - Пожалуйста, проходите все. У меня нет времени, я спешу на выставку кукурузных початков.
   Все покорно вошли, расселись в мягкие кресла, но Федотова ушла. Тут я не выдержал и бросился за ней. Прибавив шагу, догнал ее в коридоре и спросил:
   - Простите, вы мне только скажите, стоит ли мне ждать вас?
   Она повернулась, сузила глаза и ответила:
   - Вчера меня послали в командировку, сегодня я делала доклад на бюро, сейчас бегу встречать делегацию из Одессы. Может быть...завтра? Ах, забыла совершенно, извините меня. С завтрашнего дня у меня отпуск. Завтра я в отпуску.
   - Хорошего вам отдыха, - как можно спокойно сказал я. - А вот скажите, вы сейчас уезжаете встречать делегацию, а в вашем кабинете полно народу, все ждут вас.
   - Пусть ждут. Надо уметь ждать. Все мы ждем чего-то. Коммунизма, например. А вы все равно приходите. Может, мы и поможем вам устроиться, где-то. Не унывайте, товарищ!
   - Благодарю вас, вы очень любезны.
  
  30
  
   Я твердо решил трудоустроиться и совмещать работу с учебой, дабы не потерять здоровье, которое я стал ценить после студенческого профилактория и неутешительного предсказания осматривавших меня врачей. На лживых работников обкома комсомола нечего было рассчитывать. "А что если попытаться устроиться учителем в самом глухом селе? Надо же посмотреть, как живется учителю в сельской местности, - пришла мне в голову спасительная и правильная мысль. - Пойду к декану. Если она мне разрешит поработать и сдать зимнюю сессию - великолепно. Если не сдам экзамены зимой, а на работе будет сносно - переведусь на заочный".
  
   Декан филфака университета, Вера Александровна Шадура, помня некоторые прошлые мои заслуги, с пониманием отнеслась к моей просьбе.
   - Лимит на стипендию исчерпан, а ордер на поселение в студенческое общежитие могу выделить. Так получилось, я немного виновата перед тобой, извини уж.
   - Спасибо, Вера Александровна, вы очень добры, но у меня в кармане всего десять рублей, а помочь некому. Отец не дождался светлого будущего, ушел из жизни. Осталась одна мать, и все ее богатство - корова, она дает ей несколько литров молока, на этом молоке матушка и живет и то очень далеко.
   - Да знаю я. Вы хороший студент. Обычно из бедных семей к нам приезжают хорошие ребята. Вы целеустремленная натура. Устраивайтесь на работу и по возможности посещайте лекции. Дотяните до нового года и, если вы сдадите зимнюю сессию, и не будете иметь задолженности ни по одному предмету, мы вам начислим стипендию, и общежитие у вас будет.
   - Благодарю вас, Вера Александровна.
   Я тут же помчался в ГорОНО (городской отдел народного образования).
   Меня принял сам Кавура министр образования города.
   - Филологов у нас, как собак не резанных, - сказал он, не пощадив моего самолюбия.
   - Но...
   - Никаких "но". Почему вы выбрали эту профессию, вы что - поэт? Но даже поэтам полезно знать точные науки. Филолог - это не мужская профессия. У нас в городе филологи мороженным торгуют. В школах правда одни женщины работают, а мужики ...мороженым торгуют. Вы и не суйтесь туда, вас в женском коллективе затрахают. Все, будьте здоровы.
   - Я стойкий, ремень на брюках потуже затяну и потом трахание делается по любви, товарищ министр.
   - Да я не в том смысле. Я как мужчина здесь в единственном числе и то страдаю от всяких сплетен и подсиживания.
   - Спасибо, просветили.
   И я помчался в областной отдел народного образования (Обл ОНО) и попал к начальнику управления Гречину. На удивление Гречин оказался нормальным чиновником, он внимательно выслушал посетителя и сказал:
   - Ладно, придется помочь вам. Я знаю, как тяжело быть студентом, если помочь некому. Поезжайте в Новомосковск к Бабко Малому с этой запиской, там, кажется, в селе Николаевка есть немного уроков в вечерней школе. Все, желаю удачи.
  
  
  31
  
   В среду в районе десяти утра я был в Новомосковске и оккупировал отдел народного образования. Впереди было человек сто пятьдесят. Я набрался мужества, простоял в очереди почти до шести вечера. Прием вел сам заведующий районным отделом Бабко Малый, человек небольшого роста, с жидкими, растрепанными седыми волосами, худощавый, нервный, уставший от учительских дрязг, их жизненных проблем и неурядиц. В основном все посетители прибыли решить какие-то свои проблемы. Эти проблемы можно было решить лишь частично, они в основном касались перевода на новое место работы, нехватки часов, детских садиков, топлива на зиму и даже земельных участков, на которых бедный учитель мог бы посеять картошку, лучок и свеклу. Чтобы решить вопрос выделения участка Бабко Малый должен был оббивать пороги райкома партии и заручившись поддержкой, атаковать председателя колхоза, который всегда отнекивался, давал обещания и никогда не выполнял их. Второй сложный вопрос состоял в том, что в некоторых школах не хватало преподавателей математики, физики, химии и эти предметы пришлось раскидывать на плечи историков, филологов, биологов.
   - Да я в этой математике ничего не соображаю, - жаловалась одна расфуфыренная дама, уже стоявшая у самих дверей, - а директор мне поет, что еще благодарить должна: больше уроков, выше зарплата. Зачем мне эта зарплата, я сыта виршами Павла Тычины. Не на Рейне, не на Марне в МТС пошлем друкарни. Вы слышите, сколько здесь поэзии - голова кружится.
   Бабко Малый плохо позавтракал и совсем не обедал. Не было времени. Перед ним стоял графин с водой, но вода уже кончалась, да и то она была какого-то желтовато-мутноватого цвета.
   Когда я вошел почти последний, Бабко Малый сидел с опущенной головой на раскрытые ладони и тяжело сопел.
   - Вам нехорошо? может вызвать скорую?
   В ответ он показал пальцем на стул. Я покорно уселся. Это было благом: ноги у меня просто ныли от многочасового стояния в душном коридоре.
   - Яки у вас проблемы? - вскоре спросил он.
   Я достал записку от зав. Оболоно Гречина, свою зачетку, где значилось, что студент такой-то переведен на третий курс после успешно сданной весенней сессии.
   - Вы хотите получить направление в школу? гм, у вас всего два курса, это маловато для работы в средней школе. А что вас побудило бросить университет? успеете. Всю жизнь вам работать в школе. А вы член партии?
   - К сожалению, нет, - ответил я. - На этот враз мне стипендию не дали, а без стипендии ни туды, ни сюды. Помочь некому, мать одна старенькая, пенсию не получает.
   - Как не получает? такого не может быть.
   - У нее нет стажа, всю жизнь была домохозяйкой.
   - М-да-а. Что тут скажешь? это, конечно, уважительная причина. - Он почесал затылок, просмотрел заявки местных школ. - В селе Николаевка требуется учитель в вечерней школе, восьмые - одиннадцатые классы. Шестнадцать часов в неделю, это ниже ставки, но с нового года два часа вам прибавят. Вы будете получать 55 рублей в месяц. Отсюда, с центральной, площади имени Ленина, можно добраться на попутных машинах; автобусного сообщения пока нет. В Николаевке обратитесь к директору школы Вошь-чинскому.
   - Может, вы мне напишете записку? - спросил я робко, - а то без бумажки...неловко как-то.
   - Поезжайте в Николаевку, я Вошьчинскому позвоню. Все, вы свободны.
  
  32
  
   Село Николаевка в сорока километрах от Днепропетровска. Да это просто прелесть. Как и всякое село на огромных просторах Советского союза, Николаевка выглядела не столь мрачно и сиротливо. Низкие хаты - мазанки с перекошенными окнами и соломенными крышами, встречались редко, на бескрайних просторах красовались небольшие горки золотистой пшеницы, ничем не прикрытые, правда, был клуб и несколько магазинов, на полках которых красовались бутылки с водкой. Во дворах коровы не мычали, свиньи не хрюкали, петухи не пели песни. Прямо не деревня, а пригород. Отсутствие дороги от Новомосковска до Николаевки вызывало большое сожаление в основном потому, что лет пять тому дорогу начали, продвинулись на полкилометра и бросили, как обычный недострой. Вдобавок, благодаря мудрой политики КПСС в области сельского хозяйства и лично Никиты Сергеевича Хрущева, у крестьян не так давно отобрали всякую живность и отрезали приусадебные участки по самые углы. Теперь вместо лука, чеснока и помидор на приусадебных участках и вокруг неплохих домиков, растет высокий бурьян.
   Это леденило душу любого посетителя, за исключением самих крестьян.
   - Якось то будэ, - лишь бы войны не было, переживем, - отвечали крестьяне на вопрос, как вы тут живете.
   История человечества не знает такого терпеливого, стойкого и выносливого народа, каким был советский народ. И в этом, безусловно, заслуга коммунистов, которые, так легко завоевав власть, огнем и мечом выжгли, выкорчевали природное стремление к свободе каждого человека. Кучка малограмотных старперов, засевших в Кремле, начиная с бородки, приподнятой кверху, могла проводить какие угодно эксперименты над своим народом, и эти эксперименты, встречались овациями на собраниях и митингах от запада до востока, от севера до юга. Советские рабы клялись в беззаветной преданности КПСС, заверяли своих мучителей, что с честью выполнят указания партии и ее лидера. Сотни тысяч писем посылались в ЦК. В этих письмах, рабским, унизительным языком, выражалась благодарность за заботу о рабочем классе и сельских тружениках.
   Когда Хрущев повысил цены на молочные и мясные продукты почти на сорок процентов, - это было воспринято как великое благо. И только рабочие Новочеркасска осмелились усомниться в этом благе. Против них тут же были посланы танки. И не только для устрашения. Танки стреляли.
  
   На территорию Николаевки я вступил вместе с заходом солнца, но все же сумел разыскать директора школы Вошьщинского. Он встретил меня как привередливую тещу, навещающую зятя шесть раз в неделю.
   Эти жалкие шестнадцать часов, что мне обещал заведующий РОНО Бабко Малый, он уже распределил между преподавателями. Даже учительнице биологии достались несколько часов русского языка в девятом классе.
   - Я уже звонил товарищу Бабко Малому, что нам учитель не нужен, неужели он забыл? наверняка забыл. Что с вами делать - ума не приложу. Пока пойдемте в сельсовет, там на стульях переночуете, а завтра я снова буду звонить заведующему, чтоб решить вопрос окончательно. Вы не обижайтесь, но вы, как учитель, нам не нужны, - разводил руками Вошьчинский. - Может, вы перепутали чего? Может, вам надо в школу имени Надежды Константиновны, это в восьми километрах отсюда. Если бы у вас был лисапед, а так...Одним словом, я завтра перезвоню Бабко Малому еще раз и как он скажет, так и будет.
   Я проглотил горькую пилюлю с достоинством, взял его записку к дежурному по сельсовету и отправился на ночлег. Дежурный встретил меня радушно, спросил, нет ли у меня бутылочки перцовочной, шоб согреться, а когда я отрицательно покачал головой, он смирился и выделил мне два стула, один под голову, другой под туловище.
   Я всю ночь не спал, и едва рассвело, ушел бродить по деревне в поисках продуктового магазина; и такой магазин - сельмаг - как благо, действительно был, но пока на двери висел ржавый замок. Только тогда я понял, что допустил оплошность: свой чемоданчик надо было набивать не книгами, ручками и карандашами, а продуктами. В городе продуктов как будто завались, а в селе одна водка.
   Сонный, усталый, голодный я отправился к Вошьщинскому, чтобы он подтвердил отказ, и я с радостью уеду из этой забытой Богом Николаевки.
   Вошьщинский долго сморкался, расхаживал по кабинету с руками за спиной, поглядывал на меня как на врага народа и, наконец, сказал:
   - Ладно, что с вами делать? Бакбо Малый за вас горой. Не знаю, чем вы могли так ему понравиться. Давайте приступим к работе.
   - Мне бы перекусить где. Уже сутки во рту ничего не было, а в брюхе Октябрьская революция свирепствует, - сказал я.
   - Не свирепствует, а развивается, - поправил директор. - Я вас сейчас отведу к передовым нашим колхозникам, где вы будете жить и питаться. Питание здесь - проблема. Сейчас, после мудрого указания Никиты Сергеевича, коров и земельные участки у колхозников отобрали, а народ еще никак не перестроился. Неувязка получается. Прежде, чем утром отправляться на колхозное поле, сельский труженик, должен позавтракать у себя дома, а дома-то кушать нечего: молока нет, хлеба нет, про мясо мы уже забыли, как оно пахнет. Все в колхозе надо получать, а там: то список душ несогласован, то кладовщик бухой валяется под забором. Выходит, что колхозник живет тем, что прихватит в поле.
   Директор привел меня в довольно солидный с виду дом - мазанку с соломенной крышей. Дед Панас Порфирьевич, колхозный сторож, а бабка Маланья телятница на ферме питались жидкой кукурузной кашей, а о картошке и о мясе давно забыли.
   - Мы не просто колхозники, мы передовые колхозники, - сказала бабка Маланья, - у нас с дедом фитографии на доске почета висят. А на самом верху дедушку Ленина повесили, вернее его патрет, дай ему Бог здоровье. Уже давно мы висим, от солнца малость выцвели.
   - Тетя Маланья,- обратился я к хозяйке, - можно ли у вас купить молока, я сейчас схожу в магазин, возьму хлеба и кусок колбасы, чтоб перекусить.
   - Да ты шо? мы уже и забыли, что такое колбаса, а коров у нас забрал колхоз, такую вказивку дал наш дорогий Микита Сергийовыч Хрущенко. И приусадебные участки у нас поотобирали. Все теперь общее, свого нема ничого. И мы обчие, сами о себе не заботимся, о нас бригадир заботится. А бригадир любит баб, особенно молоденьких. Усех уже перепробовал. А я уже давно попрощалась с таким возрастом, теперича только дед иногда спрашивает, как здоровье, Маланья. Уж двадцать лет под юбку не забирался.
   - А как же вы питаетесь?
   - Супы варемо, да два раза в недилю хлеб привозят. А ты городской, небось? Там, в городе, сказывают, все есть, настоящая коммунизма, а мы тут... кому мы нужны? эх, зря я в город не поехала, когда была молодой.
   - Так мне, что в город за продуктами ездить?
   - Мы будем тоби варить суп, якщо хочешь, и недорого возьмем.
   - Сколько?
   - Один рубль двадцать копийок в день. Так и другие учителя платят, у кого семьи нет.
   - Я согласен, - сказал я, - наливайте вашего супа, я здорово проголодался.
   Тетя Маланья достала алюминиевую миску, и такую же алюминиевую ложку, должно быть столетний давности, потому что она была настолько съедена, что хлебать ею суп было совершенно невозможно. Но я все же сел к столу. Гороховый суп был слегка пересолен, но показался очень вкусным. Правда, когда я обнаружил, что в нем плавает бесчисленное количество мух, меня чуть не вырвало.
   - Это что вместо мяса? - спросил я хозяйку.
   - Шо ты маешь на увази? (что ты имеешь в виду)
   - Вот что! - ответил я, тыча, ей под нос миску с недоеденным супом, на дне которой ютились безжизненные, но все еще черные жирные мухи. - Ваш суп - на мухах. Где вы их достаете? Они что, продаются на рынке? Не много ли вы с меня берете за кормежку, тетя Маланья?
   - Мухи сами налезли, окоянные, - сказала тетя Маланья. - А ты, якщо ты такой велыкый пан, и тебе не ндравится наш гороховый суп - готовь себе сам. Я не принуждаю. Спасыби сказав бы, а то еще неудовольствие свое мне тут высказывает. Хиба мени это нужно?
   - Ты, сынок, не дюже харахорься, - сказал дед Панас Порфирьевич.- Моя жинка дюже вкусные супы готовит, она на всю округу славится искусством кухни. А то, что где-то плавают мухи, она никак не виновата. Мухи голодные, как мы, сами в суп лезут, поскольку он дюже пахучий. В нем даже лук есть, листочки петрушки плавают. Это под этими листочками мухи и прячутся, как партизаны в лесу. Ты их тово, дави, гадов таких, фашистов окоянных и будешь молодцом.
   - И петрушка, и морковка, и перец по праздникам, - добавила тетя Маланья.
   Я уже готов был к тому, чтобы извиняться, но веки глаз стали тяжелеть, наливаться свинцом. Ничего не оставалось, как свалиться на кушетку в одежде, положив кулак под голову вместо подушки. Мне снились жирные противные мухи в гороховом супе. Они прокусили кожу в моем животе, проникли вовнутрь, и там начали свивать гнездо. Живот от них стал болеть, вздуваться, и это продолжалось до тех пор, пока я не проснулся.
   Это было задолго до восхода солнца; я протер глаза, пошел искать нужник, а потом умывальник и обнаружил, что в доме никого уже нет: и хозяин и хозяйка давно ушли в колхоз на каторжные работы. На маленьком деревянном столике в алюминиевой миске, прикрытой старой тряпкой с многочисленными отверстиями, серели два блина, на которых сидели уже сотни жирных мух, и алюминиевая кружка с мутноватой жидкостью, подслащенной сахаром.
   Я постучал по миске кружкой, мухи разлетелись, но тут же начали снова садиться на постные блины. Я извлек тетрадь из чемоданчика, прикрыл миску и кружку и снова вышел во двор. Обнаружив мутноватую воду в каком-то корыте, я умылся, вытер лицо рукавом рубашки. На дворе было так тепло и сухо, что если бы не буйные кусты крапивы на бывшем приусадебном участке, можно было раздетым прилечь и снова погрузиться в сладкий сон. Я уже давно понял, что на голодный желудок хорошо спится. Но надо было возвращаться в халупу, чтобы съесть то, что не успели съесть мухи.
   После завтрака, которого я никогда не могу забыть, я решил совершить экскурсию по деревне. Интересно было увидеть село на востоке, где земля: палец ткнешь, - колосок растет, чтобы сравнить с почвой на Западе Украины, в горной местности. Ведь земля в горной местности так щедра на всякие минеральные источники и даже полезные ископаемые, славится красотами, не поддающимися описанию, но так бедна на возделывание и сбор урожая, в особенности зерновых. Я никак не ожидал, что увижу печальную картину по существу, начавший умирать деревни.
   У крестьян не было своих огородов, ничего около дома не росло, ни лук, ни чеснок, ни свекла, во дворах не кричали по утрам петухи, не кудахтали куры, не мычали коровы. Село было как бы мертвым. И только к обеду возвращались бабки, чтобы напечь блинов и запить их несладким чаем.
   В загородках, вблизи пустующих хлевов, торчали стебли высохшей, никем не кошеной травы, и рос бурьян и крапива. И собаки не тявкали, их практически не было. Даже трудно поверить, что в начале семидесятых годов двадцатого века, выдающийся коммунистический реформатор, отказавшийся от заповеди Ленина: сажать, сажать, сажать, и разоблачивший второго палача советского народа Сталина, Никита Хрущев, решился отобрать у крестьян земельку, подаренную Ленины в цветочных горшках, превратив их в рабов. Он отобрал у них последний кусочек земли и всю домашнюю живность.
   Средства массовой информации преподносили эту дикую акцию, как заботу коммунистической партии о сельских тружениках. Два громкоговорителя в Николаевке наряду с песнями, прославляющими Ильича--палача, передавали репортажи своих корреспондентов о том, как хорошо живется сейчас колхозникам, освобожденным партией и личной заботой Н.С Хрущева, от двойного труда. Зачем, спрашивается, доить корову дома, а потом еще и в колхозе? зачем этот двойной труд? Корову не просто надо доить, ее надо еще и кормить, и корма заготавливать. Зачем сажать картошку, лук, чеснок на приусадебном участке, если это можно вырастить в колхозе? Получается, что крестьянин трудится над тем, чтобы содержать домашний скот, в то время как его труд нужен народу, рабочему классу и тому же крестьянству. Чем богаче колхоз, тем больше хлеба и зерна этот колхоз сдает государству. Каждому крестьянину обещали, что он будет получать молоко на всю семью в колхозе, но это было только обещание, а обещание, как правило, никто никогда не выполнял. Обещал же Ленин землю крестьянам, а на деле вышло, что крестьяне получили ее только в цветочных горшках.
  
  33
  
   - Хрен с ними, - сказал Панас Порфирьевич, - я в сторожах пребываю и кожен день по две-три картопли в карманах, а то и в мотне притащу. За пазуху, бывает положу побольше. Раньше за это десятку можно было схлопотать, а теперича, ежели пымают пожурят немножко и отпустят: "Иди гуляй, дед Панас, - скажут, - и больше не балуйся, потому как с такими коммунизьму не построишь".Такую их мать! Я все вижу! У преседателя вон три машины и усадьба, как у помещика. Депутат, избранник народа. Все по Киеву, да по Москве расхаживает, речухи толкает, газеты о нем пишут. А зерно гниет под открытым небом, коровы передохли, потому что крышу на коровнике починить не могут, картошка прогнила вся. И мы мучаемся. Грят, ентот преседатель в яме сидел, и чахлые колоски пшеницы выше головы были. Фитограф из самой Москвы аппаратом щелкал и газета "Правда" пропечатала. Сам Юхимеч яму рыл эту волшебную яму средь поля. С тех пор и пошло. Зарядили. Ордена, премии пошли, а народ, как был, так и остался в нищете.
   - Цыц, дед, - испуганно зашумела старуха. - Мухами что ли объелся? Не бачишь, чужой человек перед тобой сидит, может он вовсе и не учитель, а огент, настучит на тебя, куда следует - и поминай, как звали. Что я одна буду делать?
   - Да не агент он, по морде видно, - успокоил ее Панас. -У агентов рожа пышная, красная, как помидор, а этот худосочный, бледный. Учитель он - пустой человек. И потом, я никого и ничего не боюсь. Кому такой дряхлый старик как я нужен. Да я даже для тюрьмы не гож. Мне уж семьдесят скоро.
   Он терпеливо глотал мух, но одна, видимо, не проварилась, не туда попала, и он раскашлялся.
   - Иди кувадлой стукни пониже затылка, - пошутил дед, - и муха сразу проскочит.
  
   Вечером я пошел на работу в вечернюю школу, а когда вернулся - моя кушетка оказалась занята. На ней спал пьяный колхозный бригадир.
   - Звиняй, - сказала старуха, - твое лижко занято, а куда тебя положить - ума не приложу. Хиба в хлев. Там теперь коровы нет, пусто. Но ни подушки, ни какой дерюги у меня нет, хоть убей. Ну, шо робыть? Перекантуй как-нибудь. Мы с дедулей как наработаемся за день, хоть в болоте заснем, лишь бы голову приклонить. Так что давай. В яслях - солома есть, - чем не ночлег?
   Я переночевал в хлеву. И сон был хороший. " Еще немного и можно будет укладываться в свинарнике рядом с поросятами, они такие мирные, когда спят и такие горячие", с ужасом подумал я.
   На другой день вечером еще какое-то начальство приехало. Даже ясли в хлеву оказались заняты.
   - А где теперь мне ночевать? - спросил я деда Панаса.
   - А бис его знает? Видишь, начальство пожаловало. Где хошь - там ночуй. Ясли занял колхозный сторож.
   - Неужели я для вас хуже колхозного сторожа?
   - Ты - кто? Ты учитель. А вас учителей, как собак нерезаных. Брехуны вы все! У вас ни кола, ни двора. Кроме лживого языка - ну ничегошеньки нет. Какая тут грамотность нужна? Ковыряйся в грязи до пупа - вот тебе и вся грамотность. Пошли вы все к чертям собачьим, без вас раньше обходились, и хорошо было, а теперь учеными все становятся, работать не хотят. Я вот неграмотный, а водить трахтор умею. Так что катись-ка отселева ко всем чертям. Видите ли, яму суп с мухами не по душе. А знаешь, как в войну было? Да ежели бы я тоди поймал муху, я бы ее тут же схрумкал и благодарил судьбу, что вона мне послала такое добро. А сорок седьмой год помнишь? Да мы с Дусей мертвого ребенка кушали. До сих пор помню, какое мясце сладенькое. Так-то, милок. Чапай, как говорится, от нас, жилья тебе у нас больше нет.
   Я обратился к директору.
   - Хорошо, - сказал директор, - сегодня переночуете в сельском совете вместе со сторожем, а завтра я прикажу нашей уборщице Марченко Люсе, чтоб вас приняла к себе в дом. Она не посмеет поступить с вами так, как дед Демьян.
  34
  
   Тетя Люся, одинокая, маленькая, тщедушная женщина лет сорока жила в хибарке с двумя окнами и поселила учителя в темную каморку, куда раньше она складывала картошку, выращенную на собственном участке. Здесь был крохотный столик и старая деревянная, съеденная жучками, табуретка и высокое узкое окошечко ниже потолка.
   Сама тетя Люся работала уборщицей в нескольких местах, поэтому дома ее никогда не было. Я только ночевал в темной комнате, а днем строчил письма совей возлюбленной, сидя в комнате хозяйки за небольшим деревянным столиком, накрытым клеенкой.
   Началом дружбы с Люсей послужило то, что я, однажды, привез из города несколько килограмм картошки. Люся обрадовалась, схватила сырую картошку и сказала:
   - Как она пахнет, в носу щекочет. А там, в городе, много картошки, ты не бачив?
   - Полно, - ответил я, - бери, сколько хочешь, только денежки выкладывай.
   - Надо в город перебираться, там все есть. Наверно, коммунизм с города и начнется и только потом у нас начнет свирепствовать.
   - У вас своей картошки совсем нет? Вы ее не сажали?
   - А где посадишь? земельку по углы обрезали. А ежели на колхозном массиве посадишь - тебя посадят. Колхозникам легче: они что-то получают, а чего не хватает - украдут. Без воровства жить стало не возможно.
   - Это трудно назвать воровством, - сказал я. - Скорее у крестьян крадут, если не сказать грабят.
   - Я в четырех местах работаю, денежки водятся, а вот купить на них ничего не могу. В магазине только водка продается. Ты милок часто в город ездишь, вот и привози картошку, а я тебе денежки буду давать. Может, еще и помидор прихватишь, молока, сметаны баночку, и вместе зачнем питаться. Ты-то готовить умеешь? Я -бачишь- рано ухожу и поздно возвращаюсь: работы много. Дом без присмотра. И хозяйство есть. Две курочки у меня. Курей еще не отбирали. У меня целых пять яиц в запасе. А за картошку тебе спасибо.
  
   Вскоре тетю Люсю положили в больницу. Я остался один в маленьком доме. Сам себе готовил скудную пищу и кормил курей. Весь день у меня был свободный. Я строчил письма и посылал Люде в Москву до востребования и в который раз перечитывал скучную, если не сказать нудную пьесу Горького "На дне", "прелести" которой готовился преподнести ученикам одиннадцатого выпускного класса в вечерней школе.
   Первый урок начинался в семь часов вечера. В девятом классе много девушек. Это доярки. И шесть парней - трактористы, шофера. Ученики вяло рассаживались в классе, вытаскивали из внутренних карманов потертых пиджаков или засаленных комбинезонов вчетверо сложенную тетрадку, обломки карандашей и лениво принимались записывать тему урока.
   Я, не заглядывая в конспект, стал излагать материал так хорошо и эмоционально, что ученики вытянули головы. Но это длилось недолго. Уже через десять минут я заметил, что у подавляющего большинства слушателей опускаются веки, закрываются глаза, а кое-кто сопит, а затем и похрапывает.
   Я побледнел от обиды и злости и начал повышать голос. А когда и это не помогло, спросил у Лены Степаненко, единственной бодрствующей ученицы с довольно миловидным личиком, сидевшей на последней парте:
   - Я что - монотонно рассказываю? Почему все спят? Или вчера всю ночь гуляли?
   Лена, не поднимаясь, как это требуют правила в советской школе, ответила:
   - Мы каждую ночь гуляем. Только с трех ночи.
   - Как это с трех часов ночи?- удивился я.
   - В три часа мы начинаем доить коров, а заканчиваем в девять утра.
   - Мы тоже работаем от темна, до темна, - добавил тракторист, который довольно чутко спал до сих пор.
   - Но вы же не будете знать ничего. Какой смысл ходить в школу, тратить драгоценное время попусту?
   - Нам знания не нужны, нам аттестат нужен, - сказал какой-то парень. И тут все проснулись и захохотали. - Партия приказала всем дояркам и трактористам получить среднее образование, но никто у нас не спрашивал, нужно нам это или нет? Я и без аттестата могу трактор водить, так же как и Лена доить коров. Вы у нас новенький, еще порядков здешних не знаете.
   - Тогда мне нет смысла к вам приходить, не нужно к урокам готовиться, распинаться здесь перед вами. Вы спите и даже храпите у меня на уроке. Вы у всех учителей так?
   - А это ваше дело. Можете не готовиться. Хозяин - барин. Вы нам только оценочки не занижайте, да "н" в журнал не ставьте, а там делайте, что хотите, нам совершенно все равно, - сказала девушка, зевая и прикрывая свой ротик ладошкой.
   - Похрапите и вы вместе с нами на уроке, как это делает Юхимович, преподаватель истории и обществоведения.
   - А...
   Но тут прогремел звонок, он прервал тяжелую беседу учителя с учениками.
   "Я добьюсь своего в одиннадцатом классе, - решил я, направляясь в другой класс. - Я им это горьковское "дно" разберу по косточкам".
   Однако появление учителя в одиннадцатом классе не вызвало никакой реакции: ученики даже не встали. Учитель от обиды и растерянности засопел и, ни на кого не глядя, стал раскладывать свои бумажки и доставать классный журнал. В классе сидело шесть человек. Наконец, один молодой человек, интеллигентного вида, довольно прилично одетый, со стрижеными ногтями, сверкая холеным бритым лицом, сказал:
   - Учитель пришел. Давайте, сосредоточимся.
   Я собрал все свои силы и патетически стал излагать образы героев пьесы Горького "На дне". Но другой ученик, небольшого роста с рыжей шевелюрой впился в меня хитрыми, глубоко посажеными глазами и в тот самый момент, когда я, как мне казалось, достиг апогея в своем изложении и раскрытия глубины горьковского "дна", предательски вытянул руку.
   - Что случилось? - как бы мимоходом, спросил я, готовый продолжать свой рассказ.
   Ученик нагло встал и сказал:
   - Извините, но все, что вы рассказываете совершенно неинтересно. Расскажите что-нибудь другое. Расскажите об Есенине, например, о Ремарке, о Бунине.
   - А разве Горький, великий пролетарский писатель, вам не нравится?
   - Нет. Горький - бездарный писатель. Так же, как и Чернышевский. Горький - скучный писатель. Он хороший лизоблюд или лизозад. Ленину задницу лизал, но со Сталиным не поладил, и Сталин кокнул его, на тот свет отправил. Вы знаете что-нибудь об этом? Вы скажите, ну зачем нам нужна эта "ночлежка", если у нас тут свои "ночлежки" и истошные крики. Вон коров отобрали, землю отрезали по углы. Гуляй, братва: дома делать нечего и кушать тоже нечего, ну чем не "ночлежка" скажите, а? А, в общем, извините, а то получается, что я урок веду вместо вас, - сказал он и сел, демонстративно уткнувшись в газету.
   - Это правда, - сказал другой тракторист. - Мы в поле работаем за гроши. А чтобы как-то свести концы с концами вынуждены красть. Хотя трудно назвать это воровством. Мы берем свое, мы на земле работаем, неужели нам еще в город ездить картошку покупать?
   - Я придерживаюсь программы, -растерянно пробормотал я. - Не я составлял эту программу. Вы у тех, кто повыше спрашивайте.
   - Это понятно, - сказал парень, оказавшись зубным врачом.
   - Тогда будем считать, что мы Горького освоили, - сдался я.
   - Вот это другое дело. Мы надеемся, что вы станете нашим учителем, - сказали все хором.
   Однако я затаил некую злобу на самого себя и на своих профессоров и в свободный день отправился в город прямиком в университет, к профессору, доктору филологических наук Гаю, сухощавому, высокому старичку, который очень много знал. Студенты любили его за то, что он всегда говорил без бумажки, не заглядывал в конспект и, казалось, не выговорился бы в течение суток.
   Правда, логической последовательности в его лекциях не было: огромные знания не позволяли ему сосредоточиться на чем-то конкретном и излагать события последовательно. Даже конспектировать его лекции было невозможно и бессмысленно. И все же, лучшего преподавателя, чем профессор Гай, в университете не было.
   Я дождался большого перерыва и зашел к нему на кафедру.
   - Ты, почему на лекции не ходишь? Как будем сдавать русскую литературу? Ай-яй-яй, молодой человек! небось, влюбился до потери пульса? Может, выпускница, какая увела на свежий воздух? Ну-ка признавайся сейчас же!
   - Почти так, только без выпускницы; я сам ушел. Стипендию не дали, жить не на что, вот и пришлось идти работать.
   - А почему ко мне не пришел? ты же способный студент, разве так можно? Садись, пиши заявление на стипендию! Стипендия тебе будет, я лично пойду к ректору университета, пусть он выделяет из своего фонда, и давай на занятия. Сейчас же!
   - Огромное спасибо! Я с великим удовольствием вернусь, на учебу, но не могу так сразу бросить своих учеников. Кто им будет читать литературу, если я завтра вечером не вернусь туда? Надо хотя бы предупредить, по крайней мере. Это честнее. Я пришел спросить у вас, кто такой Бунин? Мне в школе такой вопрос задали ученики, а я пожал плечами.
   - Да, был такой писатель, он не так давно умер во Франции, там и похоронен. Но это буржуазный писатель, эмигрант, писатель, который не понял социалистической революции, и не принял ее. О Ленине отозвался в оскорбительной манере. Это его самая большая и непростительная ошибка. Этой фразы достаточно, чтоб считать его врагом народа. Творчество Бунина не представляет для нас никакого интереса. Это мелкие рассказики и стишки, ни о чем. Так белиберда всякая. Так им и скажите: белиберда.
   - А почитать его можно?
   - Вы его нигде не достанете, он изъят из библиотек. К тому же, в последние годы, он у нас не издавался и никогда издаваться не будет. Я как-то в молодости читал что-то, потом и забыл уж, и хорошо, голубчик, что забыл, а то я такой прямой, все могу сказать, что думаю, а это не всегда поощряется. И тебе это надо усвоить, непременно усвоить и придерживаться этого, помня хорошую пословицу: молчание золото, или еще лучше: язык мой - враг мой.
   - Очень жаль, профессор.
   - Вы бросьте мне это вольнодумство. Что значит жаль? Как он посмел так о Ленине отзываться, - ужас!
   Прогремел звонок, узкие и темные коридоры филфака опустели, профессор Гай положил мое заявление в стол и пошел на лекцию.
   - Срок вам одна неделя, - сказал он. - Смотрите, не подведите меня.
  
   Часть вторая
  1
  
   Изведав все прелести школьного учителя, я решил вернуться в университет. Еще три года впереди. Я больше никогда не буду студентом, и выбросить эти три года из своей жизни было бы величайший глупостью.
   Вооруженный этой спасительной мыслью, я вернулся в общежитие и тут же навестил Зинаиду Марковну Макарову, старушку, еще бодрую, еще любознательную и активную, которой я понравился в студенческом профилактории.
   - Если тебе будет трудно, если будешь в чем-то сомневаться, приходи ко мне, я буду рада тебя видеть, помогу тебе советом, - сказала она мне и дала маленькую записку, в которой значился ее домашний адрес. Уже солнце садилось, когда я вышел из своего общежития, подошел к трамвайной остановке, повернул налево и устремился вдоль трамвайной линии. Не доходя до Севастопольского парка, что красовался напротив, стоял одноэтажный особняк, огражденный забором. Над дверью калитки торчала кнопка звонка. Я остановился, осмотрелся. Во дворе горел свет, освещая вход в прихожую и калитку. Я нажал на кнопку звонка. Вскоре вышла Зинаида Макаровна, царской походкой подошла к калитке и повернула ключ.
   - Пришел все-таки. Ну, входи, я рада встрече.
   - Только сегодня вернулся из этой школы, будь она неладна и сразу...
   - Снимай обувь. Тапки сейчас подам, - сказала она, не вынимая сигарету изо рта.
   - Курите? не удалось бросить? А я вот, не балуюсь. Здоровье не то.
   - Да, ты сильный, волевой, как и положено мужчине. Поэтому я и ждала тебя. А коль пришел, оставайся у меня. Здесь тихо, уютно. Буду кормить. Что сама готовлю для себя, и тебе перепадет. Я нуждаюсь в сильном человеке, в мужчине...не в смысле постели, мне за шестьдесят, а так чтоб сильный человек был рядом. Может, ты добьешься того, что и я брошу курить. Половину этого дома занимает моя сестра Антонина Макаровна, у нее отдельный вход, мешать нам не будет. Хочешь, пропишу тебя у себя. У тебя будет городская прописка. Ты пока прописан в общежитии, но после окончания филфака вас всех, в том числе и тебя автоматически выпишут. Это значит, что ты будешь выписан из города и потеряешь право здесь жить и работать. Впрочем, давай, приготовлю легкий ужин. Ты, небось, голоден, как любой студент: он всегда голоден.
   Она стала возиться у газовой плиты, и вскоре диетический ужин был готов.
   - Зинаида Макаровна, а ваш муж..., извините за такой вопрос. Возможно, он у вас вызывает тяжелые воспоминания, но, мне хотелось бы знать, если возможно.
   - В Западной Германии он. Предал меня, сбежал. Я много лет встречалась с работниками КГБ. Кажется, они отстали от меня, их уже давно не было. А в чем я виновата? Я пострадавшая сторона. Иногда, в двенадцать ночи звонит мне, спрашивает, как дела. А что я могу сказать. Хорошо, отвечаю и вешаю трубку.
   Я обратил внимание на идеальную чистоту небольшой кухни, на чистые, как будто только что отстиранные полотенца, вытертые насухо вилки и ложки. Она расставила тарелки, ножи, вилки, ложки в определенном порядки, достала салфетки и стол стал похож на ресторанный столик. Ужин был без мясных блюд, но все было вкусно и оригинально - пальчики оближешь.
   - Будь моим помощником, идет? - сказала Зинаида Макаровна, когда ужин был закончен.
   - С удовольствием.
   - Я буду мыть, а ты вот эти полотенцем тщательно вытирай посуду и складывай в этот вот ящик.
   А зачем вытирать посуду, хотел я сказать, но промолчал, и мы приступили к мойке посуды после ужина.
   - Только вытирай все и хвост ложки и ручку ножа, чтоб нигде капельки не оставалось. На поверхности посуды собираются бактерии и всякая мелкая живность, которую мы не видим.
   Зинаида Макаровна смотрела на меня блестящими глазами, рассказывала много всяких историй. Ей надо было выговориться, нужна была живая душа. С сестрой у нее не сложились отношения, хотя встречались каждый день, но Зинаида Макаровна была всегда холодной по отношению к старшей сестре, тяготилась ее присутствием, хотя разговоры с самой собой ей уже давно надоели.
   Уже прошло восемнадцать лет, как она осталась одна и тоска по противоположному полу все более и более давила на ее психику. Вот почему я оказался для нее находкой.
   Я ночевал в роскошной кровати, у меня был завтрак, обед и ужин, я занимался в тишине и одиночестве, Зинаида Макаровна старалась не мешать, но вскоре наша дружба дала трещину. Зинаида Макаровна стала ограничивать мою свободу, требуя, чтоб я занимался и вечерами и никуда не отлучался за исключением занятий. А напротив, через трамвайную линию общежитие медицинского института, а там Афродит море, одна другой лучше. Запрет посетить танцульки в общежитии медиков стал тяготить меня. Мы не ссорились. Только однажды, возвращаясь из учебного корпуса, после лекций, я миновал одну остановку и вышел на остановке "Университетская" у своего общежития, оставив свою благодетельницу один на один со своей старостью и беспросветным одиночеством.
  
  2
  
   У невезучих, обездоленных и нищих тоже бывают просветы, и они считают это за благоденствие, за счастье. Когда я вернулся на учебу и снова стал полноправным студентом, мне стало везти. Это было великим благом. Декан филфака Шадура Вера Александровна сдержала свое слово: назначила стипендию блудному студенту и выделила койко-место в общежитии на следующий учебный год.
   Я был до того рад, что стал обходить знакомые аудитории, такие крохотные, неуютные со старыми окнами, за которыми по-прежнему грохотал трамвай, но они теперь казались такими милыми, теплыми, отдающими знаниями и чем-то вообще таким, от чего грех отказаться в молодости. И студенческое общежитие мне казалось уютным домом. И три года впереди. Три года не целая жизнь, но и не три дня, не три недели и не три месяца. Три года -- это целая полоса в жизни молодого человека. У меня все еще кровоточила глубокая душевная рана, и эту рану я мог залечить только здесь.
   Красивый город на Днепре с городской библиотекой, великолепными парками, пляжами, многочисленными высшими учебными заведениями, и ты частичка этого богатого мира, участник этого процесса, своего рода микро величина, получающая радость от созерцания и приобщения к этому окружающему тебя миру. Университетские аудитории, прекрасное общежитие и находившийся почти рядом Ботанический сад это места, где я чувствовал себя как грешник, попавший в рай. Никто так часто не посещал Ботанический сад, как я. В будущем тут построят огромный учебный корпус, но это будет тогда, когда судьба уведет меня за тысячу километров от Ботанического сада.
   Улучшилось материальное положение. Стипендия теперь составляла не восемнадцать, а сорок рублей в месяц. Кроме того, мне удалось устроиться дежурным в цех морозильников в ночную смену, где платили шестьдесят рублей в месяц, правда, мне оставалось лишь тридцать, остальные пришлось отдавать начальнику цеха.
   Первое полугодие прошло быстро. Я, как и раньше, знакомился с девушками, но уже был крайне разборчив.
   На курсе среди маленького женского монастыря было шесть девушек, поступивших в университет сразу после окончания средней школы. Это были дети зажиточных родителей, они хорошо одевались, стипендию не получали и с нами, пролетариями не общались, держались особняком. Внешностью не блестели, но гонор у них был выше крыши. Я общался с ними крайне редко. Из этой небольшой аристократической группы выделялась, прежде всего внешностью Тамара Зеленская. Она подружилась с однокурсником Анатолием Липовским и впоследствии вышла за него замуж. И не зря. Толик, еще будучи студентом, носил партийный билет в кармане, а потому входил в партком университета, а после его окончания, устроился в райком партии и курировал все высшие учебные заведения города. Толик был наш -- пролетарий. Мы же остальные, как только окончился срок учебы, были выброшены на произвол судьбы. Наверняка многие выпускницы, после года работы по направлению, возвращались в город и устраивались, кто, как мог, в основном продавщицами мороженого, либо пива в пивных будках.
  
  
   Во второй половине февраля, благодаря дружеским отношениям с Толиком, мне выделили путевку сроком на двенадцать дней в студенческий дом отдыха города Верхнеднепровска. Здесь отдыхали одни студенты из разных вузов города, но больше всего из горного института. А в горном институте одни парни. Но один номер на пять койко-мест занимали девушки, студентки горного. Как они попали на мужские специальности, я не знал и не задавался этим вопросом. По всей видимости, это были дочери начальников крупных шахт города Донецка. Студенты горного института жили как короли. У них была высокая стипендия, им ежемесячно высылали родители крупные суммы, поэтому учеба в институте в течение пяти лет считалась прекрасным курортом. Здесь воздух был чист, вода была хороша по сравнению с Донецком. Толик, с которым я жил в одном номере, был хорошо одет, украшал столик многочисленными бутылками разных марок коньяка, винами и многочисленными закусками. В столовой довольно хорошо кормили, но Толик редко заходил обедать, а на ужин вовсе не являлся.
   Из представительниц слабого пола самая коммуникабельная студентка Тамара запросто познакомилась со мной и тут же пригласила меня к себе в номер в качестве гостя. Должно быть, ей надоели однокурсники, будущие мастера шахт, которые все время глушили водку, плохо посещали лекции и не прекращали гудеть в своих комнатах.
   Я явился без презента, но Тамара не придала этому значения. Она тут же достала бутылку водки, но я замахал руками и сказал, что если она будет настаивать, я тут же сбегу.
   -- Чудно, мужик и не употребляет. Ты того, не болен, случайно? может у тебя язва желудка, тогда другое дело. А может, чахоточный, что-то у тебя подозрительный румянец. Он, правда, несколько украшает твою мордашку, но в тоже время..., как тебе сказать? давай тяпнем, а? по пять грамм, не более того.
   Я кивнул головой в знак согласия, но Тамара налила стакан до верха.
   - За знакомство, произнесла она и выпила до дна, как сладкую воду.
   Я пригубил и раскашлялся.
   - Притворяешься? или действительно того...не употребляешь. Первый раз вижу мужика, который не употребляет. Чудно как-то. Ну что ж, это похвально. Тебя следует захомутать и женить на себе. По крайней мере с тобой будет спокойно. А что касается меня, я быстро с этим покончу. Честно говоря, мы, бабы, а нас пять человек на курсе, уже устали от дебошей, что устраивают нам наши однокурсники. Ты откуда? небось медик.
   - Хуже, - сказал я, - я филолог.
   - Значит стихоплет. Совсем хорошо. Будешь стихи сочинять в мою честь.
   Тамара то ли шутила, то ли в ее словах была доля правды, но я все больше вглядывался в ее личико, но его конструкция меня не удовлетворяла. Фигура хороша, а вот личиком не вышла: природа поскупилась и от этого Тамара страдала, это было видно, глядя на ее страдальческое личико. С лица воду не пить, подумал я и стал улыбаться. Возможно, все было бы хорошо, если бы в этот момент с шумом не открылась дверь настежь и не вошла ее подружка, которая тут же начала снимать лыжные ботинки в комнате. На ней был дорогой лыжный костюм, белая вязаная шапка и белый шарф, обмотанный вокруг шеи. Она пылала здоровым румянцем и необыкновенной, неземной красотой.
   -- Люда, познакомься, это мой гость, студент университета, филолог, должно быть поэт, -- сказала Тамара. - Не употребляет, это уже проверено.
   -- Людмила Скрепниченко, а точнее Скрипка -- скрип--скрип, - произнесла Люда весело хихикая и обнажая ровные белоснежные зубы.
   Она сбросила с себя свитер, осталась в белоснежной кофточке и сказала:
   -- Пить хочу. Давайте, ударим по чаю. Томочка, у тебя есть чай?
   -- Я могу открыть только бутылку.
   Мне стало трудно дышать, глаза сами по себе прилипли к божественному личику Люды, скользили по ее прелестной фигуре, она один раз на меня устремила свой сияющий глаз, я тут же опустил глаза и покраснел до корней волос. Тем не менее, я продолжал понимать, это было совсем нехорошо: гость Тамары, как только вошла Люда, забыл о ней и уставился на ее подругу, как на изображение девы Марии. Но я ничего не мог с собой поделать. Однако к чести Тамары, она не обиделась и когда Люда стала рыться в шкафу, тихо спросила:
   -- Ты что, втюрился? Ну, ты даешь! Так сразу... но это хорошо, что сразу, это можно простить.
   - Ты о чем, Тамила?
   - Люда, мой гость - твой гость. Ты его отобрала у меня. Как всегда: мой парень - твой парень, стоит тебе только появиться. Что мне делать с тобой не знаю?
   Люда как бы застыла на месте. Ее взгляд осуждающе посмотрел в мою сторону.
   -- Я, пожалуй, пойду, -- сказал я и выскочил из номера. Я уже весь горел, одежда стала на мне влажной, ноги куда-то несли, я миновал свой спальный корпус и очнулся только, когда оказался на пустыре.
   Я вернулся к себе в номер, обнаружил, что Толика нет, и обрадовался. Большое занавешенное окно укрывало меня от реального мира, но я сдвинул занавеску и увидел окно в корпусе напротив. За этим окном скрывалась моя божественная Афродита. Что она думает обо мне? Она, конечно, поняла, что запустила в мое сердце ядовитую стрелу, и оно будет колотиться до тех пор, пока не выпрыгнет из груди.
   Я схватил ручку, тетрадь и стал записывать стихи, посвященные ей. Это были куплеты в стиле Петрарки. Получаются эти куплеты хорошими или плохими, я не думал, я выражал в них свои путаные чувства и потому они, эти куплеты, были путаные, хотя Люда их прекрасно понимала. Сочинение стихов уберегало меня от непредсказуемых поступков, ведь находясь в состоянии психического возбуждения, я мог натворить беды. И вдобавок, стихи сами ложились на бумагу, я только записывал их.
   О том, что Люда божество, мне шептали высшие силы. Сама судьба уготовала мне встречу с ней. Я готов с нее пыль сдувать, стирать ее рубашку, мыть полы, трудиться в три смены, чтоб она ни в чем не нуждалась. А силы, которые мне потребуются, будет давать мне она, без каких-либо усилий. Одно ее присутствие - бальзам на душу. Мне казалось, что я ее давно знаю, давно в нее влюблен и что она... ангел, сошедший с небес. Она не может ответить мне взаимностью. Да это не так важно. Главное, что она есть. Надо быть эгоистом, чтобы чего-то требовать. Такую красоту нельзя трогать. Достаточно дотронуться до лепестка розы, как этот лепесток начинает чернеть, вянуть. Этого просто не может быть! Красота, как субстанция слишком дорого стоит, и духовное богатство в данном случае - нечто заоблачное, а заоблачное невозможно предложить Люде - смеяться будет.
   Исписав три страницы и запечатав содержимое в конверт, я стрелой помчался к Тамаре, постучал в дверь ее номера, и когда она вышла, отдал ей письмо.
   -- Это мне?
   -- Нет, Люде. Передай ей, пожалуйста. Обещай, что передашь.
   - Передам, но мог бы зайти и сам сказать ей, признаться в том, что она...заткнула тебя за пояс, как только появилась, - сказала она и скупо улыбнулась. Она тут же закрыла дверь на ключ, я слышал как щелкнул замок дважды. Они конечно же с Людой будут читать мои стихи, посвященные Люде.
   -- Поздравляю, -- сказала Тамара своей подруге. -- Стихов нам еще никто не посвящал. Ты, Люда, далеко пойдешь.
   -- Мне стихи не нравятся, я равнодушна к ним вообще, -- произнесла Люда, усаживаясь на кровать, чтобы послушать Тамару, тут же принявшуюся читать послания.
   -- Это неважно. Важно то, что тебя так оценили, я признаться, завидую тебе. Ты просто счастливчик. Надо только узнать, издан у него хоть один сборник в Москве. Я спрошу у него. Помнишь, Рождественский приезжал из Москвы со своей женой кикиморой и читал нам свои стихи? Так и твой поэт улепетнет в Москву и тебя с собой потащит.
   - Меня главный инженер ждет в Донецке, не забывай об этом. А поэты... их общество кормит, а если этот поэт неизвестный, то его должна кормить жена. Ты мне это прочишь?
   - Люда, не будь такой практичной букой. Подружиться с поэтом, еще не значит выйти за него замуж. Если бы я была на твоем месте, я бы поступила совершенно иначе.
   - Посмотрим. Сейчас что-то решать еще рано. Мне надо самой в себе разобраться. Он конечно симпатичный парень, ничего не скажешь, но уж больно худой и одежда на нем плебейская. Видать родители работяги, либо в колхозе коням хвосты крутят. Если это так и если об этом узнает моя матушка, мне несдобровать. Ты понимаешь это?
   - Я все понимаю, но есть что-то высшее и это не измеришь никакими материальными благами.
  
  2
  
   В тот вечер, после ужина, в клубе около восьми вечера начались танцы. Люда с Тамарой появились позже остальных. Люда была в роскошном вечернем платье, она прямо светилась, Тамара, которая вилась возле нее, оттеняла ее красоту. Тамара все время что-то ей нашептывала, улыбалась и даже жестикулировала, а Люда застыла как статуя на одном месте, величественно куда-то глядела, никого конкретно не одаривая своим божественным взглядом, лишь изредка кивала головой в знак согласия со своей подругой. Ее сразу же окружила толпа поклонников. Но Люда казалась неприступной крепостью. Разочарованные кавалеры незаметно, но постепенно уходили, дабы пригласить на танец более земную девушку. Я не решался подойти, пригласить на вальс, да это было бы бесполезно. Я довольствовался созерцанием прекрасного облика Люды. Меня снова стали спасать наивные мысли, что Люда, пусть не мои руки, а чьи-то обнимают ее стан в танце, но все же она существует, дышит со мной одним воздухом, находится в том же помещении, слушает ту же музыку.
   Мой взгляд случайно упал на Тамару, которая так же стояла без дела у противоположной стены, ее почему-то никто не пригласил на танец. Тамара не спускала с меня глаз. Ее взгляд был осуждающим, он как бы говорил: что ж ты, олух царя небесного не подходишь к Люде, не приглашаешь ее? Она же ждет тебя, а то, что она не удостаивает тебя взглядом, так это так и положено: красавицы так и ведут себя, они смотрят в никуда, поверх голов кавалеров, даже если эти кавалеры и немножечко нравятся им. К тому же мы, бабы, любим кочевряжиться, мы хотим, чтоб за нами ухаживали, добивались нашей любви даже на виду у всех, кто нас окружает.
   Танец кончился, это кончился уже третий, а может и четвертый танец, Тамара не выдержала, подскочила ко мне, схватила за руку и поволокла к Люде.
   -- Следующий танец ваш, вы поняли меня? -- сказала она, обращаясь к нам обоим. -- Вот музыка начинается, давай, тащи ее в центр зала, пусть все видят. Люда кивнула головой в знак согласия, молча подала мне левую руку, а правую положила на плечо. Я взял ее за талию дрожащей рукой и мы стали танцевать танго. Она по-прежнему высоко несла голову и смотрела, Бог знает куда, только не на своего кавалера и молчала, в рот воды набрав.
   -- Люда, - сказал я не своим голосом, чтобы что-то сказать, - о стихах ни слова, я вам еще завтра принесу.
   Я тут же почувствовал, что сказал непростительную глупость.
   -- Как вам будет угодно, -- произнесла она равнодушно, голосом графини девятнадцатого века; при этом ее личико оставалось таким же спокойным и безразличным. От нее повеяло холодком и безразличием, чем-то отталкивающим и притягательным одновременно, короче это было ни да, ни нет, понимай, как хочешь. Я понимал, что надо сказать что-то еще, но язык присох к небу, а мозг был просто парализован и мог выдать только очередную непростительную глупость.
   " У нас нет ритма, нет согласованности даже в танце, -- пришла на ум дурная мысль. -- Мы не сочетаемся, скорее бы кончился этот танец. До чего обжигает ее красота, нет, нет, мне надо выколоть глаза, чтобы не видеть ее божественного лица". Я хотел произнести еще одну глупую фразу, типа "какой сегодня хороший вечер", но музыка прервалась, и Люда тут же освободилась и направилась к тому месту, где она стояла, к толпе осмелевших, ожидающих ее кавалеров.
   Больше я не подходил к ней в этот вечер, да и ни к кому не подходил. Потом, гораздо позже меня пригласила Тамара, она щебетала как сорока, и у меня язык развязался, но о Люде почему-то не было сказано ни слова.
   -- Приходи завтра к нам, мы пригласим тебя в лыжный поход, ты катаешься на лыжах? Она тоже будет и вы наперегонки с ней, кто кого, как ты думаешь?
   -- Едва ли. У меня будет бессонная ночь...
   -- Бедный мой мальчик. До чего же мы, бабы, бываем жестоки. Да я бы, будь я на ее месте..., короче я за нее возьмусь, потерпи немного.
  
  3
  
   К утру следующего дня было готово около шести стихотворений -- крик души, но страдающие ритмом, размером и логической целостностью: я был поэтом в душе, обладал страстной поэтической душой и сердцем, но не обладал талантом. Бог не наградил меня поэтическим даром. А я, наивный, не знал и не признавал этого.
   Утром, как только кончился завтрак, я со свертком в руках стоял под дверью номера, в котором жила Люда. На стук, как обычно, вышла Тамара.
   -- Ну что, поэт, поэма готова? -- спросила она, радостно улыбаясь, словно стихи адресовались ей, а не Людмиле.
   Я сунул ей сверток в протянутую руку и убежал, дыша полной грудью, будто сбросил тяжелый груз с плеч.
   -- Кто это был? -- спросила Люда, стоя у рукомойника с зубной щеткой в руке.
   -- Поэт, кто же еще, -- сказала Тамара, -- принес свежие стихи, иди, почитаем.
   -- Подожди, зубы почищу, -- равнодушно произнесла Люда, наклоняясь над рукомойником.
   -- Ты деревяшка и бездушная холодная красотка: ей стихи посвящают, а она ведет себя, как сонная муха -- не мычит, не телится, эх ты, а еще дочь начальника шахты. Избаловали тебя родители, -- озлилась Тамара, швыряя сверток со стихами на кровать.
   -- Ну, будет тебе, -- стала огрызаться Люда. -- Какая есть, такая есть, что теперь делать. Забирай себе этого поэта, он мне не нравится. Мы как, нам надо, чтоб мужик влил в себя два три стакана православной, обнял, сжал так, чтоб косточки трещали, и впился в губы, несмотря на то, хочешь ты этого или нет. А твой поэт, он как девушка в тринадцать лет, слишком робкий, -- как с ним быть, за пазухой его носить что ли? А потом, не я должна его завоевывать, а он меня. Подскажи ему это. И если у него получится, может я и сдамся в качестве эксперимента. Мордашка у него ничего, одет только, как плебей. Мой папа на порог такого не пустит, ты ведь хорошо знаешь его.
   -- В чем-то ты права, -- согласилась Тамара, -- но...ты сама видишь, он необычный парень, а вдруг через пару лет, он станет знаменитым, как Евтушенко или Рождественский. И...самое главное, тебе кто-нибудь стихи посвящал? Мы с тобой от наших кавалеров один мат слышали, а больше ничего. Шахтеры народ грубый, не только дышит, но и мыслит углем. Вон мой кавалер Толик: не просыхает. Я бы его с превеликим удовольствием поменяла на такого парня, как он.
   -- Ну и поменяй, в чем дело?
   -- Да, если бы ты не помешала.
   -- Ну, хорошо, прочти, что там написано, а потом поедем кататься на лыжах. К тому же, пусть помучается: чем больше мук, тем значительнее творчество. Я так веду себя в его же интересах.
  
   Я вернулся в свой номер. Как раз Толя заканчивал первую бутылку.
   -- Ну что, Ромео, давай налью. Ты не смотри на этих сучек, они всегда выкобениваются, а потом сами же слезы льют. Вот увидишь, твоя Людочка сама к тебе приедет в общагу, чтоб ты ее всю ощупал, а потом добрался до того места, откуда у нее ноги растут. Моя Тамара точно так же вела себя поначалу, а потом, как я однажды, будучи под мухой, порвал на ней все, в том числе и то, что прикрывало ее запретное место, как отшворил, так она потомычки сама стала за мной бегать. То же самое тебе надо проделать и с Людой. Подумаешь: дочка начальника шахты.
   -- Толя, давай не будем. Люда -- святая девушка.
   -- Святая? Ты говоришь: святая? Эх ты, голова --два уха. Вот женишься на ней, тогда узнаешь. Я ничего говорить не буду, у тебя глаза есть, интуиция есть и должно быть опыт.
   -- Я никогда на ней не женюсь.
   -- Почему это? ты же без ума от нее, это все наши ребята знают. Они бы тебе накостыляли, но жалеют тебя, да и Люда, несмотря на ее красоту, ни для кого кроме тебя не интересна. Уж больно нос задирает. Мамкина дочка, эдакая принцесса. А мы народ простой: взял, раздел, трахнул и был таков. А эта...
   -- Толя, прекратим этот разговор, -- сказал я, пригубливая стакан. -- Я, правда, вижу только внешнюю оболочку, это я признаю, но, знаешь, не мешай мне наслаждаться тем, что я вижу. Может мне этого достаточно.
   -- Ну, тогда как знаешь.
   Я поблагодарил Толика за угощение, набросил на плечи старое пальтишко и шапку-ушанку из кроличьего меха и отправился на прогулку. От дома отдыха шла укатанная лыжня, освещенная ярким февральским солнцем. Поскольку февраль -- месяц пурги и метелей, яркое солнце, как приветливая улыбка любимой девушки, а я без лыж направился утоптанной лыжней далеко в безлюдные, тихие, освещенные солнцем поля. Любовался природой, дарованной Богом и сочинял стихи в честь Люды, своей молчаливой, замкнутой пассии. Она всколыхнула мое скорбное спящее сердце, за это был ей бесконечно благодарен. Неважно, что она не ответила страстью на мою страсть, может быть это и лучше, ибо что было бы, если бы она выразила готовность отдать свое сердце.
   Влюбленные не знают, что любовь, основанная на одних чувствах, похожа на клок сухого сена, -- поднеси спичку, и оно испепелится в мгновение ока.
   "Ты единственная девушка на свете, без которой жить я не смогу" -- шептал я и удивлялся этой строке. А как же Алла Силлинг, так похожа на индианку? А Люба, медичка, что живет сейчас в общежитии транспортного института, а киевлянка Светлана Мухина, которая каждый день присылает письма, а Людочка Грибанова из Ярославля? И список этот может быть продолжен. " Я же недавно ездил в Запорожье к невесте Наде, ночевал у нее и даже в щеку не поцеловал, чтоб не показаться слишком навязчивым. Ниночка Роговая, что живет в соседнем общежитии физиков ничуть не хуже Люды Скрипниченко, которая меня сейчас поработила. Нет, надо вырываться из отточенных когтей".
   Эти мысли прервала Люда: она показалась неожиданно, вынырнула из небольшой рощи, стала стремительно приближаться, узнала меня, но промчалась мимо, не оглядываясь. Это было доказательством того, что я для нее решительно ничего не значу. Могла же она притормозить хотя бы и спросить, почему я пешком, а не на лыжах.
   -- Ну и Бог с тобой, насилу мил не будешь. Скорее бы кончилось это все, -- произнес я, глядя в небо.
   Прошло не так много времени, и Люда снова прошмыгнула мимо, притом она сказала:
   -- Догоняйте, ну что же вы?!
   Эти слова полоснули меня как струя холодной воды в дикую жару безводья. Я побежал вслед за лыжницей, но вскоре понял, что бежать глупо, она уже была далеко и больше не повернула головы хотя бы вполоборота.
   Я шел долго вслед за ней, но больше не видел ее. Встретились какие-то мальчишки из хутора, спросили, где его лыжи, а потом требовали закурить.
   -- Вы тетю встречали? -- спросил я у мальчиков.
   -- Встречали, она чуть не сбила нас, я ей кукиш показал.
   -- Я послал ее на три буквы, -- с гордостью произнес второй мальчишка.
   -- Это нехорошо, -- с укором произнес я.
   -- А чаво она мчится, аки сук голодный?
   -- Сука, -- добавил второй мальчишка и оба захохотали.
  
  
  4
  
   Две недели прошли, разбушевавшийся в душе костер немного поутих, срок путевки закончился, и мы все разбрелись по домам. Я вернулся в свое общежитие на Университетскую во второй половине февраля. В один из воскресных дней, когда в комнате никого не было, в дверь постучали. Я оставил раскрытый том Байрона и пошел открывать входную дверь. На пороге стояли Тамара с Людой.
   -- Ну вот, навестили бедного студента, -- сказал я, снимая пальто с плеч Тамары, а потом и Люды. -- Я очень рад. Право, не знаю, чем угостить вас, все так неожиданно. Вот, если хотите, послушаем Генделя, Баха, у меня много пластинок и проигрыватель есть. Будете слушать?
   -- Что ж! давай, на безрыбье и рак рыба, -- сказала Тамара, усаживаясь на кровать и сажая рядом с собой Люду. -- Лучше было бы по сто грамм.
   -- Да ты что? какие сто грамм? мы-то не алкаши, -- возмутилась Люда.
   -- Ну да, если бы он налил, ты бы не отказалась, я тебя хорошо знаю.
   -- Тамара большая шутница, -- сказал я, доставая пластинку с музыкой Баха. -- Мы, филологи, думаем и не только думаем, но и утверждаем, что духовная пища на первом месте, а потом все остальное. Я могу, если вы возражать не будете, приготовить чай, но к чаю ничегошеньки нет.
   Тамара вытащила две двадцатипятирублевые бумажки, положила на стол и сказала:
   -- Мы горняки немного богаче вас филологов. Сходи в магазин, возьми не только керосину, но и закуску.
   -- Да что вы, как можно, вы у меня в гостях, а не я у вас.
   -- Иди, иди. Твоя невеста Люда гораздо богаче меня. Она получает не только стипендию от производства в размере сто двадцать рубликов, но ей присылает еще столько же и папочка, он у нее начальник шахты. Если суммировать все, у нее двойная ставка инженера. Перевелся бы в наш институт.
   Люда впервые посмотрела на меня добрыми, чуть улыбчивыми глазами и произнесла:
   - Я не возражаю.
   - Завтра же перевожусь, - произнес я и побежал в магазин, набрал всего так много, что с трудом приволок в комнату. Правда, не хватало рюмок, вилок, ножей, сковородок -- нищета сказывалась и в этом. Гости не слушали Баха: Тамара готовила стол, а Люда стала у окна и с какой-то тоской смотрела вдаль. Как и в доме отдыха, она говорила мало, казалась замкнутой, будто чем-то недовольной. Я внутренне протестовал, но выразить этот протест не решался.
   За столом, после первой рюмки разрумянилась, немного повеселела и завела какой-то разговор с Тамарой на отвлеченную тему. Я, как мне казалось, по-прежнему для нее не существовал. Вскоре Тамара поняла, что Люда ведет себя несколько неадекватно и чтобы как-то исправить ситуацию, сказала:
   -- А теперь мы могли бы послушать стихи, ведь мы с Людой ради этого и направились к тебе в гости, хоть и знали, что незваный гость хуже татарина. Есть у тебя что-нибудь новенькое?
   -- Я плохо читаю стихи, -- сказал я. -- К тому же Люда стихов не любит, не так ли моя королева, гордая и недоступная как скала.
   -- Откуда вам это известно? Может я стихи..., ну, как сказать, в детстве я их очень любила и даже знала наизусть стихотворение Пушкина "К морю". Так что я была бы не против, если бы вы прочитали что-нибудь, посвященное мне.
   -- Я с удовольствием это сделаю тогда, когда вы придете ко мне одна, без своей подруги. Дело в том, что стихи, посвященные вам, слишком интимны и я пока не хочу, чтоб их кто-то слышал еще, кроме вас.
   -- Да, я наверно смогла бы уже и одна прийти, как ты думаешь, Томочка?
   -- Я бы на твоем месте давно уже здесь поселилась рядом с поэтом, который тебя так любит.
   -- Ну что ты, как можно говорить такие вещи? Впрочем, мне уже пора. Надо браться за курсовую, ты, если хочешь, можешь остаться, - сказала Люда Тамаре.
   -- Брось ты, какая тебе курсовая? Отдай этому Нестеренко сотню другую, он сам ее напишет от твоего имени.
   -- У Люды, должно быть, есть другие мотивы, коль она так торопится, -- сказал я, напуская на себя веселую улыбку.
   Люда, не сказа ни слова, поднялась с места, подошла к тому месту, где висело ее пальто на металлическом крючке и начала одеваться.
   -- Гм, непоседа, -- произнесла Тамара.
   Я провожал гостей до трамвайной остановки.
   -- Айда с нами! -- предложила Тамара. -- Что будешь один делать? Скучно, ведь, правда?
   -- Я хочу, чтоб такое предложение внесла Люда, тогда я побегу вслед за трамваем.
   -- Я приду к вам в следующее воскресение, -- произнесла Люда, будто делала великую милость своему обожателю.
   -- Приходите, я ...очень долго ждать, произнес я как-то виновато, будто передо мной стояла неземная девушка.
   Эта неделя была действительно тяжелой: дни превратились в месяцы, а неделя казалась годом. Я никак не мог понять, зачем она хочет приехать ко мне в общежитие, что она хочет мне сказать, если я ей как кавалер, как друг не подхожу ни по каким параметрам. "Может, я чего не понимаю, может у нее внутри что-то проснулось, возможно, она думает, что я всю жизнь ее буду боготворить, и ради этого идет на какие-то уступки. А ведь это действительно так".
   Эти мысли вселяли в меня надежду, они несли мне рай в золотых кандалах. Я себе никогда принадлежать не буду, свое я придется отдать ей, моей возлюбленной, моему божеству.
   Как только мои сокурсники начали покидать общежитие и разъезжаться по домам, я приступил к уборке комнаты. Я занимался этим в субботу во второй половине дня и в воскресение утром вплоть до ее прихода. В чистой, убранной до блеска комнате, гремела музыка Баха, Моцарта, Генделя.
   И вот робкий стук в дверь, на пороге ангел в женском образе.
   -- Люда, я..., я приготовлю суп, нет не суп, а...а чай. Будете ли вы чай? Без конфет конечно. Стипендия только через неделю, вот если пожалуете в следующее воскресение, будут и конфеты и даже вино. Садитесь поудобнее, прямо на кроватку. Ах, пальто вы не сняли, что ж вы в пальто? У меня здесь тепло, батареи горячие. Топят хорошо, говорят по распоряжению самого Хрущева.
   -- Да я ненадолго. У меня курсовая не готова, а я расхаживаю по гостям, нехорошо как-то. Если бы не давала обещания, то и не приехала бы. Я уже пожалела, что пообещала...
   -- Что ж! -- произнес я. -- Ваше обещание, вы захотели и дали его, но так как оно ваше, то вы могли взять его обратно: хочу -- даю, хочу - беру обратно.
   -- Ах, да, как же я не знала этого, вот голова два уха. Но теперь уже ничего не изменишь. К тому же нам надо поговорить, расставить, как говорится все точки над "и". Вы..., ты мне скажи честно, сколько сборников стихов ты уже издал, ну скажем в центральном издательстве? И...и что, гонораров тебе никаких не платят? Ты так скромно одет, что нам с Тамилой тебя даже жалко. Ведь если решаться на что-то более существенное, чем посиделки, да поедание глазами друг друга, то...должна быть какая-то база, так сказать фундамент. Без фундамента здание, я имею в виду более близкие отношения, если хочешь, можешь это назвать семьей, не построишь, не правда ли, мой скромный влюбленный поэт? Мы с Тамилой много раз обсуждали эту проблему и...и сначала она мне упорно твердила: с милым рай и в шалаше, но это гнилая теория, я ей так прямо и сказала, она верна, если этот шалаш на лугу, среди цветов и рядом бассейн, а в бассейне охлаждаются бутылки с шампанским. Да, да с шампанским. Ты должен знать, что красота дорого стоит. Мои однокурсники все до одного дебилы, они не понимают этого, вот почему я особняком, вот почему я все время молчу. И с тобой я до сих пор молчала, хотя где-то в глубине души понимала, что ты это понимаешь. Меня так воспитали. Если бы, скажем, я привела в дом какого-нибудь голяка, -- я не тебя имею в виду, разумеется, так вот если бы какой голяк приплелся вслед за мной в наш дом, моя матушка... с ней была бы истерика, не обошлось бы без вызова врача. А потом мне сказала бы просто и холодно: уходи, не желаю тебя видеть. Ты не думай, я не имела тебя в виду. Ты что плачешь, бедный мой поэт? Ты не издал ни одного сборника своих стихов, и перспективы у тебя никакой нет? Я так и знала. Но...ничего не говори Тамаре, я ее называю Тамилой, она начнет укорять, надоела она мне. -- Люда приблизилась, обхватила мою голову своими нежными ладошками, прижала к груди. -- Ну, будь мужчиной, возьми себя в руки. Знаешь, из всякого безвыходного положения есть как минимум два выхода. Это утверждает мой отец. Если ты так любишь и не можешь без меня жить, потерпи немного. Как только закончится моя учеба, я вернусь в свой Донецк, выйду замуж за главного инженера и в первый же год брачных отношений, попрошу путевку на юг. Как только эта путевка окажется в моих руках, я даю тебе телеграмму, и ты приедешь. Ко мне приедешь, понял? Мы будем день и ночь кувыркаться, а когда устанем, и у нас появится свободное время, ты станешь сочинять стихи в мою честь. Идет? Ты мне тоже нравишься, у тебя такая симпатичная мордашка, просто прелесть. Тамила мне все время твердит об этом. Вы могли бы пожениться, и ты был бы моим любовником. Ну, как? А пока я не могу ответить на твои чувства. Не осуждай меня, и пока останемся друзьями. Иди, умой личико и будь умницей, хорошо?
   Я подошел к умывальнику, умыл лицо и вытер его сухим полотенцем. В это время я почувствовал прилив сил, стал легко дышать и даже веселое настроение охватило мою душу и сердце. Я стал улыбаться. Даже гостя этому удивилась. Что-то невидимое, незнаемое овладело моим беспокойным существом. Должно быть судьба - тайна нашей души, нашего бытия. Судьба - Божий дар, Божий дух. Она есть у каждого, у грешника и праведника, у умного и глупого, образованного и темного. Никому неведома, она ведет каждого к его вершине или падению, и сопротивляться ей как смерти, бесполезно. Моя судьба и сейчас мне ничего не сказала, хотя было что сказать. Моя подруга жизни, с которой я прожил не один десяток лет в счастливом браке, училась в это время в шестом классе, и ей было всего двенадцать лет. Она жила в другом городе за полторы тысячи километров от моего общежития, в котором сейчас мы общались с Людой. А Люду ждала тяжелая трагическая судьба. Об этой судьбе подробно рассказано в романе "Нравы новых русских".
   Я сел напротив Люды, как-то странно улыбнулся и сказал:
   -- Люда, ты....немного засиделась, по тебе плачет курсовая, а я постараюсь все это переварить, принять к сведению. Действительно, я не издал ни одного стихотворения в прессе, да и перспективы такой нет. Я только воображаю, что я поэт, на самом деле Бог не дал мне ни капельки таланта, и я заброшу поэзию, так как недостоин такого баловства. Что касается жизненной перспективы, то у меня нет никакой перспективы, одна романтика давит на мои плечи, я уж хожу полусогнутым. А ты, ты просто умница, рассуждаешь трезво, мыслишь глобально. Дай тебе Бог много деток и долгих лет радости с твоим главным инженером, а что касается постельного друга, которого ты хотела бы иметь на период отпуска, то я для этой роли совершенно не гожусь. Я найду ручей, из которого только я один буду пить воду, дабы утолить жажду.
   -- Мог бы и не говорить этого, а то получается, что я зря сюда ехала. К тому же, что я скажу Тамиле?
   -- Скажи, что застала меня в постели с незнакомой тебе девицей.
  
  5
  
   В этот раз ушла из моего сердца прекрасная земная роза и не сразу, не в тот день, когда она была и говорила со мной. Это был только первый шаг от меня. Цветок только был в зародыше, он пробирался сквозь почву болезненно и бурно, но вдруг грянул мороз и он погиб. Я обрел драгоценное спокойствие и стал принадлежать самому себе.
   В июле -- августе устроился на работу в пионерский лагерь, меня взяли начальником пионерского лагеря, расположенного на окраине города -- на Мандриковке. Июльский заезд был трудным. И в этом я был виноват: набрал вожатых и воспитателей из своих друзей, что проживали в общежития физиков. А физруком назначил тоже физика, Славика Забегаева. Славик был парень могучего, спортивного телосложения, мышцы на руках горбились, как борозды на вспаханной ниве. Он любил демонстрировать свою атлетическую фигуру не только учащимся, но и вожатым и воспитателям, поэтому всегда ходил в пляжном костюме, а точнее в пляжных коротеньких штанишках с солидным бугорком в том месте откуда растут ноги. Это могло нравиться слабому полу -- воспитателям и вожатым, но не нравилось мне.
   -- Славик, оденься, -- уговаривал его начальник лагеря, -- неприлично бродить по территории пионерского лагеря в таком виде. Здесь детишки от шести до восемнадцати лет, а ты сверкаешь своим мужским достоинством. Нехорошо, - выговаривал я, чувствуя, что рвутся нити нашей дружбы.
   -- Что, завидно, да? Вон у тебя молоко в мышцах, тебе нечего показывать, хорек. А я...все эти сучки готовы передо мной раздеться прямо сейчас, но я их на километр к себе не подпущу, не переживай. Чтобы я кого обрюхатил, да ты что, сбрендил? - с каким-то торжеством отбояривался Славик.
   Славик победно улыбался, свысока глядя на своего начальника и друга, совершенно не думая о том, что он только что наплевал мне в душу и вопрос дальнейшей дружбы отныне -- под большим вопросом.
   -- Славик, я думал, что у тебя не только мускулы здоровые, но и что-то есть в голове, но оказывается, я ошибался. А сейчас иди, оденься, не демонстрируй то, что у тебя ниже пупка, здесь дети, а не твои сучки, как ты их называешь, готовые на тебя броситься, забыв стыд и женскую гордость. А если ты это не сделаешь, я найду тебе замену.
   Славик, скрепя зубами, пошел к себе в спальню и кое-как облачился в майку и порванные во многих местах брюки.
   Красотка Нина Роговая не справлялась со своими обязанностями воспитателя: самые маленькие детишки из десятого отряда, не слушались ее, они вечно терялись у нее под широкой юбкой, верещали, как бы соревнуясь между собой, а во время построения и переклички, обязательно не хватало двоих-троих девочек, которые норовили спрятаться в цветочной клумбе. В спальном корпусе заправляли кровати так, что приходилось Нине перестилать все заново. Нина размахивала руками, и материлась от бессилия, но все это еще больше подзадоривало ребятишек.
   -- Чего вы туда лазите? -- однажды спросил я разбушевавшихся девочек.
   -- А у нее писка такая большая, волосатая и мокрая, -- хохотали девочки.
   -- Не переживайте, подрастете, и у вас будет точно такая же, а то и больше, -- сказал я, -- поэтому не лазьте, куда не положено, а то вызову ваших мам.
   -- Хи--хи--хи! правда что ли?
   -- Нина, на два слова, -- сказал я, увлекая воспитателя за собой в педкомнату.
   -- О, будет у нее писку проверять, -- хихикнула одна девчонка. -- Папа точно так же уводит маму в спальню, и они там вместе занимаются проверкой, сама видела.
   -- Нина, надо быть строже. Используйте и такой метод, как наказание...всего отряда. Не все же у вас шалавы. Этим вы посеете у них раздор между собой, а заводилам придется замолчать. А то они делают у вас, что им вздумается.
   Нина посмотрела на меня недобрыми глазками, полными слез и сказала:
   -- Так друзья не поступают: пригласил меня, и поставил воспитывать самих маленьких, а у этих маленьких матери...пляшут под дудку своих любимых чад и радуются, когда такая бздя пукнет у самого носа.
   -- Постарайся и ты где--то быть их матерью, увидишь, они тебя полюбят, и будут слушаться.
   -- О боже, еще целых две недели до конца смены. На следующую смену ни за что не останусь.
  
   Старшая вожатая Катя Сидоренко считала, что у нее авторитет не меньше, чем у начальника и вела себя настолько независимо, что это становилось проблемой. Она до меня работала много лет старшой вожатой, и у нее, не скрою, был определенный авторитет у работников биологической станции.
   -- Катя, -- сказал я ей однажды, -- я тут получил команду сократить одного сотрудника и пришел к выводу, что этим сотрудником будешь ты.
   -- Я? гм, я посмотрю, как вы без меня обойдетесь. Вы, очевидно, не знаете, что вся работа на мне и держится. Как только я уйду, если вы не шутите, а когда меня не будет, тут все развалится.
   -- Катя, давайте поступим так: я даю вам неделю отгула за добросовестную работу, поскольку лагерь на вас держался, все сотрудники живы и здоровы, ни один ребенок не утонул, никто нас не поджег, благодаря вам, а неделю спустя, вы вернетесь в полуразрушенный пионерский лагерь и начнете его поднимать. Идет?
   -- А может не стоит рисковать?
   -- Знаете, риск благородное дело. К тому же, я уже сказал, а, следовательно, уже решил. Это действие, а действие начальников не обсуждают.
   -- Подумаешь. Точнее, как вам будет угодно. Но уверяю вас, не пройдет и три дня, вы уже будете искать меня по всему городу.
   -- Не спорю. Может быть и раньше.
   -- Но учтите, я могу и не вернуться.
   -- Пожалейте детей, не будьте такой злюкой. Я-то человек неважный, но все остальные...просто золото, а не люди...
   Катя ушла, а я стал готовить лагерь для поездки в Киев. Начальством биологической станции был нанят теплоход "Васильченко" на двести пятьдесят посадочных мест, который должен был совершить прогулку по Днепру от Днепропетровска до Киева и обратно в течение десяти дней.
  
   -- Виктор Васильевич, Виктор Васильевич, расшумелась озорная девочка Лида. -- Вам письмо. Это письмо я вам написала, я в вас давно влюблена. Как только попала сюда, увидела вас и сразу чик--чик.
   -- Ах ты, врушка несусветная, давай сюда письмо.
   -- А что мне за это будет?
   -- Ну, дай щечку поцелую, так уж и быть.
   -- Вот это другое дело.
   Лида, подпрыгивая, как козочка, сначала подставила щечку и когда ее чмокнули, отдала письмо. Письмо было от Нины Николаевцевой из Москвы. Нина сообщала, что она с подругой Галей собираются на море, и было бы неплохо, если бы я к ним присоединился. Времени мало, надо либо отказываться, либо собираться.
   "Жду ответа, как соловей лета" закончила Нина письмо.
   Уже к вечеру в Москву полетела телеграмма: если хотите совершить путешествие по Днепру, приезжайте ко мне в пионерский лагерь.
   Девушки приехали в лагерь на третий день. Нина все такая же шибутная, неисправимая хохотушка и производит впечатление семнадцатилетней пигалицы. Щечки пухленькие розовые, курносый носик, глаза смеющиеся посажены несколько глубоко и неизменная улыбка на лице. Я не знал, что с ней делать, как себя вести: она и нравилась и раздражала меня какой-то своей детскостью. Чтобы я ни говорил, Нина превращала все в шутку и хохотала до потери пульса. Зато ее подруга Галя была не только красивой, но и степенной, умной, поражала меня царской улыбкой, скупой, но великолепной, от которой кровь по жилам начинает усиленно пульсировать и в то же время не возникает грешных мыслей, как в отношении Нины.
   Я сразу понял, что понравится Гале. Однажды вечером, когда все улеглись спать, пригласил Галю на Днепр. Она охотно согласилась. Тихая и теплая вода как парное молоко освещалась полной луной и казалось Днепр превратился в огромное зеркало, повернутое в центр неба.
   Галя сидела на песке, не снимая платья, напротив собеседника и говорила очень много и умно. О Нине не было сказано ни слова, хотя Нина, должно быть, ворочалась в кровати и не могла заснуть.
   -- Галя, вы давно знаете Нину?
   -- Мы подруги. Она моложе меня на три года, может потому такая ветреная, или есть еще какая-то другая причина. Не совсем хорошо, что я тут сижу с вами, она ведь должна быть на моем месте, не так ли? Она мне говорила о вас, о том, как и где вы познакомились, о переписке. Она, в общем, хорошая девчонка и если вы..., если у вас серьезные намерения, не прогадаете. К тому же надо в Москву перебираться, чего это чахнуть в провинции такому парню как вы?
   -- Галя все так, но, к сожалению, а может к удаче, что-то произошло, что оборвалось внутри и на месте этой небольшой ранки, какой-то новый росток пробивается. Я думаю: пройдет какое-то время, и вы с Ниной поменяетесь местами. Возможно ли это?
   Галя указательным пальцем чертила большой круг на песке и ничего не ответила. Это опечалило и обрадовало неисправимого Дон--Жуана одновременно. Она не сказала: да, но и не сказала: нет. Если есть причина, то она великодушна, не стала огорчать. Короче, надо ждать. Только время может дать ответ на этот вопрос.
   -- И хорошо, что вы молчите. Любой ответ был бы несвоевременным, скоропалительным, а поведение неадекватным.
   Галя посмотрела на меня своими добрыми веселыми глазами и по-прежнему ничего не сказала.
   В четыре утра уже было светло. Галя поднялась, шла рядом с кавалером и все так же не умолкала. Четырех часов, отведенных для сна, вполне хватало, чтобы прийти в нормальное состояние.
   Приезд двух москвичек нарушил покой лагерному врачу Татьяне Крепской, студентке пятого курса медицинского института. Таня приехала из Белоруссии по направлению и познакомилась со мной на танцульках в прошлом году. Высокая, стройная, Таня не была симпатичной на личико. Оно у нее было, ну, никудышнее. То, что я ее пригласил на должность лагерного врача, дало ей повод надеяться на нечто большее, поэтому как только москвички приехали, надулась. Как только я ушел на Днепр с Галей, подошла к Нине выяснять, кто она такая, а потом вылила ушат с помоями на мою голову: и потаскун, и бабник, и невероятный лгунишка. Нина основательно расстроилась и плохо спала. Утром не пошла на завтрак, и от обеда отказалась тоже.
   Когда все и сотрудники, и дети ушли в столовую на обед, а потом и на полуторачасовой отдых, я зашел к Нине Николаевцевой в спальню, уселся у ее ног на кровать, Нина лежала на спине и смотрела в потолок. Когда я положил ладошку на ее руку, она одернула ее, будто только что коснулась головни, а глаза покраснели, а потом в них заблестели слезы.
   -- Нина, что с тобой? что-нибудь не так? Кто тебя обидел, я?
   -- Да ты, ты потаскун. Что ты делал с Галей всю ночь на берегу Днепра? Зачем ты меня не пригласил, скажи? А знаешь ли ты, что у Гали муж? Она тебе говорила об этом?
   -- Я не спрашивал. Мы говорили о жизни, о взаимоотношениях между людьми, разве это так плохо?
   -- Почему меня не пригласил?
   -- Нина, ну будет тебе. Я люблю только тебя.
   Я подвинулся ближе к ее голове, окутанной роскошными волосами, и наклонился, чтобы поцеловать в губы. Но Нина сжала свои губки так крепко, что их невозможно было раздвинуть.
   -- Уходи, -- произнесла она сквозь зубы. -- Видеть тебя не хочу. А я думала...
  
  6
  
   Закончилась поездка в Киев. Плыть по Днепру на маленьком катере, оборудованном только сидячими местами, -- это были скамейки, так похожи на садовые, расставленные вдоль проспекта и в парках, -- было не только опасно, но крайне неудобно. Ночью пришлось дремать сидя, прижавшись к соседу. Но юные существа отсыпались, а утром после завтрака до обеда верещали, хотя было невероятно жарко.
   Пионерский лагерь на станции юных натуралистов, был крохотным коммунистическим раем. Здесь хорошо кормили четырежды в день, днем полагался полуторачасовой сон, кровати, матрасы, простыни и одеяла были всегда отстираны и отглажены, имелся хороший спортивный инвентарь и постоянно проводились экскурсии. Государство не жалело средств для организации хорошего отдыха детей. На станции была великолепная библиотека со старинными книгами не только по биологии, но и по другим наукам.
   До закрытия июльской смены оставалось три дня. Я взял с собой двух девочек восьми и девяти лет, сел на лодку и уехал на один из безлюдных островков, расположенных на середине Днепра. Девчонки ушли в небольшой лесок собирать цветы, а я долго плескался в теплой, как парное молоко воде, и думал: как хорошо на свете жить. Даже в трудной студенческой жизни иногда бывают светлые, радостные минуты. Как вот сейчас в маленькой коммунистической ячейке. Питание хорошее и главное его вдоволь, а студенту оказывается этого достаточно, особенно в период летних каникул. Никита Хрущев твердо пообещал, давал гарантию, что в восьмидесятом году советский народ перейдет к коммунистическому принципу распределения -- от каждого по способностям, каждому по потребностям. Осталось не так уж и много, чуть больше пятнадцати лет. Тогда можно и учителем работать, взять маленькую ставку, не по шесть-восемь часов в день, а по два: провел два часа, а потом гуляй Петя. Необходимо будет воевать только за потребности -- шикарное питание, два-три костюма ( на лекциях и семинарах по истории партии профессор Павлов агитировал за один костюм, одно, но в редких исключениях за особые заслуги, два платья для нежного пола), хоть один личный автомобиль, свой индивидуальный домик и... К обильному питанию, чтоб оно было обильным и радостным, по стаканчику по рюмашечке, ну и хоть раз в месяц новая подруга, поскольку при коммунизме не будет ни денег, ни брачных отношений, жены будут общими, как и все остальное.
   Нищие, полуголодные, полураздетые люди, особенно в сельской местности, свято верили пузатому Никите, который врал так искренне, что и сам порой верил в марксистские бредни. Впрочем, ему оставалось не так уж и много находиться у руля агрессивного и могущественного советского государства: в стране начинался кризис. Голодные люди слишком много поедали хлеба и колбасных изделий, воспроизводство не покрывало потребление, люди робко произносили антикоммунистическое слово "нет", и соратники Никиты предали и свергли его. Мыльный пузырь коммунизма лопнул и больше не возникал до самого заката бредовой идеи.
  
   Я лежал на берегу Днепра в купальном костюме и поджаривал свое молодое тело на солнцепеке. Девочки принесли два огромных букета полевых цветов в качестве подарка. Они весело щебетали и широко улыбались, будто им было не по десять, а по восемнадцать лет. Они явно относились ко мне не так как к старшей вожатой Сидоренко. Я смотрел на них, любовался их наивностью, их чистотой и думал, что когда они подрастут, они станут такими же лживыми и изворотливыми, любвеобильными и непостоянными, как их матери, как их сверстницы, как все милые, нежные существа, которые любят вас и предают нас. Может, потому мы их так ценим, так ревнуем, потому что, то, что у них скрыто от наших глаз, доставляет нам несказанное наслаждение, и мы, как настоящие эгоисты, не можем согласиться, чтоб оно принадлежало кому-то еще.
   -- Девочки, скажите честно, в вашем классе есть мальчики, которые вам нравятся? Я никому не скажу, честное слово.
   Девочки прыснули, а Оксанка залилась краской.
   -- Ну, так как? мы ведь друзья, не правда ли?
   -- Хи--хи...
   -- Юля, ты что скажешь?
   -- Пусть Оксанка сама скажет, чо там прятаться?
   -- Чего я скажу? вот дура, наговаривать стала, -- набычилась Оксанка. -- Ты что, видела что ли?
   -- Конечно, видела, как ты целовалась с Юрой в школьном сквере, он в седьмом классе учится.
   -- А ты? по Мишке сохнешь, еще с прошлого года начала сохнуть. Думаешь, я такая дура -- ничего не вижу.
   -- Ну, будет вам, не ссорьтесь. И молодцы. Ваши мамы тоже были влюблены в вашем возрасте.
   -- Виктор Васильевич, не говорите нашим родителям, а то мать меня убьет. Я еще букет цветов вам подарю. На станции юннатов много цветов. Самые лучшие -- ваши.
   -- Хорошо, хорошо. А теперь давайте я вас покружу. Только крепко держитесь за мои руки.
   Они ухватились ручонками у кистей рук, я кружился то в одну, то в, другую сторону, а они счастливые и довольные верещали на всю округу и просили: еще! еще! пожалуйста, еще!
   -- Вот лодка, видите? это за нами. Надевайте свои платьица, а то лодка может развернуться и уехать без нас, что мы тогда делать будем?
   Девочки оделись раньше и стали размахивать ручонками, чтобы водитель лодки не проехал мимо. Гордые, что их взял в поход сам начальник лагеря, они ушли в свои палаты, а букеты с цветами по моему совету, подарили своим воспитателям.
   После теплого душа я вошел в свой номер в оранжевом халате до колен, со свертком под мышкой, где была завернута мочалка, мыльница и флакончик с шампунем. Я улыбался самодовольно и заглянул в большое висячее на боковой стене зеркало, откуда глядел на меня тридцатилетний мужчина, полный сил и энергии с черной шевелюрой и розовыми щеками. Улыбнувшись самому себе, я вошел в открытую дверь, в спальню шлепая тапочками, и разобрал кровать. Еще одна спальня находилась рядом, в отдельном помещении, где уже лежала Таня Крепская. Она поняла, кто пришел, и кашлянула.
   Я лег на спину и натянул простынь по самые плечи.
   -- Спокойной ночи, -- раздалось в той комнате.
   -- Таня, я, кажется, приболел немного, не навестишь ли больного человека?
   -- А это не хочешь? -- произнесла Таня, очевидно показав комбинацию из трех пальцев.
   Однако, через какое-то время, в приоткрытую дверь, Таня просунула голову и весьма серьезно, будто перед ней лежит умирающий, спросила:
   -- Как самочувствие?
   -- Надо определить пульс.
   -- Серьезно, что ли? -- спросила она, усаживаясь на край кровати.
   -- Таня, ты... лучше возвращайся обратно и подставь стул под дверь, чтоб я не мог войти, а то... я могу прийти гасить температуру твоего тела. Только чем это кончится, никто не знает, ни я, ни ты.
   -- Ты конечно бабник. Это твоя основная болезнь.
   -- А ты как думала? Мужчина в тридцать лет в самом соку. А что бы ты обо мне подумала, если бы я пришел к тебе, пробрался под одеяло и лежал как бревно? Хорошо ли бы это было? Мы мужики, нападаем, а вы, бабы, обороняетесь и ваш иммунитет -- страх, что придется рожать внебрачного ребенка. И страх ваш правильный, и ты, Танюша, держись этого правила. Никому не верь и мне в том числе. Я ничуть не лучше остальных: наследил и убежал. В плане интимных отношений мы живем в эпоху Средневековья: наши вожди не дают нам общаться до регистрации брака.
   -- Как это? -- удивилась Таня.
   -- А так. У нас нет никаких противозачаточных средств, мы совершенно неграмотны в плане близости. Поцеловались единственный раз и бедной девчонке надо бежать прерывать беременность, в то время, как на западе молодежь гуляет свободно, девушки более раскованы и без страха идут на контакт с мальчиком, который нравится.
   -- Откуда ты так много знаешь? Я медик, за моими плечами почти что оконченный медицинский институт и то я не знаю, какие существуют меры предосторожности зачатия плода и существуют ли они вообще?
   -- Меня просветила одна моя знакомая. Она провела со мной ночь в постели, и я прилип к ней как банный лист. Я готов был десять раз на ней жениться, но она, поганка, бросила меня, тайно уехала от меня, то ли во Францию, то ли в Севастополь к мужу, известив меня короткой запиской, прочитав которую, я чуть не наложил на себя руки. Ты вот ни разу не была в мужских руках, а тебе уже двадцать четыре года. Потеряешь девственность, когда выйдешь замуж. Если это будет человек с опытом, ты ему покажешься серой холодной мышкой, он тут же, мимо своей воли потеряет к тебе интерес как к женщине и будет что-то искать на стороне.
   -- Замочи, я не хочу тебя больше слушать. Ты старый развратник и потаскун, -- произнесла Татьяна, покрыв ладошками покрасневшие глаза и делая попытку подняться с кровати. -- Семья это не только секс, это не только кровать. Семья это совместное хозяйство, это детишки, которые скрепляют брачный союз.
   -- Хорошо, Таня, я согласен. Ты не обессудь, я старался помочь тебе путем просветительства, а ты, должно быть, приняла это за агитацию, чтобы склонить тебя к сексу. Это неверно. Я не хочу тебе зла, поверь. Иди, ложись, завтра рано вставать, у нас начинается медицинский осмотр наших малышей. Мы должны знать, сколько за смену они прибавили в весе, нет ли у кого патологии и..., ты сама знаешь по каким еще параметрам надо проводить этот осмотр, да еще на каждого занести данные в медицинскую карточку.
  7
  
   Закрытие первой смены прошло торжественно с приглашением гостей, а этими гостями были родители, папы и мамы, а так же все начальство биологической станции юных натуралистов. После торжественной линейки состоялся концерт силами отдыхающих и надо сказать довольно приличный. Среди подростков, конечно же, были таланты, будущие певцы советской эстрады в масштабе Днепропетровской области, а то и всей Украины.
   В тот же вечер детей разобрали родители, а через три дня намечался заезд второй смены. Я собрал всех сотрудников, поблагодарил их за работу, но сказал, что все, за исключением поваров и врача, могут быть свободны, так как начальство биологической станции и руководство биофака университета рекомендует других студентов на вторую смену.
   Я покривил душой и, похоже, бывшие мои работники догадывались об этом. Итак, все разбрелись, а начальник остался один. Надо было срочно набрать новые кадры. В двух огромных общежитиях университета в период летних каникул оставались в основном те студенты, кому некуда было ехать. Это были сироты, детдомовские и те, чьи родители жили за Уралом. В своем общежитии я нашел только однокурсницу Валю Андрееву, которая так обрадовалась возможности работать в пионерском лагере, что даже прослезилась. Она, бедная, голодала. Остальных вожатых и воспитателей я нашел в общежитии, где жили математики, физики -- будущие учителя и инженеры.
   Когда штатное расписание было заполнено, я решил расслабиться. Мне захотелось в Ботанический сад, прогуляться, полюбоваться клумбами, оврагами и тем кусочком дикой природы, который там еще был.
  
  8
  
   Девушки на четвертом курсе, с которыми учился я, стали проявлять беспокойство по поводу своей дальнейшей судьбы, твердо зная, что через каких-то два года, которые пройдут как две недели, их отправят в глухомань, где им не светит замужество. А что касается интимной жизни, то разве что колхозный бригадир пожалует в раскрытые объятия.
   Студентка Зеленская подружилась с Липовским, еще две девушки вышли замуж за своих однокурсников, а остальные остались не востребованы. Среди невостребованных очутилась и Татьяна Кравченко не только симпатичная, но и талантливая девушка. Она хорошо пела и декламировала. Ей бы на эстраду, а она попала сюда на филологию. Я ценил ее за ее талант и за внешность, но ни разу не делал попытки к более близким отношениям, чем у нас были, как у однокурсников. И Татьяна не выказывала явных стремлений к каким-то другим отношениям.
   Я знал, что в комнату, где живет Таня, заходят мальчики-однокурсники на жареную картошку, особенно в тот период, когда кончалась стипендия. Я ни разу не заходил по этому поводу: стеснялся.
   - Чего ты не заходишь? - как-то спросила Таня.
   - Если бы ты жила в городе в своем собственном доме или на своей квартире, я, конечно, зашел бы, но ты же, как все мы, голяки, считаешь копейки. Какое право мы имеем съедать твои последние картофелины, купленные на рынке? Нет, Таня, спасибо. Вот окончим учебу, ты станешь директором школы, тогда я примчусь и буду у тебя гостевать целую неделю. Идет?
   - Чудак ты, ей-богу. Тогда приходи, просто посидеть, погуторить, как говорится.
   - По-моему, ты в этом не нуждаешься. Кавалеры из других вузов посещают вашу комнату довольно часто, а ты в комнате - самая яркая. Так что вывод напрашивается сам. Они все твои, только ты меняешь их как перчатки.
   - Уж больно много ты знаешь, даже противно. Смотрел бы лучше в свои конспекты, да в учебники, а не наблюдал за нашей комнатой, - фыркнула Таня.
   - Это не я, мальчики говорят.
   Этот разговор по меткому выражению - разговор ни к чему, как бы успокоил стороны, вернул отношения однокурсников в прежне русло. И продолжалось это до зимних каникул. Студенты ждут зимних каникул не меньше, чем летних. Каждого тянет к родным, в тепло, в сытость, пусть относительную, к материнской ласке, к свиданию с одноклассниками, которым не посчастливилось стать студентами.
   А мне некуда было ехать. Мать была еще жива, но чтоб добраться до матери, надо было преодолеть около тысячи триста километров. Где взять деньги на дорогу - туда и обратно? И я проводил зимние каникулы в общежитии. В комнате - один и на этаже один. На других этажах жили аспиранты, они тоже никуда не выезжали. Я немного дружил с одной аспиранткой, но мне всегда казалось, что это отношения сестры и брата, причем сестра намного старше, талантливее и умнее. Я кропал ей стишки, в основном четверостишия, но она никак их не оценивала, она занималась биологией. Если бы мои произведения печатали в газетах, если бы я издавал сборники, аспирантка была бы совершенно другой и встречала бы меня теплыми глазами и обворожительной улыбкой, как любая девушка, которая хочет понравиться парню.
   Я знал: мне у аспирантки делать нечего, хотя она и одна осталась в комнате. Бродя по четвертому этажу общежития, я невольно прошел мимо комнаты, в которой жила Таня. Она напевала какую-то песенку. Я постучал.
   - Входите, не стесняйтесь, - послышался голос изнутри. - А, это ты, ну заходи, заходи. Не ждала, не ждала.
   - Ты что, никуда не поехала?
   - А куда ехать? У меня в Крыму одна старенькая бабушка осталась. Мы с тобой оба пролетарии и если бы мы поженились, у нас было бы настоящее равенство: ты - гол как сокол и я голенькая, - кроме женского богатства ничего за душой, ни соломинки. Садись, я приготовлю чаю.
   - Спасибо, Таня. У меня мало времени. Сегодня в четыре часа у меня лекция на фабрике.
   - На какую же тему?
   - В "Любовь надо верить".
   - Хи-хи, и ты в нее веришь?
   - Таня, не говори глупости. Если у тебя нет любви, то это не значит, что ее нет вовсе.
   - Можно подумать, что она у тебя есть, - сказала Таня, сверкая плутовскими глазами.
   - То есть, то нет,- философски ответил я.
   - Мне так скучно одной по вечерам. Приходи сегодня, ладно? Я расщедрюсь на бутылку вина и на кофе со сливками, идет?
   - Может быть, может быть.
   Вечером, после новостей, я поднялся на четвертый этаж в 98 комнату.
   - Входите, входите, - послышался тот же голос, когда я постучал костяшками пальцев.
   Таня была не одна. В комнате сидел парень в приличном костюме и белой рубашке с галстуком. Явно не студент, явно инженер. Но Таня совсем не растерялась.
   - Толя, - сказала она гостю, - ты нас извини, у нас билеты в театр на сегодня и нам уже выходить. Это мой однокурсник. Мы в одном кружке и этот спектакль нам нужен для обсуждения... Я - это "Любовь Яровая?" так? Конечно так.
   Сказав это, она достала пальто с вешалки и протянула гостю. Тому ничего не оставалось, как поблагодарить за гостеприимство и уйти, оставив недопитую бутылку марочного вина.
   - Таня, что ты так? нехорошо обошлась со своим кавалером.
   - Да ну его, он мне не нужен, пусть катится... Я не люблю его. Садись, продолжим праздник.
   - Но это как-то нехорошо.
   - Не будь наивным. Хорошо то, что хорошо кончается.
   Она бросилась наводить порядок на столе, вымыла и вытерла полотенцем фужеры и рюмки, поставила бутылку на стол, а недопитую убрала в тумбочку.
   - Ты должно быть голоден, так?
   - Немного есть, - сказал я.
   - Я нажарила картошки, сейчас устроим пир.
   После нескольких рюмок крепкого вина, Таня порозовела и как-то необычно у нее заблестели глаза. В половине двенадцатого ночи, не снимая с себя одежду, она улеглась на свою кровать и сказала:
   - Иди ко мне, чего уставился. Мне так скучно. Не знаю, что за жизнь такая. Кажется, Горький писал, что человек создан для счастья, как птица для полета. Ты веришь в это? Я нет. Мне ближе Достоевский, он сказал: жизнь - это мучение. Вот и мы мучаемся...
   Я снял свои драные туфельки и в мятых штанишках улегся рядом с Таней на кровать. Кровать узкая на пружинах: наши тела поневоле соприкоснулись. Какая-то горячая струя пробежала и застряла в том месте, откуда растут ноги. Моя рука невольно легла на упругую грудь Тани. Таня смотрела в потолок, и ни один мускул на ее личике не дрогнул.
   - Может, выключить свет?
   - А зачем? Иди лучше закрой дверь изнутри. Поверни ключ два раза, он в замочной скважине.
   Сделав все, как сказала Таня, я вернулся, прижался, и моя рука очутилась на волшебном бугорке Тани. Но Таня так же не проявила ни интереса, ни возмущения. Тогда кавалер решился на последнее: он впился в ее губы своими губами. Но Таня не раскрывала губ, не отвечала на поцелуй. Реакции никакой. Если бы ее тело вдруг оказалось холодным, я с ужасом подумал бы, что она мертва. Но Таня дышала ровно и глядела в одну точку - в потолок.
   - Лапочка, что с тобой? тебе дурно от моего прикосновения? Лучше мне уйти?
   - Нет, не уходи.
   - Тогда что же? Разве так себя ведут? Ну, ударь меня по роже за мое хамское поведение, - что ты лежишь, как в летаргическом сне? Ты смотришь на меня, а видишь другого. Я тебе нужен, как муляж?
   Таня едва пожала плечами.
   - Ну, хорошо, - сказал я миролюбиво. - Я спущусь к себе на второй этаж, закрою свою комнату и вернусь к тебе...через пять минут.
   Таня не сказала ни слова. Она лежала в такой же позе без движения и смотрела все в ту же точку - в потолок.
   Я спустился к себе на второй этаж, включил свет, взбил подушку на своей кроватке, разделся, вырубил лампочку и принял горизонтальное положение. Улыбка не то радости, не то грусти не сходила с моих уст. Так и заснул с улыбкой на устах.
   На следующий день Таня пришла ко мне в комнату с билетами в руках: она приглашала в кинотеатр "Родина".
   - Ты, почему бросил меня, поганец?
   - Таня, ты была деревяшкой, ледышкой, я пытался разбудить тебя, но у меня не получилось. А что-то предпринимать против твоей воли я не стал, я не тот человек.
   - Ну и зря. Просто у меня близости ни с кем, ни разу не было. Потому я такая, не как все. Мне кажется, это должно пройти. Приходи сегодня, возможно, я буду другой, такой как ты хочешь.
   - Танечка, красавица! ты просто прелесть. Любой бы на моем месте не шел, а летел. А я не могу. Мы можем испортить жизнь друг другу. Я не хочу, чтоб ты меня потом всю жизнь вспоминала недобрыми словами. Если бы мы не были так бедны, мы могли бы создать семью. У меня была бы красивая жена, а так... я не стану жениться до тридцати пяти. Если к этому времени у меня ничего не изменится, я останусь холостяком.
   - Хорошо тебе говорить. А каково мне? Я в тридцать пять буду старухой, морщинистой, сгорбленной и на мне никто не женится. У меня, как у любой бабы так: куй железо, пока горячо. Мне сейчас ловить надо любого, кто бы на мне женился, и чем быстрее, тем лучше. А что касается невинности, то ее лучше отдать тому, кто тебе нравится, хоть немножечко, это же потом помнится всю жизнь. А ты...ты мне немного нравишься. Иногда я вижу твои глаза и целую их нежно, нежно. Так что, как видишь, есть, кому отдать свою невинность. И потом, кому эта невинность нужна?
   - Таня, нельзя жертвовать своей невинностью, чтобы потом ходить в тяжести и не знать, что делать с нежелательным ребенком. А я буду чувствовать себя виноватым перед тобой долгие годы и потому не должен соглашаться с твоим необдуманным шагом. Впрочем, ты к вечеру станешь думать иначе.
   - Ты какой-то ненормальный, честное слово. Первый раз встречаю такого мужчину.
   - Таня, но тебе нельзя быть такой деревяшкой, какой ты была вчера. Если бы ты ответила на мои ласки, если бы мы оба потеряли голову и стали безумными в проснувшейся страсти, неужели бы я убежал от тебя просто так, не солоно хлебавши. Мы, мужики ценим в женщине слабость. Я ждал этой слабости, за которой должна была последовать нежность, стремление пожертвовать своей невинностью ради человека, который тебе может немного нравится. Но этого ничего не было и потому я чист перед тобой как слеза.
   -- Сегодня я буду другой, вот увидишь.
   Таня крепко сжала мои пальцы и стыдливо поцеловала в щеку.
   Мы сидели в кинотеатре, прижавшись друг к другу, я жал ее пальчики, она отвечала тем же, а что творилось на экране, нас совершенно не интересовало.
   После окончания фильма, который не произвел на обоих никакого впечатления, я проводил Таню до общежития, а сам пошел в Ботанический сад, долго бродил по слегка заснеженным аллеям и окончательно решил, что заходить к Тане ни в эту, ни в какую-либо другую ночь я не должен. Возможно, она в скором времени, поймет, что так и надо было поступить, и станет благодарить за такой поступок.
   Однако, едва я переступил порог своего общежития, Таня стояла у алфавитного щитка, где раскладывали письма, схватила меня за руку и потащила на четвертый этаж.
   - Сними плащ, - сказала она, закрывая входную дверь изнутри.
   - Таня, что ты делаешь?
   - Чтоб не сбежал, как прошлый раз.
   - Таня...
   Но Таня не дала мне договорить, она впилась в мои губы и далеко просунула свой горячий и острый как гвоздь язычок.
   - Мой! мой, мой...если не навсегда, то на сегодня. Пусть эта ночь будет нашей.
   - Та...
   - Молчи. Я глухая, я ничего не слышу, - сказала она как в бреду и ее ручка скользнула к молнии брюк.
   Таня была сладкая, как конфетка и тут же призналась, что девственность потеряла еще до поступления в университет.
   - Я обманула тебя, прости меня, прости. Я, как только тебя увидела, решила: мой. И вот это произошло. Боже, как я счастлива. Ты только не думай, я не требую, чтоб ты на мне женился. Я выйду замуж...за богатого, обеспеченного и буду ему изменять. Ты только не уезжай далеко. Я всегда буду твоя. Мы поедем на море. Представляешь, как это здорово. О, тут что есть!
   Она, шалунья, нащупала то, по чем так скучала, заключила в ладошку и стала слегка сжимать.
   - Будь моей лошадкой, я хочу попрыгать, идет? ну молодец, спасибо тебе. Ох, какая прелесть! Никогда мне так хорошо не было. Никогда!
  
  9
  
   Я отсыпался весь день в 82 комнате на своей кровати и проснулся только к восьми вечера. Ни о чем, не думая, оделся, и поднялся на четвертый этаж, стал стучать в комнату Тани. Но мне никто не отвечал: Тани не было. Она исчезла, даже записки не оставила.
   Медленно тянулись серые дни зимних каникул. Недели две спустя, когда начались занятия, Таня появилась - жизнерадостная, живая, говорливая, хитро подмаргивала мне на лекциях, а после занятий, часов в восемь вечера я поймал ее в раздевалке и произнес:
   - Задушу!
   - Хи-хи! души, только в кровати. Но все кровати заняты. Если только на морозе, но слякотно и холодно.
   - Ты куда убежала и даже записки не оставила. Где ты была?
   - У него.
   - И была с ним?
   - М-м-м!
   - Сучка.
   - А ты кобель. Совратил бедную девушку и даже не сказал, женишься или нет. А вот тот, у кого я была - женится на мне.
   - Почему ты так поступила?
   - Гм, в этом была необходимость.
   - Какая?
   - Такая. Ты хорошо откушал, сбежал. А если у меня..., а если я зачала? А так мой Толик, который женится на мне, ничего не заподозрит. Так что...даже я не узнаю, чей это ребенок - твой или его.
   - Ах ты поганка!
   - Сам ты поганец, сладкий, правда. Давай куда-нибудь сбежим. Теперь мне все можно.
   - Таня, я в такие игры не играю.
   - Ну и дурак. Все, бывай.
   Видно было: Таня обиделась. Я был шокирован и старался обходить ее стороной. Голый, ни на чем не основанный секс, не устраивал меня.
   Надо найти что-то другое, решил я.
   И это другое пришло, как по мановению волшебной палочки .
   В одно из воскресений, когда многие студенты еще не вернулись со своих деревень, Вася Михайлец подошел ко мне и предложил:
   - Знаешь что? а давай-ка отведаем театр русской драмы. Там что-то идет о революции, ибо кроме революции в нашем искусстве ничего больше нет и быть не может, посмотрим хоть то, что показывают. На людей поглядим, себя покажем, чем плохо, а?
   - Согласен.
   В театре русской драмы, расположенном в центре города шел спектакль, а может какая-то иная муть под названием "Любовь Яровая" и хоть это все было неописуемое духовное убожество, зрительный зал все равно был забит до отказа. У Васи были билеты, приобретенные заранее. Вот почему они так легко оказались на самом верхнем ярусе, откуда актеры казались учениками первоклассниками. В полумраке верхнего яруса, практически рядом сидела девушка, не отнимая бинокля от глаз. В бинокль эти маленькие двигающиеся фигурки по сцене были хорошо видны и даже как будто слышны их разные голоса.
   Я посматривал в сторону девушки в надежде, что она хоть раз, хоть на минуту уступит свой бинокль, дабы убедиться, что на сцене взрослые люди, облаченные в одежды тридцатых годов двадцатого века. И это действительно случилось. Девушка молча протянула бинокль, несколько поворачивая прелестную головку, окутанную черными, как смоль густыми волосами. Я уловил этот взгляд и вздрогнул: перед глазами был божественный лик Аллы, той самой Аллы Силлинг, которая два года тому назад дежурила на вахте в общежитии и бесстыдно посмеивалась над моей попыткой зацепить ее за что-то живое, девичье, с целью завязать дружбу.
   - Вы?! Какими судьбами? - произнес я полушепотом, как мне казалось, но Вася крепко толкнул в бок: тише, мол, чего расшумелся?
   - Гора с горой не сходится, а человек с человеком..., - сказала она едва слышно, не окончив фразы.
   Я сразу оказался в другой среде, в другом мире. Я уже сидел не в театре на верхнем ярусе и не пытался уловить какие-то фразы, произносимые актерами, поскольку их просто не существовало. И театра не существовало, а если что-то и было, то это только мешало. Даже однокурсник Вася, что сидел впритык, казался лишним. Я видел, знал и признавал одну Аллу, которая для меня была альфа и омега, независимо от того, свободная она или у нее есть муж и двое детей.
   Рядом с Аллой сидела девушка гораздо моложе ее и все время что-то шептала ей на ушко. Алла озарялась скупой улыбкой и редко, не поворачивая голову в мою сторону.
   Сидячие места верхнего яруса были оборудованы сбитыми стульями и потому походили на скамейку. Используя это преимущество, я придвинулся ближе к Алле настолько, что коснулся ее плеча. Алла измерила меня осуждающим взглядом, но не отодвинулась. Это было больше прочитанного романа.
   - У вас очень хороший бинокль, - произнес я глупую фразу на ушко Алле.
   - От тебя несет дешевыми духами, - произнесла Алла, принимая бинокль у меня.
   - Куда это вы пропали? сто лет вас не видел, - не унимался я.
   - Я в аду. Судьба меня туда забросила. Впрочем, подождем до антракта.
   Сказав это, Алла ушла в бинокль, а при помощи бинокля, очутилась на сцене. Но недолго она там находилась, свернула бинокль и положила его в сумку, а сама ближе придвинулась к подруге и полушепотом стала с нею переговариваться.
   Как долго шел дурной спектакль! Мне казалось, что сегодня конец не наступит. Но вдруг актеры покинули сцену, люстры вспыхнули, и стало так светло - глазам больно.
   - Я в буфет, жду вас там, - произнес я громко.
   В буфете я очутился в течение двух минут, но там уже народ стоял: я был где-то десятым. Вскоре показалась Алла. Она молча извлекла кошелек и достала пятерку.
   - Ты студент, не трать свои последние копейки. Я работаю, и у меня недавно была получка. Бери не ерепенься. Если ты уважаешь меня - слушай, что я говорю. Знаешь, нам, девушкам, страшно хочется командовать мужчинами. Ты понял или нет?
   - Понял, готов подчиняться.
   - То-то же, - улыбнулась Алла. Ее улыбка была так же хороша, ее личико хранило какие-то тайные царственные черты, на которые было не наглядеться. - Как учеба? какие перспективы на будущее, что тебе светит - деревенская школа и директорское кресло? А я в Новомосковске в сорока пяти километрах отсюда. Все бы ничего, если бы не директор придурок. Он заставляет меня сидеть в учительской от девяти утра до пяти вечера ежедневно, независимо оттого, есть у меня в расписании уроки или нет. Я знаю, что он не имеет никакого права так делать, а что поделаешь? Когда я говорю, что должна готовиться к проведению уроков на следующий день, и это лучше делать в домашних условиях, либо в городской библиотеке, он мне дает разрешение готовиться к урокам в стенах школы, а точнее, в учительской. Вот я и сижу как клочка на яйцах. И я не могу уволиться, поскольку я направлена университетом, как молодой специалист. Если случится с тобой подобное, что ты будешь делать?
   Мы уже стояли у стойки, ели мороженое и запивали черным кофе.
   - Алла, давай сбежим, а?
   - Да неудобно как-то. Я знаю: тебе кажется, что ты на скучной лекции и как только дождался звонка - тут же спустился в раздевалку и смазал пятки салом.
   - Точно. Ну, так как?
   - Мне надо увидеть Зою, сказать ей, что меня похищают.
   - Это надо сделать срочно.
   Мы долго бродили по центральному бульвару, и Алла держалась меня за руку. Я чувствовал: это уже другая Алла. Прежнее высокомерие, недоступность, нежелание общаться, сменилось на лирическое, и даже восторженное поведение: она стала оценивать меня как человека, способного любить, приносить радость, быть и любовником и другом, той опорой, на которую можно опереться в трудную минуту.
   Я не думал тогда об этом: облик Аллы заслонял мне не только глаза, но и мутил разум. Алла не могла не заметить, что ее кавалер, которого она с такой легкостью отвергла два года тому, горит как спичка.
  
  10
  
   Алла страстно хотела выйти замуж. Она не думала о том, что муж - это сплошные объятия и поцелуи и тайная радость наслаждения, которую может дать только мужчина, что это дети, что продолжение рода, - она боялась остаться одной. Пример матери угнетал ее и стал мучить еще тогда, когда ей было всего семнадцать лет. В любой праздник, даже в день рождения, когда на столе было все - закуска и шампанское, когда мать поздравляли соседи и знакомые, она едва заметно улыбалась, была равнодушна к поздравлениям, похвалам и даже к наградам т молча старалась куда-то уйти, уединиться.
   - Мама, что с тобой происходит? - спрашивала дочь. - Не больна ли ты?
   - Да, доченька, я больна неизлечимой болезнью и эта болезнь - одиночество. А одинокий человек...ему ничего не нужно, даже солнечные лучи его не греют.
   Мать тут же уходила в себя в свой мир, она несла свой крест, молча, старалась, чтоб никто не догадался, не узнал, не увидел, не торжествовал, зная о ее страдании. Алла, как ни старалась, не могла помочь матери. Надеясь, что после окончания университета, устроится на приличную работу, выйдет замуж и тогда пригласит мать в качестве бабушки и одиночество, тоска по своей половине, данная Богом, уйдет в небытие.
   Но все получилось не так, как хотела Алла. Ее, такую красивую, такую добрую, гордую и добродушную не позвали замуж. Будучи на четвертом курсе, она терпела и эта проблема, проблема замужества не так беспокоила ее. Но на пятом курсе, ближе к защите диплома, Алла просто страдала, как путник, очутившийся в пустыне без глотка воды. Она готова была выйти за любого, за того, у кого не было высшего образования, за алкаша и даже за того, кто только что вернулся из мест лишения свободы. Она, как ее мать, замкнулась в себе, почти ни с кем не общалась, опасаясь глухой деревни, чужой халупы, без водопровода и электричества, которую она будет снимать за десять рублей в месяц. Меня она совершенно забыла. Ибо если бы помнила, пришла бы и сказала: что ж! так тому и быть, будем вместе, мы с тобой одного поля ягоды.
   Алла успешно защитила диплом и получила направление в городок Новомосковск, расположенный в сорока пяти километров от Днепропетровска. Это было королевское место. Ей дали неполную ставку, порекомендовали снять комнату и дали адрес хозяйки. В небольшой комнате, где была вода, газовая плита, электричество и даже ванная, жили еще две девушки, работавшие револьверщицами, и у них зарплата было гораздо выше, чем у Аллы. Жить тут можно. Единственное, с чем трудно было мириться, так это с матом и другой рабочей лексики, прущий фонтаном из уст молодых девушек, особенно когда те выясняли отношения между собой.
   Алла была уверенна, что, поскольку у нее неполная ставка, то у нее будет много свободного времени. Но не тут-то было. Директор Кривляко приказал не покидать здания школы с девяти утра до пяти вечера независимо, есть у нее уроки по расписанию, или нет вовсе.
   - Мне ведь надо готовиться к урокам на завтра, - как я буду готовиться?
   - Очень просто. Готовьтесь здесь, в педагогической комнате. У нас даже библиотека есть. Нагрузитесь книгами и в педкомнату. Вам как молодому специалисту нельзя покидать школу ни на одну минуту.
   - Вы не имеете права, - возмутилась Алла.
   - Я не могу вас уволить, потому что вы молодой специалист, но скажу вам следующее: вы как учитель нам не нужны. Если добровольно покинете наш коллектив, а это надо согласовать с зав. РОНО Бабко Малым, я сделаю вам подарок от имени всего коллектива.
   - Хорошо, пусть будет по-вашему, - сдалась Алла.
   Учителя избегали общения с ней, шушукались за ее спиной, она понимала, что любой прыщик на ее лице - тема для разговоров сроком на два-три месяца, не меньше. Ученики старших классов не принимали ее как преподавателя, хамски вели себя на ее уроках, а мальчишки нагло требовали пообщаться после уроков, а то и вечером, когда стемнеет.
   Алла возвращалась в свою комнатенку, чтоб прилечь на свою железную кроватку и немного поплакав, принималась жарить картошку, потому что пустота в желудке доставляла ей легкое головокружение. И все же, это было не так страшно, как в глухомани, где мог прийти пьяный бригадир в гости с предложением пообчаться, принять посильную дозу сорокаградусной, а потом разбавить тоску одиночества простым и доступным способом, укоренившимся с древних времен. Об этом ей писали подруги, попавшие в рай по направлению университета.
   И тут появился я, будто воскрес из небытия. Теперь вопрос, кто я: аспирант, филолог, дворник не имел значения. Хорошо, что у меня были ноги, руки, да еще в придачу добрая улыбка, а остальное...как-нибудь. Зерно мелется - мука будет.
  
   - У меня в твоем общежитии подруга, она учится в аспирантуре. Замужем. Муж мастер на каком-то заводе. В эту субботу я приеду, побуду у них, затем навещу тебя, а в воскресение приглашаю в гости в Новомосковск. Я тоже рада нашей встречи. Все так неожиданно. Я подумывала о тебе, но, знаешь, все это так неопределенно, да и не принято...самой навязываться. И вот...судьба должно быть. А теперь мой Печорин проводи меня до вокзала, там мой автобус. Зоя уже уехала, теперь мне одной добираться.
   - Я провожу до Новомосковска.
   - Это исключено. Двадцать пять километров это довольно далеко. Если бы пять, смог бы вернуться пешком, а так...
   - Я у тебя в прихожей переночую.
   - У нас одна маленькая комнатенка на троих. Прихожей никакой нет. А потом..., если бы я, когда и пригласила тебя, а куда Зою девать. Или ты один на двоих.
   - Все понятно, - сказал я, поворачивая от центра в сторону вокзала.
   Когда Алла уселась в автобусе у большого окна и стала махать рукой своему кавалеру, я бежал за автобусом, как собачка за своим хозяином до тех пор, пока автобус не сделал разворот вокруг большой клумбы и не набрал скорость.
   Уже в среду, всего три дня спустя после неожиданной и радостной встречи, я получил объемное в шесть с половиной страниц - лирическое письмо от Аллы. Она изливала свою душу с предельной откровенностью и выглядела в моих глазах эдакой скромной, не от мира сего, придавленной жизнью, но с большой душой и лирическим сердцем особой, эдакой Крошкой Доррит из знаменитого романа английского писателя Диккенса.
   Я трижды прочитал письмо, и взялся было за ответ, но, вспомнив, что Алла приедет уже в эту субботу, решил воздержаться от обстоятельного ответа. Да и что я мог ей ответить, чем утешить? Признать ее разочарование в жизни, ее бедственное положение и сказать, что это нормально, что потерпи, будет и на твоей улице праздник, не значило ли усугубить ее меланхолическое настроение? Я скорее радовался, что передо мной изливают душу. Да к тому же кто?
   "Как это может быть, чтобы такая прелестная девушка, осталась в одиночестве в этом возрасте, - думал он и не находил ответа. - Если я действительно стану героем ее романа, что ж! вперед как говорится. Это улыбка судьбы. Мы будем вместе. А вместе и трудности легче преодолеваются. У нее не только личико прелестное, но и фигура. И, теперь я вижу: душа. Это просто редкое сочетание. А ум? Судя по письму, она умна и содержательна. Я просто не знаю, что произошло, почему еще года два тому она только осмеивала мои попытки завязать с ней более тесные отношения. Что могло произойти? разочарование в других кавалерах? Но ведь она и меня не знает. Я не такой уж и хороший, как она думает. Капризный, обидчивый, непредсказуемый, увлекающийся, а попросту бабник. Ничего, узнает, разочаруется и прогонит с позором, так мне и надо".
   - Ты что такой жизнерадостный стал вдруг, влюбился должно быть, ну-ка признавайся, - спросила Таня Кравченко на лекции в одной из аудиторий.
   - Почти, - произнес я, широко улыбаясь.
   - И когда свадьба?
   - О свадьбе речь не идет. Просто познакомился, вернее, возобновил знакомство с одной из выпускниц позапрошлого года. Тогда она меня отвергла, а сейчас как будто смилостивилась. Оценила, неизвестно за какие заслуги, либо разочаровалась в других кавалерах. Возможно, ее кто-то обманул, воспользовался ее доверчивостью и бросил в трудную минуту.
   - А, знаю, в чем дело. Твоя пассия поработала в деревне, а там один бригадир, у которого пятеро детишек мал мала мал и женат уже несколько раз, трахнул ее однажды, а потом сказал: брысь козявка, ты мне больше не нужна. Это в точности так и было, вот почему она решила тебя захомутать. Жалко мне тебя, парень. Однажды уж осекся, оступился и мордой о косяк, но этого оказалось мало, что ж, давай еще раз, а мы посмеемся над твоей наивностью.
   - Ты не справедлива к ней. Она мне такое лирическое письмо написала - закачаешься. И потом, она работает в городе.
   - Покажи мне ее.
   - В субботу она приедет в гости, а потом я поеду к ней.
   - Девчонки, слышите, наш сокурсник женится, в четвертый раз. Хи--хи--хи.
   -- Будет тебе врать, Таня, -- сказал я.
   - Отстань от парня, - добавила студентка Назарова. - Тебе-то что? И женат то он был только один раз: бес попутал.
   - Гм, Таня сама на него глаз положила, - сказала профорг Мазур. -- Да он ноль внимания. - Так, Танечка? признайся.
   - Пошли вы все.
   В аудитории раздался хохот. Преподаватель Винник усиленно читала свой конспект, освещая свинцовые мерзости капитализма в произведениях Горького и Маяковского, и даже голову не подняла на хохот: ей было все равно, как ведут себя ее слушатели, ее интересовали только свинцовые мерзости. Студенты вскоре так и прозвали ее "свинцовые мерзости".
   Бомбардировка психики Татьяной мало подействовали, я по-прежнему с интересом ждал субботы. Суббота, особенно вторая половина дня, всегда являлась днем отъезда тех студентов, кто жил в районе пятидесяти километров от города. Я оставался один в комнате.
   И в этот раз я навел порядок, подправил кроватки и не только свою, но и других студентов, а так же протер полы между койками. Ведь Алла вот-вот приедет. И точно. Раздался стук в дверь, и на пороге показалась она. Я снял с нее пальто, повесил на крючок. А белая, вязаная из кроличьей шерсти шапочка осталась на голове. Белый цвет хорошо оттенял смуглое, почти цыганское лицо и черные как смоль волосы, ниспадающие на плечи.
   Я сел на кровать и ее усадил напротив себя.
   - Поставь что-нибудь, - сказала она, увидев проигрыватель на тумбочке.
   - Хочешь Баха?
   - О, да, я очень люблю Баха. И не только Баха. Мы живем вдвоем с одной девушкой, она трудится на заводе и все мечтает поступить в институт, а то и в университет. Я уговариваю ее разориться на проигрыватель, и тогда у нас каждый день будет звучать классическая музыка. Но она никак не поддается уговору. Она не слышит эту великую музыку.
   - Так вы живете втроем.
   - Это было раньше.
   Зазвучали токкаты и фуги Баха. Алла смотрела, куда-то вдаль, ее душа наполнялась божественными звуками, она казалась величественной и прекрасной, как богиня. Я забыл, где сижу и с кем сижу, но инстинкт позвал меня и я прилип к пышным губам. Губы раздвинулись, головка запрокинулась, и какой-то божественный нектар насыщал одного и другого. Это длилось долго, пока Алла не пожелала встать и подойти к зеркалу. Зеркало отражало ее прекрасное розовое личико, оно светилось разноцветными огнями, и когда я подошел ближе, чтобы обнять ее плечи, она повернулась лицом и сама наградила меня затяжным поцелуем.
   - Я так рада...
   - А я на седьмом небе от счастья. Ты такая красивая, я просто недостоин тебя и потому так счастлив, спасибо тебе, что ты есть, - лепетал я, прижимая ее к своей груди.
   - Я тогда..., когда ты был на первом курсе и пытался ухаживать за мной, рассуждала совсем иначе. Ты мне и тогда нравился, но я была убеждена, что двум филологам вместе делать нечего. Это было ошибочное мнение. Надо ставить во главу угла не специальность, а самого человека. Это самое ценное, это самое великое богатство, это просто бесценный клад. Все остальное приложится, не так ли, мой дорогой?
   - Конечно так, иначе и быть не может. Если люди любят друг друга, то это - все. Пусть мы оба бесперспективные и нам придется влачить жалкое существование в связи с тем, что у обоих будет нищенская учительская зарплата и не будет своего угла, но в любви и дружбе, во взаимной поддержке мы будем счастливы. Не может быть иначе, не должно быть иначе. Только у меня есть один серьезный минус, так сказать крупный недостаток, который ты должна простить, если ты ко мне испытываешь нечто больше, нечто такое, что на нашем языке называется симпатией.
   -- Что, что у тебя есть? у тебя рак? Ты не можешь иметь потомства, у тебя открытая язва желудка? говори, не тяни резину.
   Алла смотрела в глаза собеседнику и учащенно дышала. Ее прекрасные глаза покраснели и готовы были умыться слезами, и я пожалел уже, что затеял этот разговор, который еще неизвестно, чем закончится.
   -- Я...я...что если я признаюсь тебе, если я скажу тебе во время следующий нашей встречи?
   -- Нет уж, говори сейчас, я не отстану от тебя, пока не скажешь. Итак, я слушаю тебя, внимательно слушаю, -- я же не деревяшка какая. И пока выключи проигрыватель, я не слышу эту музыку, я тебя слушаю.
   -- Я был женат на одной мымре, и от этого брака родился ребенок, но это не мой ребенок. За день до отправки в загс, ее увели три амбала, всю ночь трахали, а в загс она явилась покусанная вся, синяки сверкали по всей шее и подбородку. Но я плачу алименты...на чужого ребенка, из моей стипендии высчитывают одну четвертую часть на содержание малышки.
   Я чувствовал, как горит лицо, и казалось, что Алла ринулась за своей сумкой и стремится убежать как во время пожара. Я уже собирался принести ей свои извинения, но вдруг услышал нечто невероятное, нечто такое, во что невозможно было поверить.
   -- Я знаю: ты был женат на дочери полковника, на милицейской дочке, необыкновенно тупой, неряшливой и наглой. Она захомутала тебя наивного сельского парня и женила на себе против воли родителей, которые по глупости своей мечтали выдать дочь за дипломата. Я много думала об этом и решила, что это ошибка молодости. С кем не бывает. Так что забудь об этом и не будем больше вспоминать, хорошо?
   -- Хорошо, моя милая девочка. Я убедился в том, что ты человек широкой натуры, и в тебе так много благородства, мне даже учиться у тебя нужно. А в остальном, мы так похожи друг на друга, как две капли воды. Нищета нас не разъединяет, она нас роднит. Мы те люди...
   - Кажется, мы те самые люди. Я так много думала об этом. И... я согласна снять квартиру недалеко от своей работы. Ты с понедельника по субботу живи здесь в общежитии, а на субботу и воскресение будешь приезжать ко мне. Я тебя так давно жду. Целых двадцать пять лет.
   - И я тоже.
   Мы вернулись к Баху, пришли в себя и попытались войти в Баховский мир музыки.
   - Я приготовлю чай, - сказал я, приподнимаясь с кроватки.
   В это время раздался настойчивый стук в дверь. На пороге показалась Таня.
   - Ты не знаешь, когда будет консультация по курсовой работе? - спросила Таня, останавливая свой взгляд на гостье.
   - Заходи, Таня, попьешь с нами чайку. Это Алла Силлинг, выпускница нашего факультета. Уже работает. Приехала навестить знакомых, у нее много здесь знакомых.
   - Что ж! я очень рада. Но, Алла, учти, у нас мальчиков на курсе - раз два и обчелся. Мы так легко тебе его не уступим. Тем более, что многие наши девчонки имеют на него виды. Я в их числе. А ты...могла бы довольствоваться и колхозным бригадиром. А, в общем, все это шутки - прибаутки. Ты, Алла, не обижайся: у меня язычок из плетеной веревки, вымоченной в соляном растворе. Я как хлестану - не отвернешься. Бывайте, ребята.
   И она исчезла за дверью.
   - Не обращай внимания, - сказал я. - Она у нас шутница, злая на язык. Об этом все знают.
   - У тебя с ней ничего не было? - насупив брови, спросила Алла.
   - Мы сидим за одной партой, не более того, - соврал я, не моргнув глазом.
   - Довольно беспардонная особа. А, в общем, мне уже пора.
   - Ты что? обиделась? Таня у нас шутница. Присаживайся, попьем чаю, сходим в Ботанический сад, и только вечером я тебя отпущу.
   - Я к подруге на четвертый этаж не зашла. Мне обязательно надо показаться, а потом уж погуляем немного. Я к тебе зайду, ты никуда не отлучайся.
   Отхлебнув немного чаю из белой эмалированной кружки, она ушла, перекинув пальто на руку. Я еще долго слушал Баха, Моцарта и Генделя, Алла заглянула в приоткрытую дверь и вошла без стука.
   - Я думала: поймаю.
   - Кого поймаешь, что поймаешь? - удивился я.
   - Я думала: эта Таня здесь висит у тебя на шее.
   - Смешная ты. Но..., мне это очень лестно. Ты немножечко ревнуешь, а ревнует только тот, кто неравнодушен. И хорошо, очень хорошо. Идем в парк. Он здесь недалеко, напротив транспортного института.
   - Да я знаю. Мне Ботанический не очень нравится, хотя какая разница, пошли.
   Ботанический встретил нас не очень приветливо. За большой клумбой шла асфальтированная дорожка, но на входе на просторную полянку кончалась, а дальше влажная почва, гулять можно, но в обуви без каблуков. А у Аллы обувь на шпильках. Сыро, неуютно, у Аллы личико мрачное, не подступишься, не поцелуешь. И, тем не менее, я сделал робкую попытку: неожиданно чмокнул ее в щечку. Она еще больше насупилась и сказала:
   - Здесь не место для поцелуев. Мне уже пора. Проводи меня до трамвайной остановки, я сяду на первый номер, доеду до вокзала и домой.
   - Я провожу тебя...
   - Не стоит, сама доберусь.
   - Но...
   - Никаких "но": сама доберусь, я же тебе сказала. Или ты хочешь, чтоб мы поссорились?
  
  11
  
   "Ну, Танька - змея, - подумал я. - Напортила и ушла. Погоди, я уши тебе надеру. Я бы так ни за что не поступил".
   Таня немного опоздала на лекцию, а когда вошла расфуфыренная вся, запах неведомых духов шибанул в ноздри, я засмущался и даже немного отодвинулся от нее.
   - Ну, что жених? как дела? Да она кикимора, где твои глаза? Горбатая, ножки тоненькие и кривые, рот набок и все глаза прячет, как воровка. А лицо, которое ты обожествляешь, смуглое, как у цыганки. Да, точно, она цыганка. До чего же ты наивный. Поддался одной милицейской дочери, а теперь цыганке под юбку хочешь забраться. К тому же она уже старая, шея вся в морщинах, кожа местами стала отвисать и ходит сутулая как пятидесятилетняя старуха. Никто замуж не взял, вот она и решила прикрыть свои гниды, захомутав тебя, как какую-нибудь сиротинку. Ты открой глаза!
   - Таня, перестань. Будешь хулиганить, я с тобой сидеть за одной партой не стану, вот увидишь, - сказал я шепотом.
   - Испугал! да я сама от тебя сбегу...если будешь возиться с такими кикиморами. Ты себя совсем не ценишь. Если бы ты был поумнее, ты мог бы оторвать меня от того, к кому я ездила. А может я и вовсе не ездила никуда, хи-хи-хи! А так, лапшу тебе на голову навешала. Разве можно сравнить меня с ней, скажи, пожалуйста.
   -- Таня, ты прелесть и твой, как его там, будет вполне счастлив и ты с ним тоже. Он более подходящая пара, чем я -- голь и нищета, -- сказал я, глядя в ее сверлящие глаза.
   -- Может и так, но все равно я не хочу, чтоб ты еще раз попал в когти какой-то случайной козявке, добивающейся одного: запрячь, точнее захомутать, чтоб ты всю жизнь тащил тяжелый воз. Она тебе нарожает десять детей, и что ты с ними будешь делать? Все цыганки плодовитые. Согнешься, парень в три погибели и никто тебе уже не сможет помочь. Волосы будешь рвать на голове, лить слезы и вспоминать меня, Таню--дурнушку, которая тебя отговаривала, которая тебя любила, и с кем ты был бы счастлив всю жизнь.
   Я хорошо знал, что Таня все преувеличивает по причине женской вредности, ей бы хотелось поиграть в кошки-мышки, и потому меньше думал о том, что самой Тане нравлюсь, и потому она мечет икру. А что касается Аллы, ее кривых ножек, сгорбленной фигуры, то это все нарочито гиперболизировано Таней. Ну, а Бог с ней. Но она все же испортила настроение Алле, да так основательно, что та больше не захочет приехать в гости. А цыганка она или нет, это выяснится со временем.
   Дни тянулись медленно. Таня больше не спрашивала ни о чем, она, казалось, совершенно потеряла интерес ко мне. А в четверг на мое имя пришло два письма...от Аллы. Дрожащей рукой я распечатал оба письма сразу и прилип к убористому, аккуратному, красивому почерку.
   "Приезжай ко мне в эту субботу, милый мой, возлюбленный мой! я так без тебя скучаю, - писала она ему в первом письме. - Я все время думаю о нас. Уверенна: как только станем жить вместе - исчезнет источник ревности. Я буду ненасытной в постели, и ты не станешь смотреть на другую женщину, я в этом уверена. Если ты только захочешь, мы тут же подадим заявления на регистрацию брака, а если станешь раздумывать, я и на это согласна. Я стану твоей, авансом. Пусть будет не как у всех. Хорошо, красавчик мой ненаглядный? Я уже веду переговоры по поводу маленького гнездышка, в котором мы могли бы уединиться даже в эту субботу. Приезжай обязательно. Мой адрес Новомосковск, Привокзальная, дом, 8. Целую миллион раз - вся твоя Алла".
   Я поцеловал письмо на радостях и стал готовиться к поездке. Образ Аллы застелил реальный мир, а тот мир, который меня ожидал в случае достижения пика любви по взаимному согласию, был далеко, как небо от земли.
   В субботу я, едва перекусив после лекций, направился в общежитие, дабы оставить чемоданчик с конспектами и книгами, переодеться и сесть на первый трамвай до вокзала, а там на автобус.
   Алла уже послала две телеграммы. В первой телеграмме сообщалось, что все меняется, и потому я могу приехать только завтра. Во второй телеграмме говорилось: приезжай немедленно, все препятствия устранены, твоя Алочка ждет тебя с нетерпением. Я не читал ни первой, ни второй телеграммы, я уже был в пути. У Аллы не было близких подруг и не с кем было посоветоваться по такому важному вопросу, как отношения двух любящих существ, которые рано или поздно закрепляют, либо разрушают свою любовь в...кровати. Поэтому Алла решила поделиться со своей соседкой по комнате Зоей.
   - Ты что - дура? - не раздумывая, произнесла Зоя. - Да он на тебе никогда не женится. У меня это уже было. Клялся, божился, умолял, а я согласилась - отдалась, ночь была бурная, незабываемая, а на следующий день он пропал, и я его больше не видела. Не вздумай отдаваться, если думаешь женить его на себе. Трись своим достоинством о его достоинство, даже в руках помни эту штуку, доводи его до умопомрачения, но не уступай. Только после загса. Увидишь - он тебя сразу потащит в загс. Ты пойми: то, что у тебя там, для мужчины это некая тайна, куда он стремится попасть сломя голову. Он делает глупости, выглядит смешным, он на все готов, но как только ты уступишь, как только он эту тайну разгадает, как только войдет в запретные ворота, за которыми он в течение какого-то мгновения будет полным хозяином, у него сразу пропадет интерес к тебе как обладательнице раскрытой, познанной им тайны. Это подтвердит тебе любая женщина.
   - Он хороший парень и любит меня. Еще будучи на первом курсе он влюбился в меня, но тогда я ждала другого будущего мужа и ошиблась. Я поняла: не по специальности выбирают мужей. Хотя, ты меня в чем-то убедила. Я, пожалуй, все изменю, еще не поздно. Он завтра будет здесь, а должен был быть сегодня и именно сегодня мы должны были уйти на квартиру, где и произошло бы все.
   - Есть еще один вариант, - сказала Зоя. - Это вариант - во! беспроигрышный.
   - Какой? Ну, говори скорее, не томи душу.
   - Ты идешь с ним в свою комнату, садитесь к столу, распиваете бутылку, одну, а то и две, смотря, какой он у тебя, а потом ложитесь вместе. Ты неопытная, дрожишь вся, страшно боишься, но жмешься к нему и не возражаешь против того, что он стаскивает с тебя одежду и раздвигает твои ноженьки - веревочки. И как только он попытается лишить тебя девственности - ори во всю глотку: больно, мне больно, а слезы из глаз - градом. Сможешь? Рискни, будь актрисой. Он у тебя не зверь, по рожице не даст? А то знаешь, какие они? Но риск - благородное дело. Если же он все же изнасилует тебя, а я обязательно спрошу, как тебя изнасиловали, ты ответишь: во изнасиловали!
   Зоя при этом расхохоталась, а Алла уставилась на нее как на врага народа.
   ? Может, я воспользуюсь этим вариантом, ? сказала Алла, поцеловав в щеку Зою за ее очень полезные советы. - Ты поезжай домой, оставь нас одних, мы проведем ночь вместе. Тебе же не далеко ехать к родителям, правда? А завтра я тебе все расскажу.
  
  12
  
   Я, убедившись, что Алла одна, что две кроватки сдвинуты вместе, хорошо взбиты подушки, что там одно одеяло, понял: Алла подготовилась к брачному свиданию основательно и загодя. Вручив ей букет цветов и поставив бутылку шампанского на стол, схватил ее на руки и стал кружиться по комнате.
   - У меня голова кружится, миленький, положи меня на кровать.
   - О, с удовольствием, я давно ждал этой минуты, - сказал я, приближаясь к кровати.
   - Ой, не надо, платье помнется, - произнесла она, еще теснее прижимаясь ко мне.
   - Так давай, снимем его. Самый лучший наряд в данном случае - костюм Евы.
   - Ты что делаешь? Нельзя же так сразу!
   Тем не менее, я улегся рядом в одежде, повернул ее к себе и опустил руку, чтобы удостовериться, все ли на месте. Алла не осталась в долгу: она расстегнула молнию на брюках, просунула ручку и испуганно произнесла: какой он большой и твердый, да он проткнет меня насквозь. Я боюсь его. Давай сделаем так: целоваться, обниматься и даже щупаться, кто, сколько хочет, а делать главное...только после загса. Идет?
   - Но я не деревянный. Я и так весь в напряжении. Эту ночь не засну. Если ты деревяшка и тебя можно щупать как курочку, то я...лучше сяду на автобус и домой.
   - Ты меня не любишь.
   - Алла, перестань.
   - Ну, хорошо. Давай позже.
   - Под утро?
   - Пусть под утро. Чему быть - того не миновать.
   Я от этих слов был на седьмом небе. Ведь прошел целый год и все вхолостую. Наконец будет награда, ибо самая высокая награда за ухаживание, за любовь и преданность, за бесчисленные подарки, это то, что само ждет, когда же будет предоставлено в качестве награды. Все равно, рассуждал я про себя, она моя и я никуда от нее не денусь, как и она от меня. И я вскочил, подал ей руку. Она подошла к зеркалу, поправить волосы.
   - Растрепал меня всю, милый хулиган.
   - Для того, чтобы ничего не помять, надо снимать одежду и находиться в кровати, в чем мать родила.
   - Ты, наверное, прав. Так и надо поступить. Мы так и сделаем, не правда ли?
   - Когда?
   - После загса естественно.
   - Не говори глупости, милая девочка. Загс не индульгенция для любви.
   Сели к столу. И шампанское и бутылка вина были опустошены к двум часам ночи. В два часа ночи мы стали клевать носом.
   - Постели нам, - произнесла Алла.
   - Хорошо, идем, - сказал я, поправляя подушки и одеяло.
   - Сними с меня все. Пусть перед тобой предстанет Ева в своем костюме, который так любят мужчины, - промолвила Алла, прижимаясь ко мне своим бугорком.
   Дрожащими руками я стал снимать с нее одежду, она была покорна, немного улыбалась, но эта улыбка была улыбкой смертника, который идет на виселицу. Когда она осталась в одних трусиках, мне не понравилось ее тело, очень худое, костлявое и какое-то синеватое. Ни на ногах, ни в руках мышц не было, то что казалось мышцами, слегка вздрагивало, а когда я заметил как дрожат ее пальчики, спросил:
   - Тебе холодно, милая?
   - Боюсь я. Никак не преодолею страх. Он у тебя...такой твердый и такой противный... он безнравственный. Если его запустить, он там такое натворит...У меня живот начнет расти. Что я тогда делать буду? за тобой бегать, слезы лить. Может лучше все после загса, а? Если ты любишь свою Алочку, так и поступи. Женись на ней, а потом своего ненасытного живодера внедряй туда, сколько хочешь, можешь его даже там оставить. Я все стерплю. Фи, какой он...противный.
   - Зато вкусный, ты убедишься в этом, - сказал я укладывая свою жертву на кровать и стаскивая с нее последнее - шелковые трусики. Она не сопротивлялась, смотрела на меня в упор, иногда переводя взгляд на то, что изредка ловил ее испуганный взгляд, и брезгливо отводила глаза.
   Я нежно касался ее эрогенных зон - гладил ладошкой ее плечи, грудь, худенький синеватый животик, а потом слегка сдавливал ее бугорок, покрытый черными завитками. Но Алла никак не реагировала. Как всякий мужчина в подобной ситуации, я торопился покорить вершину, а уж потом вести всякие переговоры - разговоры. Алла успела скрестить ножки и немного успокоилась.
   - Знаешь, есть такая поговорка: успокойся, расслабься и получишь удовольствие. А то, хочешь, я перейду на ту кровать?
   - Нет, что ты, мне страшно одной. Прижмись ко мне, а то холодно, я от холода дрожу, а не от страха.
   - А чего бояться? Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Будь умницей, ты же любишь меня, вернее, мы любим друг друга, не так ли, ласточка моя ненаглядная, - щебетал я, наваливаясь на ее худенькое тельце.
   - А загс?
   - Будет тебе и загс, только успокойся, я не сделаю тебе больно. Все будет хорошо, не переживай, не меч же я собираюсь внедрить тебе во внутренности.
   - Хорошо, я поверю тебе, хотя боюсь, - произнесла она едва слышно. -- Какой он у тебя твердый, длинный и толстый. Да ты порвешь все мои внутренности.
   Но я не слышал ее последних слов, и мне показалось, что она сама раздвинула ножки. Алла умолкла. Но при первой же попытке лишить ее девственности, вскрикнула от нестерпимой боли. Я не мог разобрать, какой это крик, нарочитый или действительно он результат нестерпимой боли. Я делал все возможное, чтобы она могла преодолеть боль - успокаивал, гладил, целовал не только губы, но и грудь, поглаживал и те нижние губы и пытался ввести свой шприц максимально деликатно, в сухие ворота пещеры, но Алла еще громче вопила, будто ей отрезали пальцы по очереди.
   - Не кричи так: услышат на улице прохожие - прибегут, думая, что кто-то кого-то режет.
   - Я не могу терпеть. Вот поженимся и тогда, закусив губы, буду терпеть. Нет! я не могу! что ты за человек, сказала же тебе: больно. Хочешь - удуши меня сначала, а потом насилуй. - Она приподняла голову - да он у тебя как у жеребца, разве можно? Ты все вывернешь во мне. Я не хочу, не могу, не буду. Только после загса.
   - Ну, хорошо, - сказал я, принимая лежачее положение. - Поцелуй его, может, тебе понравится.
   - Еще чего? убери эту гадость. Экий ты развратный экземпляр. Никогда не думала, что ты такой потаскун. Да от одного вида твоего стручка меня тянет на рвоту. Я не знаю, почему эта штука так нравится бабам. К тому же это не обходится без последствий. Ходи потом с брюхом. После такой боли и крови, как говорят бабы. Фу, я уже жалею, что пригласила тебя сюда.
   Я долго лежал, уж и сам успокоился. Она повернулась, выгнула спину и придвинула свой бугорок к взрывоопасному предмету.
   - Ты не злись на меня. Я не знаю, что это такое. Иногда мне кажется, что я чего-то хочу такого необыкновенного, и в этом бугорке что-то зовет, кого-то просит, но...мы бабы, спокойно отдаемся только мужьям, пойми ты это. Может, не такой он у тебя уж и страшный... это я так. Она снова схватилась за то, что так ненавидела. - О, он увеличивается, затвердевает и как бы пульсирует немного, что это с ним?
   - Он просится в твою пещеру, чтобы там умереть. Может, еще раз попробуем...
   - Что ж! куда деваться. Только давай еще помну. Он горячий как головня. Ты не обожжешь мои внутренности?
   - Не переживай.
   Вторая попытка тоже походила на первую. Тот же рев, те же мольбы, те же слезы.
   - Миленький, больше не мучай меня. Потерпи до загса, -- сказала она, переплетая ножки. Я уже переставал верить ей, но когда случайно прикоснулся к ее личику и обнаружил, что оно мокрое от слез, стал сомневаться в подозрении. А может действительно она так страдает. Зачем мучить бедную девушку?
   - Алла, тебе надо пойти к врачу-гинекологу, провериться, может там что-то не так, -- сказал я как-то холодновато, не глядя ей в глаза. -- Я в отличие от тебя стреляный волк и не помню ничего подобного. Да, какая-то боль имеет место: девственная плева разрывается, но эта боль похожа на укус комара и вместо нестерпимой боли, которую продемонстрировала ты, приносит взаимную радость от окончательного сближения, принадлежности друг другу. Так нас создала природа и тут ничего не поделаешь.
   - Мне не надо проверяться. Как только мы распишемся в загсе, я буду принадлежать тебе как все женщины на свете. Я тебе это обещаю.
   - Обещать не надо, обещанного три года ждут.
   - Ты на что намекаешь?
   -- Алла, я еще раз тебе предлагаю: сходи к врачу. В этом нет ничего стыдного.
   -- Я нормальная, как все.
   Было четыре часа утра. Алла повернулась на бочок и крепко заснула, даже слегка посапывала. Я накрыл ее одеялом, выключил свет и включил настольную лампу, облачился в свою одежду и присел к столику. В одной бутылке оставалось больше половины вина. Я причащался и усиленно курил - сигарету за сигаретой. Как только окна начали белеть, поднялся, накинул на плечи куртку и тихо, чтоб Алла не проснулась, закрыл за собой дверь.
  13
  
   Легкий морозец щипал за уши, и воздух казался чистым и свежим. Городок еще не проснулся, улицы были безлюдны. Одна снегоуборочная машина грохотала по центральному проспекту, который, конечно же, носил имя Ленина. У меня стали коченеть пальцы на руках и на ногах. Это от плохой обуви - старых туфелек, сделанных из полотна и резиновой подошвы. Я всегда стыдился своей обуви. И сейчас убыстряя шаг, поглядывал: не развалились ли они? Небольшая трещина светилась на правой стороне ноги: туфель как бы раскрыл свою пасть и стал смеяться надо мной - неудачным женихом.
   "Боже, что я затеял. Мне уже скоро тридцать, а я как мальчишка, решил спрятаться от всех мировых проблем и жизненных неурядиц под чужую юбку. Хорошо, что так получилось. Молодец Алла. Ведь я погубил бы тебя и сам в очередной раз добровольно ринулся в яму, из которой нет выхода, ведь за этим единственным половым актом последовало бы неимоверное количество бед. Какой я муж, какой отец? Я лишен права называться отцом и мужем. Такова моя судьба, и у меня нет сил противостоять ей". До конечной автобусной остановки я добирался за пятнадцать минут. Еще пятнадцать пришлось ждать до отправки в сторону Днепропетровска. Денег в кармане хватало на билет до города и на один пирожок, опущенный в кипящее масло, которое уже кипело до этого около двадцати раз. Прекрасное средство для порчи желудка и кишечника. Я, правда, уже страдал этим заболеванием, и только молодой организм, не погубленный окончательно, благотворно влиял на нормальную пищу, благодаря чему я не ходил скрюченный с вечным белым налетом на языке.
   Вскоре автобус раскрыл двери, в нем уже сидела кондуктор, и я нырнул и занял сидячее место у окна. В автобусе было тепло и уютно. Только загремел мотор и начал двигаться с места, раздался стук в окно. Я вздрогнул. Это была она. Без головного убора, в не застегнутом пальто, колотила в окно и не вытирала слез. Она что-то говорила, но слов ее я не слышал. Я просто догадался, что она задает мне вопрос: ты что делаешь? Ты меня бросаешь? на кого?
   Я помахал ей рукой, когда автобус набирал скорость и вскоре ее облик скрылся. Я свободно вздохнул, обрадовался, я понял, что больше не люблю ее.
   "Самец неугомонный...безнравственный, похотливый кобель, как ты мог, до чего ты дошел? - задавал я вопрос самому себе и не находил ответа. Мне стало не хватать воздуха, появились спазмы, глаза заслонил густой туман. Промыть глаза могли только слезы. И слезы полились. - Что с ней будет, с этой беззащитной худой девочкой? Она искала счастья таким необычным способом и не нашла его. И хорошо, могло ведь быть еще гораздо хуже, стоило мне проникнуть в ее маленькую пещеру и получить ложное удовольствие. А она осталась бы с ребенком один на один с нищетой. Ее некому было бы защитить. Я и вправду не женился бы на ней. Я не имею права быть как все. Я должен нести жалкое существование в одиночестве".
   - Что с вами, молодой человек? - спросила женщина, что сидела рядом. - У вас кто-то умер или какая другая драма мучит ваше сердце?
   - Ничего, ничего, так блажь всякая. Палки не хватает. Так бы по хребту несколько палок и душа тут же стала бы на место, - произнес я, пряча лицо в воротник куртки.
   - Чудак, ей-богу чудак. Молодой какой, вся жизнь впереди и симпатичный, чего еще надо, - сказала она, поднялась и направилась к выходу.
   А может оно и верно, подумал я и немного успокоился.
  
   После непродолжительного самоистязания, мои мысли переключились на Аллу. Почему она так себя вела, зачем укладывала мужика рядом с собой, будучи совершенно обнаженной? Ведь живое тело не картина художника, которой можно любоваться. Женским телом трудно любоваться: мужской мозг направлен в другое русло. Это тело, если оно обнаженное и от него исходят флюиды страсти, должно принести сугубо физическую радость, оно должно утолить страсть. Эта страсть, правда, гаснет, как клочок подожженного сена: вспышка -- раз и ничего нет. Природа постаралась сотворить нас такими, наградить чем-то необычным, да таким, что можно попасть в прострацию, но тут же отобрать этот миг наивысшего наслаждения.
   А может она что-то замыслила. Не может быть такой боли от физического сближения. Как же люди держатся в норме, когда им отрубают палец?
  
  14
  
   Как и предыдущие годы, во второй половине января начались зимние каникулы. Я собирался в Москву в библиотеку Ушинского по поводу своей дипломной работы на тему "Педагогические взгляды Макаренко". До отъезда оставалось несколько дней. Я уже пальтишко достал у одного студента на период поездки, билет заказал до Москвы и как-то вечером, возвращаясь из города в свое общежитие, задержался на первом этаже у почтового щита, с ячейками для писем в алфавитном порядке. Там стояла Таня Кравченко.
   - Привет, ты снова никуда не поехала?
   - Ты не поехал, и я не поехала, тебя ждала.
   - Будет тебе шутки шутить.
   - Лучше признавайся, где был, с кем был? с этой кикиморой, небось?
   - Танюша, перестань. А то поднимусь и изнасилую. Ты одна дома?
   - Испугал. Ты уж насиловал, да видишь напрасно - ничего нет.
   - Так ты же к будущему мужу ездила, разве...
   - Какой ты недогадливый, я все врала, хотела малость пощекотать тебе нервы, но ты тут же к цыганке подался.
   - Танюша, ты прелестная девушка и я одного не могу понять, у тебя такие кавалеры - закачаешься, а ты, как будто ко мне тянешься, ты, должно быть, шутишь надо мной. Смотри, а то я могу поверить, и тогда берегись.
   - Будь проще. Ты слишком все усложняешь. У меня немножко голова болит, надо бы проветриться, составь мне компанию в Ботанический сад, будь другом.
   - Хорошо, с удовольствием, - сказал я, награждая Таню улыбкой. - Иди, оденься, а я чемоданчик свой оставлю. Через десять минут встречаемся здесь, - сказал я.
   У Тани было модное пальто с пушистым воротником, она была плотнее и выше Аллы и смотрелась более эффектно. Взяв меня под руку, стала рассказывать, как встречала Новый год. В этом ее рассказе было много юмора и насмешек над кавалерами.
   - Таня, скажи мне, как сестра брату, как женщина мужчине, только дай слово, что об этом никто, кроме нас, не узнает, идет?
   - Можешь об этом даже не просить.
   - Так вот, новый год я встречал с Аллой цыганкой, как ты ее называешь. Часа в два ночи мы легли в постель. Я раздел ее, но при первой же попытке, она стала кричать, будто ей нож совали в одно место. Как такое может быть в двадцать пять лет? Действительно это так больно?
   - Она думает, что ты дурачок, разбередит тебя, поиграет на нервах и таким образом, заставит тебя жениться. Мол, потом все получишь. Она говорила тебе это?
   -Да, именно так и говорила.
   - Известный прием. Не вздумай. Что касается потери девственности, то это немного больно и чертовски сладко. Ни одна баба не кричит при этом, как резаная, разве что от удовольствия. То, что она, цыганка, загадала и сделала, вредно для тебя, как для мужчины.
   - А что ты могла сделать? - задал я наивный вопрос.
   - Подожди немного...
   - Таня, ты шутишь.
   - В каждой шутке есть доля правды.
   - Таня, допустим. Но я не пойму мотивов. Вроде у нас ничего нет друг к другу, ты мне как сестра, а я тебе как брат, мы сидим рядом уже четыре года за одной партой и вдруг то, что девушки берегут, как зеницу ока, ты подносишь на блюдечке с голубой каемочкой - на тебе, коль явился - не запылился. А если... тоже мне папа в рваных онучах. Нет, нет, образумься, если ты не шутишь.
   Таня вдруг повернулась, наградила меня крепким поцелуем и как бы случайно, опустив руку, обнаружила, а потом заключила в ладошку то, от чего у нее закатились глаза, а из груди вырвался едва слышный вздох.
   - Идем, милый мой...
   - О Боже! - воскликнул я. - Я должен прийти в себя. Я не должен сделать так, чтоб ты страдала, не должен, не должен, не должен. Плюнь на меня и иди своей дорогой, - лепетал я, уткнувшись в воротник ее пальто. Кстати за прошлый грех ты ничем не расплачивалась?
   - Нет, а что? милый мой мальчик, да ради такого как ты можно пойти на все. На все, ты понимаешь меня? Может, я буду помнить долго, долго наш совместный вечер, может всю жизнь. А ты говоришь глупости, глупости и ничего, кроме глупостей. То, что мы так бережем, нам совсем не нужно, оно принадлежит вам, мужикам и если вы от него отказываетесь, это приносит нам страшные страдания, это оскорбляет нас. Это мужчинам отказывают, а женщинам - никогда, пойми ты это. Я буду счастлива с тобой, пусть это будет последняя ночь.
   Мы остановились и долго смотрели в глаза друг другу.
   - Красивые глаза, - сказал, наконец, я, покрывая их поцелуями. Таня сама впилась в мои губы, долго не уходила, а потом сказала:
   - Сладко-то как. Знаешь, сделаем вот что. У меня последняя десятка. Хватит на все, на вино, закуску и даже на торт. В моей комнате никого - шаром покати: посидим, побалагурим, а там видно будет.
   - Таня, губы у тебя какие-то не такие...
   - У меня все не такое, - сказала Таня и взяла меня под руку и поворачивая в сторону общежития. Мы зашли в студенческий буфет транспортного института, потратили Танину десятку и направились в сторону общежития.
   Я шел рядом с небольшим пакетом в руках, а в этом пакете была бутылка марочного вина, несколько булочек белого как снег хлеба, кусочек дешевой колбасы и двести грамм шоколадных конфет.
   Я с трудом поднимался на четвертый этаж, чувствуя, как сердце колотится. У Тани глаза сверкали как яхонты. Она спокойно извлекла ключ, так же спокойно открыла дверь и тут же закрыла ее.
   Мы чуть выпили, перекусили и улеглись на ложе любви.
   - Что у тебя так сердце колотится? ты что - волнуешься? Ну, прилепись к своей Танечке и успокойся.
   Она стала гладить мягкой, горячей ладошкой по груди, по животу и шептать на ухо приятные слова.
   - Ну вот, ты уже лучше, лучше, будь спокоен, все будет хорошо, дай я обниму и его. Он еще слабенький, как вареная сосиска. Ну, вот, вот он начинает оживать. Так, так мой малыш. Тебе будет очень хорошо. Тебя зовет моя прелестная подружка, она твоя, бери ее и делай с ней все что хочешь.
   В ее словах, в ее действиях был какой-то живительный бальзам, какая-то притягивающая сила, которая передавалась мне. Я стал думать: до чего же прелестная эта кобылка. Да на ней надо жениться, не раздумывая.
   - Алла по сравнению с тобой серая мышка, - сказал я, после того как сгорел и блаженно раскинул руки.
   - Хи-хи, я еще на большее способна, - произнесла Таня, не поворачивая головы.
   - Ты что, проходила практику?
   - Опять глупости говоришь. Не опошляй сладкий пирог, который тебе подарили.
   - Пирожок, - произнес я, поворачиваясь к Тане и разглядывая ее шикарную фигуру. - Ты мягкая, горячая, сладкая. Я просто не знаю, что со мной будет.
   - Ты не вернешься к цыганке?
   - Танечка, нет. Только ты не бросай меня. Меня одна, такая же прелесть как ты, бросила, и я чуть не покончил с собой.
   - Расскажи о ней.
   - Не стоит.
   - Тогда давай спать.
   - Я еще не накушался, - сказал я, прижимаясь к ее роскошной груди.
   - Иди ко мне, сластена...
  
  15
  
   В понедельник после консультации у Данилова, около восьми вечера, в своей ячейке я взял два письма на свое имя. Оба письма, судя по почерку на конвертах, были от Аллы.
   -- Что с ними делать? -- спросил я сам себя, поднимаясь на второй этаж. -- Если вернуть обратно по тому адресу, откуда пришли? Однако этого нельзя делать. Будут слезы и не только слезы.
   Распаковав письма, прочитал сначала одно, а потом другое. В них любовь до гроба, готовность к самопожертвованию, снятая комната на двоих, только приехать и семья уже будет создана, прямо сейчас, до загса. А загс завтра, в крайнем случае, послезавтра.
   " О Боже! Даже под дулом пистолета не пойду не только в загс, но и к тебе в кровать. Не нужно мне твое тело, твоя маленькая гаденькая подружка, ради которой я потеряю свободу и приобрету пожизненную нищету, из коей нет выхода нам обеим, получившим ненужную профессию".
   Я выбросил оба письма, предварительно изорвав их в клочья.
   Но в первую же субботу Алла пришла в гости, испугав меня до смерти. Осунулась как-то, глаза провалились. Ничего сказать не могла, только всхлипывала. Я усадил ее напротив себя, так как в первый раз на кроватку, погладил ее по волосам и получил много поцелуев в руку.
   -- Я не хочу больше жить, -- выдавила она из себя и уронила голову мне на плечо.
   -- Алла, ты прекрасная девушка, я гляжу и любуюсь на тебя. И если я не так веду себя, как тебе бы хотелось в данную минуту, то это только потому, что все еще люблю и жалею тебя. Ты присмотрись ко мне лучше. Я настоящий лайдак, человек без перспективы, бабник, склонен к распутству и алкоголю. А ты страдаешь. Моли Бога и судьбу, что у тебя ничего со мной не было. Возвращайся в свой Новомосковск и ищи достойного мужчину, а меня забудь как сновидение.
   -- Врешь ты все, -- произнесла Алла, глядя на меня с укором.
   -- Потом..., после той ночи...у меня все пропало к тебе. Ты уже не та Алла, которую я боготворил. Ты сама себя погубила в моих глазах. Зачем ты так поступила? неужели ты думаешь, что мне всего восемнадцать, и я ничего не понимаю в этих вопросах?
   - Прости. Мне посоветовали. Я готова все исправить.
   - Алла, давай так. Я в следующую субботу у тебя, хорошо?
   - Я буду ждать, буду готовиться.
   - К тому, что я тебя буду резать? - и я расхохотался.
  
  16
  
   Письма от Аллы я получал каждый день. Они шли по одному, а потом по нескольку. В них - крик души, но они уже не волновали меня. Я знал, что это нехорошо, что я должен простить все козни этой девочке, которую я еще не так давно искренне любил. Но я ничего не мог с собой поделать. Алла начала пугать. Теперь надо было искать, как избавиться от ее слезливых писем и я решился на жестокий поступок: ответил ей, что моя любовь прошла, что уже ничего к ней не испытываю, кроме жалости и эта жалось не способна вернуть меня к прежним отношениям, она только отдаляет меня от нее. Я понимал, что поступаю жестоко, но эта жестокость дала ей возможность успокоиться и забыть меня. Алла утихла. Никогда ко мне не приходила, перестала писать письма, растворилась в огромном мировом пространстве. Как сложилась ее судьба, вышла ли она замуж, избавилась ли от нищеты при помощи мужа, своего единственного друга, покрылось мраком. Мир тебе милое хрупкое создание, ищущее счастья! да будет земля тебе пухом, если ты покинула этот неласковый, негостеприимный мир.
  
   В первом полугодии пятого курса, вначале сентября месяца, я вернулся из пионерского лагеря, а мои однокурсники отправились на колхозные поля убирать кукурузу. Взвалив пустые мешки на плечи, они углублялись в лес кукурузных полей, выламывали спелые кукурузные початки, складывали в мешки, а затем высыпали на отведенную, но необорудованную площадку.
   Кукуруза и изделие из нее никогда не была популярна на Украине, редко какой чудак сеял ее у себя на огороде. Но в прошлом году, когда Хрущев вернулся из Америки и на всю страну сказал:
   - Будем сеять кукурузу, весь советский народ три дня хлопал в ладоши такому великому благу и тут же, как только пришла весна, засеял все поля этой полезной, нужной, обладающий всеми лечебными свойствами, кукурузой в ущерб традиционной пшенице.
   - Будем сеять кукурузу, ура, - воскликнули члены могущественного Политбюро.
   Так началась хрущевская эпоха кукурузы. Она, правда, была сведена на нет, после смещения великого марксиста, но пока все колхозы сеяли и собирали невиданные урожаи этой культуры, не зная, что с ней делать дальше.
   Из курса, где я учился в колхоз на уборку кукурузы не ушли два человека. Это Толя Липовской и его подруга Тамара Зеленская. Я встретил его в редакции университетской газеты.
   - Толя привет. Говорят, все в колхоз давно укатили, а ты, что ты здесь делаешь?
   - Выполняю задание парткома. Как тебе работалось в лагере? Ты даже дома не побывал. Жаль. Мне сказали, что ты был отличный начальник пионерского лагеря юннатов. Тебе грамоту дали?
   - Грамоту-то дали, но грамоту на вилку не возьмешь. Дали бы куда-нибудь путевку недельки на две.
   - Путевку? Ты хочешь получить путевку? Нет проблем. Давай зайдем в местком, и тебе будет путевка.
   Толя в месткоме был своим человеком. Стоило ему заикнуться, как председатель месткома университета, достал пухлую папку и извлек путевку "Путешествие по Грузии и Армении" сроком на восемнадцать дней.
   - Деньги на дорогу есть? - спросил председатель месткома.
   - Не так, чтобы с шиком, но я возьму общий вагон.
   - Студенческий.
   Я расписался в получении путевки и тут же отправился на вокзал. Билет до Тбилиси стоил смехотворную сумму - восемь рублей тридцать копеек.
   Поезд до Тбилиси уходил в час ночи. До отправки оставалось семь часов. Этого времени вполне хватило на то, чтобы вернуться домой от вокзала до проспекта Гагарина, собрать вещички, жалкую авоську с кусочком маргарина и трех булочек по три копейки каждая, да паспорт с путевкой. И конечно, немалая сумма в двадцать рублей, почти половина месячной зарплаты в пионерском лагере.
   В половине двенадцатого вечера я сел на трамвай номер первый. Шестой общий вагон забит до отказа, искать сидячее место бесполезно: неприхотливые грузины сидят на нижних полках по четыре человека и галдят так - уши вянут. Вторые верхние полки заняты грузинской элитой, продавшей свои мандарины в городе и с набитыми карманами, счастливые, но утомленные, храпят как откормленные хряки.
   - Подвинься, Зураб, пуст молодой чэловэк присядет, он тоже чэловэек, - говорит массивный грузин средних лет и сдвигает троих сидящих на нижнем сиденье. Я счастливый и довольный присаживается и вдруг кто-то выпустил пар да такой ядреный, что я расчихался и попытался выйти в тамбур.
   - Чьто твоя пэрдит, Зураб, а то наш сосед может потерять сознание, а ты, кацо, держись. Лучше этот пар выпустить на чертова мать, чем в брюхе держать. Заснешь, он, гад, все равно выйдет.
   Я молчал как партизан, а глубокой ночью склонил голову на могучее плечо соседа, горячее как уголь, заснул, а когда поезд вошел в туннель и загромыхал, проснулся от ужаса и закричал:
   - Что произошло?
   - Твоя первый раз едет в Тибилисо, сразу видно. Закрой фонари и дрыхни, пока все видят сны. Это туннели, их еще много будэт.
   Тбилиси показался сказочным городом. Поезд прибыл сюда утром, и я без труда нашел туристическую базу, меня покормили скудным завтраком - давно отваренной картошкой с бараниной, излишне перченой, рот сводило, но, тем не менее, это все же был завтрак, вернувший силы молодому туристу. Перестала голова кружиться после суточного голодания. И я как-то добрыми глазами стал смотреть на чужой, как мне показалось, приветливый город. И тут объявили, что состоится экскурсия по городу, да не пешеходная, а автобусом.
   После осмотра памятника матери Иосифа Джугашвили, академика всех наук без среднего образования, которым грузины так гордились и демонстративно, в пику русским, вывешивали портреты на каждом углу, в автобусах и трамваях, группу отвезли к памятнику супруге Грибоедова, оставшейся вдовой в молодом возрасте и никогда больше не выходившей замуж. На этом экскурсия по городу была закончена. Экскурсантов посадили в новый автобус и увезли в Армению. В общем, это было путешествие по Армении, а не по Грузии, как значилось в путевке.
   Армения - горная страна. Только горы здесь высокие, крутые и на многих вершинах - вечные снега. Карпаты - это не Кавказские горы. Карпатские горы - в центре Европы, а в Европе нет Кавказских гор.
   Я не увидел здесь той романтики, которую ожидал. Меня больше привлекали нравы обитателей этих мест, а также особые отношения красивых россиянок к кавказским мужчинам, которые умеренно пьют, умеренно курят, да еще обладают южным темпераментом. Таких мужчин в России просто нет и быть не может.
   В Дилижане группу встречали не только экскурсоводы, но и некий Жора Бочкорян на собственной машине "Победа".
   - Кто у вас Оля и Гала? Мне звонили из Кировокан и сказали: встрэчай этот дэвочка. Одын и другой дэвочка - кароший дэвочка: попка круглый, пышный, лицо румяный, губы просят поцэлуй.
   - Вот мы. Я Оля, а это Галя. Что надо?
   - А, ти есть Оля, а ти есть Гала? Ну, пойдэм на шашлык в горы. Армянский горы - лучший горы в мире, армянский шашлык - лючший шашлык на весь свет, армянский мужик - самый крепкий, самый выносливый мужик на Советский союз. Такой мужик ишшо платит надо, а ми этого нэ требуем, ми наоборот, свой шашлык поставляем и свой мужской сила отдаем. Бесплатно.
   Оля хихикнула, Галя прыснула в ожидании новых романтических приключений. Жора сразу же произвел впечатление. От него исходил запах, похожий на запах перченого козла, но этот запах прятался под одеждой, скрывавший могучее мужское тело, а тонкие брюки в обтяжку выдавали, что там, ниже пупка прячется нечто крепкое, выносливое, способное изголодавшуюся женщину унести в неведомые миры. У Оли прошла сладкая волна вдоль спины и застряла в том месте, откуда выходит новая жизнь и это привело ее в дрожь. Она не стала кочевряжиться, говорить, что никуда не пойдет, что они едва знакомы и мораль не позволяет ей идти в горы с незнакомым мужчиной, а защебетала как сорока.
   - Ты подожди немного, нас еще не определили. Как только определимся с ночлегом на турбазе, так сразу выходим. Тебя-то как звать, Жорой? О это совсем не русское имя, так звали моего жениха, с которым я порвала сразу же после знакомства. Пил он дюже и как мужчина никуда не годился. А партнер есть или ты один? С нами обеими тебе не справиться.
   - У мэня двадцать сантиметров. Один ходка с Галя, другой с Оля: будэт кайф на двоих.
   - Тише ты, мурло, не вякай так громко: мы не глухие, - озлилась Оля. - Достаточно на тебя посмотреть и уже можно определить, что тебе нужно. Вон уже штаны у тебя распирает. Потерпи, однако же. Будет тебе все, что хочешь
   - Давай быстрее, - торопила ее Галя. - А ты, черножопый, посиди в машине. Ослобонимся - придем, куда деваться.
   - Девочки, не позорьте нашу группу, которой присвоено звание Туманяна, выдающегося сына Армянского народа, - сказала пожилой член партии Валя Ивановна из Иваново.
   - Какое ваше дело? - возмущались Оля и Галя одновременно.
   - Так Ленин же с одной был, с Надей, славной дочерью русского народа...
   - Ваш Ленин имел сотню любовниц, одна из которых наградила его сифилисом, отчего он и умер, бедняжка.
   - КГБ, идее тут КГБ? Это шпийоны и со шпийоном хочуть трахаться.
   - Не твое дело, старая пердунья. Наше тело - наше дело, - сказала Оля. - Вон, у меня муж пьет без просыпу и ничего не может, словно ему восемьдесят лет. Если и пытается, то только расстроит и обслюнявит всю. А я живая женщина. Сюда я затем и еду, чтоб компенсировать потраченное время. Ты старая кочерга, тебе уже, наверное и пи-пи больно делать, а мы еще - ого-го! А эти, хоть и не моются годами, и несет от них, как от старых козлов, но зато...а да что вы понимаете в этом деле? У вас не только мозги высохли, но и там все усохло.
   От обиды и охватившего их обоих волнения, они побросали чемоданы в один из кубриков, и даже не заглянув в зеркало, хоть и были растрепанны, побежали к машине, где их ждал Жора Бочкарян.
   Я на следующий день познакомился с Жорой.
   - Ты где работаешь? Ты, наверно, большой начальник, раз у тебя машина и ты можешь в любое время поехать в горы, да еще девок с собой прихватить.
   - Я нигдэ нэ работат. А зачем? у мэнэ жэна работат. Он у менэ инжэнэр, у него оклад 160 рублей. А я работат нэ хочу. У меня всэго семь классов и никакой ремесло нэ знаю. Но я как мужчина - гигант.У мэнэ богатство - там. Мой жэна меня лубит, а я лубит другой дэвочка, особэнно русский девочка, - с увлечением рассказывал Жора.
   - А если жена узнает, что ты русских девушек в горы на шашлык возишь и там любишь их, - что она тебе скажет?
   - Нычего нэ скажет, а скажет - по морде получит. Это не ее ума дэло. У нее работа, дом и дэти.
   - Ты неплохо устроился, однако ж, - сказал я, - тебе позавидовать можно.
   - Да ти знаешь, ваши дэвочки - ест бляди, сами зовут, а я человэк добрый, нэ могу отказат. Уж сколко раз давал сэбэ обнищание нэ ходить с ними на шашлык - ничего не получается. Как начнет передо мной свой попка вертеть - все забываю. Я Родина могу продат за этот попка. Сам удивляюсь, почэму так.
   - Наши девушки любят вас, я знаю, - сказал я.
   - Да ты понимаешь, у меня этот штука - то, что надо и торчит весь ночь, прямо сторчестой выходит, - как нэ лубит такой мужик, скажи? Оля жалуется, что ее муж раз в год пытается лубить ее, но у него этот сторчепад, но не сторчестой, как у меня. На этот раз я один, а их два, два дэвочка, я так намучился...Теперь пойду позвоню на один грузин в знак дружбы между грузинский и армянский народами. Пуст он их попробует, они дэвочка то, что надо на наш мужик. Наш мужик нэ пьет, как ваш.
   На следующий день к турбазе подошла другая машина "Победа". Колен вал так громко стучал, что за два километра было слышно. У самого входа старая колымага остановилась, задрожала, заглохла. Из нее вышел невысокого роста щуплый старичок и громко спросил:
   - Кто здэс, пуст идет ко мнэ, я ест лучший кацо.
   Я подошел, поздоровался.
   - Иди на мой машина, кацо: у мэня самый свэжий, самый вкусный виноград. Такой виноград растет толко на Австралия, а это очэн, очэн далэко, сам понимаэшь. Мой фамилия есть Козотрахошвили, мой имя Гаррик, а лючшэ Гаррик Козотрахошвили.
   Он открыл багажник машины. Там действительно находились ящики с крупными ягодами белого винограда. Даже вид его вызывал слюну во рту. Я подошел, выбрал небольшую кисточку и поблагодарил.
   - Ти бери больше! Много бери. Грузины не лубят, когда мало берут:мало бэрут, значит нэ нравится.
   - Что вам от меня нужно? чем я могу отблагодарить вас? - поинтересовался я.
   - Ничэго нэ нужно. Ти толко пойди, уговори Галю поехать с нами в ресторан. У меня много дэнэг. Я возму зал на троих. Все оплачу. Сидеть ми будем втроем. Потом, конэчно, я Галю увезу на саслык в горы, она мнэ очэн нравится. Я, правда, уже нэ так молод, в прошлом году мне было шестьдесят шесть лэт, но я еще не хуже молодого. И потом у мэня члэн с ушами.
   - Как это с ушами? - удивился я. - Никогда не слышал об этом.
   - А ти еще молодой, ничэго ти нэ знаешь. Иди, уговори ее, а потом я тэбе скажу как это дэлается и если сдэлаешь - дэвочки по пятам за тобой будут ходить.
   - Что ж, я попытаюсь, - сказал я и подошел к Гале.
   - В ресторан? С кем? Ну-ка, я на него взгляну в окно. Это тот, что крутится возле машины, этой развалины? Да он и сам развалина, к тому же лысый, голова коленом торчит. Тьфу, дрянь, козел!
   - Ты не торопись, что ты так сразу? Он просил передать тебе, что у него...с ушами.
   - С ушами? - изумилась Галя. - Я слышала об этом, но никогда не пробовала. Это очень интересно. Пожалуй, я соглашусь. Только ты никому не говори об этом, ладно?
   - Хорошо. Про уши расскажешь.
   - Да ну тебя, - произнесла Галя и как-то заволновалась. Она тут же ушла в свою палатку, извлекла маленькое зеркальце, расческу, начала приводить себя в порядок. Ресторан, а потом предстоящий кайф с ушами не давал ей покоя, разжигал ее любопытство. Я следил за ней, руководствуясь одним - любопытством. Только здесь я мог видеть истинную картину того, как меняются люди и что такой верности, о которой читал в романах, давно уже нет.
   В группе были и другие девчушки, они соглашались на шашлыки, когда им предлагали. Внешностью выделялись только две из них. Это Неля из Запорожья и Рая Рабина из Киева. Рая явно смахивала на еврейку, была умна, но недоступна, а вот Неля строила глазки, она оставила мне свой адрес, приглашала в гости, имела свое жилье, работала на заводе инженером и поведала, что была замужем, но семьи не получилось по той же самой причине: муж слишком зашибал. Я обменялся адресом и с Рабиной, она обещала писать письма. Я хранил эти адреса как реликвии, которые пополняли список подруг, одну из которых можно было бы выбрать в спутницы жизни, если эта переписка раскроет духовный мир, чему я придавал столь большое значение.
  17
  
   В последний вечер на центральной турбазе в Пицунде были танцы. В основном здесь на этом вечере бал правили москвичи. Спокойные, самоуверенные юноши и девушки, танцевали, обнимались и даже целовались во время танца; мне понравилась такая форма общения. После второго танца я заметил девушку, довольно милую, стройную, черноволосую, с густыми бровями, черными глазами, философски глядевшую на танцующие пары. "Что если подойти? - спросил я у себя. - Внешне она гораздо лучше многих моих знакомых, а что внутри, можно узнать только в процессе общения".
   Я ждал, когда заиграет музыка и начнется следующий танец. Это был вальс.
   - Вы из какой группы? Я вас раньше не видела. Меня звать Валей... Здесь все переженились давно и потому такая идиллия. А я не хотела выйти замуж на период отпуска, вот и хожу в одиночестве.
   - Валя, вы правильно сделали, в любом случае правильно. Если у вас в Москве есть муж - правильный поступок, если не замужем - ваш поступок свидетельство прочной морали, которую не всегда и не везде можно встретить.
   - Нет, я не замужем, - сказала она охотно, - задержалась малость. Раньше, когда была моложе, звали, а теперь...судьба старой девы уже скалит зубы.
   - Вы так откровенны, я просто не привык к этому.
   - Зачем маскироваться, строить из себя недотрогу. Сегодня я вас вижу, а завтра вы обо мне забудете, так же, как и я вас. Разойдемся, как в море корабли и никогда больше не увидим друг друга.
   - А если нет? Я, правда, не смогу бросить свою группу и поехать следом за вами, это было даже смешно и глупо, но я, если вы дадите мне адрес, буду вам писать письма, а там, кто знает, чем все может кончиться, не так ли?
   - Ты кто? И сколько тебе лет? - неожиданно перешла Валя на ты.
   - Мне тридцать, я тоже задержался. Оканчиваю Днепропетровский университет.
   - А мне двадцать девять в этом году. Разница слишком мала, но адрес дать могу. Пойдем ко мне в номер, запишу на бумажке.
   В номере Вали сидела ее соседка, читала книгу. Валя вырвала листок из блокнота и красивым почерком написала свой адрес.
   - Не потеряй, - сказала она и улыбнулась.
   Она была так проста и откровенна, что если бы не было в номере посторонних, я прилип бы к ее губам. Но соседка явно не желала выйти из номера, и я заметил недовольное лицо Вали, хотя она могла дать понять соседке, но не решилась. Такие действия, закрепляющие дружбу между молодыми людьми, могли состояться и на улице, на прогулке, но я робкий был доволен уже тем, что в кармане студенческих брюк находился адрес москвички, непохожей, ни на одну из предыдущих знакомых. Была ведь Ася Измайлова, Нина Николаевцева, но никто из них не был столь откровенным, простым и...добрым. Что-то грустное и доброе было в этих темных глазах и скупой улыбке. Я, склонный к преувеличению, сразу нашел в Вале Крошку Доррит из романа Диккенса.
   Мы еще пошли, потанцевали. Это был способ слегка прижаться друг к другу, забросить какие-то сладкие флюиды в сознание друг друга. Они потом пригодятся, вселят надежду, будут поддерживать желание писать и отвечать на письма. И этих писем будет много - одно, иногда два в неделю.
   Валя уехала вместе на второй день вместе со своей группой.
   К концу путешествия по братской республике Армения оказалось, что не на что ехать домой: карманы пусты, билет на поезд в общий вагон бесплатно никто не даст. Я стал думать, что делать. Оказалось, что в таком же положении и киевлянка Арабина, и Неля из Запорожья, и Тоня из Львова.
   - Давайте выворачивайте карманы, - предложил я. - Соберем какую-то сумму, и я пойду к проводникам.
   - А он говорит дело, - сказала Неля из Запорожья, - у меня пятерка. Два рубля остается в запасе, надо доехать до Запорожья из Днепропетровска.
   У некоторых было по десятке. Словом собрали тридцать рублей. Вечером уже начинало темнеть, Я подошел к почтовому вагону, представился и рассказал проводникам о бедных студентах, которые хотели бы добраться домой, но денег не хватает на покупку билетов.
   - Четыре человека.
   - А сколько у вас денег?
   - Тридцать рублей и ни копейки больше.
   Работники почтового вагона посоветовались и согласились. Они предоставили студентам свое купе, белье и безденежные студенты ехали как короли. Судя по купе, они ехали в мягком вагоне.
   Неля щебетала как сорока и настойчиво приглашала в гости.
   - Хорошо в гости ездить, но ты знаешь: в кармане студента ветер гуляет. На что я поеду, и где ночевать буду, денег на гостиницу нет.
   - Дорога за мой счет, а ночевать будешь у меня, я ведь живу отдельно. Завод выделил жилье, не ахти какое, но не жалуюсь. В одно из воскресений приезжай, а то и в субботу вечером после занятий. Переночуешь, а днем после обеда провожу на автобус, либо на электричку.
   - Неля, я скверный, я дурно буду вести себя. Это будет моей благодарностью за твое гостеприимство. Не лучше ли отказаться от такого гостя?
   - А я тебя веником. Ты у меня живо вылетишь на улицу в одних трусах, - расхохоталась Неля.
   В ближайшую же субботу Я поехал в Запорожье, гостил у Нели почти сутки. Самым интересным было то, что поздно вечером Неля расстелила свою роскошную двуспальную кровать, а для гостя разложила раскладушку, неудобную, поскрипывающую, на которую он смиренно разлегся и обильно накормленный заснул как убитый. Утром хозяйка глядела на него не то с каким-то укором, не то с вопросом: что ты за мужчина? Но Вите показалось, что он вел себя вполне порядочно и достойно, он не какой-нибудь бабник, а настоящий мужчина, для которого постель не самое главное в жизни. Кроме того, если бы Неля хотела чего-то большего, она не подставила бы ему раскладушку, а разрешила присесть на краешек дивана, а там уж все само собой бы разрешилось.
   Но Я больше не приезжал к Неле в гости, не тянуло. Она звала его, писала ему письма и даже навестила его как-то и подарила входившие в моду безразмерные носки. Это был шикарный подарок, но и этот подарок не изменил их отношения. В глубине души Я благодарил Неля за то, что она была так холодна по отношению к нему, ведь постель для порядочного человека, это не только страсть. Страсть загорается и потухает. Страсть или постель не только страсть, но и обязанность. Кто знает, чем все могло бы закончиться, ведь в то время половой акт без последствий не проходил.
   У нас с Оксаной завязалась переписка. Я посылал свои стихи, бездарные, пустые, она их читала с удовольствием и очень своеобразно оценивала: я в этом ничего не понимаю. Но стихи производили общее положительное впечатление: если человек пишет стихи, значит это не пустой человек. А вдруг он станет знаменитым, как Евтушенко. Она даже показала стихи своей подруге Нине. Нина уже была замужем. Нина в стихах разбирались плохо, но Нина сказала:
   - Тебе можно позавидовать. У меня муж - врач, зарабатывает слабенько, а у тебя жених - поэт. Ты будешь, как сыр в масле, кататься. Постарайся вцепиться в него руками и ногами. Как только приедет, тащи в постель и обработай его по последнему слову.
   - Да он, как не целованная девочка, робкий, - сказала Валя.
   - И хорошо, значит он девственник, - с улыбкой произнесла Нина. - Возьми инициативу в свои руки.
   - Я сама робкая. Дала один раз парню, а он наглец, тут же сбежал. Вот теперь и думай: как вести себя с мужиками, разрешать им баловаться, или строить из себя невинную.
   - Но это же, особый случай. Говорят: у поэтов другая душа. Дашь ему, а он за тобой по пятам начнет ходить, ты понимаешь?
   - Убедила. Постараюсь его захомутать. Может, приедет в Москву дипломную писать, в библиотеке имени Ушинского его ждут, тогда и приглашу. Правда, отец с матерью дома, они не то что строгие, какие-то древние. Мать заладит: я такой не была, мы с мужем только после венчания стали обчаться, уединившись. И у тебя комнатенка, едва ...
   - Да сними ты номер в гостинице, вот тебе и выход, - посоветовала подруга.
   - Я с московской пропиской не могу в Москве снять номер в гостинице: запрещено. Ты разве не знаешь?
   - Первый раз слышу.
   - То-то же.
   - Тогда морально подготовь родителей. Скажи: это важно. От этого зависит твоя дальнейшая судьба. А то в девках останешься. Тебе уже тридцать скоро. Перспектива одиночества налицо, а это страшная перспектива, никому не желаю.
  
  18
  
   Я получил несколько писем на этой неделе. Они дышали нежностью, Валя желала встречи, спрашивала, когда он сможет приехать, как продвигается дело с дипломной работой.
   А дипломная работа была выбрана самим с таким расчетом, чтобы можно было внести свои соображения в дело обучения и воспитания школьников в коммунистическом духе. Для этого подходил советский педагог Макаренко, автор "Педагогической поэмы". Преподаватель логики Данилов, как консультант дипломной работы, однажды высказал мысль, что неплохо было съездить в Москву, побывать в библиотеке имени Ушинского.
   Я ухватился за эту идею и уже не отставал от руководителя своей дипломной работы. Данилов уже плохо слышал и плохо видел, да и руководство факультета относилось к нему, как к обузе. Поэтому пробить командировку в Москву было чрезвычайно трудно. Декан Власенко запротестовал. Такая тема вообще не годится, возьмите другую, любую другую и вам не придется мотаться по Москве. Ваш руководитель уже плохо видит, плохо слышит и вряд ли он сможет оказать вам действенную помощь при написании такой трудной работы.
   -- Но Пантелей Пантелеевич, я уже собрал большой материал, отказаться невозможно от этой темы. Вы мне только напишите цидулку в МГУ, а дальше я сам с усам, как говорится. Сейчас каникулы, общежитие в любом вузе свободно, неужели не поселят студента из периферии?
   -- Ну, бог с тобой, вернее, Ленин с тобой, поезжай. Может, удастся оплатить тебе дорогу туда и обратно. Все будет зависеть от ректора. Ты в студенческой заварушке не участвовал года два тому назад?
   -- Никак нет, Пантелей Пантелеевич. Я в это время дома был, приболел малость, а если был бы на занятии, не знаю, как бы себя повел. У нас знаете, один за всех, все за одного. Коллектив и тут ничего не попишешь.
   -- Не трещи. Как всякий филолог, ты добросовестный болтун, где необходимо одно слово употребить, ты десять.
   -- Быть мне хорошим учителем.
   -- Ну, хрен с тобой, собирайся в Москву, может, там кралю какую подцепишь, женишься и там и останешься.
   Получить командировку в столицу мог далеко не каждый студент. Я хорошо знал свои скромные способности и никогда не переоценивал их. Он был средним студентом, возможно потому, что ни одна наука не привлекала его. И в этом не только его вина. Преподаватели в подавляющем большинстве не обладали педагогическим даром излагать материал так, чтоб студенты слушали их, развесив уши. Настоящих педагогов можно пересчитать по пальцам. Кроме этого и в этом вся беда, преподаватели не могли быть самостоятельны, они были заключены в жесткие рамки марксистских талмудов.
   Гигантский город, город коммунистического будущего, встретил гостя, как поле встречает прилетевшую птицу, и в этом нет ничего особенного, поскольку десятки тысяч гостей со всех пятнадцати вокзалов приезжали и уезжали ежедневно. У Вити была спасительная бумажка - направление в общежитие МГУ от Днепропетровского университета. С этой бумажкой он и отправился в старое здание, расположенное недалеко от Красной площади.
   Здесь он получил направление в общежитие на Воробьевых горах и поселился в комнатенке на двоих, расположенной на 17 этаже. Вид на Москву - реку был прекрасный. Да и студенты, кто не уехал к себе на родину оказались общительны и добродушны. Я в тот же вечер был приглашен на какой-то музыкальный кружок.
   На следующий день он поехал в библиотеку Ушинского, расположенную недалеко от Третьяковской галереи, где читал диссертации, так же наполовину состоящие из цитат горе теоретиков марксистов - трех евреев Маркса, Энгельса, Ленина.
   А вечером, поскольку в его номере был персональный телефон, названивал Оксане. Телефон трещал, срывался, а потом все же трубку подняла старуха и сказала:
   - Каку вам Оксану? нет и не было здеся Оксаны. Не звоните больше, а то в милицию обрашшусь. Названиват весь день, фулиган.
   Я решил, что Валя в Ереване дала ему не свой телефон, и перестал ее беспокоить. "Не суждено, - подумал он. - Вернусь, снова начнем переписку".
   Теперь я получил полное право позвонить Нине Николаевцевой. Она была дома и тут же подняла трубку.
   - Сейчас оденусь и еду. Ты на Ленинских горах? Хорошо. У памятника Ильичу встретимся. Но ты на всякий случай позвони мне еще раз, мало ли что.
   Повторный звонок я сделал через полчаса.
   - Ой, ты знаешь, не могу найти одну туфлю. Черт знает, куда я ее закинула, - жаловалась Нина.
   - А ты надень кирзовые сапоги, - сказал я.
   - Правда, что ли? Ты хотел бы видеть меня в кирзовых сапогах?
   - Я хотел бы видеть тебя голенькой.
   - Хи-хи, как интересно. Но...ты хулиган. Ты что приехал москвичек портить. Они не такие уж доступные, как ты думаешь. Но все равно, позвони мне завтра. А пока позвони моей подружке Гале, она такая хорошенькая. Замужем, правда, вот почему я даю тебе ее телефон. Это ее рабочий телефон позвони ей завтра, она будет твоим экскурсоводом по Москве. За это время я найду свой проклятый туфель, и мы сможем встретиться и даже в кафе посидеть.
   - Не забывай, что ты будешь сидеть в кафе с нищим студентом.
   - О, тогда я свой проклятый туфель и искать не буду.
   - Я так и знал.
   - Я пошутила, а ты уж поверил.
   - Хорошо, иди, ищи туфель.
   Свидание с Галей Верещагиной состоялось через день. Галя молодая женщина, мягкая, вежливая, умная много ездила с Витей, добросовестно показывала достопримечательности столицы и даже приглашала в гости.
   - Это невозможно. Что вы скажете мужу, кто я такой, откуда. Не стоит наводить тень на плетень.
   - Я хотела бы еще раз побывать в Днепропетровске, красивый городок.
   - Если будет такая возможность, я приглашу вас.
   - Не только меня, но и Нину, как же без Нины-то?
   - Пусть с Ниной.
   Незабываемое впечатление на Витю произвела не Москва как город, а его обитатели - москвичи. Все они куда-то спешили. Даже если кто встал очень и очень рано. Москвичи не любили отвечать на вопросы приезжих. Если позже, когда Я посещал Петербург, жители этого северного города с великим удовольствием не только объясняли, как туда добраться, но и могли пройти с вами какое-то расстояние. Почему такая разница в поведении жителей двух столиц России?
   И еще одно отличие от других городов. В Москве четко, как часы, работает транспорт. В Москве товаров полно, продукты есть, как ни в одном другом городе. В Москве слово бандер, хохол, как на Украине не было в ходу. Вы могли быть казахом, эстонцем, евреем, кем угодно. Критерий оценок любого человека совершенно иной, одним словом цивилизованный. И еще. В Москве...прекрасные невесты, их красоте, образованности может позавидовать девушка любой страны.
  19
  
   Как-то, то ли в пятницу, скорее всего в субботу, я возвращался из библиотеки. На эскалаторе метро "Новокузнецкая" он увидел до того знакомый облик, что невольно воскликнул:
   - Валя! подождите, я сейчас вернусь.
   Она остолбенела. Я сделал прыжок и очутился на встречном эскалаторе в нескольких шагах от Вали.
   - Не может быть! этого не может быть, - сказала она, раскрывая руки. Я уже обзвонила все общежития МГУ. И даже узнала, где ты живешь, но ты как сквозь землю провалился.
   - Я тебе звонил, как только приехал. Телефон трещал, отключался, а потом кто-то все же снял трубку, сказали, что Вали по этому номеру нет, чтоб я не звонил больше и еще мне милицией пригрозили.
   - Это моя мамочка. Она не знала, что ты должен приехать. Я в этом тоже немного виновата, все хотела поговорить с ней и с отцом на эту тему, да вот недосуг. Я приезжаю с работы, вижу: мама набычилась, стала упрекать, что всякие фулиганы, как она выражается, названивают, тебя спрашивают. Доколи это безобразие будет продолжаться? Я ахнула и тут же уселась у телефонного аппарата. Обзвонила весь университет, и мне дали не только твою фамилию, но телефон. Стала тебе звонить: никто трубку не поднимает, думала уж кончилась твоя командировка, ведь ты неделю тому назад приехал.
   - А я думал совсем другое, - сказала я ехидно улыбаясь.
   - Что же ты думал, милок?
   - Мне показалось, что ты надула меня, назвала не тот телефон, дабы я не мог тебе дозвониться. Ведь и рабочий можно было дать, не так ли, моя принцесса?
   - Я никогда никому не врала, а тебе тем более. Но не будем об этом. Давай так: в восемь вечера встречаемся в метро "Сокол". Если прибудешь раньше, прогуливайся по центру платформы, если я раньше, я тоже буду прохаживаться из одного конца в другой. Там, правда, платформа не открытая, но все рано, держись центра, никуда не выходи. А я пока на работу.
   Она подставила щеку, я чмокнул и мы расстались.
   На станцию метро "Сокол" я прибыл за полчаса, гул поездов несколько утомил меня. В городе где я учился и жил уже седьмой год, подземного транспорта не было, а наземный, если не считать тесноту, особенно в утренние часы, был просто прекрасной прогулкой по городу.
   Валя пришла без опоздания.
   - Нам на автобус в сторону Тимирязевской академии на улицу Большая Академическая, но сначала зайдем в магазин, купим бутылку и немного колбаски.
   Я съежился при этих словах: в его карманах звенела только мелочь, а демисезонное пальтишко было чужое, он его занял у однокурсника Толи.
   - Ты не переживай, я знаю, что ты нищий студент, как все студенты. Кавалер ты никудышный, но никуда не денешься, любовь зла полюбишь и козла. Точнее, козлика. Идет, ты не обижаешься? Вот и хорошо.
   Она взяла Витю под руку, они живо поднялись по ступенькам и тут же возле метро зашли в большой магазин, где все было, и выйти из этого помещения можно было только с пустыми карманами. Валя тоже опустошила карманы и, не думая о том, что ей придется затянуть пояс до получки, направилась со своим кавалером к автобусной остановке, которая была тут же рядом.
   Наконец пятиэтажный дом из серого кирпича, стоявший боковой частью к шоссе, предстал перед глазами двух зрелых людей, которые делали все, чтобы стать ближе друг к другу и ...создать семью. Сердце у Вити застучало в груди как колокольчик. Еще бы первое свидание с тещей и тестем. Как они отнесутся к нему, незнакомому человеку, одетому более чем скромно?
   Он нес сумку, набитую продуктами, следуя за Валей, которая поднималась все выше и выше до пятого этажа.
   - А что у вас лифта нет?
   - В пятиэтажках лифтов не бывает. А ты что - устал? Давай передохнем.
   - Да нет, я просто спросил, - сказал я, ускоряя шаг. А ведь могли бы постоять на лестничной клетке, плохо освещаемой и поцеловаться в свое удовольствие, но лопух я, не догадался об этом.
   Валя вздохнула на пятом этаже, но сунула ключ в замочную скважину входной двери и они очутились в маленьком коридорчике, где ярко горела лампа без плафона. В большую комнату была еще одна дверь. Эта дверь отворилась раньше и в проеме показалась женщина внушительных размеров в сером, слегка потертом сарафане.
   - Входите, входите, мы с Ляксеем Григоричем уже заждались. Ужо и стол давно накрыт, зятек, ты давай энту сумку, потому как тут, я чуйствую что-то да есть. Вон, Ляксей Григорич тобе бутылка, кажись коньяк, а нет, вино.
   - Я вино не пью, - буркнул тесть, - няси мине водку.
   Валя показала совмещенный узел, где можно было принять душ, отлить, вымыть руки и присесть к столу.
   Комната небольших размеров служила спальней и столовой одновременно, поэтому меня усадили на табуретку, а сами все втроем уселись на диван. Я оказался напротив всех троих - Вали, ее отца и матери. Шесть глаз простреливали его ежесекундно, он это чувствовал и держался изо всех сил.
   - Бяда, бяда, - сказала, наконец, теща, - фатира маленькая, поэтому наш единственный сын Борис, када женился, не смог разместиться у нас со своей супругой, а ушел к ней, а тама комнатенка в коммунальной квартире двенадцать квадратных метров, да еще и ее, нашей невестки то есть, мать. Вот и живут, не живут, а мучаются.
   - Молчи, дурра, не вякай. Тебя никто не просил все на гора выносить. Молодые, они сами разберутся. Вон на первое время комнатенка шесть квадратов, где живет Валька - за стенкой, правда дверь надо было бы приколотить, чтоб уединиться можно, а так все слышно. Зятек начнет тышшу в месяц зарабатывать - вступят в кооператив и уйдут к себе жить. У тебя-то специальность какая?
   - Филолог..., - выдавил из себя я таким тоном, словно только что признался в убийстве человека, которого потом ограбил.
   - Фулолог? учитель значит. Э, брат, енто пустое дело. Чем же ты думал, головой или тем местом, на которое садишься, када поступал в юнирситет? Вот сиди теперь на нищенской зарплате, да и то в Москве не устроиться: учителей, как собак нерезаных в городе. Вам с Валей путь только в глушь, в глухую деревню.
   - Папа, ну папа, не заводись, - сказала Валя умоляющим голосом. - Не все так мрачно, как ты думаешь. Я будет работать в газете, или в каком-нибудь издательстве. Он пишет стихи и они у него хорошие, я подругам показывала, все в восторге.
   - Стяхи? - удивилась теща Настя. - А что такое стяхи? Это машина для печатанья денег?
   - Молчи, дура, - буркнул Алексей Григорьевич. - Иди чай готовь. Поставь на газовую плиту чайник, заварка там еще с понедельника держится. Пошла, кому сказано.
   Тесть налил очередную рюмку, опрокинул ее залпом и подобрел.
   - Ты, Вить, не серчай, я всегда правду матку режу. Хочу как лучше, ить у нас одна дочка, один сын и одна дочка и оба инженеры, никто в эти поганые учителя не пошел и я их люблю за это. Правда, Валька, копейки зарабатыват, хоть и инженер. Вот я на заводе Микояна получаю в три раза больше ее. У тебя-то есть хоть какая-нибудь специальность, скажем слесаря, токаря, формовщика, али штамповщика? Говори, не стесняйся.
   Я думал отделаться мычанием, но ничего из этого не вышло: тесть уставился стеклянными глазами на будущего зятя и произнес:
   - Не мычи, а говори, так как есть.
   - Ничего нет. После армии вечерняя школа, потом университет.
   - Ладно, держись, - промолвил он, а потом совсем тихо, - подальше от нашей дочери.
   Валя яростно опрокинула бокал с шампанским. Несмотря на странное поведение родителей, у нее был праздник: ее кавалер, который наверняка не сможет отказаться от нее по многим причинам, сидит напротив и дает показания самому опытному следователю отцу и все сидит смирно, как нашкодившее дитя. "Другой бы на его месте давно вскочил, набросил пальто на плечи, хлопнул дверью и поминай, как звали. А этот...Да, в Москве много редакций газет и журналов, издательств, он нигде так не сможет реализовать себя, как здесь. А я пригрею его, пропишу в Москве, а это значит больше, чем его диплом о высшем образовании. Хорошо бы, если бы остался ночевать. Отец бухой, как захрапит хоть топор вешай, а мать, она тоже спит как убитая, даже если раскладушка под нами сломается, и мы с грохотом провалимся на пол - никто не услышит".
   Когда тесть опустил голову и засопел, стрелка на часах перевалила цифру одиннадцать. Я спешно засобирался, стал всех благодарить, напомнил, что ему далеко, а когда закрывается общежитие на ночь, не знает. Валя что-то промямлила, но я уже набросил на плечи чужое пальтишко и взялся за ручку входной двери.
   - Я провожу, - буркнула она сердито.
   Я весь был на взводе: сейчас его разложили на лопатки, узнали, кто он, что собой представляет и выводы, которые сделали родители Вали, не самые лучшие. Ему хотелось бежать не только неизвестно куда, но на воздух, которого ему не хватало, бежать от самого себя, в такое место, откуда нет возврата. Да и Оксане я больше не ужен. Никому, никому в этом мире он не нужен, кроме своей старенькой матери; она ежедневно рассматривает фото сына, что висит на гвоздике в спаленке и льет бесполезные слезы. Да, ради матери, такой же нищей и вдобавок беспомощной, ему стоит жить. Он обязан жить ради нее, ибо она дала ему жизнь, пусть самую тяжелую в этом мире, но жизнь, а жизнь...полна взлетов и падений.
   - Что ты такой пасмурный? - спросила Валя. - Мог бы и остаться...
   - У меня нет такого права и вообще у меня нет ни на что права..., если оно появится, я тебе напишу, тогда ты, если в тебе не потухнет тот маленький огонек, ради которого люди идут навстречу друг другу, чтоб соединить свои судьбы, - ты возьмешь отпуск и приедешь. Договорились?
   - Договорились.
   - А теперь бывай, я завтра вечером уезжаю. Спасибо за...хороший прием.
  
  20
  
   Я, вернувшись к месту учебы, занялся подготовкой к экзаменам и работой над дипломом. Материал собрал значительный, сидя в библиотеке Ушинского с утра до вечера. Дни улетучивались как сонное видение. Экзамены сданы, защита дипломной работы состоялась, учеба была окончена, пора прощаться с городской жизнью. Прощаться? О нет, только не это. Девушки, не вышедшие замуж за инженеров, которые работают на заводе в городе, устраивались продавцами мороженого и даже готовы были подметать улицы, лишь бы не застрять в деревне. Деревня все равно, что ссылка. Я уже работал в деревне и то, что ему приходилось ездить в город за куском колбасы и за другими продуктами, не мог забыть. И еще. Смертельная скука. В селе Николаевка, довольно большом с пятитысячным населением единственный захудалый продовольственный магазин. На полках продуктов нет, а вот водки - хоть отбавляй: полки ломились. И единственный клуб с портретом тщедушного гения с бородкой и висячим замком на двери
   Это обстоятельство не могло не сказаться на отношении к письмам Вали. А она присылала их почти каждый день. Она хотела выйти замуж во чтобы то ни стало и чем раньше, тем лучше. Что ж! Если она согласна на такую жертву, то... голь, соединенная с голью это искра в соединении с искрой, может дать вспышку, которая будет гореть ярко и долго.
   После продолжительных размышлений, в Москву полетело письмо с предложением провести отпуск вместе у матери, мать рада будет не только сыну, но и той, кто будет рядом с ним.
   Валя предложение тут же приняла без всяких оговорок. Она боялась, что это ее последний шанс и этот шанс нельзя упустить. Как любой человек на земле, будь то женщина или мужчина, она хотела счастья, а счастье может быть только в семье, продолжении рода. Женщина, не родившая ни одного ребенка, чувствует себя скорлупой от выеденного яйца, а если рядом нет мужа, то старость представляется ей, как нечто ужасное и в этом виновата только она. Так природа создала человека и если жители планеты земля отступают от тысячелетних традиций, ведут извращенный образ жизни в половом отношении, то это уже не люди и даже не животные, а монстры, уроды. И если все живущие станут на этот позорный путь, то люди погибнут, они сами себе вынесут смертный приговор и никакие научные достижения не спасут их от гибели - гибели в результате и позорного разврата.
  
   В час ночи прибыл московский поезд на станцию, в котором приехала Валя. Я немного опоздал, а потом бежал по пустому перрону и обрадовался, когда увидел ее дрожащую, бледную, одинокую, плачущую в конце пустого последнего вагона.
   -- Ты что?
   -- Я уже думала, что ты не придешь. Уже решила.
   -- Как так можно?
   -- Она бросилась мне на шею...,повисла, а потом так и осталась, висеть.
   В ее возрасте надо было выбирать: либо -- либо. Либо воспользоваться последним шансом выйти замуж неважно за кого, либо остаться незамужней до конца дней своих. Каково это для женщины, знают только женщины и когда они выбирают первый вариант, они поступают правильно, ибо психологическая травма невостребованности тяжелым грузом повиснет на ее шее до гробовой доски. Если перспектив сохранить семью -- никаких, то это не так страшно. Подумаешь: в стране светлого будущего каждая вторая семья распадается. Женщина в разводе это не та женщина, которая ни разу не была замужем, неважно по каким причинам.
   Вот почему Валечка, москвичка, выбрала меня в мужья, -- меня, провинциального голяка, не имеющего никаких перспектив, не способного не то что содержать семью, но хоть как-то поддерживать ее. Ее родители сразу же бросились на меня в атаку не на жизнь, а на смерть. И было за что. Меня никто в Москве не брал на работу. В учителя я явно не годился, потому что носил штаны. Директора школ чуть ли не пальцем у виска крутили, когда беседовали со мной и даже экзамен мне устраивали по русскому языку...потому что я был мужчина, а в московских школах сидело одно бабье. По большей части они были без мужей и возможно поэтому, от скуки и тяжести на душе, грызлись, как крысы в банке.
   Официантом меня не взяли из-за наличия диплома, в другие организации не брали, так как у меня не было еще одного диплома -- партийного билета.
   -- Вы член партии? -- спрашивали кадровики.
   -- Нет.
   -- Тогда вы нам не подходите, -- не стесняясь, произносили работодатели вой бесспорный вердикт.
   Валя старалась сохранить семью, но ничего не получалось. Этот жуткий содом продолжался три года, а потом мы оба, одновременно сказали:
   -- Нет, невозможно так жить. Лучше разбежаться, кому куда.
   Я был на грани срыва. А это значило: с моста -- в воду, вниз головой в декабрьскую стужу. Но судьба распорядилась иначе. Оказалось, что я не такой уж лайдак и бездарь, -- я стал одним из лучших преподавателей, а затем и директоров московской средней школы, а затем и Заслуженным учителем России.
   Когда нынешние коммунисты талдычат о прелестях жизни при социализме, когда партия была у власти, и ссылаются на то, что все были обеспечены работой, это ложь. Если у вас был партийный билет в кармане -- да, это правда. Но из трехсот миллионов граждан, только шесть миллионов носили партийные билеты в кармане и этот постулат обеспеченности, касается только их. А так, всеобщая нищета, приводила к тому, что СССР занимал первое место в мире по количеству разводов.
   И все же мой диплом об окончании университета пригодился, он принес свои плоды в сочетании со вторым дипломом -- маленькой красной книжечкой, с бородкой, задранной кверху.
   Если вернуться в то далекое время, можно смело сказать: спасибо тебе, бородка.
  
   Москва
   1999- 2020 г
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"