Варга Василий Васильевич: другие произведения.

Дурдом

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:

Дурдом - это моя первая книга, в которой автор бросает критический взгляд на современное общество и его властные структуры. (Он начинается с повести Ералаш и Война со смертью). Насколько этот взгляд убедителен и оправдан, судить читателям. Возможно, мне придется убирать целые эпизоды при очередном редактировании, возможно, вступать в полемику, обосновывать свою художественную трактовку. Возможно, будут новые подтверждения критического характера.

 

Василий Варга

 

ДУРДОМ

Ералаш - 1

Лина-76

Налоговая -100

Ленин- герой-105

Война со смертью - 116

Нищие духом 291

 

 

 

***

 

 

Ералаш

 

 

 

Направляясь в поликлинику номер 10, я ощутил неудобство пешего хода и глянул, что у меня на ногах. Ничего страшного определить было нельзя, просто левый босоножек оказался на правой и наоборот правый на левой ноге. Хорошо, что этого никто не заметил, потому что я тут же мог сойти за больного, которого лучше обойти стороной.

На улице теплынь, все в цветах, в зелени, молодежь ходит раздетая до пояса, некоторые пары чмокают друг друга в плечо, щеку, а то и в губы и подолгу стоят у перекрестка. Я шагаю ни на кого не глядя. Дверь в поликлинику всегда открыта, она почти пуста. Ее обитатели, старики и старухи все лето на даче, а еще говорят, что все нуждающиеся в медицинской помощи блокируют эту поликлинику по причине низкой квалификации и с признаками хамского отношения к старикам, которые страдают всеми болячками на свете и оттого и сами с усами в плане отношения к врачам. Какая-нибудь старушка может так отбрить врача, что тот несмотря на тигриную кожу начинает краснеть и ему хочется съездить по зубам капризной старушки, но этого нельзя делать. Можно потерять место, либо лишиться зарплаты за целый месяц.

У любого врача много методов наказать говорливого пациента. Он может выписать ему не то лекарство от зубной боли, когда у него понос, либо порекомендовать и выписать по блату самое дорогое импортное лекарство, на которое у него уйдет вся пенсия.

Больные знают возможности лечащего врачау и как правило едут себя тихо и смирно, ведь можно выпить и такое лекарство, после которого перестанет все болеть и вы больше в поликлинику никогда не вернетесь.

Я воспользовался малочисленностью больных, атакующих врачебные кабинеты, и сразу отправился на третий этаж к своему участковому врачу Абдула-Мула Зульфии. Она молоденькая, чрезвычайно худая, как одиннадцатилетний мальчишка в поясе, но приветливая и голосистая, вертлявая, живая.

- Что у вас? Раздевайтесь, - сказала она, глядя на меня блестящими детскими глазами. Я тут же сбросил обувку, и принялся снимать штаны.

Она захлопала глазами и тут же произнесла:

- Я сейчас, - подождите.

Я воспринял это как должное. Сейчас она зайдет за занавеску, разденется и позовет меня согнутым пальчиком, но она исчезла как сонное видение и не возвращалась. Сбросив штаны на полу, я уселся на лавочку рядом с занавеской. В голову полезли всякие радужные мечты, и сердечко запрыгало как в молодости, даже не заметил, как прошло 15 минут.

Вдруг в кабинет ворвались три амбала в специальной форме, стали полукругом и тот, что стоял в середине вежливо сказал:

- Одевайтесь и пошли с нами, машина внизу.

- Машина? мне не нужна машина. Я сюда пришел пешком. И домой я пойду пешком. Что вы, ребята? Если вы думаете, что у меня нет головы на плечах, то пощупайте, вот она, тыква, будь здоров. Шар то, что надо, правда серого вещества не так много, как хотелось бы, но ничего, сходит.

- Мы вас довезем. Прямо к подъезду. Мы из общества 'Помощь старикам'

- Гм, вы, должно быть, шутите, или..., а я догадываюсь: мне присудили Нобелевскую премию по литературе за роман 'Аккорды мракобесия'. Весь мир знает, а и не знаю. Ладно, поедем, прямо в аэропорт, - сказал я и тут же облачился в одежду.

Мы спустились на лифте, дежурные сестры на первом этаже посмотрели на меня с испугом и сожалением. А одна спросила:

- Он что - того? А симпатичный, какой. Оставьте его мне, я его обработаю, и он сразу выздоровеет. Это от воздержания мозги набекрень поехали. Воздержание для мужчины это чрезвычайно вредно.

Я хихикнул и сощурил левый глаз, как Ленин, когда расстреливали бывших.

Но мы уже открывали дверь на улицу, а там Скорая и врач показывает, куда садиться, а потом куда ложиться и вытянуть ноги, и расслабиться.

- Успокоительный укол ему, двести... в вену.

- Я недалеко живу, вот тут налево на ЦыюЦрЦу. А потом в аэропорт.

- Цурюпы, знаем.

Но мне уже вводили укол, а с уколом что-то легкое светлое растеклось по жилам, и я стал закрывать глаза. А что было дальше не помню.

В районе двенадцати ночи я открыл глаза и первое, что я подумал: надо перекусить.

Я живо поднялся, а глаза стали шарить по палате и погружать меня в ужас. Где я и что это за оказия?

По пустому коридору бродила довольно красивая девушка, видать, она тоже проснулась, так же как и я, и не знает, что с ней происходит.

- Девушка, скажите, где мы? что это за учреждение?

- Психушка это, психбольница. Все, кто узнает, где мы были, начнут сторониться нас. Это пятно. Оно тянется еще с советских времен, черт бы их побрал. Пусто здесь и скучно. А вы один?

- Один, как перст.

- И я одна. Идемте ко мне.

- Я голоден.

- И я голодна. Пойдем ко мне, ты меня накормишь, а я тебя.

Она сразу полезла в штаны за колбасой.

Брючный ремень пропустил ее ручку, и она стала шарить в поисках колбасы, намекая, что готова отдаться на съедение.

- Сойдет, - сказала она, пожирая меня глазами. - Пойдем.

Мы всю ночь лазили друг по другу, как два муравья и заснули только на рассвете.

В одиннадцать пришел врач и разбудил.

- Должен сказать, что это эффективное самолечение. Если так будете продолжать хотя бы две недели, то я могу вас отсюда выписать. Леночка Соколова довольно спокойная больная, ну а на вас я посмотрю. Главное, чтоб не буянил. Лина, заставь его еще две ходки сделать, и он будет, как огурчик.

- Сейчас проверим, - сказала Лина и пощупала мой прибор. - Он как огурчик. Закрывайте дверь Ксанд Ксандрович с той стороны. А то на чужих глазах он начинает вянуть.

- Мне бы перекусить, - расхныкался я, но Леночка уже готова была к бою.

- Не будь ленивым, - сказа она, а то раздумаю.

Я как козлик прыгнул на козочку.

 

Когда сладость уже была по горло, я сказал:

- Лина, а давай сбежим. У меня фатира: два окна, ванная и туалет вместе, прихожая на одного и деревянный пол на двоих и раскладушка на одного, но мы будем ночевать на полу, там же и крутить любовь. А когда появится бэби, купим диван.

- Согласна, - сказала Лина и поцеловала меня в кончик носа.

2

 

Под предлогом, что нам нужно перекусить, так как в больнице кормят один раз в сутки, и то холодным гороховым супом, и корками хлеба, поэтому мы просим отпустить нас домой на три часа. Добрый врач Галиев не только отпустил, но и благословил нас, сказав, что он и сам пользуется таким распорядком рабочего дня. А бывает, что после обеда нет сил, вернуться на работу, так как обильный обед клонит ко сну.

- Хи-хи, и меня тоже клонит, вот почему я ничего не ела уже три дня.

- Ладно, будем философствовать дома, особенно если кому не хватит каши, - произнес я умную фразу и взялся за дверную ручку.

По пути мы зашли в продовольственный магазин, благо таких магазинов было на каждом углу, и я наполнил свою вчерашнюю идеологическую сумку, в которой затерялась одна бессмертная страница, из произведений Ленина.

Сумку мы набили полную всяким добром в основном гнилой картошкой, паштетами пятилетней давности и раздавленными головками лука и чеснока. Впереди нас в кассу стояла одна старенькая бабушка и кряхтела, шаря по своим карманам.

- 1295 рублей 39 копеек, - сказала кассир, ожидая, как я буду реагировать.

- Лина, подбрось. Я даже не думал, что моей суммы не хватит. У меня 700 рэ. Да на эту сумму можно купить два мешка картошки на Москворецком рынке.

- Но, у нас какчественный продухт, а тамычки, на рынке - гнилой, - сказала кассир, плохо владеющая русским языком.

- Да, не переживай, кассиры никогда не врут и не обманывают, а потом у них кассовый аппарат автоматически выдает все на гора.

- Вы мне не дали чек.

- Чек? да вы положили его в карман, найдете потом.

- Потом - суп с котом, - разозлился я. - У меня дома еще одна жена, как у Ильича, я перед ней должен отчитаться.

- У нас Ильича нет, и никогда не было. Ладно, вот ваш чек, он мне совсем не нужен. Чек это пустая бунажка, а то вы выбросите его на улице, а мой муж, бедненький должен подобрать, так как он в дворниках жись коротает.

Когда мы пришли домой, я проявил интерес к чеку, полученному в магазине, и стал подсчитывать. Оказалось, меня накололи на 400 рублей: кассир внесла в чек такие продукты, которых не было в сумке. Да еще дорогие - свинину, зайчатину, крольчатину и барсучий жир. Я тут же собрался в магазин.

- Не пущу. Эти кавказцы еще отлупят тебя, и ты же окажешься, во всем виноват. Воровство, оно тянется от красной площади и от Совмина.

- Да я их скручу в бараний рог. Я им покажу, где раки зимуют. Я президенту напишу. Что ему стоит нажать на кнопку и сказать генералу, который трясется весь от страха: проверь?

- Ты думаешь, президент получит твое письмо? Да он сейчас на дальнем востоке губернатору втык дает, а потом начинает давать указания по телеку, касающееся всех губернаторов. Так он руководит страной. Умный мужик. Будет он тебе читать твои письма, простого, как бишь, тебя именовать, кто ты есть - дворник, слесарь или кочегар?

- Так, занимаюсь одной проблемой, короче бумагомаратель я, великий человек, вот, кто я. Я президенту напишу послание. Где, в какой стране бывает так, чтоб все воровали от министра до кассира в магазине? Что, теперь и в магазин не ходить совсем?

- Эта кассирша не только ворюга, но и мошенница, она не только украла, но еще и обманула. Надо устроить демонстрацию. После обеда я шью флаг, а ты сочиняешь послание президенту, идет?

 

***

 

Флаг Лина сработала после обеда, а я не мог найти древко, а без него... не носить же флаг в вытянутой руке. Эта акция не была осуществлена. Зато моя петиция возымела действие. Ночью, когда мы улеглись на полу, и я тут же заснул мертвецким сном, пришло сообщение, что меня ждет сам президент, чтобы в моем лице объясниться с народом. Я тут же вскочил, надел костюм, нацепил все звезды и прикрепил на пинжак и спустился на первый этаж. У подъезда уже стояла вереница машин и возле каждой машины полковник навытяжку. Я сел в последнюю машину как президент и произнес: вперед! За Родину, за Путина!

Мы что-то быстро доехали до Старой площади, где толпились посетители и старались никого не допускать, но полковник с четырьмя звездами подошел к Жириновскому и сказал:

- Это посланник Трампа, он перешел океан пешком.

- Тогда проходите, - сказал Владимир Вольфович. - Только учтите, если не уйдете из Украины, оторву то, что болтается между ног.

- Es!- произнес я гордо, прощупывая, все ли на месте.

Мы прошли множество коридоров, пока не очутились в кабинете с двумя золотыми стульями по обеим сторонам деревянного столика.

- Садись, браток, - сказал генерал. - Он чичас появится. По маленькой нужде отлучился. У президента там все, как у всех мужчин.

Только он произнес эту важную фразу, как появился САМ, застегивая ремень на брюках.

- Садитесь. Времени катастрофически мало, я изучил ваши вопросы и приступаю сразу же к ответу. Итак, вопрос, кого и за что сажать. А с кем же я буду работать, а? И потом...надо посадить всю страну, потому что все воруют от кассира до президента, но я не ворую. У меня зарплата хорошая.

- Так уж.

- Вы утверждаете, что в моей администрации и у Менделя все евреи. А вы знаете, они хорошие ребята, не пьют, не курят, на мелочи не размениваются. Я вырос среди них, иногда я думаю, что я и сам еврей. Чем плохо? Русский народ уже привык, уже сто лет, начиная с Ленина, и Россия впереди планеты всей. Так что тут я не согласен, я уже не раз выказывал моему народу...

Далее вопрос о воровстве. Это беда, но я уверен, насытятся когда-то. Россия - богатая страна и то, что воруют - капля в море. Скоро начнем продавать газ китайцам это 80 миллиардов долларов в год, Северный поток-2, Южный поток через Турцию. Турция, член НАТО теперь наша. Мы ее вырвали из НАТО и без мата. Просто НАТО нам сказало: нате вам Турцию. Эрдоган слишком капризный, вы с ним еще помучаетесь. Но мы не поверили. Это наш друг. Мы ему с- 400 подарили. За копейки. Мы всегда рады друзьям. А что касается воровства, надо потерпеть. Воришки насытятся. Мендель уже краснеет при встрече со мной. Как ни зашивает карманы, а он трещат и даже не по швам, а где напор - там и трещат. Он первый насытится, я думаю. Нет, нашу страну все воришки мира не сумеют разворовать. А вы меня хотите сделать главным героем одного из своих романов? Бросьте эту идею, я в этом не нуждаюсь. Мне литература как-то по-фигу. Вот, еврейские мелодии я люблю слушать.

- Алло, сейчас буду. Тут литератор у меня сидит и пилит. Что? Распять? Да пусть живет. Вот он уже испугался, уходит. Ну, бывай, паря.

 

3

 

Домой я возвращался своим ходом, на метро. Была вторая половина дня. Солнце крепко припекло. В непокрытой голове от перегрева солнечными лучами, происходила какая-то чехарда. То казалось, земля колышется под ногами, то я иду не в ту сторону, то мальчишки на самокатах прямо на меня едут, то девушки начинают на меня издалека поглядывать, а когда я, по скромности, начинаю краснеть и опускаю глаза, проходя мимо, начинают поворачивать голову в надежде уловить мой царский взгляд. Но не удается: я занят разговором с моими будущими героями, которые ведут себя не всегда должным образом и не считаются с мнением автора.

Вдобавок ко всему, мне бы, куда забежать за угол или хотя бы за мусорный бачок избавиться от лишней жидкости. Хорошо, что почки исправно работают, но они уж чересчур стараются. Вот уже глаза на лоб лезут, хоть в штаны пускай. Добежать бы до следующего квартала, а там моя лачуга на последнем этаже.

Я щупаю карман, чтоб удостовериться, на месте ли ключ от входной двери, а потом вспоминаю, что Лина дома в окно выглядывает, а на плите чай в десятый раз закипает.

Наконец, последний этаж, моя халупа, дверь закрыта, но ключ на полу валяется. Что это может быть?

Моя рука автоматически потянулась к звонку, который дребезжал бесполезно. Пришлось нагнуться, поднять ключ, открыть. В квартире никого и все везде разбросано. Похоже, что квартирные воришки искали деньги или бриллианты. Нашли, где искать!. Кто же это мог быть? Конечно, Лина, спасибо, что ключ не забросила в мусоропровод. Все-таки не совсем погибла. Что-то в ней осталось. Капля порядочности.

Почему она меня бросила? Разочаровалась: голяк, не способный обеспечить нормальную жизнь. Но у меня в руках уже была метла и савок. Дверь я открыл настежь и полный савок с мусором выносил в мусоропровод.

Чтобы унять поднявшуюся пыль, набирал воды в рот и выдувал со всей силой. Брызги летели в виде дождя под сильным ветром, и в халупе стало свежо.

Перекусить бы чего. В холодильнике остался огрызок колбасы, пол булки черного хлеба и бутылка водки. Я заплакал от радости. Все-таки Бог есть, что ни говори. Я все это добро выставил на столик - доску чудесным образом прикрепленную к стене и присел.

Жидкость разлилась по всем жилочкам от головы до пальцев на ногах, согрела и сделала меня таки добрым и ласковым ко всему живому на земле, даже муху, забредшую случайно хотелось поймать и погладить. Но это продолжалось недолго. Вдруг спазм сжал горло, и губы задрожали, и слезы полились обильно. Я понял, как плохо, как дурно я живу. Ничего в жизни не добился, ничего после себя не оставлю и жизнь пройдет, как у медведя, так отсосавшего лапу, что она уменьшилась в размерах.

А мое творчество просто насмешка судьбы. Я нищий и всегда был нищим, и это в стране, покоривший космос, и выступивший в противоречие с Америкой, могущественной страной, претендующий на мировое господство. Какие-то чурки из Казахских степей покупают должности в Москве, а потом устраивают свою многочисленную семью и целый квартал родственников. А я, если мне нужно, должен оббивать их двери, низко кланяться и просить.

- Позолоти ручка, - говорит пришелиц из далеких степей.

Да, если верно, что душа переселяется в новое тело, то моя душа в прошлой жизни совершала не угодные Богу и людям поступки и в этой жизни я живу отбывая наказания за прошлые грехи. Я отрабатываю. Стоит ли жить так? А может, того...шестнадцатый этаж высоко. Преодолеть балкон и улететь вниз, смерть мгновенная и заключение суд медэкспертизы простое: покончил жизнь самоубийством. А еще стакан, а потом приму решение.

Но тот стакан повалил меня на пол, на поцарапанный во многих местах линолеум. Я ожил только на следующий день в десять утра и понял, что надо запереть дверь изнутри.

- Надо закрывать дверь на ночь, что же ты так опустился, - сказала соседка Женя, поглядывая на меня как-то насмешливо и несколько даже презрительно.- Эх, мужики мало вас, но и то малое количество - барахло, алкаши, больные на печень, ни на что негожие. Ты же Лександр еще молодой пенсионер, мог бы поработать, нашел бы какую молодуху и женился. Погибнешь ить.

- Писатель я, вот кто я такой, это тебе не хухры-мухры.

- Писатель? ха-ха-ха. Небось, пустой стакан детально описал. И кто же тебя печатает?

- Печатают, но деньги не платят. Печатают за мои деньги. Я пятерку с каждый пенсии откладываю, глядишь, за год набирается на один рассказ.

- Брось ты эту чепуху. Писатель - пустой, нищий человек. Алкаш и писатель - одно и то же. Мой прошлый муж тоже был писателем. Я его кормила, поила. а он, неблагодарный, за уборщицей начал увиваться. Она толстая как бочка, а он тонкий, как фитиль. И тебя тоже, кажись, выставили за дверь и заперли дверь на ключ. Посмотри на себя, как ты одет, не говоря уже о том, в каких условиях живешь. Раньше писатели занимались кляузами, а теперь на кляузы никто не обращает внимания, понял?

- Да, как-то так: то понимаю, то пытаюсь, то бросаю, а ить тянет.

- Ну, вот и хорошо, тогда бросай свою дурацкую писанину.

- Ну что поделаешь, таким уродился. Не везет мне всю жизнь. А вы, Женя, были бы хорошим наставником, но я не интересный ученик, я - барахло. Самому это уж надоело. А вот за одно дело я возьмусь, и крепко, я покажу, кто я такой, - сказал я так уверенно, что Женя снова посмеялась и закрыла дверь своей квартиры изнутри.

Я вернулся, стал рыться в бумагах, но бумагу, которая мне вдруг оказалась нужна, не нашел. А это был договор с издателем Штейнбахом об издании моего солидного труда под названием 'Оранжевая смута'.

Десять тысяч долларов он у меня выманил лет десять тому. Тогда я еще твердо стоял на ногах.

4

 

Я давно не был у Штейнбаха, не считал нужным. Штейнбах всегда отвечал по телефону: занят, книги не продаются, издательство терпит убытки и...и надо кончать с этой литературой, чтоб ей лихо и переходить на рекламу, рекламировать продажу капусты новых сортов, которую кипятить не надо, так можно схрумкать сырую, а это кладезь итаминов, только польза и ничего, кроме пользы. А литературу кушать не будешь.

' А ить все продал, всю тысячу экземпляров, думал я, шагая к метро Профсоюзная, где располагались апартаменты Штейнбаха. А там, в секретарях сидела Ольга, довольно милая, приветливая девушка, которая всегда все делала, чтоб соединить меня с директором издательства Штейнбахом'.

Когда я вошел в приемную, поздоровался, Оля привстала и тихо сказала:

- Проходите, они у себя, почивают, подсчитывают, полулежа, прибыль и велели никого не впускать, но я скажу, что отлучалась по надобности, если уж очень расшумятся.

Я вошел, крадучись, как кот, которого только что покормили, дабы его погладить и усадить на колени. Я присел к столу, выслушал его древнееврейские мелодии и 'так-так', а потом и сам подал сигнал 'мг', но так робко, он, возможно, подумал, что муха прозвенела, и повернул голову:

- Вы? какими судьбами? если честно, то мне ваша книга вот здесь сидит( он показал на сочленение шеи с туловищем). Вы мне отсчитали шесть лет тому, не так много, каких-то десять тысяч долларов, а ваша книга Оранжевая смута, все годы пролежала на складе, а склад я арендовал. У вас что-нибудь новенькое есть, будете публиковать? Я уж так по старым связям, по доброте душевной, уж полезть в яму, так лучше, чем в болото. Ах, да. Так по поводу романа 'Оранжевая смута'. Он пролежал на складе, а склад я арендовал. Аренда, я вам скажу, недешево стоит. Давайте посчитаем, кто кому и сколько задолжал. Так. Шесть сот реализация по скромной цене, сто экземпляров вы забрали для себя и своего афторитета, но по вас видно афторитета не прибавилось, а триста штук лежат на складе. Так. Выходит, я в арифметике силен, вы мне остались должны 4 тысячи пятьсот долларов. Как рассчитываться будем, а? Я не люблю должников. Сам никогда никому не был должен и был бы счастлив, если бы мне никто не был должен...ни одной копейки. Знаете, дело не в копейке как таковой, а дело в том, что лежишь под белой простыней, пусть давно не стираной, и думаешь, когда же возвратят долг, вы понимаете это? Э, ни черта вы не понимаете, по вас видно.

- Львович Валерий, выбросите эти триста экземпляров к чертовой матери в мусорные баки, и пусть там мокнут. У меня за душой ни копейки, как у любого писаки- каки. Я сюда шел в надежде хоть сотню получить, хлеба ни грамма, туфли, вот пальцы вылезают, а зима придет, что делать, еще год то пензии, или до пенсии. Вы человек добрый и порядочный и не бедный, три машины у издательства стоят, как вы на них на трех за руль садитесь? Отдал бы мне одну машину в аренду, я водить умею, к поезду людей бы подбрасывал и на заработанные деньги тухли купил бы.

- Не деньхи и не тухли, - поправил он и улыбнулся.

- Это от волнения, от него, каждый человек волнуется, Валерий Львович. И я волнуюсь, особенно когда вопрос заходит о деньгах и кто их только придумал? Архимед, должно быть.

- Ваша просьба не может быть выполнена, поскольку у меня дома Штирлиц, то бишь супруга Сара, она осуществляет строгий контроль и даже записи ведет. Утром три автомобиля уходят, а вечером три возвращаются. Попробуй два доставить, башку расквасит глиняным горшком.

- Так значит никак. А десять тысяч взял, Львович, как же так. Тут должна быть справедливость, а справедливости то нет ни на йоту.

- Тогда можете обращаться в суд.

-Зачем судиться? Вы профессор, а я писатель, два уважаемых человека? и судиться. Давайте как-то так: и нашим и вашем. По-еврейски.

- Оля! вызови бюсгалтера Нэлю Абргамовну. Нелья Абамовна, выпиши этому голопузому бумагомарателю 60 рублей на обед. Присоедини эту сумму к тому долгу...

- А он ничего не должен.

- Как?

- А так, не должен, вот и все.

- Белла, ты говоришь глупости. Вернись к себе, полистай книгу дебет-кредит и там увидишь: Денис Неудачный должен издательству 4 тысячи 500 долларов. И выпиши ему не 60, а сто рублей...на обед и на ужин, пусть насытится, бедный.

Сто рублей - смехотворная сумма, но у меня не было выхода, чтобы возмутиться и высказаться, и я эту обиду поместил в загашник на светлый день, когда можно будет припомнить. Но такого дня не наступило, рана постепенно зажила, я оставил этот проект Штейнбаху и вспомнил ему лишь однажды, когда увидел, что мой роман продается на одном из московских сайтов. Я понял, что моя книга мне давно не принадлежит, она собственность издателя. Автор довольствуется лишь тем, что его фамилия красуется на верхней части обложки.

На мой упрек, Штейнбах вежливо ответил:

- Это же ваша реклама. Пусть лучше продается, чем ей лежать на складе. Глядишь, через годик-два она уйдет, за аренду не надо будет платить, долг вам простим, и сто рублей еще получите ... гонорара.

Это была окончательная сдача в плен Штейнбаху

 

5

 

Шагая по улице Профсоюзная сторону метро 'Профсоюзная' я задержался у огромного , четырехэтажного магазина где можно было купить все, кроме дедушки и бабушки. а мне нужен был только первый этаж. Там в левой части здания отдел по продаже телефонных номеров, которые называются сим-карта. Этим номером ты можешь пользоваться, сколько душа просит. В любом смартфоне есть место для установке сим-карты с номером. Но они теряются, ломаются и если долго ими не пользоваться погибают сами, точнее перестают работать.

В эпоху всенародного воровства, по пути домой я вспоминал о своих заслугах перед родиной и о том, что государство обязано меня содержать как человека, а не как собаку, привязанную к колышку, подбрасывая ей обглоданную кость раз в сутки. Но пожаловаться некому. Те, кому следовало бы пожаловаться, жалоб не читают. Им просто некогда. Каждый свободный день они шманают по заграницам, у них там коттеджи, бассейны, чада, которые непременно что-то натворили и надо раскошеливаться, нередко золотыми слитками по той причине, что там, где с точки зрения вчерашних коммунистов нет никакой морали, а законы что дышло, куда повернул, туды и вышло. А что касается больного общества, переболеет, выздоровеет. Первый раз, что ли?

Направляясь к дому, у меня в кармане брякнул мобильный телефон - чудо современной цивилизации, который я тут же достал, но сделать обратный звонок уже не смог, поскольку там исчезли все денежки. Я давно стал замечать: пополнишь двумя- тремястами, а на следующий день уже ничего нет. Вроде бы телефонные магнаты - государственное учреждение, а государство открыто не ворует, а подспудно, - в чем же дело?

Оказывается, воруют да еще как! профессионально, побольше у стариков, особенно у тех, кто слабо разбирается в этом. Профессионализм заключается в том, что воришки воруют вроде бы законно: вам брякнули, вы на кнопку нажали, с вас тридцать- пятьдесят рублей тут же сняли, то бишь украли, но, оказывается, вы сами дали согласие, вы же сказали в микрофон: да. Значит, вы дали согласие.

В будущем, это волшебное слово 'да' будет лишать стариков и старух квартиры и старикам придется умирать на улице. Сначала ночевать под открытым небом, простывать, а потом и умирать.

 

Когда даже столичные жители руководствуются единым правилом: не украдешь - не проживешь, московская огромная корпорация разработала до ста способов воровства денег с владельцев телефонных номеров. Ведь для того, чтобы пользоваться номером, сим-карту надо пополнять. Раньше сим-карты стоили 3- рублей в месяц, потом 40, потом сто, а потом, сколько положишь. Ну обычно эта сумму от 300 до 1000 рублей.

Кроме официальных владельцев, которые стригут денежки владельцев, как овец, есть еще масса жулья, которая стрижет по мелочи, но так, чтоб ничего не осталось. Не скрою: меня стригли, как овцу все благодетели от законных жуликов, до незаконных, тех, которые на этом подпольном бизнесе живут как короли. Положил 200 рублей на эту хитрую симку, а через два дня уже ничего нет. Надо снова 200 рублей вытаскивать из кошелька. Для кого-то, ну скажем для мелкого воришки, такая сумма все равно, что одна спичка из коробка, а для кого-то...для пенсионера, для того, кто не может найти работу по полгода, потому что в Москве трудно найти работу: все рабочие места занимаю южане, да жители соседних областей, которые живут за сто километров от Москвы, 200 рублей немалая сумма.

Значительная часть городских жителей, слабо разбирается в этих телефонных перипетиях. Вот вам звонит неизвестный вам человек и тут же бросает трубку. Вы, не думая, кто это может быть, начинаете звонить по тому номеру, с которого вам только что звонили, потому что номер звонившего отражается на вашем экране. Как только вы сделали звонок неизвестному человеку, ваши денежки - куку! Ни копейки вам не остается. Это самый простой и уже устаревший способ облапошить. Уже есть с десяток новых способов.

Я, правда, просто так - узнать, откопать еще один способ пополнить карман жуликам, зашел в магазин Эльдорадо и купил симку за 300 рублей, меньше не было. Продавец Манана, южанка, купившая свое место, бойкая и нагловатая, уверила меня в том, что это последний день. А завтра такая симка будет стоить 400 рублей.

- Ладно, последние.

Я внедрил эту симку в старый телефон, которым уже давно не пользовался. Я не сделал ни одного звонка, но к концу третьего месяца на симке не осталось ни одной копейки. Как так, кто отобрал 300 моих кровных пенсионных рублей. Пенсия-то у меня нищенская под 16 тысяч в месяц - 5 раз сходить в магазин...за свеклой и капустой. Надо же учесть квартплату и особенно лекарства. Если семейный, пенсионный бюджет распределить по всем статьям, то аптека будет на первом месте.

О том, что аптекари тоже кладут в карман. известно давно. При этом лекарства - это многоступенчатая стрижка, от производителя, отгрузки, доставки и покупки. Кроме этого. Важен и производитель. Если, скажем лекарство произведено в России, то знайте, это мел, окрашенный в цвет, которым пользуются на Западе.

Но не будем отвлекаться. Нам надо позвонить знакомому, другу, теще, врачу, в милицию, а денег нет. Жаловаться? кому? Бесполезно. Воровство на самом высоком уровне - это один из методов разбогатеть. Ели все воруют в государстве, то государство когда-нибудь станет богатым.

Вся беда в том, что воровство становится конкурентным. Он вор старается украсть воровство у другого вора, а тот готов ринуться в бой: ему его воровство лучше манны небесной.

Так хочется пожаловаться, что у вас украли 300 рублей. Но кому? Слово воры почти хвалебное слово. Руководство ждет, когда граждане сами перевоспитаются и каждый скажет себе : хватит и все заживут нормальной жизнью, как на загнивающем западе.

 

 




6

Розалия Акопян приехала в Москву недавно по вызову своего дяди Анзора, когда можно было за бесценок купить квартиру в Москве. Тогдашний мэр столицы активно продавал Москву южанам, выполняя две задачи, а именно - подзаработать и немного разбавить русское население инородцами, желательно евреями. Но евреев уже оказался дефицит, поскольку многие из них драпанули в Израиль и пока разобрались в том, что они не очень нужны, мэр Лужков, в народе Лужман, по рождению Кац, любимец москвичей, стал продавать Москву южанам.

Человек любой национальности, даже еврей не знает меры. Когда Мендель стал президентом России, аппетиты Лужмана возросли до небес. ОН почти в открытую стал выражать претензии на эту должность. Два еврея перессорились и Менделю не оставалось ничего другого, как уволить чересчур амбициозного столичного мэра. С награбленными капиталами Лужман отправился на отдых. Говорили, что его супруга Батурина прихватила целый квартал в одном из районов Москвы. На этом дело и кончилось. Лужмана не посадили. Не мог же еврей Мендель посадить еврея Лужмана за решетку. Когда же Лужжман внезапно умер в одной из больниц Германии, президент Путин дал команду похоронить Лужмана на Новодевичьем кладбище за заслуги перед отечеством. Если Ленин сделал Красную Площадь кладбищем евреев, то Путин старался, как только мог Новодевичье кладбище превратить в кладбище евреев.

 

Сам обитатель Юга Анзор за мизерную плату обосновался на москворецком рынке, затем купил квартиру, ну а дальше надо было перетащить всю родню, всю фамилию до десятого колена. За небольшую плату Анзор давал возможность обосноваться в столице, завести свой бизнес, правильно полагая, что москвичи не рождены для подобных перспективных дел.

Анзор содержал небольшую овощную палатку впритык к зданию гаражного кооператива, а потом выкупил это здание, произвел ремонт. Так получился неплохой магазин теперь уже продуктовый, не только овощной.

Надо сказать, что Анзор был работящим человеком, вставал в шесть утра и ложился после одиннадцати, он слыл довольно сообразительным малым, во всяком случае, в области торгового бизнеса. Продуктовый магазин требовал первоначальных расходов. Необходимо было закупить оборудование. Он тут же уехал на свою историческую родину в Армению, продал дом и вместе с многочисленной семьей вернулся в Москву. Пока на съемную квартиру.

- А я? Дядя Анзор, что же вы меня бросаете? Я - хороший кассир. Прибыльный кассир, - отрекомендовалась Розали, и наградила дядю молодой улыбкой.

- И как ты будешь это делать?

- Расскажу в Москве.

- Деньга на дорога есть?

- На телега есть, на поезд не хватает. Но ничего, вы мне дадите взаймы.

 

У дяди Анзора была жена , шестеро детей и теща Зоя. В Москве все поместились в одной комнате на полу, а Розалия в прихожей тоже на полу, но без матраца. Уже в тот день она сидела за кассовым аппаратом и набрасывала цены на продукты покупателям. Вначале это были копейки. На следующий день уже пошли рубли, а через неделю, не меньше десятки. Как правило, Розалия безошибочно оценивала покупателя. С подслеповатыми старушками, кому за восемьдесят, она набрасывала двадцатку, просто без кассового аппарата, просто называла сумму и если старушка подавала крупную купюру, давала меньше сдачи и громко произносила: - следующий.

Еще больший интерес представляли мужчины в добротной одежде с неким безразличным философским взглядом, которые просто не брали с собой копию чека, а бросали в рядом стоящую корзину для мусора. Им Розалия дарила широкую улыбку, была щедра на добрые слова, а слово ' пожалуйста' произносила с каждым выдохом.

За эту доброту, вежливость и внимание покупатель мог заплатить сто, а то и сто пятьдесят рублей, если в его корзине были бутылки с вином и даже пивом.

Если покупатель был болтлив и вступал с ней в милый разговор, она могла сообщить ему о том, что все подорожало буквально накануне, что в стране надвигается кризис, но что в далекой, дружественной Армении дела обстоят еще хуже.

В такие благоприятные вечера сумма сверх прибыли доходила до пяти тысяч, а то и больше.

- Как это у тебя получается? - спросил однажды дядя Анзор. - Ты что, протягиваешь руку, просишь милостыню? Ну-ка, поделись-ка! Может, покупатели сдачи не берут?

- Ха, уметь надо, - обрадовалась племянница, услышав слово 'сдачи', ведь сдачей она не пользовалась, а это весьма и весьма. Сколько старушек уходили, забывая просить сдачу, а она их даже окликала и предлагала эту сдачу, будь она неладна.

 

 

Уже на следующий день Розалия испробовала этот метод. И он оказался ошеломляющим. Один старичок, в очках так походил на ученого, что Розалия даже покраснела, оглядев его с головы до ног. 'Лишь бы ко мне в очередь стал, я его, голубчика, заставлю поделиться с бедной Розалией' подумала она и тут же определила, что академик встал к ней в очередь. Он вел себя, как-то странно. Едва приблизился к кассовому аппарату, как определил, что он взял всего одну бутылку шампанского в то время, как получил задание взять целых три.

- Можно, я у вас оставлю свою поклажу? Шампанское забыл. Меня хозяйка обратно погонит, а то еще и накостыляет, представляете?

- Пожалуйста, а почему бы нет. Со мной тоже такое бывает, правда, мне никто не может дать нагоняй, потому что некому, у меня никого нет. Никого, черт возьми.

Последних слов академик уже не слышал, он уже был в другом конце зала. Да и сама Розалия перешла к обслуживанию других клиентов. В это время покупатель вернулся, вытащил кредитку стоимостью в пять тысяч рублей из бокового кармана и положил на кассовый аппарат.

Розалия настрогала триста рублей на кассовом аппарате и еще четыреста зажала, когда давала сдачу. Профессор, не считая сдачу, положил деньги в карман, поблагодарил, да еще за пакет заплатил двойную цену и был таков.

'Побольше бы таких старичков, дай им Бог здоровье, чтоб не переводились, не умирали раньше времени и чтоб бедная Розалия смогла купить себе трехкомнатную квартиру в Москве и в будущем получить российское гражданство. У меня тоже есть члены семьи по материнской и по отцовской линии, человек пятьдесят наберется. Соберу всех, армянский поселок получится, - думала Розалия и едва не заплакала от таких радужных перспектив. - Это называется с миру по нитке, вот как это называется'.

В этот день Розалия наскребла 17 тысяч 876 рублей, а копейки подсчитывать не стала.

- Дядя Анзор, я ухожу от вас на съемную фатиру. У меня покупатели не берут сдачу. Не знаю почему, но не берут и все тут. Иногда я просто бросаю кассу и бегу вдогонку за покупателем и насильно сую ему в карман немалые деньги.

- И мужчинам тоже суешь?

- И мужчинам тоже.

- А они тебе суют, али как.

- Что вы такое говорите, дядя Анзор? короче, когда я куплю трехкомнатную квартиру, начну с вами делиться прибылью..., в знак благодарности за то, что вы...

- Можешь дальше не рассказывать. Это мухляж, но правильный мухляж. Как говорят в России: не украдешь, не проживешь.

 

7

 

У Розали были и сбои в ее программе. Среди покупателей продуктов были и такие, кто считал каждую копейку и покупал одну и ту же капусту каждый день за одну и ту же цену, если эта цена не повышалась. Пенсионерка Ирина Никудышкина, совершенно одна, как перст, недавно похоронила мужа, тяжело переносила одиночество. У нее в маленькой однокомнатной квартирке не было даже кошки и 12 тысяч пенсии ей приходилось распределить по дням. Эти 12 тысяч уходили у нее не только на питание, но и на коммунальные услуги, на квартплату, на лампочки, которые все время перегорали в люстрах, на холодную и горячую воду, на утепление окон и даже на лак для ногтей.

Она, правда, питалась очень скромно, экономила на питании, как в молодости, когда была студенткой и жила на 18 рублей в месяц. Продуктовый магазин 'Реглан' был во дворе дома, и поэтому Ирина ходила только туда, она как бы сжилась с ним. Однажды, в субботу, когда все люди уезжают за город на дачу и в магазине пусто, Ирина собрала сумку и отправилась в магазин. У нее в руках уже был список продуктов, которые она собралась приобрести. И приблизительная сумма была ясна, поскольку она брала килограмм картошки, столько же свеклы, полкило луку и сто грамм самой дешевой колбасы. Сумма - меньше трехсот рублей, но не меньше двухсот. Чек, который она получала, всегда проверялся, сверялся, но в этот раз прибавился килограмм помидор. А помидоры она не брала вовсе и даже не планировала: дороговато.

Она решилась вернуться в магазин, к кассиру, она ее хорошо запомнила.

- Милочка, я же у тебя помидоры не брала сегодня, а ты мне их впечатала, и деньги за них взяла, как же так? По ошибке, али как?

- А где ваша сумка с продуктами?

- Да унесла я сумку, дома она. Могу принести,

если потребуешь.

- Ну, если вы сумку оставили дома, то и разговор окончен. Мало ли, что вы там набрали. Возвращайтесь, проверьте еще раз.

- Не веришь, значит. Ну что же, завтра поголодаю, чтоб потомычки быть более внимательной.

 

***

 

Ирина Никудышкина поковыляла домой, разложила свою скромную поклажу и еще раз посчитала свои капиталы, в том числе и те, которые планировала расходовать сегодня. Получилась неутешительная цифра. Покупок немного, а накололи ее на целых 150 рублей.

- Попью чаю и пойду. Тут работы много, - сказала она себе, заливая чай в кружку и задабривая его только вполовину сахарной дозы.

Так он старалась компенсировать то, что потеряла благодаря своему головотяпству.

В магазине, довольно просторном помещении, было ещё несколько мини магазинов или так называемых палаток. В них продавали всякий ширпотреб, изготавливали ключи, производили ремонт техники, но кассовые аппараты не работали, а в некоторых палатках их вообще не было. Посетителям было все равно. Собственно чек - это пустая бумажка, получил и тут же выбросил. Но не совсем так. Чек это свидетельство того, что вы не слямзили какой-то продукт, а честно оплатили его копеечка в копеечку. Ирина всегда хранила чек и выбрасывала его только дома в мусорное ведро. А тут чеки вовсе не дают. Не мухляж ли это?

- Почему вы чеки не даете людям? - спросила Ирина, подходя к одной палатке, где не так давно толпился народ.

- Ви есть кто? Ви проверка, милиций? Да моя только что отвез кассовый аппарат на ремонт, клянусь, сук буду. Могу подарить один серебряный ложка.

- Я подарков не беру, я простая пенсионерка, мне- в общем все равно.

- Твоя все равно, бабалька? Тогда иди на п..., или катись на кольбаса. У нас на Кавказ такой старуха сидит дома и семечка грызет, а ты суешь свой нос в чужой задница, чеши давай, чеши, я сказать.

Ирина отошла, но прилипла к окошку другой палатки.

- А вы чеки не даете?

 

- А зачем тебе чеки? никто чеки не просит, даже никто ни разу не заикнулся, а ты чеки просишь. Давай сделаем тебе без чека, дешевле выйдет.

-Да у меня мобильный телефон не работает, не загорается даже, видать аккумулятор кончился, китайский, должно быть.

- Ну, давай заменим.

Парень долго возился с аппаратом: никак не удавалось открыть крышку, а там за крышкой прятался негодный китайский аккумулятор, как и любой никудышный китайский товар.

Продавец мусолил мобильный до тех пор, пока крышка не поддалась, сменил такой же негодный аккумулятор, и передняя панель заиграла, засветилась и Ирина обрадовалась, поймала себя на том, что чек далеко не все, что ей нужно.

Когда вернулась домой, под дверью стоял племянник Коля.

- Починила я телефон, - похвасталась она племяннику, - а то звонил, небось.

- С утра названивал. Покажи, какой сигнал!

- Вон, полюбуйся.

- Тебе стекло поцарапали, можешь выбросить, - вынес вердикт Коля.

- И что, теперь, работать не будет? Ну, я им завтра врежу. И даже чек не дали, подпольно работают.

- Я даже знаю, почему так.

- Почему?

- Чтоб избежать налогов. Это дочерние предприятия налоговой инспекции. Знаешь, сколько там зарабатывают. Знакомый моего кореша поработал три месяца в налоговой и уже купил трехкомнатную квартиру и дорогую мебель.

- Хорошо, что сказал, я им помотаю нервы, у меня времени достаточно. Заходи, угощу чаем. Я живу скромно, ты знаешь. Как пенсионерка. А нас много, мы невыгодны государству. Руководители точно думают, как бы увеличить смертность, да никак не могут найти эффективный метод.

 

8

 

 

Ирина пришла в палатку, где ей меняли аккумулятор к 11 утра.

В палатке уже был другой продавец, толстый, брюхатый, с двойным подбородком, едва вмещался в палатке. Увидев посетителя, он сразу грубовато спросил:

- Чо надо?

- Вчера я меняла у вас аккумулятор. Молодой человек, это были не вы, поцарапал мне смотровое стекло и ничего не сказал. Я требую возмещение урона.

- Вы у нас вчерась не были.

- Как не была? что вы такое говорите?

- Покажите чек, на выполнение работ.

- Мне чек никто не давал.

- Тогда, что вы хотите? Если предъявлять претензию, то надо показать чек.

- Но вы же никому не выдаете чеки, вот в чем беда.

- Можете жаловаться.

- Буду жаловаться.

- Хорошо. Жалуйтесь, куда хотите.

 

Ирина вышла злая не только на палатку и ее руководителей, которые мухлюют с налогами, но и на себя. Почему это она не потребовала чек еще вчера, хотя чек обычно дают после того, как отдают товар, деталь, которую починил мастер. Кто будет требовать чек прежде, чем работа сделана.

И вообще, чек ничего не значит. Деньги заплатил, чек получил и выбросил в корзину, ерунда какая-то.

Она шла по Севастопольскому проспекту, а когда очутилась напротив Управы, невольно свернула к входу. Лет 16 тому она свободно заходила и бродила по этажам, а сейчас, по ряду причин, везде заслоны. И сейчас в фойе можно зайти, а дальше на этажи заслон, по два полисмена кемарят у закрытого механического заслона. Даже не делайте попытки пройти на второй этаж.

Но на первом этаже женщина ее возраста торгует газетами и журналами. Ирина обратилась к ней. Но женщина вовсе не удивилась, видать это сообщение ее вовсе не удивило.

- Вы можете обратиться в Роспотребнадзор метро Калужская, я могу написать вам телефоны. Там, правда, служащих много, но попробуйте, а вдруг повезет. Хорошо, если Валентина Ивановна возьмет трубку, она решает эти вопросы. Вообще эти вопросы относятся к налоговой. Палатка, которая вас не признала, никому чеки не выдает, они не хотят платить налоги, вот в чем вопрос. Они платят в карман работникам налоговой инспекции. Налоговики тоже стригут, жить-то надо. Если по району сто - двести, а то и все пятьсот палаток не платят государству налоги, а прямо им, налоговикам, то выходит значительная сумма.

- А как на это смотрит вышестоящее начальство?

- Никак. Начальство само ворует только в более крупных масштабах.

 

***

 

Никудышкина постаралась заправить свой мобильный телефон, так как в этот же день намеревалась позвонить в Роспотребнадзор сегодня вечером, поскольку завтра уже будет поздно, до завтра денежки уплывут в карман телефонных аферистов и, придя домой, присела к столу и начала названивать Валентине Ивановне.

Валентина Ивановна сняла трубку. Ирина даже растерялась от того, что так повезло.

- Все звонят и все просят помощи. Хоть бы кто спросил, а как у вас дела? А дела у меня плохие. Тружусь с утра до темной ночи за копейки. Зарплата у нас тут маленькая. Если люди не подбросят - не проживешь . Вы-то сами заплатите за консультацию и за помощь три тысячи рублей? Это мизерная сумма. Нет? Тогда о чем говорить? Разбирайтесь сами. Бог в помощь. Будьте здоровы. Надумаете - звоните, нет, не беспокойте лучше. Лучше не беспокойте, и будет всем лучше. А, Иван Иванович, заходите, прошу вас, заходите и садитесь в кресло, прямо здесь, напротив меня. Я тут с одной капризной пенсионеркой провожу беседу. Она, видите ли, телефон поцарапала и на палатку сваливает. Все, как вас там, Никудынегодная капризуля.

Ирина не обиделась. Она знала, что дальше делать. Дома она накатала жалобу в налоговую инспекцию, как в старые добрые времена, начальнику. Запечатав свою жалобу в конверт, Ирина тут же отнесла в налоговую инспекцию, расположенную на улице Новочеремушкинская, на углу с улицей Гарибальди.

Неделю спустя пришла бумажка: явиться на почту по тому же адресу, с паспортом.

- В свидетели, - сказала себе Ирина. Зря я так. Посадят людей за неуплату налогов.

Дрожащий рукой она схватила паспорт и на почту. А там ей дали письмо налоговой, - большой конверт со штампами, производящий внушительный вид. Распечатав, она увидела одну ничего не значащую строчку: благодарим за бдительность. Жите. Начальник налоговой - Козявко.

Но второго сообщения Ирина ждала месяц. И дождалась. Во втором извещении Налоговая сообщала, что приняты все меры для поднятия налоговой бдительности, что заведующему палаткой объявлено порицание и дано указание проявить дисциплину и усилить бдительность. Признать, что палатка номер 314598 не зарегистрирована в налоговой с целью неуплаты налогов в казну и что подобные действия являются нарушением фунансовой дициплины. И подпись - Козявко.

Подписав эту отписку, Козявко забросил в портфель 200 тысяч рублей, сел в машину и отправился в мэрию с отчетом о выполнении плана поступающих налогов с граждан и организаций. У Козявко тоже были проблемы. В этот раз он зашел не в ту дверь и даже не в то здание. Надо было оправиться в Белый дом, а он направился в красный.

В Белом доме не стали церемониться. Даже никто не позвонил бедному Козявко, чтобы выяснить по какой такой причине он не изволил явиться вовремя с отчетом, а просто издали приказ : уволить Козявко с должности начальника Налоговой инспекции Юго-Западного округа города Москвы в результате утраты доверия.

Никто не знает, где теперь Козявко трудится, на какой должности пропадает, какой пост занимает. Скорее в жилищной конторе дворником пребывает, поскольку его оттуда и извлекли в надежде, что он будет вовремя отчитываться и молчать.

 

Дерево болеет, человек болеет. Ни дерево, ни человека невозможно избавить от смерти. Скотина наиболее близка к человеку, она реже болеет, но ее век самый короткий. Скотские привычки переходят к нам с пищей, мы лишаем жизни скотину и поедаем ее мясо, уподобляясь тому виду скота, который поедает мясо своих сородичей.

Правильно ли мы делаем, наполняя свой желудок мясом животных, а свою душу воровством, грабежом и другими злодейскими поступками? Многие двуногие животные превращаются в балласт, в гниль еще при жизни и тогда начинаются войны - нечто в виде санитарной метлы для очищения земли. Тогда человек враг друг другу и задача каждого уничтожить своего врага. К подобному методу уничтожения себе подобных, общество готовится заранее. И это не только штамповка оружия, но и моральная подготовка. Это революция, войны, грабежи, поджоги, дорожные разборки и т. д.

9

 

Защитники спокойствия, порядка и справедливости тоже превратились черт знает, что. Я в этом убедился, будучи в гостях у Игоря, соседа по моей бывшей квартире на улице Красного маяка. Он позвал меня в гости на шестидесятилетие своей тещи Эльвиры.

Я с удовольствием приехал, зная, что там будут блины со сметаной и чай с сахаром. А сахара-то два месяца во рту не было. Я даже не подумал, что надо было купить хоть что-то. Хоть бутылку пива или, скажем тортик в магазине Виктория за 200 рублей.

Я сидел и краснел. Подруги Эльвиры приносили презенты: кто кастрюльку с супом, кто баночку с борщом трехдневной давности, кто кусок заплесневелого хлеба, кто щепотку соли. Только я ничего не принес. Я старался компенсировать поцелуями, объятиями, ласковыми словами и подливал ей кисловатого пива.

Гости пили, плясали, ругались матом и разошлись. Остались мы вдвоем с Игорем. Игорь рассказывал мне о своих успехах в поэтическом творчестве, сообщил, что один издатель даже выслушал его чтение одного стихотворения и сказал: согласен, только бабки вперед.

Я хотел было похвастаться, как пишутся стихи на голодный желудок, но сейчас, после кисловатых, но теплых борщей, неожиданно заснул, не раздеваясь. Ночь пролетела, как сонное видение, хотя у меня никакого видения не было, а в шесть часов раздался нагловато усиленный стук в железную входную дверь. Я как был одет, вскочил и к дверному глазку: кто там?

- Открывай, сука! Я с тобой хочу рассчитаться.

- Игорь, вставай! кто это, что это? У тебя доллары есть? Иди, сам открывай.

- Это ко мне, - сообщил Игорь, влезая в брюки. - Вон топор под столом, возьми на всякий случай.

Игорь вышел в коридор, а я остался, чтобы не мешать. Вдруг раздался грохот, и я выскочил в коридор. Игорь лежал на полу, а гость доставал из-пазухи молоток с острыми концами, которые недавно стали выпускаться в Германии и перекочевали к нам. Таким молотком один раз по кумполу и человек мертв. Так как гость был на коленях, чтобы придавить Игоря к полу и доставал молоток, я дважды ударил топором по согнутой спине, но не железной, а деревянной частью, точнее топорищем.

- Дай ему топором по башке, - кричал Игорь, чувствуя, что самому сейчас придет конец.

Пока я пританцовывал, соображая как быть, насильник достал молоток и острыми концами стукнул несколько раз по голой башке в разных местах, а я снова топорищем по спине, прекрасно понимая, что если ударю лезвием топора по башке, ему придет конец, а меня посадят за решетку лет на 8 за превышение самообороны. Денис Лашкул выронил топор из рук, пуская в ход кулаки. У Игоря стала хлестать кровь из разных мест черепа. Но Игорь вскочил на ноги и бросился врукопашную. Но Денис оказался сильнее и снова повалил Игоря на пол.

- Бросьте! А то сейчас отрублю голову тому и другому, - вскричал я, размахивая лезвием топора. В чем дело, Денис?

- Он у меня девушку отобрал.

- Откуда тебе это известно?

- Она сама сказала мне в сердцах. Она сказала, что у Игоря эта штука лучше, чем у меня. Она толще, длиннее и выносливее. Когда она с ним, она дважды кончает, а со мной разок и то слабовато.

- Найди себе другую, в чем дело?

- Да люблю я ее, суку. Ничего с собой поделать не могу.

- Ты хочешь сесть за решетку.

- Я все равно Игоря убью. Подстерегу и убью.

Денис ушел с разбитой губой.

- Срочно иди, сними побои и в милицию, - сказал я Игорю, не принимая возражений. - Какого черта лезешь к чужой бабе? Видишь, чем это могло бы закончиться, если бы я случайно не оказался здесь. Что ты как мальчик в 18 лет?

- Да трахнул эту сучку один разок, а она хвастаться пошла.

- Гони ее в три шеи. Мало ли этого барахла?

Игорь отправился в спец поликлинику, снял побои и оставил заявление в милиции.

 

***

Несколько дней спустя отец Дениса позвонил Игорю и предложи мировую. Но идти на мировую было бы глупо, и Игорь категорически отказался.

- Смотри, пожалеешь, да будет уже поздно. Прошло два месяца.

За это время никто Игоря не вызывал. Отец Лашкула поехал с ним снимать побои в специально учреждение. Там запросили 1500 долларов, но такой суммы не было и врачи пожалели мальчика, сбавили 500 долларов, тогда общая сумма опустилась до тысячи.

Я возмутился, и мы с Игорем пошли в милицию выяснять проблему. Дежурный майор просветил нас.

- Понимаете ситувация такая, что надо выходить из этой ситувации. Таких случаев, когда один другому выбивает глаз, или делает кого-то инвалидом, а это грозило и вам, товарищ Поддубный - полным - полно. Вы предлагаете всех за решетку за такую мелочь. А что сказал президент Путин? А он сказал: Не можем мы всех пересажать. Кто работать будет, кто будет выполнять планы...по строительству социализма и коммунизма? Благодарите Ленина, простите, Бога за то, что вам, гражданин Поддубный ничего не присудили, я так впечатал бы вам статейку - будь здоров, Иван Петров, шоб вы не мутили воду нашим успехам в коммунихтическом строительстве, прошу прощения, в капиталистическом развитии. Фсе, слава Ленину, пердонюсь, слава Путину.

- Товарищ майор, вопрос можно?

- Слушаю.

- Капитан Мутузко работает?

- Работает. Скоро станет майором.

- Подвел он мня, сволочь. Лягавый.

- Что вы, что вы? Разве можно так относиться к советскому, извините, к постсоветскому, э, нет, нынешнему путинскому офицеру. Я на вас протокол.

- Протокол? Ну и пошли вы в ж.

- Вот что значит думократия. При советской власти сразу арест на десять суток и на работы...хозяйственные.

- И вас за взятки...- Ну, короче мы не договоримся. А что вам сделал Мутузко?

- Он был следователем года два тому. Я пришел с жалобой. У меня выманили 20 тысяч зеленых под проценты, а потом должник скрылся. Я - сюда. Так, мол, и так.

- Пымаем, разоблачим, выведем на чистую воду, - пообещал Мотузкин.

Но прошло два месяца, а результат по нулям.

- В чем дело? - обратился я к Мотузкину в очередной раз.

- Дело у том, что твой должник удрал Вамерику. Я не хотел вас расстраивать, но пришлось, - отбоярился Мутузкин. - Однако, вышло так, что я встретил своего должника и взял за шиворот. Почему не возвращаешь долг?

- Так капитану отдел 15 тысяч долларов, и он заверил, что передаст тебе.

- А он, Мутузкин, положил чужие деньги себе в карман.

- Я этот вопрос разберу, - заверил майор. - По косточкам. Он у меня майора не получит.

 

10

 

Не так давно в Россию перекочевала удивительная штука - чуть меньше картошки, чуть больше пуговицы под знакомым названием мобильный телефон. Первые же пробы так поразили доверчивых российских граждан, что мобильники были сметены с прилавков. Просто нет смысла рассказывать, какие блага обществу принесло это техническое новшество. Несколько лет люди просто балдели, лежа в кровати и общаясь с нужной, простите, с нужным человеком в любое время дня и ночи, а потом начали испытывать неудобства, а старики и старухи, живущие на нищенскую пенсию в богатом государстве, стали страдать. Эти новшества с самого начала были платными. Сначала тридцать рублей, потом 50, а потом и вовсе сто. Но эти сто могли исчезнуть до обеда, два часа спустя после того, как вы их туда внедрили в качестве оплаты за будущие переговоры, авансом так сказать или в виде предоплаты. В этом слове предоплата, мошенники от московского телефонного узла и заложили свою хабалистую долю, которую можно было увеличить в любое время. Сначала это были жулики - ученики, скромняги, так сказать, а потом этими жуликами стали официальные лица, работники телефонного узла Москвы. Они не высвечивались, делали вид, что не вступают в конфликт с законом и вместе с тем делали свое черное дело.

Вы могли перевести на свой номер хоть тысячу рублей. Чем больше, тем лучше. Дояры только этого и ждали.

С симками тоже начался мухляж. Вам продают симку и заставляют платить каждый день по 5 рублей независимо, будете ли вы пользоваться мобилкой или нет. Будем считать, что пять рублей - сумма, о которой не стоит говорить. Но для человека, получающего скудную пенсию раз в месяц, или скромную заплату, это не так уж и мало. Но даже главное не это. Главное то, что организация ежемесячно гребет сотни миллионов рублей за просто так, пополняя количество воров в России, работающих совершенно официально. Как на это смотрит мэр столицы Собянин? Ответ простой - никак не смотрит. Должно быть это ему выгодно. Но на этом телефонное воровство не кончается. Существует еще армия воров, которые прячутся, они-то впереди воров московского телефонного узла.

Давайте рассмотрим несколько конкретных примеров. Старушка Ирина Кораблина медленно, покачиваясь из стороны в сторону от ветра, брела к своему дому на 13 этаж, где ее никто не ждал. Она никак не могла открыть входную дверь. Приложить магнитную пуговицу она не могла, а набрать код - не помнила. Две женщины лет сорока тут же ее окружили и предложили оказать помощь.

- Спасибо, я как-нибудь сама. А вот, приложите этот магнит к замку, я плохо вижу, и это уже будет помощь старухе, - сказала она, извлекая магнитик.

Дверь тут открылась. Две женщины тут же вошли следом и сказали, что направляются на последний этаж.

- Дайте, я подержу вашу сумку, она, небось, тяжелая. Негоже пожилому человеку таскать тяжести. Два килограмма куда не шло, а тут все шесть. У нас на этот раз ничего с собой нет, а так обычно чуть ли не мешки таскаем. Там тоже некому помочь.

- А это ваши родственники? - спросила бабушка, ласково поглядывая на незнакомцев.

- Да нет, что вы. Мы из фонда помощи. Помогать старикам - это наша прямая обязанность.

- А как мне записаться в ваш фонд? Я часто болею, выйти в магазин за хлебом - никаких сил.

- Маша, посмотри в список. Лимит не израсходован? Надо вписать эту гражданку, она мне все больше и больше нравится, - сказала Авдотья, на ходу придумав эти слова.

- Чаво тут глядеть у лифте? зайдем в фатиру, присядем на кухне и разрешим этот вопрос, - ответила Маша, искоса поглядывая на хозяйку, чтоб определить ее реакцию.

- Да, конечно, я приглашаю, если только вы располагаете временем. Чайку попьем и еще кое-чего, - лепетала Ирина и готова была расцеловать новых благодетельниц, да постеснялась.

Дверь, обшитая черным дерматином, закрывалась на один приставной замок: надави коленом и запор рассыплется, это гости определили краем глаза и стали снимать верхнюю одежду без приглашения. Зашли на кухню. Именно на кухне хозяйка все прятала и деньги и пенсионную книжку и накопления, на случай если придется.

Она открыла холодильник перво-наперво, наполнила рюмки, и отлучилась по маленькому в туалет. Авдотья достала пузырек и добавила в стакан хозяйки с десять капель, а пузырек спрятала куда подальше.

Ирина вернулась, присела к столу уже накрытому (гости сами постарались открыть холодильник, хлебницу, извлечь все и даже в сумку успели заглянуть) и началось знакомство с теми, кто помогает старикам.

- Ах, да надо выпить за знакомство. Ваше здоровье, дорогие гости. Вы мне, как родные. Сразу видно: добрые, хорошие люди, а сейчас таких..., - и она не закончила фразу, и не пригубила второй раз стакан. Она заснула крепким сном, раскрыв старые губы и опустив руки как плети вдоль туловища.

- Маша, давай, работай, а я уложу старушку. Пачпорт посмотри, ен нам оченно нужен, - начала делать наставление Авдотья, - одновременно укладывая хозяйку так, чтоб ей было удобно. В это время раздался звонок в дверь, но мошенницы даже не обратили на это внимание и продолжали трудиться.

Паспорт был тут же обнаружен и спрятан в надежное место, банковский вклад тоже. Двести двадцать тысяч сумма не маленькая на похороны. Ирина собирала эти деньги в течение последних пяти лет и была счастлива, что это ей удалось.

- Ключ от входной двери нашла в сумке, - похвасталась Маша и покрутила им в воздухе. - Как ты думаешь, телефон надо с собой брать?

- Возьми на всякий случай. Посмотри серебро, золото, ножи, вилки, ложки, металлические не брать, нечего дерьмом загружаться.

Ирина вдруг хотела повернуться на правый бок, но свалилась на пол, о что-то стукнулась и громко застонала.

- Дай ей по башке, да так, чтоб в глазах потемнело.

- Молоток есть?

- Скалкой. Молотком нельзя. Это убийство, нас могут пымать и в каталажку. А хозяйка нам еще ой, как пригодится. Фатира вроде того..., в новом доме из кирпича.

- Кирпича, дура, - поправила Авдотья.

- Пусть будет с кирпича, какая разница? С кипича, так с кипича. А, докумекала: фатира достанется нам.

- Наконец-то мозга сработала. Вон мешок полиэтиленовый с мусором, ослобони яво от мусора и все добро сложим туды, ты более плечистая, взвалишь на горб и пойдешь первая, а я за тобой.

Пять минут потребовалось, и мешок оказался почти заполнен доверху, весом за 20 кг. Авдотья выглянула: в коридоре ни души.

- Давай, Машенька, взваливай, честно заработанные средства, на плечи и вызывай лихт.

Авдотья вышла последняя, сунула ключ в замочную скважину и дважды повернула, а ключ положила в карман. Они пустились на первый этаж и преспокойно прошли мимо дежурного на первом этаже, а у входа стояли старухи, целая ватага, все без мужей, сплетничали и хохотали по всякому поводу и без повода, а кто входил, кто выходил, их совершенно не интересовало.

- Не народ, а золото, - сказал Маша, когда они завернули за угол, и можно было поставить мешок на асфальтированную дорожку для заслуженного кратковременного отдыха.

- От того нам и неплохо живется, - добавила Авдотья. - Только лениться не надо. Лень - наш враг. Смори, сколько мы заработали за каких-то полчаса. Почти как наш дилехтор.

Авдотья извлекла мобильный телефон только что национализированный у хозяйки и вызвала такси. Такси прибыло через семь минут.

- Горки ленинские, - дала команду Авдотья и обе стали загружать сой товар в машину.

Водитель включил музыку. Одна мелодия советского периода вызвала прекрасное настроение и обе мошенницы даже стали подпевать, но прокуренные голоса с заметной хрипотцой не вписывались в мелодию и водитель стал морщиться и протянул руку к кнопке, чтоб нажать.

- Миленкий не надоть. Эта пензия на - наша молодость. А ты клубнички не хочешь? А то зайдет в какого-нибудь глухой закуток и по очереди, начала одну, а потом другую. Это и будет плата за подвоз. Смотри, какая грудь.

- У меня план. К тому же я всю ночь работал, а эта штука не любит такой нагрузки.

- Мы расшевелим, ты не думай, у нас опыт. Будешь балдеть невероятно как. Маша, доставай деньгу на бутылку и на закусь, надо же мужика подкормить прежде чем он окрепнет. Маша, ты опосля меня. Я подержу его во рту, пока не затвердеет.

Водитель от этих слов начал просыпаться. Дело в том, что жена всегда искала повод, чтоб отказать, а он стал плохо засыпать от этих капризов.

Он тут же позвонил в свою контору и сообщил, что задержится, колесо спустило и запаска не шибко прочная, сколько придется мусоль ее никто не знает.

- Чаво, чаво? пошли вы все на х. Я тяну почти вторую смену. Вам бы так.

- Ну, милок, до чего же ты умный. От меня пять ходок в качестве гонорара. Маша, ты сколько?

- Пять, а то и все шесть.

- Бабы, не стройте планы подрежь. По две ходки каждой и баста.

- А мы посмотрим, как получится. Может ишшо больше запросишь, а мы начнем кочевряжится. Так-то вот.

- Пущай будет по-вашему.

 

11

 

Ирина Кораблина проснулась в пять утра. На кухне темно хоть глаз коли, затылок печет, она быстро пощупала и почувствовала, что пальцы у нее липкие, значит она ранена. Тихо поднялась, вошла в большую комнату и почувствовала, что там все вверх дном. Нужен фонарик, он у меня есть, так на всякий случай, и этот случай настал. На кухне в углу стояла высокая тумба с выдвижными ящиками, а там, в одном, под бельем ручной фонарик.

 

Бедная хозяйка быстро обнаружила, что свет в квартире нет, что дверь заперта на ключ, но с той стороны, со стороны коридора, что в квартире все вверх дном. Что ей оставалось делать? сесть на скамейку на кухне и расплакаться.

Это ее-то старую, опытную женщину так подло, так нагло обманули две аферистки, в чем дело? Мозг виноват, годы виноваты, вся предыдущая жизнь виновата. Началось с того, что муж ушел к другой и в этом была ее вина. Остался сын - единственный, любимый, она с него пыль сдувала. Потому он и не женился. Она сажала его за стол всегда в одно и то же время, подавала ему не только блюдо, но и вилку в руки, стирала, гладила, пыталась застегивать пуговицы на рубашке. Он сперва сопротивлялся, а потом привык. До тридцати он уходил то к одной, то к другой милашке, но ни та ни другая им как таковым, а только одним - постелю. И обычно коротко: уходи, спать хочу.

Мать никогда не произносила уходи, она всегда говорила возвращайся сынок, дома тебе рады. Так и пошло. В 40 лет он запил и не являлся неделями домой. Ночевал в свинарнике. Однажды вышел ночью на шоссе и направлялся домой. И его сбила машина. Насмерть. Все произошло мгновенно. Яркий блеск в глазах, словно прожектор он уже не запомнил.

Так Ирина осталась совершенно одна.

Когда человек стареет, мир суживается и мало какой счастливчик живет полноценной жизнью или пытается жить таковой, поскольку его пихают со всех сторон, прощают ему его шалости, обещают обратить внимание на проблему, которую он играет в обществе, но стоит ему закрыть за собой дверь, как тут же о нем забывают. Это его обижает и он с еще большим напряжением сил пытается чего-то добиться, даже не зная, что его ждет та же участь - некое молчаливое безразличие, если не сказать презрение со стороны тех, кому под сорок или за сорок.

Счастливы были только коммунистические вожди. Они могли до самой смерти давать смехотворные распоряжения и эти распоряжения выполнялись, даже если они вызывали насмешки в обществе.

- Ну что, сама виновата, - говорила сама себе Ирина, вытирая старческие слезы, которые не помогали, а только разрушали старческую психику.

Уже стало рассветать, фонарик оказался ненужным, и ода она могла обнаружить, что все 400 тысяч на похороны она потеряла, что паспорта нет, что украшений нет, что золото исчезло.

Ирина все же поняла, что надо действовать и обратилась в милицию. В милиции стали пожимать плечами, но для вида приняли заявление и через два месяца сообщили, что мошенники пока не найдены, но что их ищут.

К милиции, а точнее полиции мы еще вернемся, дабы подтвердить общественное мнение, что в милиции тоже орудуют нечистоплотные стражи порядка. Без взятки полиция вам ничего не сделает. Мало того, еще могут обвинить вас, и вы еще можете оказаться виноватыми.

Потеря паспорта, вернее его кража мошенницами, заставила Ирину снова обращаться в полицию, но там решение вопроса все откладывали, видимо был замысел, о котором Ирина даже не подозревала.

Это стало ясно лишь тогда, когда, днем к ней пришли да молодых человека, хорошо одеты, с брелочками на руках и золотыми цепочками на бычьих шеях, позвонили в дверь и ввалились в квартиру, не соблюдая элементарного этикета.

- Гражданочка Ирина Кораблина, мы пришли вам сообщить о том, что эта квартира теперь не ваша, вот бумага купли продажи. Вы за нее получили 18 миллионов рублей.

- Да что вы?

- Прошу не вякать. Если будете вякать, вы исчезнете прямо сейчас и больше сюда никогда не вернетесь. Знаете колодцы в каждом дворе. Так вот, достаточно снять крышку и спустить туда вниз головой. Конечно, предварительно удушенную, не дышащую, не шевелящую ни рукой, ни ногой. Пролежите там месяцев восемь, пока соответствующие службы вас не обнаружат чисто случайно, а потом возможно похоронят где-нибудь на пустыре, где сваливают мусор. А то и прямо там, рядом с колодцем. Бродячие собаки обычно чуют, они падки на трупный запах, разгребают и гложут кости. Но если, ежели бу... будете тихо себя вести, мы устроим вас в дом престарелых. Это гуманная акция, мы тоже люди, не псы, как вы думаете. Давайте, решайтесь. Конец ведь придет все равно и очень скоро. Какой он будет, зависит от вашего решения. У нас внизу, в машине мешки, Туда можно уложить все, что вы хотите. Погрузим, сделаем все, как белые люди, увезем вместе с вами в Дом престарелых. Это лучший дом, правительственный. Там Ельцин коротал свои последние дни, и говорят, скоро Горбачев планирует туда вернуться. А у него жена давно померла, Раиса Максимовна.

Он говорил неторопливо, спокойно и убедительно, словно речь шла о стакане воды, не вымытым предварительно после кефира. Его речь входила в мозг через старческие уши, а мозг давал страшную команду по всему немощному телу, которое цепенело, и эта команда снова возвращалась в мозг с поднятыми руками и оцепеневшими ногами.

- Да, да, что делать. Вы выдающийся человек, вы гений, а коль гений, значит Ленин, а то и Сталин, которого я никак не могу разлюбить, хоть ты тресни. Кроме того, я и Раису Максимовну знаю, - лепетала Ирина, и первый раз улыбнулась, и грудь у нее высоко поднялась от неожиданного выбора: царствовать в доме престарелых или находиться вниз головой в колодце целых восемь месяцев, а потом голодные собаки начнут грызть ее старческие кости. - А как же пенсия, я буду там получать свою пенсию? Голубчик, до чего же ты умный и добрый, да еще красавец, можно я тебя поцелую? В щеку, только в щеку. А могу и в колени. Сталина же я целовала в колени на патрете, когда была молодой.

- Вот глядите. Это новая ваша пенсионная книга. С пенсионным фондом все договорено и это нам стоило немалые деньги. Доллары, три тысячи 800 долларов. Так, что Ирина, как вас там по отчеству, а, Федоровна, так что Ирина Федоровна, по рукам, как говорится. Жалеть не будете, уверяю вас. Напоследок могу связать вас с пенсионным фондом, они подтвердят, что мы порядочные люди, не те, что у вас были вчерась, наследили тут и набили целых два мешка всякой мелочи, пока вы почивали на полу и ни на что не реагировали. Надо было по башке дать, ил на крайний случай нам позвонить. Вот моя визитка. Депутат Госдумы, заместитель по социальным вопросам.

- Да заканчивай давай, какого х. разводить словесный понос. Сказал: надо, значит надо.

- Умолкни, а то получишь в рыло и будешь понижен в должности, дерьмо вонючее.

- Ребята, только не ссорьтесь, я на все согласна. В Доме престарелых тоже живут люди, не свиньи ить, - сказала Ирина, смахивая радостную слезу.

- Где ключи от квартиры, нам же надо ее закрыть..., во избежание всяких непредвиденных обстоятельств. Знаете, люди всякие бывают и они не так воспитаны, как мы, Ирина Федоровна.

- Одни мошенницы забрали ключ с собой от фатиры, один вот у меня, берите. Напоследок, позвольте зайти в большую комнату, там у меня икона, я помолюсь в последний раз и на том поставим точку.

- Что хотите, то и делайте, воля ваша. До этого часа вы здесь были хозяйка, а теперь, сами видите. Жизнь идет, все меняется, - сказал красавчик, обнажая пиджак в погонах майора полиции. - Барахло грузить будем?

- На кой оно ей. В доме престарелых койка, тумбочка, вот и все обширное хозяйство. Это надо все собрать и сжечь.

- Сжечь? да вы что? не согласна. Я в суд буду обращаться, - вдруг заявила хозяйка, которая больше никогда не войдет в собственную квартиру.

- Вот видишь, что ты натворил? Теперь надо искать штыковую лопату.

- Не надо, прошу вас. Ни в какой суд я обращаться не намерена. Это так бабушкины сказки.

- Посмотрим, - сказал помощник майора. - Собирайся. Халат сними и выбрось. Он тебе больше не понадобится.

- Ой, Боже мой, Боже мой, - стала креститься Ирина.

Внизу стояла машина - старый драндулет советского производства. Когда ее заводили, она взревела, как работник ЖЭКа, падающий с десятого этажа.

Несчастную посадили на заднее сиденье и зажали с двух сторон, чтоб не пищала.

 

 

12

 

Несмотря на негативное отношение к медицине, как к неверной жене, приходилось заглядывать в этот вертеп безразличия и ненависти к старикам и старухам, которые каждый день, будучи свободными от трудовой деятельности, шманали с первого до последнего этажа в поисках того дурака в белом халате, который сделал бы невозможное.

Старость это болезни, целый букет причем одна болезнь налезает на другую по старости. Или одна кончается, а другая начинается, как никогда не высыхающая река. Организм стареет, а болезни молодеют, креп чают, развиваются и растут как грибы в осеннюю пору.

А любая старуха, потеряв всякую скромность, нагло требует, нагло выговаривает, что в ее недугах врач виноват, он ее не хочет лечить.

- Я жаловаться буду, - почти вопит косоглазая старуха Мальвина из соседней улицы - У меня запор. Уже четвертый день в туалет не ходила, вернее, ходила, тужилась, да бесполезно. Глаза могли выскочить из орбит, а результата не дождалась. Что вы сделали, чтоб я не страдала? А ничего. Выписали мне какое-то дорогое лекарство, а мне от него еще хуже. Я вправе спросить, а за что вы зарплату получаете, зачем сидите здесь и место занимаете, идите песок грузить.

У врача начинают краснеть щеки, он действительно никудышный врач. Экзамены и зачеты сдавал, сидя на толчке, ибо сам страдал запором, диплом врача купил, и место врача купил, но ни одна душа об этом не знает и никогда не узнает.

- Ну, вот хатолакс вам поможет, - примирительно говорит врач с тоской в глазах.

- Не хатолакс, а фитолакс, грамотей. Им, то я и спасаюсь. Но моя пенсия такая, что ее хватает на несколько упаковок и все. И в этом вы тоже виноваты.

Врачи поликлиники именно таких больных больше всего боялись. И они мстили больным. И не только по этой причине. Было много других причин. Первая и самая важна - заплата. В платных лечебных учреждениях зарплата врача была в два раза выше, чем в городских, бесплатных. По этой причине врачи драпали из городских учреждений, как могли. Даже считалось, что в городской поликлинике работают малоквалифицированные специалисты.

Они обычно комплектовались приезжими. Должности врача, если и покупали то только приезжие. Но не бывает так, чтобы безвыходное положение царствовало годами, и народ этому терпел. Пенсионеры стали бойкотировать городские поликлиники и лечились на дому.

Чинуши нижнего звена от медицины знали все это, в отчетах писали совсем другое, а точнее, в этих отчетах все было благополучно, а достижения выше мировых

Получив такие сведения, да еще подкрепленные солидной взяткой городские крысы от медицины с толстыми задами, подавали эти же сведения в министерство, вернее министр просматривала в последний раз лапорты с мест, довольная, улыбалась, зная, что президент тоже будет улыбаться и даст повод министру ждать правительственной награды. Два дня Скворцова крутилась перед большим зеркалом, чтобы рассмотреть живот и то место, на которое нужно садиться и находила, что эти два органа тела не отвисают, а если отвисают, то не шибко и не бросаются в глаза с первого раза. Работница салона красоты хватала ее за живот и за попу, морщилась и все спрашивала, нельзя ли подождать с визитом, чтобы включить усиленную диету, но министр в ответ тоже морщилась пока не изрекла, что сие от нее не зависит. Когда вызовут, тогда и надо бежать. Бывает, что и макияж навести не успевает и даже в носках разного цвета бежит.

Но в этот раз велели прислать только бумаги. Бумаги ушли, но Песочек их потерял. Так, собственно, этот вопрос и потерялся, а потом утратил силу, а потом и вовсе бел забыт. А потом изменилась обстановка в мире.

Наконец кадры работают на местах, как положено и не зря требуют повышение оплаты труда. И министр Сквоцова, тут как тут головой кивает, сама не зная положения дел на местах. Так возникает порочный круг: внизу - ералаш, а наверху благодать. Причем, в России так было и при коммунизме. Пшеницу собрали при помощи рабочих и студентов, не накрыли ничем, чтоб оградить от дождей и отчитались. Этот отчет был превосходным, он транслировался на весь Советский союз и на загнивающие страны. Капиталисты слушали, улыбались и посмеивались. Через полгода весь урожай под дождями, снегами сгнивал, а наши балаболы с нагруженными мешками золота к загнивающим капиталистам: продайте малость хлебушка, рождаемость увеличилась, благосостояние повысилось, урожаи были высокие, но все одно, 200 мульонов тонн не хватаеть, что свидетельствует о расцвете социализьмы и коммунизьме.

Загнивающие капиталисты упаковывали пшеницу так, что оставляй хоть на дожде, хоть в снегу, вреда никакого не будет. Умели, проклятые. И так по всем вопросам. И потому все загнивали, а мы процветали, пока не развалились окончательно и бесповоротно.

 

***

 

Обменяв советский режим на режим мошенников и отпетых воров, советский народ как бы стал возвращаться к социализму с лениным в груди. В средствах массовой информации стал муссироваться образ вождя: то, как он одевал ботфорты на левую ногу, да не один, а оба, так как он был левак и его все время клонило влево, то возникал образ Инессы, партийного товарища и товарища в постели по телесным утешениям, то как этот товарищ в юбке поднимал народ на революцию, а вождь вынужден был посещать проституток. И страдала ли Надежда от присутствия Инессы, партийного вождя. А какое благо этот жиденок был для России, просто невероятно.

Президент очень редко касался этой личности, а когда касался, то обычно говорил одно и то же: пусть лежит на парчовых подушках, зачем поднимать вопрос о захоронении. Многие монахи лежат на поверхности, пусть и он полежит. Но единожды президент повел мизинцем по голой лысине вождя: землю стал раздавать. Какой тут вопль поднялся, прямо еврейский бунт. Как, по какому праву? Ленин с Путиным коз не пас! Нечего гения тревожить, народ баламутить. Сами разберемся, Весь русский народ, то бишь вся нация, избранная Богом категорически против.

Россия вновь замерла, уже в который раз. Поджилки затряслись, ГУЛАГом запахло, тройки могут появиться, реки крови вновь прольются, надо ли нам это?

Отцы нации Мордыхай Леви, Энгелиус, Ленин и не просто Ленина, а Бланк называли нас всякими похабными именами, но они хотели, чтоб мы были лучшими, чтоб мы больше изучали их бессмертные труды в входные дни и после трудового дня, нечего дрыхнуть на диваны после рабочей смены, выспимся в коммунистическом раю со звездочкой пятиконечной, прикрепленной к дощечке.

13

 

Я, Александр Павлович, стал на ноги через полгода. Боязнь далеко уйти от дома, особенно в Битцевский лесопарк, ушла. Я словно на свет народился заново, но уже во взрослом виде. Тот минимум лекарств в основном от давления, не сильно сказывался на бюджете и на здоровье. Известно, что одно лечишь, другое калечишь. Лекарства защищают от одной болячки, но вызывают другую. Старики, у которых целый букет болячек и они могут поужинать лекарствами, никогда не выздоровеют, это просто исключено. В этом плане старики востребованы. В них заинтересованы врачи, аптеки, эксперименты, больницы, поликлиники, шаманы и прочая медицинская нечисть, которая высасывает по капле здоровья клиента при помощи всевозможных ухищрений. Врач не только ваш спаситель, он и ваш мучитель. Вы счастливы до тех пор, пока вы управляете своим здоровьем самостоятельно без помощи врачей - хапуг.

Врачи, как таковые еще вредны тем, что население, начиная с детских лет не заботится о своем здоровье, полагаясь на врачей. Закололо в боку - любой бежит к врачу, заболела голова - к врачу. Чем развите цивилизация, тем больше времени она проводит в кабинете врача. А между тем существует много способов обойтись без него. Известно, что иммунитет вырабатывается против той болезни, которой ты уже переболел, пусть в легкой форме. Организм, как только вышло лекарство из организма, требует его снова.

Уже через месяц Александр Павлович почувствовал, что эксфорж, очень дорогое французское лекарство надо покупать снова: давление к вечеру зашкаливает. Пришлось посетить эндокринолога. А та выписала еще пять видов лекарств.

Ни с сего, ни с того на лбу появился прыщ. Его никак невозможно было убрать. Пришлось идти к врачу.

- Нехорошее образование. Придется сдавать анализ на наличие раковых клеток. Я дам вам направление, но придется подождать три недельки. Поликлиника у метро Каховская, врач Карбонатошвили. Нужна проба на наличие рака. Рак как известно не лечится, точнее не вылечивается, врачи лишь пытаются отодвинуть смерть. Так и с вами. Будет рак- одно дело, не будет - совершенно другое дело.

- Вы хотите вынести мне смертный приговор? Не кажется ли вам, что это аморально. Только господь Бог может вынести такой приговор. Но он никому никогда не скажет: у тебя рак. Вот вам сказать: у тебя рак, ты проживешь ровно 6 месяцев. Что вы будете делать?

- Я? не знаю. Во всяком случае, я не хотел бы услышать такой приговор.

- Ну, вот, а вы мне хотите сообщить и глазом не моргнуть. Ну и подлецы же вы московские врачи.

- Мы как на западе. На западе врачи не стесняются говорить больным: у вас рак, и мы уже не стесняемся. Пусть человек привыкает.

- А вы знаете, как я буду вести себя после такого сообщения? Да я буду все крушить, жечь, зная, что завтра умру, потому что вы мне сообщили эту дату.

- Вы в чем-то правы, но не мы решаем. Это наши начальники так решили, и это в первую очередь относится к пенсионерам. У нас пенсионеры слишком долго живут...сидят на шее государства.

- Погань вы и ваше государство. Ладно, выписывайте направление.

 

КапРемонт

 

Надо сказать несколько слов о Москве - многомиллионном городе, великой страны. Если покойный ныне Лужман продавал и продал таки Москву южанам, то новый мэр Собянин заново строит ее. Территория Москвы увеличилась примерно два с половиной раза и рассчитана на 17 миллионов проживающих по спорному сообщению московских властей. Это данные врунишек. Если сейчас проживает 12 миллионов, то увеличение в два с половиной раза дает 36 миллионов жильцов, а по замыслу градоначальника в ней должно обитать 35 миллионов человек. Столица превратится в государство. Правильно ли это? Выдержат ли городские коммунальные службы такую нагрузку, что будет, если произойдет сбой в канализационных трубах..., если сотни тонн мочи и в два раза больше фекалий перестанут двигаться в подземных трубах, а они каждый год выходят из строя то здесь, то там, не начнется ли эпидемия? Во сколько раз увеличатся кладбища. Уже сейчас похоронить умершего большая проблема.

Что будет, если Москва в результате непредвиденных катастроф лишится водоснабжения, электропитания и продовольственного снабжения?

Мэр столицы - хороший строитель, он за год строит больше, чем его предшественник, земля ему пухом, за весь период своего воровского царствования. Но как мэр столицы, в которой царит общественный порядок, в которой нет воровства и облапошивания граждан, Собянин слаб. Перечислять слишком долго, пусть жители столицы сами дают ему оценку. У меня к нему только один вопрос: чем он думал, головой или каким-то другим местом, когда планировал, утверждал план расширения Москвы, куда можно будет поместить 35 миллионов человек. Думал он о тех миллионах, которые будут тесниться без воды, без воздуха, без элементарных продуктов, если неожиданно грянет беда? Конечно, свой план он утверждал и у президента, а президент в силу своей постоянной занятости, связанной с ручным управлением государством, подмахнул этот ошибочный план, а дальше, хоть трава не расти.

Все равно, в государстве уже сейчас нет порядка, как в престарелом пчелином улье, куда не только ветер, но и дождь частый гость.

От обдираловки граждан не отставали и городские службы. Город был поделен по районам и районные начальники городских коммунальных служб понастроили себе прекрасные двухэтажные особняки, под так называемые жилищные конторы.

Отсюда рассылались по квартирам счета, в которых указывались платежи, и эти платежи постоянно увеличивались и прибавлялись. Была графа и капитального ремонта. Вы платите за будущий капитальный ремонт 12 лет, а потом кантора нанимает строителей и они этот ремонт производят.

Когда я возвращался домой, я увидел в районе 16 этажа строительную люльку и двоих казахов, которые то ли выясняли отношения, то ли успокаивали друг друга. Оба боялись высоты. Вскоре у них повалилось ведро с краской, и краска полилась вниз, окрашивая балконы нижних этажей. Как спустить эту люльку вниз, забыли и оба стали просить помощи.

Жильцы вызвали работников конторы ЖЭКа. Те схватились за голову. Афера сорвалась. 28 миллионов улетучились. Ими была составлена смета на капитальный ремонт на 30 миллионов, сделать ремонт здания запланировали за два миллиона и наняли дешевую рабочую силу - казахов, выделив им эту скромную сумму на весь капитальный ремонт здания. Сам начальник управы тоже был казах. Он купил эту должность лет пять тому за 15 миллионов, а расходы уже давно покрыл в результате махинаций и продажи квартир казахам.

- Что моя будет дэлат, что твоя будэт дэлат? - спросил он у главного инженера Умой Корыто, который тоже купил свою должность теперь уже у него Зелимхана Оглы за 5 миллионов рублей, покинув родную Бердичевскую гавань в прошлом году.

- Як шо? будэмо нанимать других строителей, желательно москвичей, а якщо не знайдемо, я - в Бердичев, нехай хлопци бросают оружие и к москалям на работу. Пусть заработают и финансируют АТО.

У Зелимханова Оглы присутствовали и другие работники. Главный бухгалтер Зульфия Зелимханова, супруга начальника управы, нарисовала еще более радостную картину. Рядовым работниками достаточно один миллион на ремонт здания, а 29 миллионов распределить между трудящимися, которые сидят за компьютерами и набивают шишки на пальцах.

Да хорошая идея не была поддержана представителем строительного треста, который сказал, что зарплату рабочим надо проводить по ведомостям, а в ведомости нельзя указывать, что у них заработок составляет 50 рублей в день. Два миллиона из тридцати это тоже дисбаланс и первая же проверка приведет к нежелательным последствиям.

 

***

И такие последствия не замедлили сказаться. Рабочие из Казахстана, посланцы Назарбаева, переселились в Бердичев, а из Бердичева попали в Москву покорять столицу, отказались подниматься на этой люльке так высоко. Они заявили, что будут копать канаву, осенью начнутся сильные ветры и будут сдувать потрескавшуюся пленку белой краски от бывшего ремонта и прямо в канаву. Неделю- две и здание снова начнет блестеть, как у кота яйца, зачем рисковать жизнью братского казахского народа и закрывать ведомости по два рубля в день.

Тогда заместитель Зелимханова, посланец Бердичева Умой Корыто, сказал:

- Хлопцы, нам надо отправить послание вашему президенту Назарбаеву, воно у меня тутечки, в кармане, возьмите, поезжайте и ждите вызова.

- Ура-а, халды-балды, - обрадовались рабочие, но подумав, сообщили, что нет денег на билеты.

- А вы зайцами, зайцами, товарищи. Ссылайтесь на нас и на Назарбаева, великого сына русского народа и все будет тип-топ.

Вся бригада, все 25 человек как будто обрадовались такому развитию событий и только один самый молодой Оглы прослезился, прятал лицо в воротник, но слезы капали на драные штаны в районе колен и это говорило о его сущности и слабой мужской выдержке.

- В чем дело? - спросил его Умой Корыто так словно тот намеревался вытащить оконную раму из здания, подлежащего ремонту. Он собрал все свое мужество в кулак и ответил на чистом русском языке.

- Жена у меня молодая, она ждет ребенка, а деньга нет ни копья, как я появлюсь и сяду за стол в ожидании, что она меня покормит? Чем? ногу отрежет и сварит суп. Мы думали: Россия наш друг, она щедрая и богатая страна, а у вас одно ворье. Стыдно должно быть, вам Неумытое Корыто.

- А ты травки поешь, - посоветовал Умой Корыто.

- Я тебе одолжу, у меня тут 5 тысяч. Вернешь, когда снова появишься в Москве, чтоб заработать копейку, - сказала Наташа, общественный деятель, представитель от дома, который стали ремонтировать Зелимханов и Умой Крыто на общественные деньги.

- Оглы, мы тебе по 500 рублей каждый пожалуем. Мы из дому больше брать деньга на дорогу, чем ты. Учись, Оглы.

 

10

 

Казахи вернулись в теплые края ни с чем. Не за ту работу ребята взялись. Кто виноват в этом, экология, любовь к халтуре? Ни то ни другое. Просто земной шар не резиновый шар. Ни одна нация в мире, исключая китайцев, не занимается регулированием народонаселения, а начинать ядерную войну все боятся. Она, эта война может выйти из-под контроля. Вот и казахи. Страна бедная, а народу много. И женщины - казашки рожают по пять-шесть детей. А кормить нечем. И путь в Россию единственный путь, потому что как Россию ни долбают, особенно евреи, Россия живет и кормит всех бедных, практически на всем земном шаре в ущерб своим гражданам, которые живут не лучше приезжих казахов. Жалко их, но дом в 16 этажей надо отремонтировать, причем капитально. И ремонтники нашлись. Еще бы. Русские ребята, даже те, кто приехал из Бердичева и часть заработанных денег посылает воякам на Донбасс, что воюют с собственным народом, зарабатывают куда больше казахов. Но и руководству достается. 28 миллионов это немалая сумма. Правда рабочие не знают сметы, куда что и сколько кому положено, поэтому 50-60 тысяч рублей их вполне устраивает, а остальное по барабану. Дело руководства потратить как можно меньше количества рабочих дней на этот ремонт под одиозным названием капитальный, а на деле беглый, срочный, быстрый, немедленный, в недельный срок.

И дело пошло. Фасад был покрашен за два дня. Остальные четыре дня пошло на переустановку батарей по квартирам. Правда, эти батареи совершенно не давали тепла, они годились на летний период в качестве украшения, поскольку неплохо выглядели. О дверях в коридорах совершенно забыли, о плитке в тех же коридорах тоже не вспомнили, вентиляция, мусоропровод и лифт перестали функционировать после капитального ремонта.

Жильцы стали возмущаться, но строители сказали: мы ничего не знаем, обращайтесь к руководству. А руководство просто балдело от сознания, что 28 миллионов можно будет разделить между тремя подразделениями. Солидный куш надо будет отнести тому подразделению, что там, наверху, то ли в московскую мэрию, то ли куда повыше, никто не знает и никогда не узнает.

Второе подразделение, которому положен самый солидный куш, состоит из трех человек - начальника управы Зелимханова, его супруги, как главного бухгалтера и пятилетний дочки, плюс Умой Корыто(дочку придется исключить, несмотря на требование супруги, по малолетству) и Гвоздева, главного прораба строительной организации. Если по шесть миллионов каждому участнику, то десять миллионов в отдел мэрии столицы. Даже президент ничего не сможет переделать, настолько все крепко сработано.

Одна проблема. Акт приемки капитального ремонта должна подписать представитель общественности Наташа. А она нив какую. Да и жильцы стали возмущаться качеством ремонта под названием через пень колоду. Свое возмущение жильцы выразили в письме мэру столицы Собянину, но мэр уже сидел под потолком на специально сработанном кресле и видел только далеко, только стройку метро, дорог, подъездов, закоулков и переулков. Ремонт тоже маячил, но где-то там, далеко, не разберешь. Просьбу трудящихся он не читал, это сделал помощник и передал на исполнение, или на контроль нижестоящему чиновнику. А тот рассвирепел. Беспокоят самого мэра, вот так думократия! Да это развал мэрии. И, рассвирепев, написал хамское письмо в адрес жильцов дома, где должен был быть произведен капитальный ремонт, так как жильцы требовали. Но его хамский ответ заметил другой чиновник более высокого полета - кус, сват, брат, родственник по крови.

- Ты, Сеня Беренбаум, уже послал этот хамский ответ гражданам, дома номер 12? Извинись и срочно, а то доложу мэру, он тебе всыпет по последнее число.

- Лева, брат, спаси! А ответ я переделаю прямо чичас.

Лева взял его за жирны подбородок и подергал.

- Повезло тебе, Сеня.

- Ну, нашего брата здесь много.

И извинительное письмо жильцы получили на следующий день. Невероятная скорость.

Сам он, преисполненный гордости, вернулся домой гораздо раньше положенного времени, прилег на диван и почувствовал, что мерзнут когти. С чего бы это? Работники жэка проявляют слабость. И он в одних трусах поднялся, чтобы ощупать аккумулятор, то бишь батарею, а батарея оказалась холодной, практически ледяной.

'Гм, жильцы дома на юге столицы, должно быть правы. Зимой у них хвосты отморозит, зря я их так раскурочил. Надо извиниться еще раз. Завтра же исправлюсь. Ленин же исправлял свои ошибки. К примеру, сегодня расстрелял тышшу человек, а завтра уже сто тысяч'.

И на следующий день он послал извинительное письмо вдогонку за первым. Но жильцы заподозрили неладное и еще больше, еще теснее организовались. Вот беда-то. Что-то будет. Так не бывает, чтобы отцы города дважды извинялись.

Коммунисты к жалобам трудящихся относились иначе. Они держали этот вопрос на контроле. В городах и областях были целые отделы по разбору анонимок и открытых жалоб трудящихся. Обычно если ты жаловался на произвол своего начальника, то эта жалоба поступала тому, на кого жаловались. В очень редких случаях кто-то выходи на разборку жалобы и при этом, жалобщик всегда оказывался виноватым, редко исправлялся и продолжал работать в том же коллективе.

Единственная польза от такого вида жалоб состояла в том, что чиновник, на кого жаловались, становился раздетым перед своими товарищами и вышестоящими чиновниками. Экая сволочь, этот Петр Петрович, думал начальник, после прочтения кляузы на Петра Петровича, но еще не время его рубить. Пусть полежит эта кляуза годика два, а там и до него доберемся. И убирал кляузу в специальный сейф.

Хуже всего было тому, кто жаловался. Обычно начальник, на которого поступила эта жалоба улаживал отношения с представителем райкома партии, потом подобно охотнику, подстерегавшему зайца, выжидал удобного случая и ловил жалобщика и уж не давал спуску, не прощал, не проявлял великодушия. Обычно крепостной крестьянин терпел всю свою жизнь, умоляя своего божка Ильича оградить хотя бы детей от преследователя. Хороший, бдительный помещик в лице председателя колхоза, был тот, на кого не поступало ни одной жалобы. Табу на жалобу обычно передавалось из поколения в поколение, и бесправные крестьяне придерживались негласной заповеди: никаких жалоб не пиши, трудись с утра до ночи и по колоску прячь за пазуху, чтоб зимой не помереть с голоду.

На плодородных почвах, где урожаи были выше крыши, крепостные крестьяне давили на своего председателя своей слабостью, очевидной немощью при уборке урожая и тогда их стали ценить и даже уважать, просить, а то и умолять выйти на жатву, если температура тела было выше 38 градусов.

Партия посылала рабочий класс, студентов и школьников убирать урожай, который потом хранился под открытым небом и даже птицы не могли его одолеть. А чтоб не того...коммунизм не трещал по всем швам, закупали хлеб у загнивающих капиталистов, рассчитываясь золотыми слитками.

Этот круговорот помогал выживать, не вводить карточки на хлеб, иначе...кто будет славить вождей на голодный желудок, да аплодировать до исступления здравствующему вождю, отцу и учителю.

 

 

Лина

 

1

 

Лина, единственная дочка в семье, вела скромный образ жизни, редко думала о жених, зная, что женихам нужно, чего они добиваются, а получив желаемое, сбегают, исчезают, а у тебе животик начинает увеличиваться, не смотря на диету, которую ты соблюдаешь, дабы не возникало вопросов у матери, прежде всего матери типа, Лина, что с тобой происходит. Этих и иже подобных сцен возникало у соседей, да и подруги рассказывали на девичьих сходках.

Сначала Лина не обращала внимание, а потом стала прислушиваться, уверовала, а уверовав, держалась правила: избегать поступков, которые могли бы привести к подобной ситуации.

Так продолжался год. А год в 17 лет так много значит. Вот пойти на танцульки не грешно, не опасно, да и среди кавалеров, можно избрать того, от взгляда которого щеки становятся горячими.

Первый же поход на танцульки дал колоссальный результат. Сразу же три бойфренда назначили ей свидание, враждебно посматривая друг на друга, но она сумела так себя повести, что между соперниками ни одной драки не завязалось.

- Ребята вы мне все три нравитесь. Скоро наступит такое время, когда у одного мужа будет три жены, ну а женщины тоже не захотят отставать от мужчин, и тоже будут иметь до трех мужчин. Тогда все втроем на мне женитесь. Как же тогда вы сможете ревновать.

- Я обоих зарежу...их мать дебилы, бл..., - произнес один дебил, который рвался к груди Лены и обещал целовать ее грудь от темноты до рассвета.

- По обстановке, по обстановке, посмотрим, как другие мужики будут вести себя в такой ситувации, - вставил фразу умную, как ему казалось фразу долговязый Гриша, пытаясь подержать Лину за руку.

- Я согласен на любую ситувацию, лишь бы Линочка лежала на спинке, на мягкой кровати, а я пытался бы ее топтать, а она бы хохотала до упаду и горовила ишшо, да ишшо.

- Ну, вот хорошо, а теперь давайте коллективный танец, только чур, не затевать драку, как деревенские парни.

- Я в городе прожил три месяца, значит я городской и никакой не деревенский, - сказал Гриша, гордо задрав голову.

Танец получился хороший. Лина награждала каждого улыбкой и даже приближалась к кавалеру так близко, что иногда ее фигура касалась фигуры кавалера под восторг и зависть дружной компании уже готовой примириться к коллективному браку, как это было когда-то у вождя народов короткоствольного божка Ленина.

Все шло хорошо. Но вдруг Лина заметила, что в танцевальном зале народу поубавилось, а когда глянула на часы, обомлела. Стрелки показывали без десяти двенадцать. Что было делать? Сказать, что

пора уходить? Все три кавалера бросились бы ее провожать до самого дома. Нет, надо это обыграть по -другому.

- Ребята я отлучусь, - сказал она. - Мне по личному делу.

- А, писать захотела, смотри, штаны не об мочи, - сказал один кавалер. Лина покраснела, но ничего не сказала. Она выскочила в раздевалку и набросила пальто на плечи.

Дальше была улица, свежий воздух и много машин вокруг. Она постояла, поворачивая голову то влево, то вправо. Вдруг машина остановилась прямо у ее ног.

- Куда? - раздался мужской голос через едва приоткрытую дверь с затемненным стеклом. - Садитесь. Тариф у меня самый скромный. Можно на заднее сиденье, можно рядом с водителем.

Лина предпочла сесть на заднее сиденье и машина тут же тронулась с места. В машине был какой-то нехороший запах, то ли от пота, то ли от свежей крови, то ли от раздавленных тараканов. Все стекла были затемнены, но если прислонить глаза к стеклу, можно было разглядеть дорогу. Из городка выехали быстро, но не в ту сторону.

- Мы не туда едем, в чем дело?

- Туда, туда, не переживай кисочка. Просто мне надо заскочить домой, взять ключи от машины. Забыл сделать это утром. Вот возьми, закури, кисочка.

В это время раздался щелчок. Это была блокировка дверей и тут же раздалась современная музыка. Ори, сколько хочешь, никто тебя не услышит.

- Остановите, я того, присяду.

- Обойдешься, кисочка. А если невтерпёж, пустив штаны, так уж и быть. Я человек простой и мокрая подружка сойдет. Главное сунуть да поглубже, чтоб получить кайф.

В это время машина свернула на проселочную дорогу и они вскоре очутились в лесу.

- Ну вот приехали. Выходи, давай. Ты только не трусь. Получишь...сама знаешь. У меня до колен. Бабы воют от удовольствия.

- Никуда я не пойду, не из тех...

- Э, ты касатка не понимаешь, в чьих руках ты чичас находишьси.

Водитель открыл заднюю дверь, схватил пассажирку за волосы и потянул на себя. Лина повисла на собственных волосах, стала размахивать руками, но руки очутились на руке бандита, крепко обхватив его кисть и вздохнув от прекращения боли.

- Ну, вот так, становись на ножки. Отойдем немного в сторону, найдем местечко для сугрева.

- Я - больна. У меня месячные.

- Салфеткой подотрись. Есть салфетка?

- Найду, - сказала Лина вспомнив, что в дамской сумочке у нее пилка для ногтей.

- Ну, дык доставай.

- Мне надо лечь.

- Го-го-го. И я лягу. Приспущу штаны и лягу прямо на тебя. Будешь готова када, возьмись за шланг, чтоб начать музыку.

Лина улеглась, как положена и стала доставать салфетку из дамской сумочки, нов место салфетки в ее ладошке очутилась пилка для заточки ногтей. Пришлось взяться за шланг одной рукой, а другой со всей силой вогнать пилку в шарики и несколько раз повернуть. Любовник заревел, как недорезанная свинья и свалился рядом. Лина обрадовалась и попыталась встать, но он схватил ее за руку и сломал кисть, а потом начал душить. От удушья Лина стала дрыгать ножками, а потом утихла. Убийца бросил ее в болото, сел за руль, и отправился в больницу.

 

2

 

Варвара Петровна не ложилась спать в эту ночь. До десяти вечера она спокойно занималась своими делами: протирала пол на кухне после того, как вымыла тарелки, вилки и ложки, и даже редко посматривала на часы, а после десяти сам Павел Петрович вышел из спальни и стал спрашивать, почему Линочки нет, что за оказия такая, и пытался обвинить супругу в плохом воспитании дочери. Вот, дескать, как только минуло 18 дочь загуляла, а что будет дальше, один бог знает. И все это благодаря воспитанию, вернее отсутствию всякого воспитания.

- Вот тебе и система. Ты всегда утверждала: девочка уже взрослая, пусть делает, что хочет.

Варвара Петровна и слушала упреки продолжала яростно сметать крошки со стола, а потом вдруг, с тряпкой в руках, кинулась в прихожую и открыла входную дверь.

- Показалось. Будто шаги услышала, а...никого нет. Уже половина одиннадцатого, ах ты, Боже ж ты мой. Куда дите подевалось?

Павел Петрович не стал накалять обстановку, он и сам дернул плечами, почувствовав, как холодок пробежал по спине. Он извлек мобильник со спичечный коробок и стал набирать номер телефона дочери. Звонки прошли, никто не поднимала трубку, а потом и вовсе заглохли.

- Здесь что-то не то , - сказал он себе так, чтоб Варя не услышала.

- Что не то, что не то, говори ради Бога. У меня уже сердце стало дрожать. Я боюсь, - произнесла она трагическим голосом, не вытирая слез и упала на кушетку, тат же на кухне.

- Надо звонить в милицию, - сказал отец тревожно и тут же стал набирать номер. В милиции ответили, но сказали, что надо подождать хотя бы трое суток, а потом явиться с заявлением, подробно описать, где, куда, зачем ушла, есть ли у нее враги и особенно молодой человек. Если молодой человек, то надо прибавить еще денька три, оно дело молодое, пока не насытятся друг другом, совершенно забывают об отце, о матери. И дежурный майор Гвоздь повесил рубку.

В половине двенадцатого отец уже был в военной форме со всеми орденами на кителе. Китель хоть и был старого образца, но медали на нем сверкали, и Павел Петрович выглядел бравым воякой чине полковника, которого десять лет тому с почетом отправили на пенсию.

Варвара Петровна, глядя на муже сквозь слезы, всегда любовалась и, главное, думала, что он наведет порядок в этом отделение и приведет дочь домой. Но муж вернулся ни с чем, расстроенный, замкнуты и долго не хотел разговаривать с женой.

Варвара Петровна и без того знала, что дела плохие и отвернулась к стенке, но вскоре стала громко рыдать. Тогда Павел Петрович присел рядом, положил руку на плечо и сказал:

- Успокойся. Еще ничего неизвестно. Я расстроен, как меня приняли в отделение милиции. Им этот случай совсем не нужен. И заявление о пропаже дочери они у меня не приняли. Принять заявление о пропаже человека это значит завтра уже надо что-то делать, надо работать. А пока заявления нет и дела нет. Вот, в чем дело. Либо на лапу надо давать. Сколько мы можем?

- Две тышши найду. Хватит им, оглоедам.

-Две - мало. Надо двадцать.

Мать не заснула всю ночь ни на один глаз, а 9 утра они оба уже были в милиции...с мешочком во внутреннем кармане пиджака, в котором было спрятано двадцать тысяч рублей.

Дежурный по отделению уже был другой. Щуплый, длинный, все время показывал зубы, даже тогда, когда тихонько выпускал пар из штанов. Офицеры и рядовые бегали туда сюда по той причине что делать нечего, а надо же что-то делать. Если с третьего этажа спустится начальник отделения дебил Письковзяткин и увидит, что кто-то сидит без дела и расчесывает мот ню, в сыпет по последнее число.

Дежурный Раздави Корыто сидел в большом кресле за большой перегородкой, раздвинув ноги и поглядывал, то налево, то направо. А для посетителей ничего не было предусмотрено. Они могли только стоять, изображая мучительное состояние на лице.

- Эй вы, как вас там? А, все равно. Чего вы стоите? Кто разрешил? Что вам нужно. Горовите быстрей, а то я чичас уйду на инструктаж ...б его мать.

- У нас дочь...

- Я знаю, она пропала, не ночевала дома. А чо волноваться. От трахают и выпустят. Она будет лететь домой, аки пташка - легкая, довольная, радостная. Прибежит, расцелует кожного, и ляжет спать, не жравши.

- Парень, подойди поближе, у меня секрет, - сказал Павел Петрович, выпячивая грудь, чтобы засветились наградные звезды.

- Гм, плутковник, а зоветь, шоб шепнуть на ухо. Гм, вот так дела. Сколько у тебя баксов в кармане?

- Двадцать тышш рупь...

- Э, это копейки. За копейки хошь меня купить, но я не продаюсь...так дешево. Приходи сегодня после трех, али завтрова до обеда, погутарим.

- Начальник у себя? как его величают?

- Письковзятко. Четвертый этаж, налево, - ответил дежурный офицер и тут же испарился.

В отделение милиции лифта не оказалось и полковнику с трудом удалось добраться до четвертого этажа по длинным, как ему показалось, лестницам. Но кабинет начальника оказался закрытым. Письковзятко ушел по своим делам, а точнее, был приглашен на заседание замоскворецкой бандитской группировки, как представитель властных структур, где речь шла о наступление власти на бандитские группировки вообще. За посещение и краткую информацию ему выдали 15 тысяч долларов и отпустили.

А Варвара Петровна вместе с мужем направились домой. По пути Варвара зашла в маленькую деревянную церквушку и поставила свечу за упокой души своих родственников, но при этом не переставала думать о судьбе дочери. Она все время уверяла себя в том, что с ее Леночкой ничего не должно случиться, она еще невинный ребенок, а таких сам Бог бережет.                                                                Она поплелась за мужем, который шел медленным шагом, согнув спину  и немного голову и думал об одном и том же. Что могло случиться, почему ее столько времени нет, а по поводу загула, он отгонял эти мысли                                                    от себя, поскольку такого просто не может быть. Милицию надо взбудоражить, может пойти к военкому попросить помощи. Хотя военком - слабая помощь. А, председатель исполкома, то бишь мэр. Отнесу ему бутылку коньяка и пожалуюсь.

 

***

Мэр Щелково оказался на месте, внимательно выслушал просителя и снял рубку.

-Ты что Писька- взятка, ты знаешь, что такое писька, а? А почему твои сотрудники не берут заявление о пропажи дочери нашего уважаемого ветеринара, плутковника Язова? Да я чичас свяжусь с министром МВД Колольчиком , он тебе яйца оторвет и в рот засунет. Короче, он тебе сейчас придет с заявлением, а согласно заявлению я жду действий. Выведи своих негодяев, пусть ищут у каждого куста труп девочки.

От слова 'труп' отец вздрогнул и поперхнулся. Мэр Отщепенцев начал ковыряться в зубах, заглядывал в бумаги и снова переводил взгляд на посетителя, оценивая его возможности. Но перед ним сидел старичок, хоть и в форме полковника, при медалях, с вдавленными глубоко глазами несколько потухшими глазами и чрезвычайно плоскими карманами и чем дольше он сидел, тем все больше терял к себе интерес.

- Ну, вот что. Каждая минута дорога. Ко мне должны подойти аглицкие сенаторы, надо подготовить речь, да и у тебя полковник дел не приворот, должно быть, так что, знацца, ты иди с богом, а исчезновение твоей твой дочери правоохранительные органы возьмут на контроль, вот увидишь, слово мэра Парижа, то бишь Щелкоперово.

 

3

 

Едва посетитель- проситель закрыл за собой дверь мэрии, глотнул свежего воздуха в легкие, которые едва справлялись с обменом этого воздуха и озаренный надеждой, что вопрос как-то разрешится, как в дверь мэра Отщепенцева ворвался начальник отделения милиции Письковзятко с небольшой, но увесистой сумкой синего цвета в руках.

- Тута балык, икра красная, черная, синяя и зеленая и всякая друга вкуснотишша, прошу любить и жаловать.

- Хорошо, хвалю. Только еще в карма загляни. Он у тебя так оттопыривает, за километр видно.

- Ах, да, совсем забыл. Двадцать тышш долларов, больше не вышла, Сеня, извини. Этот жлоб, у которого дочь пропала не подбросил ничего, я прямо расстроился. А коль не подбросил, пусть сам ищет годика три...свое распутное чадо.

- Ладно, давай тяпнем, - предложил мэр. - Но помни в следующий раз компастируешь. Мне мэру столицы Лужману 50 тысяч нужно отвезти, уже время поджимает. Ты там, в ближайшие дни смог мне еще тридцатку подбросить? Есть у тебя дело, которое можно было бы так повернуть, чтоб заработать эти тридцать тысяч.

- Есть одно, даже два, но как поступиться, вернее намекнуть? тем более, что семья бедная. Старуха мать и ее единственный сын подозревается в убийстве.

- О, хороший задел, - произнес мэр и сплюнул на ковер. - А ты жми. Грози пятнажкой, а то и двадцаткой.

- Ну, на пятнадцать лет он не тянет. А потом, какой толк?

- Пусть квартиру продают. Сколько там комнат?

- Кажется три, трехкомнатная, хорошо оборудованная.

- А ты там был?

- Не приходилось.

- Так посети, побеседуй по душам и хозяйка станет мягче, податливее, вот увидишь. Ты, братец, думай головой, а не тем местом, на котором сидишь. Не мне, мэру, тебя учить, у меня другие задачи. Я должен произносить речи перед этими дебилами, улыбаться, производить впечатление, создавать видимость, что о них забочусь.

- Согласен. Давай за это выпьем.

Это уже был третий стакан. Два великих человека уже согрелись, уже в их мозгах начиналась октябрьская революция и мэр поднялся во весь рост первым.

- За Поппо-по, короче за попу, шоб эта попа прочно сидела в кресле, а Ленин покорно лежал в Музолее, а мы процветали и никада не отцветали.

Вдруг с той стороны двери, кто-то начал скрестись как кошка, когда ей надо в туалет. Отщепенцев бросился к двери.

- Клава, Клавушка, ты? Ну, вовремя, черт возьми. Прими стакан и раздевайся.

- А этот жлоб? Слюнки глотать будет? Давай я сбегаю за Женей, она - гром баба.

- У тебя затвердел? - поинтересовался мэр у Письковзятко.

- Мертв, - туды его мать.

- Тогда мни.

Но тут вернулись две кобылки. Женя, порясая телесами и улыбнулась, показывая металлические вперемежку с золотыми зубами и произнесла:

- Гы... кто из вас - мой?

- Вон тот хмырь, - сказала Клава, снимая с себя одежду.

- Ну, чаво, сымай ремень! Э, дык он у тебя мертв. Давай оживлять, ежели не удастся, откушу и выплюну в мусорный бак.

Письковзятко вспомнил, что у него в кармане заряженный пистолет Макарова и страха как ни бывало.

- Пристрелю!

-Мине? Да я тебя разоружу!

- Как?

- Прием самбо.

- Попробуй.

Но едва начальник полиции произнес эти слова, как очутился на полу, а дама сверху, уже обрабатывала сосиску до тех пор, пока она не ожила. А дальше пошло, как это обычно бывает в таких случаях.

 

4

Так как прошло уже две недели, а воз и поныне там, Павел Петрович решил обратиться к президенту с просьбой о помощи в письменной форме. Он обдумывал каждый абзац, каждую строчку, чтоб просьба не навредила тому, что он затеял и в конце показал супруге свой труд. Варвара прочитала все внимательно и гордилась, что ее муж такой умный и рассудительный человек, и с ним выберешься из любой ситуации.

- Мне просто нечего добавить. К тому же я далека по уму от тебя, моя прелесть. Только сходи на почту, пошли с ответом, оплати этот ответ. Да, конечно, ты права, я как-то не подумал об этом. На почте было мало народу и время с оформлением письма, не заняло много времени.

Павлу Петровичу понравилось, что так просто, так легко, без единого вопроса, почтальон оформила письмо и взяла небольшую сумму за присылку ответом том, что письмо получено и отдано на рассмотрение.

- Как долго будет идти письмо? - спросил Павел Петрович, - неделю, две?

- Да что вы? Завтра к вечеру оно уже будет на месте. Красная Площадь от нас недалеко, пешком можно добраться. А об ответе, что оно получено мы вас известим.

- Я весьма и весьма доволен, спасибо, одним словом.

Он вернулся домой, с сияющей улыбкой на лице. Варвара Петровна обрадовалась и спросила:

- Что-нибудь новенькое есть?

- Письмо приняли на почте без каких-либо вопросов и замечаний. Я смотрю, что современная молодежь тоже может хорошо работать. Девушка вежливая и грамотная. Так и надо каждому москвичу трудиться. Жаль, что столичная молодежь не всегда может найти работу в родном городе. Бизнесмены стараются нанимать иногородних, бесправных, молчаливых, которые трудятся за копейки и не задают никаких вопросов. На всех мало оплачиваемых точках трудятся казахи, узбеки, да наши братья украинцы, а потом замыкают эту когорту жители московской области. Мэр столицы - слабый мэр, но хороший строитель. Должности в Москве продаются. Их в основном скупают южане.

- Паша, меня это не интересует. Я должна знать, когда Лина появится. Что а почте сказали, когда ты отдавал письмо?

- Сказали ждать два-три дня.

 

 

 

***

 

В большом государстве, таком как Россия, где никогда не было настоящего порядка, коммунисты держали огромные отделы, а то и целое ведомство по разборке жалоб, предложений и конечно же доносов.

Донос поощрял Ленин, он его узаконил и расширил во всем государстве до невероятных размеров. Если, скажем, баней заведовали два человека, то один из них обязательно был доносчиком.

Работая в коллективе свыше двадцати лет при одних и тех сотрудниках, я сросся с каждым, как с собственным ребенком. Я знал, что среди этих милых дам и рыцарей высокого класса есть доносчик, который следит за каждым моим шагом, но не знал, кто. Возможно это был самый близкий мне человек, возможно это была дама, которой удалось затащить меня в постель, возможно это был один из моих замов.

Новые властные структуры попытались отказаться от такого метода и, возможно, только в своем кругу следили друг за другом.

Как это ни странно, метод доверия ко всем и каждому, не принес ничего хорошего огромному числу трудящихся, которые по-прежнему жили ленинской идеологией...воровали, обижали друг друга, склочничали, преследовали, особенно сильный слабого и даже убивали и не получали никакого наказания. Общество рабов требовало жесткого контроля, а контроля не было.

Главе русского государства ежедневно поступали сотни тысяч писем. Можно было всю президентскую администрацию завалить письмами от пола до потолка. Даже десять президентов не сумели бы прочитать эти письма за весь день, не то, что принять по ним какие-то решения. И президент возложил этот груз на своего помощника Песочка.

В течение ряда лет Песочек стал как бы тенью президента, он выступал от его имени, давал оценку международным событиям, а это позволяло ему высоко нести голову, иногда даже не причесаться, не сбрить пейсы и не оплатить штраф американцам за антиобщественное поведение своей дочери. Взвалив очередной тяжелый груз на свою умную еврейскую голову. Он схватился за эту голову и сказал на языке идиш, что делать?

Ответ на вопрос, что делать с этими письмами - жалобами он нашел уже вечером в постели своей очередной любовницы Беренбаум. Она понесла, а думать, что она может заставить его жениться на ней - бессмысленно, он уже женат, у него семья, а евреи не разводятся так легко и быстро, как русские.

- Что делать, что делать? - спросила она себя, сидя на кровати голенькая, прикрыв колени одеялом.

Песочку понравился этот вопрос и он повторил его точь-в-точь за Белой.

- Ты - чего? - спросила Бела.

- А ты чего - задал тот же вопрос любовник и вскочил с кровати. - А, нашел, я нашел. Все сжигать, дотла, все письма, все жалобы сжигать, все книги, все журналы...упаковывать в мешки и отправлять в крематорий, туда, где сжигают трупы. Как же я раньше не догадался? И президент будет благодарен, и мне хорошо.

Сказав это, Песочек даже не посетив ванную, не воспользовался полотенцем, которое подавали после каждого любовного сеанса и на опрос Белы: ты куда, в который раз солгал: я вернусь, надел костюм и выскочил во двор, где его ждал новенький Мерседес.

***

 

Жалоба полковника Золотарева пришла в администрацию президента, в тот самый момент, когда две сотрудницы в новеньких халатах и рукавичках, собирались завязать тридцатый мешок, наполненный сердцами, слезами и даже воплями, а также слабыми надеждами граждан великой страны. Мешки тут же погрузят в пикап и отвезут в один из крематориев.

- Вот еще почта...письма, книги, журналы, диссертации, научные труды выдающихся ученых, - сказала почтальон и вывалила ценный груз из почтовой сумки.

- Я надеюсь, это последняя посылка. В последний мешок, он еще не утрамбован. Утрамбуй, Авдотья и перевяжи шпагатом, - дала команду сотрудница, которая отправляла жалобы трудящихся на тот свет.

До погрузки мешков в пикап оставалось три минуты. Как раз в это время заскочил великий, мудрый помощник Песочек, осмотрев помещение и обнюхав его, подошел к мешкам и дважды чихнул государственным чихом.

- Как вы думаете, апппчхи-и-и, се государственные чихи окропили мешки. - Как вы думаете, из Израиля, есть хоть один клочок бунашки. Наш президент дружит с Нетаньяху, они - не разлей вода. Бывает ссорятся, но тут же обнимаются и целуются. Ну- кось, этот мешок развяжите и содержимое на пол. Я просмотрю.

Тут водитель пикапа вошел и стал выказывать недовольство. У него еще десять заданий от Иванова, Петрова, Кацо-Муцо, Шлихбаха, Махбаха. Кому тещу доставить, кому подружку отвезти на аэродром, прошу не задерживать.

- Гражданин начальник, ну-кось, подойди. Ты видишь, кто перед тобой? А перед тобой сам Песок, что преподаст тебе урок - тпрррр, - поднял ногу Песочек и произвел автоматную очередь. - Понюхай. А этим жлобам, исключая Кацо-Муцо, передай: сам Песочек не велел. У меня тут с Израилем разборки. Хотя есть и такой вариант и даже много вариантов. Завяжите мешок, а тебе разрешаю выбросить эти мешки на городскую мусорную свалку, если уж так торопишься.

Водитель обрадовался и сам помог загрузить мешки с письмами трудящихся в машину.

5

Спустя неделю после того, как муж отправил письмо президенту Варвара Петровна с паспортом в рука робко побрела на почту узнать, в чем же дело, пришел ли ответ, оплаченный заранее о том, что жалоба получена от ветерана и будет рассмотрена, о чем он узнает в течение трех дней.

В этот день работала другая почтальон, женщина лет сорока, кое-как накрашенная, кое-как причесанная. Волосы давно не стрижены, местами сбитые как у овцы - помесь седых, с рыжими. Она на всех посетителей смотрела враждебно, покрикивала, как на шкодливых малышей в детском саду, как-то принижено оскорбительно и безразлично отвечала на вопросы и никто ей не возражал. Проситель не испытывал желание задавать еще какие-то дополнительные вопросы и предпочитал уходить.

- Ну что тебе, бабулька? Говори быстрее, зачем пришла, какая лихая тебя сюда привела, видишь, сколько народу за твоей спиной. Письма? не получали, почты еще не было. Следующий!

- Да ты не гони лошадей, а сперва выслушай, что от тебя человек хочет, али муж отказался тебя облагородить этой ночью.

- Ну что, что, давай, не тяни резину. Ты на голову не жалуешься?

- Мы посылали письмо в администрацию резидента. С ответом, ответ оплатили, честно, по закону. Должен был прийти ответ о получении петиции от нашей коллективной семьи. А пока его не было, в чем дело? Посмотри там, поройся в бумажках, все равно они у тебя пылятся без движения.

- Так бы сразу сказала. Это не у нас, это за углом, обойти здание и там потайной вход, дверь на себя рви и входи. Следующий!

Варвара обошла здание, дернула за ручку, дверь открылась, два почтальона сидели и курили.

- Когда посылали письмо?

- Две недели тому.

- И не получили ответ?

- Нет. Может, того, президент заболел, бедненький, лежит у больнице и некому чаю принести. Ежели это так, скажите адрес, я потрачу свою пенсию и принесу ему попить. Заодно и решим мою проблему.

- И какая у вас проблема?

- Дочь ушла на танцульки и не вернулась, уже второй месяц. Убили, должно быть ребенка, - скала Клавдия Петровна, обливаясь слезами.

- В конце нашего городка надо повернуть направо, в лесок, походите там вдвоем с мужем, поищите, а вдруг. Там часто случаются всякие казусы. И милиция знает, но делать ничего не хочет. Если ее убили, то она там. Наши бандиты только там прячут свои жертвы и даже не хоронят. Идите, не теряйте время. Либо..., через час заходите к нам, мы с вами пойдем вмести на поиски. Хорошо бы привлечь работников местной газеты под названием 'Один шаг вперед - десять шагов назад'. Давайте, шевелитесь. Что толку лить слезы и ничего не делать?

- Спасибо за помощь, - сказала Варвара Петровна и повернулась с намерением выйти на улицу.

-Через час приходи. Мы с тобой пойдем в редакцию газеты Десять шагов назад. Они нас хорошо встретят, увидишь, ибо они сами на волоске держатся. Бандит Калмыков давно на них зуб точит. Может он и убил вашего ребенка, кто знает.

Варвара Петровна стала задыхаться от бега в сторону дома. Надо было сообщить мужу эту новость. Старое сердце, как старый мотор работало с перебоями, но она знала что делать. Надо было постоять у дерева, глубоко дышать и думать о чем-то приятном хотя бы пять минут.

Она так и сделала и сердце ответило ей благодарностью и позволило вернуться домой в ускоренном темпе.

- Паша, я принесла новости, много новостей. Собирайся, давай, по пути все расскажу подробно. Пока ты собираешься, я сбегаю по своей надобности.

 

***

Работница почты Анна Федоровна оказалась депутатом местного совета, всегда проявляла активность. Ее не любил сам Отщепенцев и начальник отделения милиции Письковзятко, но что-то сделать с ей не решались: баба оказалась крепким орешком, ей нечего было терять и весь городок под названием Ленинский тупик, хорошо ее знал и поддерживал.

Едва делегация в составе трех человек появилась в редакции, как главный редактор Звонарев встала, пожал всем руку и усадил в кресла и тут же спросил:

- Ну, что, Анна Федоровна, какие проблемы? Я вижу, это обиженные властью люди ждут справедливости. Время такое, куда не кинься - одна грязь, одна сволочь. Это время надо пережить. Все придет в норму, все восстановится.

- В этой семье дочь пропала, уже второй месяц нет ее, домой не вернулась. Ушла на танцы и не вернулась. Сейчас мы пойдем в лесок Лисьей горки, поищем. Не хотите с нами Василий Иванович.

- Пойду, чего же, почему бы нет, - сказал Василий Иванович, вставая с места.

В лесу, за небольшим бугорком, в углублении, заполненным водой лежал труп Лины, прикрытый прошлогодними ветками.

Варвара Петровна сразу обомлела. Она, не помня себя, бросилась в болото, чтобы приподнять труп дочери, расцеловать ее и оживить. Но что было дальше, на не помнила. А дальше было следующее. Милицейская машина вездеход, оборудованная сигнальными приборами, появилась прямо у того места, где лежала Лина, остановилась и бфстро четыре парня окружили со всех сторон.

- Не подходить! Сейчас приедет скорая для просмотра и даст заключение. Мы ищем труп с самого утра. Письковзятко, приглаживая пейсы, с двумя пистолетами у левого и правого бока, косо посматривал на главного редактора местной газеты, нервничал, не знал, к чему бы прицепиться.

- Что ж так поздно-то? Полтора месяца прошло, а вы только сегодня...выследил, небось и присвоил, но в завтрашней передовице все равно появится действительный материал.

- Послусай, не надо играть с огнем, писака.

- Я не боюсь тебя.

Тут загремела 'скорая'. Выскочили два работника, подняли труп и увезли на экспертизу. Письковзятко облегченно вздохнул.Он тут же позвонил Первому в областной отдел.

- Это говорит второй. После длительных поисков обнаружен труп Лины Цветковой, пропавший полторы недели назад. Она была задушена мафией из соседнего городка Ленино. После выдачи акта медицинского осмотра, родители получат сертификат и смогу захоронить убитую. Прошу отметить это, как достижение в розыскных мероприятиях Начальник УВД Щербинки полковник Письковзятко. Шалом.

 

***

Звонарев взял Цветкова под руку.

- Пойдем. Я попытаюсь найти клубок и распутать этот клубок. Тут одни взяточники и евреи. Они срослись, и говорить с ними бесполезно. Зайдешь ко мне денька через три.

Но встретиться через три дня не удалось. Главный редактор был убит выстрелом в голову на следующий день у своего дома рано утром, когда вышел из подъезда и направлялся к себе на работу.

Павел Петрович понял, что лучше молчать. Молчание - золото. Если хочешь жить молчи. Можно поплакаться, но в тряпочку, по поводу рухнувшего коммунизма. Хлеба не хватало, штаны надо было относить три срока, но порядок был. Можно было прогуляться по вечерним улицам, никто не приставал, не убивал, все были одинаково бедные, нищие с Лениным в груди и даже в постели. Что нужно рабскому государству? Покой и икона вождя.

 

Налоговая

1

Чтобы государство было богатым, могло строить школы, больницы, дороги, содержать армию кормить учителей, пенсионеров, матерей - одиночек, нужно каждому гражданину платить налоги от всех видов заработка, от доходов, куда входит даже колодец у дома, выкопанный хозяином земельного участка и выложенный камнем твердой породы. Это можно было сказать и так: с миру по нитке, нищему рубаха. В эпоху тотального воровства налоговая служба не могла остаться в стороне от прелести воровства, которое требовало одного, а именно - сообразительности. С этой сообразительностью хорошо справлялись евреи. Хороший начальник налоговой подбирал и расставлял кадры так, чтоб воровская шайка работала как часы. Налоговая имела много палаток и других учреждений, которые не платили налогов вообще. Они-то платили, но не в казну, а относили начальникам отделов налоговой, а более крупные тузы, чьи суммы тянули на миллион и больше, относил в конвертах прямо в кабинет налоговой.

В Юго-западном административном округе начальником налоговой был некий Копатько, который в течение трех лет построил три особняка в Подмосковье, причем оформил стройку не на себя, а на тещу и на двоюродную сестру.

По истечению трех лет он принес лапорт о прекращение трудовой деятельности и исчез. Умный был мужик и классический вор.

Незадолго до своего ухода он взял на работу двоюродного племянника тещи Розалии Недоростка Геннадия, скромного молодого человека, внешне довольно скромного, немного налегавшего на правую ногу, который все время косил глазами и произносил одну и ту же фразу в любой ситуации: пусть будет так.

Копатько наградил его мало заметной, но чрезвычайно выгодной должностью- принимать пакеты пятитысячными банкнотами, которые скромно назывались благодарностями. В каждой такой упаковке было обычно 500 тысяч рублей. Если таких упаковок было много, то Гена получал одну и приносил ее домой.

Родители усекли, что мальчик, не просто мальчик, а золотой мальчик решили женить его...на женщине, на девушке, которую он сам выберет.

- Но, сынок, мой золотой сынок, надобно бы прежде всего купить фатиру, оформив ее на бабушку, чтобы когда-нибудь не взяли тебя за яйца. Ить повесить могу, отобрав фатиру.

- Папуль, мой пузотрончик, да я гостиницу могу выкупить целиком. У мене уж 150 мульонов рупь.

- Тс... - приложил отец пальчик к губам. - Никому не рассказывай. Боже упаси. И даже матери. Бабы болтливы, учти.

- Дык я уже выложил матушке. Она разразилась благодарностью, папа.

-Ай, я-яй! какая оказия, что теперича бум делать, ась. Пойди, сажи: похвастался, извини, дескать.

Гена собрался было с извинениями, но когда вошел в покои матери, раздумал. Наоборот стал хвастаться, что собирается жениться.

- Мам, а мам, я, когда был у гостях, у бабушки, я привез ей огромный букет цветов, пять бутылок шампанского, два батона хлеба и три головки чеснока, торт и пять банок черной икры. И там была...гостья...Наташа, красивая, у меня глаза за веки спрятались. А пахнет от не всякими скандинавскими духами, я даже расчихался. И тогда я решил, если когда женюсь, то только на Наташе. Я шепнул бабушке на ушко, а бабушка шепнула Наташке на ухо и еще дополнительно шепнула, какой я перспективный жених и Наташка сразу изменилась в лице. Уже к следующему тосту я держал ее руку в своей руке и перебирал ее пухлые пальчики. Когда бабушка ушла в тувалет пописать, я схватил Наташу и впился ей в губы. Ах, ох, произнесла она. У меня по всему телу разнеслись флюиды и застряли в потайном месте. Только не говорите про потайное место бабушке, поскольку это секрет и этот секрет касается только меня и только тебя, простите вас, мой пупсик. Мне так понравилось слово пупсик, что я склонил голову на ее пышную грудь и заплакал от радости.

- Гм, я только рада, что так случилось. Это весть такая, такая весточка, над которой следует задуматься, но прежде, сыночек, надо выяснить кое какие вопросы, а именно: была ли замужем до тебя? В это время надо избегать контакта, чтоб она не была голенькой и ты чтоб был в одежде, а то, сунул один раз, а потом выясняется, что у нее растет пузо. Но...

- Мамочка, что но, что значит но?

- Пузо может расти и от другого мужчины, вот, в чем дело, сынок.

- О боже! такого не может быть, маменька. Наташа - благородная девушка, как может она оголиться, если меня любит.

- Ну, такое могло произойти случайно.

- Ну, если случайно, то надо простить, маменька. Как же я родился? Ты сама рассказывала, маменька.

- Не перебивай, сынок, пойдем дальше. Сколько ей лет, ты знаешь?

- А все равно, маменька. Если двадцать лет разница, это не так страшно.

- Пошли дальше. Есть ли у нее дача в Подмосковье? Какая фатира? Или ты собираешься ее вести к нам?

- Да я куплю любую квартиру. Столько денег нет даже у нашего президента, маменька, сколько у нас, то есть у меня.

- Дальше, сынок...

- Дальше нельзя, маменька, а то я опоздаю на работу, а там... еще одна сумка с пятерками. Тышш сто получу сегодня...на свадьбу.

Розалия всплакнула то ли от радости, то ли от горя, что может потерять такого прибыльного сына и бросилась к сковородке делать яичницу Геночке, пупсику.

Гена бросился в ванную, осмотрелся. Ему показалось, что у него на мордуленции слишком много шерсти, но на полке не оказалось бритвы, ни даже машинки для стрижки. В знак протеста он не стал умываться. Во-первых, вода холодная, во-вторых ни одного чистого полотенца, и яичница уже на столе дымится.

 

2

 

В налоговой уже народ толпился. На пером этаже свободно расхаживал а подняться выше, требовалось специальное разрешение. Сотрудники же имели карточку: приложил к автомату, он сам раскрывался - проходи раб божий и взяточник земной на любой этаж.

У Гены был 35 кабинет на третьем этаже. У двери кабинета толпилось шесть человек - тихие, скромные, молчаливые, каждый знал свое время приема по минутам и неукоснительно соблюдал его. Первым вошел Анзор Бурдомордобешвили, директор крупной палатки, в которой продавали населению строительные материалы. Он сразу достал увесистую сумку из большого портфеля и сказал:

- Тут двести тысяч рублей за истекший месяц. Могу еще один пачка, 50 тысяч подарить тебя за один незначительный слуга. Поговори с этот капризный еврей Мосиондз пуст продлит договор о мой палатка, чтоб я мог работать без оформления. Моя будет честно платить без оформления, напрямую. Увеличится прибыль, увеличится взнос в фонд Мосиондз. Уменьшится прибыль и моя немного уменьшит взнос.

- Попытаюсь. Сделаю все, что смогу. Но в мой фонд еще две тысячи и того семь тысяч в мой фонд. Увеличились и мои расходы. Я решил жениться.

- О, тогда еще пять тысяч, моя человек не жадный.

 

Ленин - герой

 

Директор школы Мойша Ицкович, заслуженный учитель России отказался уходить на пенсию по той простой причине, что не представлял, что будет делать без учеников, своих сотрудников и особенно завуча Соломеи Соломоновны, к которой оп испытывал нежные чувства на протяжении сорока лет. Когда Соломея была молодой, а Мойша чувствовал прилив молодости, их отношения складывались не всегда хорошо, и не всегда плохо. Она его не отталкивала, но и не подпускала к себе на критически близкое расстояние. Мойша возмущался, бывало, но потом постепенно привык, в результате чего нежные чувства перешли в крепкую дружбу.

Школа была смешанная приблизительно 50 на 50. Никто никого не притеснял. Русские мальчишки даже дружили с девочками еврейками, они казались более благородными и шли на контакт гораздо охотнее русских девочек с гонор ком, но в дружбе с мальчиками не позволяли себе ничего лишнего. За долгие годы ни одному мальчику не удалось залезть под юбку еврейской девочке.

 

После образования государства Израиль, целая армия учителей еврейской национальности повалила в Израиль, а школа, которой руководил Мойша, осталась целой и невредимой.

- Мойша Ицкович! я зашла к вам по такому вопросу. Никто из наших дам не собирается покинуть СССР, а я собираюсь. Как вы думаете, найду ли я там работу. Вы же знаете, я без марксизма никуда - ни шаг влево, ни шаг вправо. Но для меня дошли слухи, что в Израиле купитализм...цветет и пахнет. А коммунизмом никто не восторгается, а ить коммунизм - это порождение нашей нации, это наша мудрость. Ленин - наш человек. Бронштейн - наш человек. И Ленин и Бронштейн - дети Израиля.

- Лия Александровна, мы от этих прохвостов в стороне. В отличие от русских, мы их не считаем великими людьми. Они, скорее террористы и отъявленные негодяи.

- Ицкович, дорогой, - всплакнула Лия Александровна, - да как же так можно? Ить когда вы нам читаете доклад, посвященный новому учебному году, вы половину текста отводите Ленину - великому сыну еврейского народа и...русских крестьян.

- Да, но свой доклад я должен согласовать с партийным бюро, а точнее, с Татьяной Ивановной Томилец, такой же дурой, закомплексованной на марксизме, как и вы, Лия Александровна..., прошу не обижаться, Лия Александровна.

- А, толку от моей обиды, если я всю жизнь любуюсь вашей лысиной, Мойша Ицкович. Хоть бы меня приголубил разок. Я без мужа уже 25 лет, высохла вся, как щепа. Между тем, у меня фигура не хуже, чем у вашей супруги Сары, а душа..., это царство вширь и вглубь, Мойша Ицкович. Ну, хорошо, я все поняла. В следующую субботу у нас форум районного масштаба. Тема форума: Можно ли считать Ленина героем нашего времени? Кто он - герой? или так себе, шавка? Я готовлюсь к большому докладу и...и буду ставить вопросы. Вы обязаны быть и Соломея Соломоновна должна быть, потому как будут ученые со всей Москвы, и простой народ будет. Уборщицы, там, дворники, представители пролетариата, так сказать. Все, Ицкович, я вас пердупредила.

 

 

2

 

Актовый зал на третьем этаже был забит до отказа. Принять участие в форуме на животрепещущую тему пришли не только учителя и ученики 3 школы, но и ученые, а также слесари, уборщицы, даже были гости под мухой. Доктор истерический наук Спицын в новой рубашке и новом галстуке сидел в президиуме по той причине, что не может ученый с такой фигурой и висячим двойным подбородком, сидеть в зале. Его место только в президиуме. Карманы его пиджака были заполнены цитатами из произведений трех евреев - Мордыая Леви, Энгельса и Ленина - Бланка. После сорокаминутного доклада, Лия Александровна задала первый вопрос:

- Является ли Ленин героем для России?

Профессор московского университета Авраменко, не вставая с места, произнес:

- Не может быть героем человек, разрушивший страну, а Ленин именно это и сделал за короткое время своего правления. Не может быть героем человек, который организовал государственный переворот, узурпировал власть, отказался выполнять свои обещания, которые он раздавал накануне переворота типа (земля - крестьянам, фабрики - рабочим, власть - Советам). Своими решениями и политикой Ленин разрушил экономику России до состояния, которое заставило его - только ради сохранения власти! - вернуть капитализм (НЭП), с которым он и боролся. После этого он умер. Не может быть героем человек, отдающий приказы на расстрелы людей оптом. Не может быть героем человек, ввергнувший свою страну в гражданскую войну. Не может быть героем человек, строивший систему угнетения и подавления. На крики горлопанистых ленинят о том, что он что-то там создал, попросите их просто привести примеры. На их крики о том, что Ленин не успел осуществить свои гениальные идеи, попросите их привести в пример хотя бы одну из его "идей", которую можно было бы назвать гениальной. В ответ услышите либо гробовое молчание, либо шум от пережевывания соплей.

У Лии Александровны отвисла челюсть и высунулся язык. Гул ужаса и неодобрения прошел по всему залу. Но, к счастью, поднялся лес рук представителей пролетариата и зомбированных ученых, а так же коммунистов - карьеристов.

- У нас другое мнение.

- У профессора Спицына другое мнение

- А у меня такое мнение. При Ильиче можно было выпить православной, сколько душа просит, а чичас повышают цены на водку, да так, что не хатаеть на бутылку, - сказал слесарь, немного пошатываясь и снова прикладываясь к горлышку. Ильич был парень - во е...его мать. Говорят он еврей. Рабочий класс это давно знает и даже радуется такому раскладу. У нас тут пол-зала евреев, что же вы молчите? Он же ваш кровный брат. Он и ваш, и наш. Мы его считаем русским. Он более русский любого русского. Вон, у меня сын в 10-м классе тоже водочку потягивает, поскольку Ицкович дилехтор, грит: можно, робята, но не перестараться, а постепенно.

Лия Александровна захлопала в ладоши от радости и попыталась перейти к следующему вопросу.

- Подожди маменька старуха, - сказал ученый

истерических наук Владимир Савенков ,- ен, Ленин, значит ерой не только России, но и планетарного масштаба. Более 70% офицерского состава царской армии поддержали яво, будучи под мухой и, знацца, так оно и было. Слава ему нашему вождю, нашему царю- батюшке. От того как видели и понимали, что сделает со страной либеральная шушера.

- Во-первых, Гражданскую войну развязали не большевики, а меньшевики и царская охранка во главе с его другом Керенским. А потом Керенский драпанул в Америку к жидам, поскольку и сам был жид. Во-вторых, если бы не Ленин, Россия была бы поделена Колчаком, Деникиным и Юденичем (точнее, она уже была поделена). В-третьих, те революции, которые не могли защититься, были потоплены в крови.

- Очень хорошо, молодой человек, очень хорошо, - сказал профессор Спицын и стукнул кулаком по столу. - Вот в этой книжечке, она скромная, как каждый коммунист и правдивая, как каждый коммунист, и бесстрашная, как любая проститутка, простите, как любая пророчица, а нет, пророк в женском облике, сказано: Если бы Ленина не было и нас никого бы не было. Мы не заседали бы здесь, не ели гороховый суп, и не постреливали, если бы Ленина не было. Автором этой брошюрки являюсь я, профессор Спицын. Прошу любить и жаловать.

- А действительно..., - произнесла Лия Александровна нараспев, - а давайте обсудим эту тему. Если бы Ленина не было, могли бы мы родиться на этот коммунистический свет, которому принадлежит будущее? Как думает кандидат истерических наук, доцент и кандидат Бучало?

 

Кандидат Бучало раскрыл свой конспект и направился к трибуне.

- Де нет, нет, давайте, толкайте речуху с места. После вашего сообщения, появится еще много желающих высказаться. Места здесь мало. Получится давка, козявка.

Кандидат наук тут же исполнил приказание и начал речуху, почесывая бородку:

- Если бы Ленина не было и нас бы не было. Зачатие не могло быть без Ленина. Не зря народ выдумал поговорку: трех спальная кровать - Ленин с нами. Что это значит? А это значит, если мужик лежит с бабой и устает, даже засыпает, а баба начинает буянить. Что делать? Ну скажите мне, что делать. Ленин, притаившись, думает: пора. Надо чтоб пролетариат размножался. поскольку капиталисты размножаются. Он пытается нащупать свой прибор, но там уже рука бабы елозит и детородный член вождя народов оживает. Происходит случка. Ленин наверху кричит: пролетарии всех стран, размножайтесь!

- Давай, давай, не лекцию читай, а работай, а то оторву.

Сделав доброе дело на благо мировой революции, Ленин одевается и уходит. Куда он уходит? Конечно к другой семье, в трех спальную кровать для получения сладкого удовольствия. И так без конца. Ленин выдвинул лозунг: Долой стыд и пролетариат разделся донага. Это было крушение буржуазной семьи. Понятие отец исчезло, поскольку после практического применения лозунга трех спальная кровать: Ленин с нами, единственным отцом всех детей становился Ленин. Так оно и произошло и закрепилось. Я вас прошу, скажите: кто у вас отец?

- Ленин, Ленин! - заревела толпа.

- Правильно. Значит все мы братья. Братайтесь. Гусские с евреями, евреи с казахами, казахи с татарами. И давайте споем песню: мы смело в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это.

Все тали целоваться, обниматься и только русские, как сиротки пригорюнились и евреи приняли царские позы. И понятно почему. Русские давно, начиная с ревоюции, стали не победителями, а подчиненными у евреев. Это заслуга мудрого Ильича. Русские - дураки, утверждал Ленин на каждом шагу. А если копать глубже, то все три великих еврея, наши отцы, наша совесть, наше все, были самыми активными русофобами, называли нас варварами, диким народом, некой провинцией татаро-монгольского ига.

- Все гусские - на колени, произнес профессор Спицин. - Во имя мира и дружбы между двумя народами, чьи корни уходят вглубь истории.

Но стали на колени всего три человека, остальные не подчинились призыву.

- Надо запустить агитацию, - раздался призыв.

- Но, кто будет агитировать, Зю? Нет, он колун и...и простой русский мужик. Это надо...Жириновский пусть займется агитацией. Он еврей. А хорошие агитаторы это евреи.

- Но Жириновский не тот еврей, который вы думаете. Он на туфту не согласиться. Надо будить Ленина

3

 

После перерыва евреи подали русским руки и таким образом все были довольны. Рукопожатие показало, что между русскими и евреями был принят знак равенства, а что произошло дальше, возможно будет сообщено в другом месте, если это место не сдвинется ни влево, ни вправо.

 

Лия Александровна была весьма рада проведению первого дух часового семинара, который дал много положительных результатов, и делала все, чтоб у нее не перехватили инициативу другие участники. У нее уже был заготовлен текст по следующей, очень важной теме развития марксизма.

- Товарищи коммунисты, будем считать, что у нас открытое партийное собрание с правом голоса каждого коммуниста и беспартийного. Нам нужно обсудить выдающиеся изречения вождя мировой революции о целях революции. Итак это

- Мир - народам, фабрики и заводы - рабочим, земля - крестьянам. Будут ли вопросы? Замечания, предложения, а потом перейдем к утверждению и обсуждению.

- Это выражение не принадлежит Ленину. Он его украл у эсеров, - сказал один ученый, не назвав своего адреса и своей фамилии.

- Как так. Вы что думаете, что Ленин - вор?

-Еще какой вор. Он воровал у Маркса или Мордыхая Леви, у Энгельса и у других философов. Знаете, 55 томов не просто так накарябать. Потом, Апфельбаум за него писал, а Ленин только подписывал, Апфельбаум и Ленин - оба гомика. Бывало, Апфельбаум, после пяти кружек пива настрогает двадцать страниц ерунды, отдает Ленину, а потом требует, чтобы тот расстегнул штаны и показал свою попу. А что касается выражения 'земля - крестьянам' он просто себе присвоил это выражение. Тем не менее, я предлагаю разобрать эту туфту по косточкам и могу выступить вашим помощником в этом вопросе.

- Я право не знаю, как поступить, - сказала Лия Алекандровна. - Как скажет народ, пусть так и будет.- Нет возражений. Пусть ученый доказывает свою версию, а коммунист товарищ Спицын свою.

- Принято. Как вас величают, господин...

- Раззуваев Борис Иванович, доцент кафедры института ' Не верь большевикам'.

- Прошу, Борис Иванович, Только поподробнее, - пригласила Лия Александровна, только подробнее. Жалко, что Ленин слямзил это мудрое выражение, а то мы бы им насладились. Но все же, если Ильич над ним работал, значит надо признать, что это ленинкое выражение, даже если он украл. Гении могут себе такое позволить во имя блага человечества.

Борис Иванович вышел к трибуне.

- О воровстве говорить не будем. Ленин - вор высшей категории. Разберем это выражение по косточкам. Как известно, задача коммунистов освободить народы от капиталистического ига...силой оружия. Если такое произойдет, то большая часть человечества погибнет. Останется одно быдло, пролетариат. Ленин тут же превратит всех в рабов. И вот тогда наступит мир, ибо негоже рабам воевать друг с другом. Таким образом, первая часть украденного выражения будет выполнена. Перейдем ко второй части. Эта часть окрашена еврейской хитростью. И фабрики и заводы принадлежат рабочим. Рабочие имеют право бесплатно трудиться, но они получают маленькую зарплату, чтобы выжить.Если до переворота только муж трудился на фабрике или заводе, он мог содержать семью, а теперь в связи с пресловутым равенством и женщина вынуждена пахать наравне с мужем. Но это далеко не все. Представьте, что вы трудитесь на своем заводе, на заводе, который вам принадлежит и вдруг вам надо вогнать гвоздь в наличник, иначе дверь грохнет. Попробуйте взять гвоздь и молоток на заводе, чтобы выполнить простую операцию. Вас посадят на десять лет, пошлют по ленинским местам на перевоспитание. Вот что значит формулировка фабрики и заводы - рабочим.

Тоже самое и земля - крестьянам. У крестьян полностью отобрали землю большевики и вернули крепостное право, отмененное царем. Даже трудно назвать это вторым крепостным правом скорее это рабство. Но я вам расшифрую ВКП(б) - второе крепостное право большевиков. В колхозах работать некому, оттуда народ бежит, как от чумы. Под давлением мирового общественного мнения в 1974, крепостное право было отменено. Крепостным стали выдавать паспорта. а до этого крестьянин не имел права покидать колхоз, за которым числился. А, следовательно, и свою деревню, в которой родился и вырос.

- Лия Александровна, как вас там, я правильно назвал вашу фамилию? Чего вы плачете? Что я такое сказал?

- Как не плакать? кумир оказался дьяволом. В это трудно поверить, но, должно быть, это так. Как вы думаете, граждане свободной страны?

В зале поднялся шум, невозможно было разобрать, кто что говорит, зачем размахивает руками, почему начались драки. У коммунистов носы оказались в крови, но они отчаянно дрались. Профессор Спицын потерял галстук, у него в пять раз увеличились глаза, он пытался спеть песню ' мы смело в бой пойдем, но вместо выбитых зубов получался только сист. Нашелся еще один профессор, который впился в шевелюру Спицына и тянул ее на себя, периодически награждая коленкой в зубы.

- А черт с вами, - сказал Спицын, - я лучше пойду на площадь, кажется, там Ленин толкает речуху. Это куда лучше, чем дубасить эсеров и капиталистов. Отпустите меня.

- Отпустить тебя, бандеровца? Э, нет уж, получай, коммуняка сра.

- Да не сра я, а Попов, попа, значит...аппетитная. Генсек Зю обещал разрешить однополые браки.

- Братцы, всех нас дурили и православных и коммунистов. Давайте споем Помилуй нас Боже!

- Помилуй нас Боже!!!

 

 

Василий Васильевич: 

Война со смертью

Повесть

  

1

Система медицинского обслуживания в России направлена на вымирание. Говорят: нам ее под супонил запад. Она состоит в том, что ты приходишь в поликлинику за талоном к участковому врачу. Согласно полученному талону ты попадаешь к участковому врачу через неделю- две. Она тебе дает направление к онкологу, к кому ты попадаешь еще через две недели. Тот смотрит и дает письменное согласие на обследование, но через участкового врача. К участковому врач ты снова попадаешь через две недели. Участковый врач дает направление для обследования...через месяц. Тебя обследуют и дают направление к районному онкологу опять же через участкового, ждешь участкового две недели. Та дает направление к онкологу. Онколог дает направление к городскому онкологу, к которому ты попадаешь через два месяца. Тот тебя посылает записаться на пункцию, чтоб определить наличие рака. Тебя записывают, и через полтора месяца эту пункцию берут. Рак - получаешь ты смертельный приговор. Ты ждешь, когда за тобой придет рак. Незадолго до смерти забирают в больницу, дают какой-то укол, и ты к утру отдаешь Богу душу. Тело - в печь, пепел в мешочек и родственнику место в колумбарии.. Умирать дома нельзя - заводят уголовное дело. Мало, кто поверит в эту версию, но это так

Анализ не показал никаких признаков ракового заболевания по результатам лабораторного исследования. А прыщ на лбу, который никто из врачей ликвидировать не мог, ликвидировал сам больной; чисто случайно. Он несколько раз намазюкал этот злополучный прыщ зеленкой. Вот и вся проблема. Прыщ исчез.

- Врачи научились делают из мухи слона, - сказал он супруге. - Почему, кто их учил этому? Выходит, что наши врачи такие же специалисты, как я священник.  Сегодняшняя медицина это нечто вроде дурдома. Если ты помнишь, я ездил на другой конец города к врачу дерматологу и то по великому блату. Она три часа держала меня в кресле, заходя то слева то справа и кисточкой намазывала прыщ с разных сторон. После этой процедуры прыщ вырос еще больше.

Александр Павлович и не думал, что придет такое время, когда нужно будет заботиться о куске хлеба, о своем здоровье, о том, что завтра надо будет решать проблемы, которые не успел решить сегодня.

Странно, что этот прыщ явился как бы началом новой жизни, той ниточкой, которая потянула за собой кучу всевозможных недугов, свойственных последней стадии возрастных изменений в организме.

 

За прыщом последовал сердечный приступ незадолго до шестидесятилетнего возраста. Организм, собрав все свои силы, преодолел этот недуг, но дальше пошли другие болячки, открылся целый букет болячек. Этот букет может тянуться очень долго, а может грохнуть так, что все нутро сломается, как телега, части которой сгнили полностью, либо, если это было железо, съеденные ржавчиной. И человек уходит в небытие. Он какое-то время продолжает жить в памяти своих близких родственников, но они тоже уходят и память о рабе божьем забывается.

Сердце - сложный мотор. Мало, кто знает, что в этом сердце происходит, но даже те, кто знает больше, чем надо, не могут остановить естественный процесс выживания или гибели всего организма. И они вынуждены соглашаться с исходными результатами. Особенно когда этот мотор затухает.

Он и вообразить не мог, как все случилось, и почему жизнь покатилась колесом под горку, и нужно было приложить колоссальные усилия, чтоб если не вернуться в прежнюю колею, то хотя бы стать на собственные ноги, а там уж как бог на душу положит.

Но пока выйти самостоятельно из дома, подышать свежим воздухом, не получалось, приходилось просить супругу подсобить. Она прибегала, брала его под руку, укладывала на шейные позвонки и немного согнувшись выпроваживала на улицу.

Это длилось четыре месяца, а потом он сделал первые самостоятельные шаги и направился в поликлинику. Тут надо было попасть к своему врачу-терапевту, но по предварительной записи, завести медицинскую карту и снова ждать очереди к кардиологу. На первом этаже была медицинская сестра, что-то в роде разводящий, но так как было много народу, ей некогда было возиться со стариком - новичком.

- Придите в понедельник. В пятницу очень много народу, вы что, не знаете, рази?  Теперь все предстоящее время, отведенное мне Богом, приходилось сочетать с болячками, хождением по врачебным кабинетам, дабы облегчить страдания и разнообразные неудобства. Я возлагал на врачей большие надежды, но эти надежды так и оставались надеждами. Эти ожидания были в его потухшем взгляде, в очередях за талоном, чтоб попасть к врачу и выслушивании приговора: у вас все в порядке или: у вас неизлечимая болезнь, радуйтесь каждому прожитому дню. Спасите меня, как бы говорил его взгляд, и я больше не буду вас беспокоить.

  

  Сам Александр Павлович оставался жить в бараке, привык, доказывая самому себе и своим знакомым, что и в бараке можно жить и славить партию. А что требует партия? Славить ее и ее вождя, и потерпеть. Коммунизм не за горами. Уже нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Какое несказанное счастье! На майские праздники, на День победы, Александр Павлович с флагом в руках уходил на Красную Площадь, на поклон гению всех народов Ильичу, а потом на свою скромную дачу в Подмосковье, что представляла из себя настоящий барак - преддверие коммунистического рая. В Москве - барак и на даче барак. Чем плохо? Скромность - прежде всего. А скромность украшает человека, твердил он самому себе с молодых лет.

  Однажды, в этот понедельник, рано утром он вернулся на работу, немного опоздав, и ахнул от новостей. Оказывается, коллектив сегодня в четыре часа дня после обеда устраивает сборище и будет ставить вопрос недоверия своему директору. Причина? А никакой причины нет. Просто все так делают. Ветер подул в другую сторону. По всей стране народ утверждает демократию путем недоверия своим директорам.

  - Как же, столько лет вместе...?

  - А вот так, понимаешь. Заходите друзья, китайцы.

  Китайцы гурьбой ввалились в кабинет Александра Павловича. Они уже скупили весь металлом в округе, теперь решили выкупить завод у коллектива, разобрать его на мелкие части и увезти в Китай в качестве металлолома.

  - Сяо, мяо, бао! - произнес один приземистый китаец на родном языке, протягивая руку директору. - Будем дружить. Твоя продать, моя купить и увезти на гроб Мао, моя доллар, твоя нахуя.

  - Я уже не...

  - Правильно, - сказал председатель месткома Цветков Раздолбай Корыто. - В шестнадцать часов твоя башка - чик -мок или по -нашему долой. Тридцать миллионов, Дзяо- Мусяо - Втык.

  - Мици Мусяо, сумка на деньга!

  - Да вечером, в шесть вечера. Надо утвердить на коллективе.

  - Хорошао. Моя идет на машина, машина - фыр, фыр и на кабинет. Директор давить как муха, завод разобрать на кусочка и увезти в Китай, к Мао.

   ***

  К вечеру он вернулся домой на своем же маленьком джипе. С трудом вышел из машины: ноги - ватные, голова тяжелая, еле добрался до своего дачного барака и тут же повалился на железную кровать.

  Скорая прибыла через три минуты, врачи измерили давление, дали таблетку и ушли.

  - Это был взрыв. Но если бы был разрыв, было бы плохо.

  

  Все было хорошо у Александра Павловича, за исключением одного: он никак не мог понять, почему его так легко, так быстро выкинули сотрудники, большинству из которых он сделал много добра в жизни. А до пенсии-то оставалось всего два года.

  Почему так легко поменялась психология его одно партийцев, с которыми он бок о бок строил коммунизм столько лет. И куда ему теперь деваться?

  - Возвращаемся на дачу, - сказала супруга, - забор чинить. Говорила же тебе: привези хоть одну машину досок, а ты что? Две доски притащил со своего завода. Небось, завод уже распродали, разобрали по косточкам.

  - Да, а что делать? Демократия. Горбачев начал, а Ельцин завершил. Оба коммуниста, руководители. Если они, то мы - что? Как и что они скажут, то мы и делаем. Нас приучили. Это батюшка Ленин. Потому его и не предают земле. На кого рабы будут молиться, если его закопают?

  

2

  

  Сердечный приступ, а точнее микро инфаркт, не прошел даром.

Это была точка отсчета его новой, доселе неведомой жизни. К вечеру он стал наливаться краской, чувствовал, как голова тяжелеет и та часть тела в левом боку, ниже ключицы, будто переполнена кровью и там что-то происходит, посылая сигналы немощи во все части тела.

  - Клава, приложи руку.

  - Сашка, да у тебя сердце выскочит, что мне с тобой делать? Давай вызывать Скорую.

  - Погоди! Намочи полотенце и на лысину и свари чай мятный, он успокаивает. Срочно.

  Казалось, мятный чай помог, и холодная мокрая тряпка была не лишней. Других лекарств не было совершенно. Тут и нужен был врач, чтобы погасить первую вспышку.

  Александр Павлович почувствовал облегчение, а страх перед внезапной смертью улетучился.

  

  Теперь в самый раз было взяться за починку забора. Бетонные столбы небольших размеров были не по карману Александру Павловичу: он все еще жил на пенсию супруги. Пришлось довольствоваться деревянными столбами, тем более, что сосед продавал их по дешевке.

  Встал вопрос, как обойтись с этими столбами, вкапывать их в землю, или забивать кувалдой весом в пять килограмм.

  - Тут видишь, какое дело: вкапывать, нужен цемент и яма должна быть глубже, а сделать столбик с острым концом при помощи топора - пустяковое дело. А потом кувалдой вогнать в землю на 20 сантиметров, а потом можно привязывать сетку. А ты же еще того, молодой и сильный. Хошь, помогу?

  - Буду благодарен.

  Александр Павлович видел, как сосед Иван вгоняет столб в землю и подумал: а, давай и я попробую.

  Он взял пятикилограммовую кувалду и на третьем взмахе потерял ориентацию.

  

   ***

  

  Вместо того чтобы отправиться на тот свет, Александр Павлович побывал в городской больнице, его раздвижная кровать была у окна и он страдал от сквозняков. Еще большую неприятность приносил утренний обход медицинской сестры. Она заходила в палату и давала команду.

  - Ложиться всем на живот! Обнажить попки! кто там не выполняет команду, а Александр Павлович Веревкин. Двойной укол тебе Павлович.

  - Да я, не то, я ничего, я послушный гражданин. Слава Ленину!

   Медицинская сестра со всего размаху вбивала иглу в сидячее место и только потом присоединяла тюбик с содержимым. Укол был чрезвычайно болезненным. Приходилось долго лежать на животе, дабы прийти в себя и повернуться на спину.

После завтрака начинался обход врачей. Несмотря на то, что больница считалась престижной, врачи как-то безразлично относились к больным и не особенно интересовались их самочувствием. Возможно, он руководствовались данными, выдаваемыми японскими аппаратами, которые, конечно же, проводили внутренние исследования всего организма.

 В определенное время, отведенное для посетителей, приезжала супруга Клава. В этот раз она была не в себе, стыдливо доставала крохотный мешочек, а в мешочке кусочек хлеба, завернутый в полиэтиленовый пакет. Слезы навернулись на глазах.

- Ничего не принесла. Это впервые, короче дожила. В магазин ходила накануне, но там все дорого, не по карману. Решила было отложить визит, но утром, едва рассвело, стала собираться, боялась, что последний раз увижу тебя живым.

  - Ты чего, Клава? Я вижу: ты ничего не принесла. Ничего, обойдусь. Не думай ни о чем. Сама пришла и хорошо. Кроме того, здесь кормят, пусть скромно, но похлебка все же есть. Вернусь вот и устроюсь на работу, заживем.

  - Да не то, Саша, не то, я встала ни свет, ни заря и стала собираться. Кошелек-то пуст. Моей пенсии не хватает на двоих. Что там 14 тысяч рубликов, чуть больше 200 долларов. Почему ты вышел на пенсию на два года раньше? Кто тебя просил?

  - Не сам я уходил. Меня отправили мои сотрудники, высказали мне недоверие. Но я поправлюсь. Вот мне сердце, кажись, наполовину вырезали, оно заживет, и я пойду работать. Сторожем пойду, а сторож получает пятнадцать тысяч. Не переживай, Клава, заживем по новой. Демократия во всем виновата. А кусок хлеба, что ты принесла, съешь сама. Не приноси мне ничего. Вот если только стакан чаю. О, давай чапай обратно к дому, ко мне идет врач. Помоги мне повернуться на правый бок.

  Сказав эти слова, едва слышно, Саша закрыл глаза и погрузился в сон.

  Врач Вадим Петрович в толстых очках, не глядя на Александра Павловича, сказал:

  - Вы должны быть в операционной. Вам предстоит тяжелая операция. Гарантия, что вы останетесь живы, слишком мала, и я больше ничего сказать не могу.

  Клавдия в это время повторно расплакалась и вышла коридор.

  - Правильно сделала ваша жена. Я не могу при ней сказать вам все, что я о вас думаю. А теперь скажу: вы умрете, и ваше тело сожгут, а потом отправят в колумбарий. Но это будет не ваш пепел, а тех, кого вы вовсе даже не видели в жизни.

  - Нет! -закричал Александр Павлович, сколько было сил и проснулся.

  Врач Вадим Петрович стоял над ним и слегка улыбался.

  - Ну как вы себя чувствуете. Вы выжили, поздравляю вас. У вас крепкий организм. Мы провели новый метод, и он удался.

  - А где моя жена, она принесла мне корку хлеба. Больше не вышло, мы очень бедны.

  - Кушать вам нельзя, три дня точно. Если только легкие нежирные бульоны из куриного мяса.

  - Чай вместо мяса. Мы мясо дома не едим.

  - Хорошо. Чай с куском сухого хлеба и кусочек масла.

  - Мы - вегетарианцы. Мы ничего такого не едим, чтобы было полезно и вкусно.

  - Не забудьте посетить столовую. Уже через 20 минут она открывается.

  

   3

  

  Как муха, которая оживает в деревянной щели с первыми лучами весеннего солнца и сама того не зная, Александр Павлович стал оживать и Клавдия ему куриные бульоны приносила. И где и как она их доставала, невозможно было узнать.

  - Твое дело откушать, а разговоры разговаривать будем потом, когда тебя выпишут. Я думаю так: дачу нам надо продать. Дача это не для нас, она для буржуев Гусинского, Березовского и всяких таких, кто добыл средства нечестным путем. А мы честно жили, не безобразничали, не воровали, не обманывали.

  - Сказывают, что безработным выдают пособие по безработице. Может, обратимся. Подумай хорошенько.

  - Не стала бы, но если ты настаиваешь, куда деваться. Тем более, что тебя после воскресения выпишут. Будем дома лечиться.

  

   ***

  

  На пятый месяц Александр Павлович почувствовал силу в ногах, и эти ноги носили его тело без проблем, у него появился аппетит, он понял, что дело пошло на поправку. А если так, то надо устраиваться на работу, причем неважно на какую, хотя бы на 20 рублей в месяц. Это уже помощь семье.

 

Супруга радовалась больше всего, что муж пошел на поправку. Она питала надежду, что он устроится на работу, пусть мало оплачиваемую, а это лишняя копейка в доме, позволяющая улучшить семейный бюджет. А от семейного бюджета многое зависит. Это лишний килограмм картошки, луча, чеснока. Кусочек земли в 6 соток на даче она засевала, засаживала, собирала урожай, но этого урожая не хватало даже на летний период.

Как-то руководство России всегда работало через пень колоду и причина была в каком-то тягучем безразличии народа. Царь батюшка мог делать все что угодно, на то он и царь. Он поднимал свой имидж и его холуи в этом участвовали и даже создавали разрушающую ауру вокруг него, дескать, если он чихнул, то это уже на благо всех трудящихся. В то время как в других странах президенты отбывали свой срок, а потом уходили, в России это было десять сроков, пока батюшку царя не выносили ногами вперед.

  - Что если мне пойти к моим старым сотрудникам и наняться у них сторожем, как ты думаешь? - спросил он однажды за ужином супругу. - Не прогонят, думаю, совести не хватит.

  - Я одобряю твое решение. Сходи, чай, проявят милость. А вдруг сами предложат более существенное.

  Однажды, рано утром муж разбудил Клаву.

  - Погладь рубашку и штаны, да отыщи галстук. Принарядиться нужно. Увидят мои бывшие сотрудники и подумают: директор явился. Вот так, а потом будем проводить беседу насчет работы и прочего порядка. Клара протерла сонные глаза и быстро справилась с заданием мужа.

  Как обычно в восемь утра он уже был на том самом месте, где раньше располагался заводик металло-хозяйственных изделий. Теперь уже вся территория была застеЛина бетонными плитами, а на том самом месте, где раньше располагался туалет, торчала одна палатка, покрытая не то красным материалом, не то дерматином. Сейчас она была закрыта на замок - висячую грушу с толстым пальцем продетым в угольник четвертого размера.

Вскоре появился сторож.

  - Тебе чо? Убирайся, не то получишь в рыло.

  - Мне к главному.

  - А как зовут главного? Не знаешь? Назови хоть фамилию

  - Попердно.

  - Сам он? чичас будет. А вот он изволит быть.

  - Ну, Александр Павлович заходи. Чем обязан?

  − Возьми сторожем, я буду добросовестно трудиться. Никто из сотрудников ни одной стамески из предприятия не вынесет, клянусь.

  − Какие там стамески, да сковородки? Мы торгуем яйцами. Мясо дорогое, а яйцо проглотишь и уже хорошо. Подсиживать не будешь?

  − Никогда. А ты меня подсиживал?

  − Ну как сказать, иногда бывало. И не зря. Руководство заметило, оценило преданность и бдительность. И видишь, я твое место занял. Не совсем твое, я просто расположился на том месте, где был наш заводик. А насчет подсиживания... так складывались обстоятельства. После того, как ты мне отвалил трехкомнатную квартиру, я стал тебя подсиживать, − сказал Сеня и расхохотался.

  − Неужели?

  − Вот те крест!

  − Ну и сука же ты! жидовская морда! Давай накладывай резолюцию: в приказ, − сказал Александр Павлович, подавая заявление.

  − Знаешь, Александр Павлович, я те скажу так: дурак ты..., зачем было так трудиться и людей мучить, ради чего? Всем квартиры раздал, а сам в коммуналке живешь. Ты думаешь, тебя любили сотрудники? ничего подобного, они просто перед тобой лебезили. Побаивались тебя. Евреев ты не жаловал, а зря. Видишь, как получилось? теперь евреи правят Россией, они захватили все национальные богатства страны. Это Ходорковский, Гусинский, Березовский, Ресин, Станкевич, Лужков, Дерипаска, Потанин, Явлинский, Немцов и еврей Путин стал главой государства.

- Путин - русский.

- А ты посмотри на его глаза. Выпученные, как у настоящего еврея.

  − Сеня, так я и тебе трехкомнатную выделил... не забывай!

  − Ладно. Поработаешь у меня сторожем годика два, а там посмотрим, если я не разорюсь, назначу тебя старшим сторожем.

  − Экие должности, Сеня, я просто в восторге, − сказа Александр Павлович, поднимаясь со стула.

  

   ***

  

  Александр Павлович вернулся домой ни с чем. Даже во время разговора с Попердно он почувствовал слабость в ногах и то место в левом боку, откуда распространялась слабость по всему телу. Он понял: давление.

- Сеня, спасибо, я, возможно, приду завтра или послезавтра. Жмет что-то. Давление прет.

- Да, да, иди, отдохни. Работа не волк, в лес не убежит. И...кроме того, мне еще надо утвердить эту дополнительную должность на совете предпринимателей у себя в коллективе. Лучше будет, если я тебе сам позвоню.

На воздухе ему стало немного легче. Он приплелся домой, прилег на диван. Ничего не сказал супруге, а она умница, ни о чем не стала спрашивать. У него все было на лице написано.

Лежачее положение и таблетка помогли ему прийти в себя и он решил пойти в разведку в сторону поликлинике. Теперь это было то место, куда ему следовало обращаться по всякому поводу и без повода. Тем более, что поликлиника как наследие прошлого, продолжала оставаться бесплатной.

Вспомнив свои прошлые связи с главным врачом Андреевой, он поднялся на 4-й этаж, но главврач оказалась новенькой и его к ней не пропустили.

  "Да, придется, на общих основаниях, как пенсионеру идти кланяться врачам. Вон сколько этих больных, не протолкнешься. Эти старики, они все больны. Неужели и я тот старик? быстро пробежало время...!"

 

  

  "Гм, черт, не может этого быть. Не допущу. Надо усилить гимнастику, уменьшить питание, побольше двигаться".

  

   4

В половине третьего на втором этаже у кардиолога народу было так мало, что Александр Павлович решил попытать счастья и уселся на единственную скамейку к единственной старушке, которая сидела тут уже больше 15 минут и нервничала. У врача никого нет, а ее не принимают.

- Давайте, я попытаюсь войти в наглую, - сказал Александр Павлович и встал на ноги.  

- Попытайтесь, все равно я здесь сижу, бес толку.

Решительно взявшись за дверную ручку, решительно открыв дверь, он очутился в кабинете врача и произнес-:

- Разрешите войти.

- Так вы уже вошли, чего там, садитесь. Рассказывайте.

- Чего рассказывать? Берите меня на учет, теперь я ваш клиент. Будем вместе работать. Вот моя выписка из больницы, в которой сказано: под наблюдение в местной поликлинике ? 10.

  - Раздевайтесь. До пояса.

- Правильно вы сказали, а то у меня был случай, когда я стал снимать штаны.

- Ладно, приступим к делу. Какое у вас давление? Не знаете? сейчас определим.

  Давление оказалось несколько выше нормы.

- Наверх поднимались на лифте или пешком?

- На лифте. На второй этаж потяну, а выше никак. Прошло всего полгода, а надо больше. Врач стала писать рецепт - Эксфорж от давления, небилет от сердца, элеквис от тромбов. Что такое тромб? Это враг человека. Это некий прыщ, который прилепится вк внутренней стенке сосуда и начинает расти как гриб после дождя. Он старается полностью перекрыть отверстие, по которому сердце качает кровь. И как только происходит, вы отдаете концы.

Еще в больнице врачи увидели у Александра Павловича этот тромб и как бы обрадовались. Им засветилась взятка в пять тысяч долларов. Тромб легко удаляется. Лечащий врач Тукрумбеков, как бы не хотя, сказал Александру Павловичу:

- У вас тромб - ТРОМБББ, у самого подреберья. Что твоя- моя будешь дэлать?

- Ничего, - ответил больной. - Я займу с тромбом примирительную позицию. Я живу и тромб пусть живет во мне. Когда он мне, этот тромб, надоест, я его выплюную.

- Твоя поступает, как знает, моя предупредил. Это стоит дешево, все пять тысяч доллар.

Невежество Александра Павловича вполне объяснимо. Как все население России, он безграмотный особенно в области медицины. Он об этом узнал гораздо позже. Таблетки под названием элеквис стоили почти 3 тысячи рублей или 50 долларов - 30 таблеток, ровно на один месяц.

5

 

Платная медицина, взявшая под свое крыло имущие слои населения, была недоступной для нового пролетариата, куда автоматически попала многомиллионная армия пенсионеров. Александру Павловичу пришлось испытать это на собственной шкуре.

А тут возникла еще одна болячка. Подобно гриппу, который косит миллионы людей по всему миру и вламывается в гости ежегодно, но ее все же можно победить, это так называемая мужская болезнь под пресловутым названием аденома предстательной железы. Она настигает почти каждого мужчину только однажды, после сорока лет и подтачивает его организм до самой смерти, если находится в дремотном состоянии под воздействием лекарств.

Вполне возможно, что ученые медики могли бы ее победить эту мужскую чуму. Но зачем? кому это выгодно? Врачам? О, только не им, ведь чем больше больных на земном шаре, тем полнее карман медицинских работников. Особенно сейчас, в 21 веке, особенно в России, которая недавно и случайно освободилась от коммунистического рая. Врачи мечтают, тайно, разумеется, чтоб все люди земли корчились от недугов...любой категории и тогда для них наступит бытовой рай, связанный с пищей, одеждой, транспортом, дачей и кучей любовниц. Врачи в первую очередь люди, а у людей подвижная психология, она легко сближается с психологическим развратом.

Аденома предстательной железы - болезнь пикантная, стыдливая. Не каждый мужчина признается в этом даже собственной жене. Ведь аденома это не только нарушение сна, шестикратное посещение туалета ночью, чтобы избавиться от напирающей жидкости, но это и снижение потенции, нарушение ее ритма, прерывание сна.

И Александр Павлович задолго до сердечного приступа вынужден был посещать уролога Шамова, который довел его до ручки.

И болезнь привела больного в такое состояние - хоть на стенку лезь. И тогда он, согнув голову, виновато поведал супруге, что с ним беда и нет больше сил ей терпеть.

- В платную поликлинику, там попробуем.

Недалеко от метро 'Новые Черемушки' платна поликлиника на первом этаже, врач из Армении, в Москве не нашлось уролога, вежливо встретил, но предупредил:

- Нужен массаж простаты, а это надо совать палец в задний проход. Один раз сунул палец - цена одна тысяча рублей, взять анализ - 3 тысячи, ну и все остальное - пятнадцать тысяч рублей. Анализ, рецепт современных лекарств будет выписан сегодня. Примете оду таблетку и будете спать всю ночь.

Так оно и вышло. Утром, после пробуждения свет показался прекрасным, жизнь - одна радость и аппетит зверский.

- Хорошо быть богатым, - сказал он супруге.- А бедняк, вроде нас - одно мучение, наказание господне.

- Надо устраиваться на работу. Дополнительно. Вот эти 15 тысяч я взяла кредит. Как теперь расквитаться с банком - не знаю. Может, сэкономим.

- На питании?

- Только на питании. Если бы это было 25 лет тому, пошла бы на панель. Женское тело тоже товар.

- Сума сошла.

-Да я шучу. Хотя в этой злой шутке есть доля правды. Вон, можешь убедиться. Надо съездить на Тверскую, там молоденькие девушки стоят, торгуют своим телом. До чего дожили - ужас.

 

Врач платной поликлиники надеялся, что пациент станет постоянным клиентом, но Александр Павлович не мог им стать по причине бедности, где он очутился сразу же после выхода на пенсию.

Странно, но уже после восьми вечера, он как бы забыл об аденоме, а если вспоминал, то, как бы с содроганием и одним и тем же вопросом, почему врач Шамов столько лет водил его за нос и едва не довел до смертельного исхода. Сказал бы, подбрось, зарплата скромная в городской поликлинике, где стариков лечат бесплатно, так нет, молчал и злился на недогадливость пациента, у которого в карманах ветер гуляет.

 

Свое первое посещение поликлиники Александр Павлович часто вспоминал, не напрягая память. Это настоящий содом. Пенсионеры, а их было очень много, толпились на первом этаже, словно не знали что делать. А все дело в том, что на первом этаже установили два аппарата, которые выплевывали талоны после того, как вы ввели свои данные. Но никто не знал, как это делать. Были и такие, кто решил не подчиняться новым правилам и поднимались на этажи, как раньше, становились в очередь у кабинетов, ожидая, когда освободится врач.

Александр Павлович тоже принадлежал к категории умников и поднялся на третий этаж, дабы оккупировать кабинет Шамова.

Кабинет оказался свободным.

- Здравствуйте и приветствую вас. Я был у вас в прошлом году. Целый год ждал, чтоб попасть к лучшему врачу города и вот дождался. Я очень рад. А вы?

- Иде ваши документы? - спросил Шамов, делая ударение на втором слоге.

- Что, что, документы? Тот же вопрос, что вы задавали в прошлом годе, - стал сокрушаться больной. - Может, пачпорт? Если пачпорт, то подождите ...минут десять, я тут недалеко живу, сбегаю домой, он у меня, пачпорт, значит, в рабочем столе, а могет у тумбочке, али под матрасом на железной кровати. Документ важный, как же я так, а вдруг милиция - полиция за шкирку, да в отделение до выяснения личности. Вы уж того, простите мя грешного.

- Кажется, вы писатель, болтун. У меня вчера был писатель Сазонов. Болтать способен до вечера, а в карманах ветер гуляет. Ручку позолотить неспособен, а врач, каждый врач, нуждается в материальной помощи. И в этом государство виновато. Судя по вас, по вашему уменью болтать, вы точь-в-точь такой же. Ну да ладно, мне не паспорт ваш нужен, а талон и медицинскую книжку. Спуститесь вниз, подойдите к окошку, попросите медицинскую сестру, она вам даст на руки, а потом к аппарату, там тоже есть наш работник, она знает, куда нажимать, на какие кнопки и он, аппарат, выплюнет вам талон. Без этого я не могу вас принять. Талон это свидетельство того, что вы у меня были, что я вам оказал помощь и на основании этого мне начисляют зарплату.

Александр Павлович взбодрился, даже дверь забыл закрыть, даже лифтом не воспользовался, а побежал по лестнице - скользкой, бетонной, но все равно слизанной ногами больных.

У окошка стояло много больных. Александр Павлович удивился, почему они не лежат, коль у них такие изможденные лица и потухшие глаза и они так молчаливы, строго соблюдают очередь, но новенький проситель поднял паспорт высоко и подбежал к окошку мимо очереди. Ни одна дама не выразила протест.

- От Шамова, профессора Шамова. По этому паспорту выдать карту больного мне на руки, я должен ему немедленно доставить. Жду три минуты.

Медицинская сестра взяла паспорт, пролистала и сказала:

- Поднимайтесь наверх, я передам карту больного, который шастает по этажам. А хотите, могу полечить. Две- три ходки и аденома исчезнет.

- Надо семь ходок за ночь, тогда может что-то и изменится. Знаю, пробовал, - вполне серьезно произнес Александр Павлович и подморгнул.

- Меня хватит и на семь ходок, смотря, сколько ты выдержишь. А пока дуй на третий этаж. Там тебя ждут. Гляди, карманы выверни сразу, как только войдешь.

- Выворачивать нечего. Карманы - пусты.

- Хи-хи, тогда можешь не подниматься.

- Как же! - произнес больной и уже оказался на третьем этаже.

Шамов массировал грудь одной даме, а дама возилась с его молнией на брюках, хотела, должно быть извлечь банан, но ничего не выходило.

- Мне лучше полежать на спине. Массаж получится отменный, - уговаривала она врача.

Это было в другом кабинете, за дверью приемного кабинета, и Александр Павлович остановился, будучи в шоке от увиденной картины.

- Больной Лександр, закройте дверь с той стороны, - приказал Шамов больному. - Спуститесь еще раз вниз.

По тем же скользящим ступеням больной спустился вниз, держась за поручень тоже немного съеденный ладонями рук и к окошку.

- Только что ушла наша девушка с медицинской картой. Дуйте на третий этаж. Ну, что вы на меня уставились? Идите, а то опоздаете.

Саша проглотил грубые слова медицинской сестры и щупая левый бок, где все еще пряталось сердце, направился к лифту.

- Вы отвечаете за мою жизнь. Я перенес инфаркт, - сказал он Шамову, который думал, как бы его отправить снова туда же, на первый этаж.

- Фарт, фарт, черт с тобой, давно пора окочурится, старина, - расхохоталась медсестра, помощница Шамова.

Шамов, довольный, будто съел торт, уже нагловато сказал:

- Медсестра была, только что ушла. Карты других больных принесла, а вашу оставила на столе, забыла чертовка. Хотел помассировать, но она слишком торопилась. Спуститесь на первый этаж и ждите. Ждите, ждите и еще раз ждите. Только сию минуту, может догоните ее и...и за задницу, аппетитная баба, я вам скажу.

- Сколько можно, - произнес Александр Павлович так тихо, что ни Шамов ни он сам не расслышали, словно им раствором законопатили уши.

Сказав это, Александр Павлович снова направился на первый этаж, но уже на лифте.

- Ищем вашу карту, а ее нигде нет, - сказали обе девушки одновременно.- Может, вам, того приехать завтра?

- Сто километров пешком, да вы что, смеетесь?

- Ну, симпатяга, старичок, - сказал та, что забыла медицинскую карту на столе. - Сколько раз можешь за ночь?

- Десять ходок. Подходит?

- Прибавь еще две.

- Две в рот.

- Никогда не пробовала. Клара, ты слышишь, что говорит этот старый хрыч.

- Хи-хи, интересно как!

- Но...сначала иди домой, поешь перловой каши, она стимулирует. Пока, чао, бамбино.

 

6

 

  Разочарованный Александр Павлович переступил порог поликлиники, но вспомнив, что он планировал сегодня посетить хирурга, решил вернуться в содом, то бишь, в поликлинику под номером 10. Это было не лечебное учреждение, а какое-то сборище умалишенных, придурковатых просителей. Они просели то, чего нельзя было получить, даже если бы они вдруг оказались в настоящем лечебном учреждении, куда полгода тому назад собирался приехать президент, но так и не посетил это лечебное учреждение из-за того, что на юго-востоке шла война между младшими и старшими братьями.

Никто не знал и не хотел знать, чего эти старухи и старики требуют. Да и они, эти больные и сами не знали. Возраст брал свое, а они хотели, должно быть, надеялись изменить этот возраст. Человек все равно, что гриб, рождается во влаге, вокруг роса, восход солнца, а он, красавчик растет. Картина необыкновенно красивая. А потом, со второй половины дня начинает стареть. И ничего с ним не сделаешь, хоть золотую шапку на шляпку надевай.

Напрасно государство тратится на содержание врачей. Стариков никогда не вылечить. Им только можно облегчить переход в потусторонний мир. И то не всегда.

  Больной еще раз посидел на скамейке, подумал, заметив, что то место, на котором он сидел в кресле почему -то не то посинело, не то почернело, решил подняться на третий этаж к хирургу.

  У хирурга очереди не было. Он сидел за столом и читал газету, или журнал "Крокодил".

  - Иди, дорогой, посмотри, как Грузия дает на жопа Россия. Иди, иди, не бойся. Сесть моя тебе не предложит, у меня один табуретка, на которой я сижу. У тебя нога крепкие, постоишь, ничего с тобой не будет.

  И массивный грузин погрузился в чтение.

  - Мне бы...того, посмотреть одно интимное место. Боли нет, но кожа почернела, а я боюсь, а вдруг я весь почернею, и надо будет в землю закапывать.

  - Ничего не надо; твой труп сожгут и в колумбарий, как на Грузия.

  - Мне бы того...снять штаны, ну, приспустить, чтоб видеть почерневшее место.

  - Давай снимай. Тут баба нет. Тут один мужик, а мужик не станет пачкаться, вернее баловаться мужиком. Ага, малость побледней твой кожа на жопа. Но нычего не надо делат, иди на пи... домой и не морочь мне голову, мне крокодил надо прочитать ... статья. Понимаешь меня, иди на пиз...

  Александр Павлович вышел в коридор, улыбаясь, радуясь, что ничего не надо делать, а коли так, когда ничего не надо делать, то, значит, никакой напасти ждать не следует. Видимо не плавно опустился на твердую табуретку, а со всего размаха присел и травмировал обе ягодицы.

  Но в коридоре к нему пристала одна старушка - Кузнецова, врач - кардиолог, москвичка, русская. Она уже 20 лет тут отработала и не соблазнилась высокой зарплатой в платных поликлиниках. Сама перенесла шунтирование и решила, что если она уйдет из этой поликлиники, то десятки сердечников, которых она лечила, отправятся на тот свет.

  - Послушай, милок, - сказал она Александру Павловичу и, беря его под руку, - что ты делал у этого амбала Сискоридзе. Он купил диплом врача, и место врача купил, он...в медицине, как свинья в апельсинах. У нас теперь все продается, просто ужас какой-то. Что у тебя болит?

  - Стыдно как-то даме говорить о моей болячке, - застеснялся Александр Павлович.

  - А ты не стесняйся. Врачу все можно говорить. И надо все говорить, иначе беда.

  - Точно так. У меня почернело то место, на которое я сажусь.

  - Не переживайте. Пусть жена вам нарисует решетку из йода на том месте и все пройдет.

  - Спасибо. Буду считать, что мой первый визит в поликлинику удался.

  Возвращаясь домой, Александр Павлович зашел в аптеку. Аптек теперь было много, на каждом углу, как на загнивающем Западе. Каждая аптека приносила невероятные доходы хозяину и потому...мало, кто знает, насколько аптека - прибыльное дело. Появились чудо таблетки. Это были импортные таблетки, точнее западные. В России всегда все модное, пользующееся спросом было западное. Любая тряпка, произведенная на западе, вызывала радостную улыбку, и если ты ее сумел приобрести, ты много недель ходил с высоко поднятой головой. Чрезвычайно жадные, неимоверно голодные, невероятно безнравственные русские бизнесмены, накидывали на импортные лекарства цены в четырех пяти кратном размере и сказочно богатели.

  Флакончик йода был по карману Александру Павловичу, он рассчитался и собирался положить его в карман, но тут морщинистая старушка подошла с протянутой рукой. Ей не хватило до размера ее пенсии несколько сот деревянных рублей на лекарство от давления мужу, давление, у которого зашкаливало, за 220. И старик тоже расхаживал, он все старался протянуть руку, высовывал вперед ладошку лодочкой и тут же убирал ее. Он стыдился. Это было для него впервые. Заблестевшие вдруг глаза тоже не помогли.

  Александру Павловичу пришлось вытряхнуть свои карманы. Просители только головой кивали. Вообще народ ходил какой-то злой и всем недовольный.

  Ужасное время, подумал Александр Павлович, направляясь в сторону дома в шестнадцать этажей с одним подъездом и двумя лифтами, которые работали попеременно. Когда один работал, второй отключался.

  Вдруг, по пути домой перед ним стала стелиться, порванная во многих местах и изорванная по краям лента его прошлой жизни. Оказывается, он перенес так много бед, что хватило бы на два поколения.

  

7

 

 Зубная боль, подобно прыщам на теле, в котором не хватает витаминов не только от того что их не хватает в пище, но и от нехватки солнечных лучей и климатических условий, преследует людей с детского возраста  и сопровождает до последнего зуба. Если вы избавились от последнего зуба, вы избавились от нестерпимой боли до гробовой доски.

В последние годы ученые загнивающих стран ринулись на этот недуг. Они разработали целую систему ликвидации того, что природа не учла, создавая человека и наделяя его организм всевозможными дополнительными предметами, ограждающие его от мучительных страданий.

Вот зубы. Белые костяшки так похожие на червей натыканы в челюсти, нижние и верхние, перетирают пищу. Казалось бы, чего бы им болеть. Костяшки и есть костяшки. Однако они соединяются нервами, портятся, покрываются кариесом, похожим на известь и приносят невероятные страдания человеку.

Сколько раз он, будучи солдатом, приходил к зубному врачу и та ему сверлила зуб, приводя сверло в движение ногой, вращая колесо больших размеров, связанное с колесиком маленьких размеров, и эта дрель способна была вырвать глаза из глазниц. Это похоже на выстрел в ногу: кость пробита мгновенно, боли практически нет и человек пошел дальше, но попробуйте сверлить кость подобным методом! Жаль, что ученые так поздно догадались об этом и изобрели скоростную бормашину для сверления зубов. Пожалели, должно быть. Этим ученым тоже надо хвост оторвать.

К 23-м годам задние коренные зубы чернели, а иногда и блестели, покрытые металлическими коронками. И служили два- три года. Особенно если вы жили в городе или в сельской местности с влажным климатом.

Александр Павлович дотянул до двух зубов во рту.

Коренной зуб не давал покоя ни днем, ни ночью, но эта боль была пока терпима, и зная, что новшество, при санировании зубов полностью, независимо от возраста, ввинчиваю в челюсть винты, а на них крепят зубы, белые как снег, и эти зубы никогда не болят и не портятся, , - стал надеялся что Россия тоже станет загнивать подобно Западу, он сможет поставить себе такие сверкающие белизной зубы.

Надо признать, что медицина в тот период все еще была на нуле, а новшество Запада только пробивалось окольными путями. Оно пугало врачей в России. Что они будут делать, когда все население, начиная с двадцати лет, начнет расставаться с гнилыми природными зубами и вставит себе новые, не портящиеся, не покрывающиеся кариесом и сверкающие белизной, зубы?

-- Кажется, на самом верхнем этаже ставят эти зубы. Заменю последние два на белые, - сказал себе наивный Александр Павлович и очутился в лифте.

Зубной кабинет, в котором было шесть кресел, представлял пчелиный улей. Кресла все были заняты, но желающих была тьма-тьмущая, они входили, просили ответить на вопрос, когда и где записаться в очередь, - словом мешали врачам работать и избавлять счастливчиков, сидящих в креслах, что опрокинут под ними эти кресла.

Старички и старушки не только нутром чувствовали, что последние деньки, когда оказывают помощь бесплатно, и не надо будет копить, отказывать себе в питании, откладывая на зубы, но и тугоухими ушами слышали угрозы, что уже завтра все будет за деньки, что зубной кабинет становится платным. Вот почему так старательно занимали очередь даже те, кому казалось, что у него разболелись зубы.

Жалко было смотреть на стареньких, тоненьких, костлявых, шатающихся от ветра, сгибающихся под тяжестью собственного тела, с тряпкой у глаз, собирающих слезы, просящих помощи, старушек. У тех, кто был занят, кто отворачивался, прикидывался, что не слышит и только один амбал, широкий в плечах, с красной как помидор мордой, отчитывался за всех одинаковыми словами.

- Уходите отсюда! Отныне зубной кабинет становится платным. Маленький осмотр - заглянуть один раз в рот, стоит 600 рупь. Есть у вас такие деньги? Ежели есть, подходите, я вас запишу по пачпорту. Две недели спустя придете, и вам будет назначено кресло, в которое вы можете сесть, и врач начнет ковыряться в вашем рту со спесфическим запахом. Остальные уходите, черт озьми, не то, не то, сами понимаете..., я вынужден буду примать меры.

- А ты попробуй, только попробуй, я на тебя найду управу, пузырь, или коцомольская гнида, - произнесла одна старуха при всеобщем молчании.

- Ах, так, тогда я отлучусь на минутку. Я принесу новое кресло, - как бы отшучивался верзила.

Он уходил и не являлся. Больные приняли это как наказание и стали косо поглядывать на говорливую старуху.

Однако, назревавшее недоразумение кончилось тем, что все недовольные вышли в коридор и выстроились в очередь.

Александр Павлович решил отказаться от такой роскоши. Он решил прохаживаться по коридору, из одного конца в другой и думать о том, как плохо устроена жизнь. Ведь проблему решения зубной боли решили в Швейцарии еще 20 лет назад. Это кконцепция All-on-4 ('Все-на-4') используют в Америке, Израиле и по всей Европе с 1998 года. Технология разработана швейцарская компания Nobel Biocare - создателем первых в мире зубных имплантов, лидером мирового рынка инновационных разработок для имплантологии и эстетической стоматологии. А почему в России о ней никто не знает? Если она такая дорогая, что надо продать квартиру, чтобы вставить один зуб, что будет служить до самой смерти до самой смерти, то почему бы...не дать людям надежду. Ведь у людей была надежда дожить до коммунизма на голодный желудок и это, ой как помогало. Все знали, что это туфта, однако держались за хвост этой туфты.

Шагая из угла в угол, Александр Павлович, поглядывал на двоих курильщиков, выпускавших очень вонючий дым, и нарочно сплевывал на пол, и это им, похоже, надоело. Один из них, зубной врач решился на эксперимент. Он пожал руку со курильщику и двинулся на Александра Павловича.

- Ну что, 600 долларов есть?

- Маловато.

- Ладно, пошли.

  На последнем четвертом этаже, куда нельзя было добрался без лифта, в правом крыле, размещалась и администрация поликлиники, всегда на замке, а в левом крыле, − престижный зубной кабинет, который воевал не на жизнь, а на смерть, чтоб получить право стать платным.

  Таинственная дама, директор поликлиники и ногами и руками была за такой кабинет, а вышестоящее начальство, департамент по медицинскому обслуживанию населения юго−западного административного округа тоже был за, оставались кое−какие мелочи, подлежащие устранению.

   Уже сейчас, какой−то босс, бесспорно московский вор, или бандит, закупил шесть шикарных импортных кресел. Другое оборудование было на подходе. Все ждали решения департамента, но департамент медлил в надежде, что подбавят еще хоть пятьдесят тысяч зеленых.

    ‒ Да я только спрошу, ‒ сказал Веревкин по пути в кабинет. Они оба направились к окну, к обычному креслу зубного врача Князькова. Усевшись в кресло, врач Князьков стал глядеть в окно и ковыряться в собственных здоровых зубах при помощи специальной зубочистки. По привычке, должно быть.

  ‒ Извините, я...я ...только спрошу, а если можно и покажу...один зуб. Всего один. Мне пока ничего не надо делать, только глянуть и сказать, как быть дальше.

  Князьков даже не повернув головы, слегка улыбнулся, потом нахмурился и продолжил свое занятие, как ни в чем не бывало. Больной Веревкин застыл в молчаливой позе и где-то, пять минут спустя, кашлянул.

  ‒ Как вы все надоели со своими зубами! Идут, и идут, с гнилыми зубами и требуют невозможное. И когда это кончится? Вот, вы...какого черта вваливаетесь? У вас талон? Покажите талон! Я вообще не принимаю. Никого, надоели все! Впрочем,...платите 600 рублей, и я, так уж и быть, загляну вам в рот. Но только загляну, не больше того. Мы теперь платные. Нам разрешили открыть в этом помещении платное отделение. Осталось только поставить печать, чтоб ткнуть вам в нос это разрешение городского департамента. И мы все гуртом ‒ платные. Хватит за гроши работать. Пенсионеры, конечно, к нам перестанут ходить: пенсия мала. Но...зачем пенсионерам зубы? Кашу хлебать можно и без зубов. Ну что? где медицинская карта? Будете платить шестьсот рублей? тогда без карты. Шестьсот рублей заменят вам и талон, и медицинскую карту.

  ‒ Но вы же меня сами пригласили. Я, как свободный гражданин, гулял в к о ли д о р е, а вы пригласили, сказав: идем. Я и пошел следом. У вас шаги такие? шлеп, шлеп, шлеп. А медицинская карта у меня внизу. Шесть сот рублей...дома. Сейчас принесу медицинскую карту. Только...работает ли лифт? мне подниматься на четвертый этаж без лифта невозможно: я после операции на сердце.

  ‒ Давайте, давайте, дуйте, как говорится, ‒ произнес Князьков и расхохотался. − Вниз спуститесь, а наверх, уж как получится. Но я не советовал бы вам подниматься на четвертый этаж без лифта. Впрочем, одним пенсионером станет меньше. Попробуйте подняться без лифта.

  − И шестьсот рупь с собой. А может зелененькие прихватить. Моя супруга Клава работает в мериканском посольстве, получает зарплату в долларах. Сейчас она а работе. Я сбегаю домой и в комод, схвачу пачку и сюда: Ать-два, ать-два, а вы еще угостите кафа. Вы только не уходите...совсем, - сказал Александр Павлович. - Впереди выходные, а зуб того...ноет, черт бы его побрал, этот зуб. А тыкать мне в нос разрешением из департамента не нужно, я и так верю. Можете ткнуть себе в задницу это разрешение, - произнес Александр Павлович и сам удивился своей смелости, если не сказать наглости, не свойственной как городскому жителю, тем более москвичу.

  − Настырный какой! что ж, буду ждать. Это последний бесплатный осмотр, а хотя нет, шестьсот рубликов на бочку, так? Значит договорились... в последний раз, как с бедным, нет, нищим пенсионером.

 

Александр Павлович приложил руку к пустой голове и строем направился к выходу. Он ожидал, что кто-то из врачей покрутит пальцем у виска, но никто на это не решился: все оказались не того, со свихнутыми мозгами. Краем уха прослышали, что у больного жена работает в американском посольстве и много зарабатывает в долларах.

Одна дама, даже помнила пальчиком в виде вопросительного знака, мол, заходи, договоримся.

  Александр Павлович дамский пальчик в виде вопросительного знака, направляясь к лифту; благо лифт работал, идоставил его на первый этаж, а там регистратура.

  ‒ Медицинскую карту, девочки, срочно, я к зубному, а то они все уйдут. Князьков за шестьсот рублей согласился заглянуть мне в рот, представляете, какая удача...а если в рот откажется, пусть заглядывает в задницу.

  Ошарашенная таким напором информации сотрудница спросила адрес места жительства, стала рыться в картотеке и ничего не нашла.

  ‒ Нет вашей карты.

  ‒ Не может этого быть! Я же вам сдавал буквально вчера. Это было без десяти восемь вечера.

  ‒ Хорошо, еще раз посмотрю. Вы только не волнуйтесь так, а то у вас желваки танцуют на лице.

- Хорошо, беру себя в руки.

  ‒ А вы к зубному? ‒ спросила другая женщина.

  ‒ Так точно, только скорее, прошу вас.

  ‒ Лиля, он к зубному, не ищи. Это другая, специальная карта. Сейчас я ему выпишу. Потерпите немного.

  ‒ Не терпится, мне уезжать. Завтра, у меня билет на поезд в кармане, ‒ солгал Веревкин.

   Она выписала карту, ввела данные по паспорту и сказала:

  ‒ А теперь поднимитесь на третий этаж, комната 337 для подтверждения, что вы есть, то бишь, что вы это вы, а не кто-то другой. Если 337 кабинет вдруг закрыт, спуститесь к нам, мы подтвердим, что он временно закрыт и тогда в 340 кабине.

- А если и он закрыт?

- Тогда снова к нам ля подтверждения. Ну что поделаешь? такова инструкция городского департамента с утверждением мэра Субянина.

  ‒ Как это? Я вот перед вами, вы, что не видите меня?

  ‒ Эй, вы не понимаете. Нужно подтверждение, что вы это вы, а не кто-то другой. В коммутаторе, то есть в компьютере вы должны значится, как москвич, как гражданин России. Я-то вас вижу, но я не знаю: а может вы хранцуз или мусульманин. Вы - обрезанный? Словом, идите на третий этаж. Это недолгая операция.

  ‒ Операция? О, боже мой! Меня уже дважды обрезали. Сначала надо было доказать, что я - еврей, а потом все поменялось, стали обрезать под мусульманина. Третью операцию я просто не выдержу. А как же зубной? Они ить все, уйдут. Я остаюсь с больным зубом, а зубная боль отражается на сердце, а я перенес операцию на сердце, недавно вернулся из больницы, а там мне еще пятку надрезали, вы представляете, − пробовал сочинять Веревкин.

  Обе девушки в регистратуре пожали плечами, Александр Павлович махнул рукой и побежал к лифту, который, просто молодчина, тут же доставил его на третий этаж.

  На третьем этаже кабинет подтверждения оказался свободным и процедура подтверждения, что он есть он, что он это он, а не вепрь на четырех ногах и не мусульманин из подворотни, заняло несколько минут, и Александр Павлович без лифта поднялся на следующий четвертый этаж. Князькова уже не было, но больного поманила пальчиком все та же зубная благодетельница и усадила в шикарное кресло.

  ‒ У меня...

  ‒ Я все вижу, у вас тут металл, а инструмент дорогой, придется вам выложить не 600, а 800 рублей, на инструмент. Ваш возраст можно определить по зубам. У вас три зуба во рту, значит вам больше сорока; можете не говорить. Я и так все вижу. Приходите ко мне завтра, в восемь утра. Я вам тут напишу на талоне, уже использованном, а то забудете. Я тоже могу забыть, народу много, а кислороду мало, все это как на каторге и все бесплатно. Но это, слава аллаху, скоро кончится и наступят нормальные отношения между врачом и больными, а то знаете, как гнилью из-рта несет, хоть противогаз надевай. Не волнуйтесь, все будет хорошо. А сейчас можете встать и быть свободным. Всего хорошего. А на Князькова не обращайте внимания, он у нас...того... не того.

  ‒ Я вам...того, запла...

  ‒ Тс, молчите, это взятка, а коль мы официально открываем платное отделение, то нельзя вслух, а втихую положить на тумбочку, сказать спасибо и уходить, так чтоб никто не видел, что вы уходите. Вы поняли? То-то же. Короче, надо потерпеть до завтра, а завтра это уже не будет считаться взяткой. Завтра вы можете выложить тысячу на тумбочку перед уходом и я эту тысячу даже не буду убирать в лифчик, пусть все видят и завидуют. Так-то, наш старичок - шалун. Что так смотришь на мою грудь, ась? То-то же.

  Александр Павлович спустился на первый этаж на лифте, получил пальто в раздевалке и, счастливый, направился домой. И боль начала утихать. Чудо, какое−то да и только. Воздух был прохладный с небольшим запашком неизвестно, какого происхождения, должно быть от выхлопных труб огромного количества машин, но на душе было хорошо. Он без талонов ухитрился пробраться к зубному врачу. А ведь это немалое достижение. Теперь осталось атаковать кандидата наук Шамова.

  

8

  

  В эту ночь Александр Павлович неважно спал. Поворачивался то на левый, то на правый бок, окутывался теплым одеялом до подбородка, но этот уют мало что давал. Даже с закрытыми глазами уставали глаза и он открывал их, старался осмотреть каждый угол, а мысли были одни и те же. В его глазах открытых или закрытых была поликлиника с ее этажами, старыми изношенными мраморными лестницами, изрезанными скамейками в темных коридорах, с одинаковыми врачами в одинаковых белых халатах.

Еще несколько лет он ничего этого не знал, а теперь вот возраст привел его в эти стены, в эти кабинеты с невидимыми плакатами: оставь надежду вся сюда входящий.

' Почему главный врач прячется от больных и от сотрудников, как она руководит этим сложным коллективом, почему, откуда такая неприязнь к больным, если не сказать ненависть к больным людям старшего поколения. Они же не виноваты, что у них каждая косточка болит, а врач после осмотра, отправляет домой, заверяя, что все и так пройдет или выписывает рецепт совершенно от другой болезни.

Врачи получают довольно приличную зарплату, но жадность их толкает в платные учреждения, где врачебная ставка еще больше, хотя при советской власти врачи работали за гроши. Их зарплата равнялась учительской, а учительская писательской. Писатели, врачи и учителя всегда были нищими и это их толкало петь осанну тем, кто лишал их нормальной жизни. О нравственном разврате этих трех категорий можно говорить предметно и долго.

Врачи городских поликлиник работают со специфическим контингентом. Больные люди - капризные люди. Им кажется что в их недугах виноваты все, кто угодно, только не они сами. Понимает ли это главный врач, которая изолировала себя в первый же день работы в поликлинике. Надо пойти, сказать ей об этом'.

***

В правом крыле четвертого этажа тишина, горшки с цветами  и даже две скамейки такие же убогие, как на всех этажах. В самом конце школьная парта, скамейка и молодая девушка, краснощекая, упитанная и тупая. Это видно потому, что она широко раскрывает рот и обнажает свои зубы в тот момент, когда мимо пролетает муха. Бывает, что она использует ладонь вместо мухобойки и может разразиться хохотом, если муха не изменяет траекторию полета.

  - Куда, зачем? Приема нет, и в ближайшие месяцы не будет. Происходит прием документов, знакомство с персоналом, прием новых работников и все такое прочее, - информирует она громко и четко словно читает приказ перед строем.  

  - Но я только на минуту..., свидеться, спросить, ка дела. Я Надежду Андреевну давно не видел, ‒ скромно произнес Веревкин бодрым голосом.

  ‒ Надежда Андреевна уже не работает, а Лилия Геннадиевна Вершинина занята, она читает свежую газету "Спид Инфо". Это газета обо всем и для любого возраста. Опосля того, как этот номер буде прочитан и прочувствован, он достанется мне и я вся буду гореть, как облитая бензином. Нам даже дается Он...мужской член и я вся начинаю гореть и испепеляться. Вот, что значит молодость. Надо примать эту штуку будучи молодой, ненасытной. Эх, не знаете вы ничего, позабыли по старости.

- Как сказать, как сказать, бывает всякое.

-Ну, я смотрю на ваши штаны, ничего не шевелится, значит все, капец.

Александр Павлович взялся за ручку двери. Секунда и дверь окажется открыта, но секретарша задом к замочной скважине и...

- Оторву и выброшу голодным собакам по негодности, - пригрозила она и в этом месте Александр Павлович дрогнул.

- А я вижу вы серьезно. Но...

  ‒ Никаких но. Они приказали никого не пускать. Никого. Понимаете вы это?

  ‒ А у нее дни приема есть?

  ‒ Пока нет, но будут. В следующем году. Вы по какому вопросу?

   ‒ Мне нужна помощь, мне бы посоветоваться с кем. Мы с Надеждой Андреевной были друзья. А как теперь быть, право не знаю.

  ‒ Идите в регистратуру, предъявите паспорт и согласно прописке, вас направят к врачу-терапевту. Терапевт вас оголит, вернее, заставит раздеться, выслушает при помощи прибора, как он называется, уже забыла. А такая трубочка с кружочком и двумя проводками ‒ трубочками, что втыкаются в уши.

  ‒ Стетоскоп.

   ‒ Ах, да, светоскоп, вспомнила. Так вот, спускайтесь на первый этаж. А что касается Лилии Геннадиевны, то они пока к приему не готовы. Да и незачем. У нас больных тысячи. Вы представляете, что это невозможно...принять такое количество людей, а они все нервные, жалкие, но каждый себе на уме.

  ‒ Что ж! так и запишем.

  ‒ Зачем писать? Просто спуститесь на первый этаж. На лифте, бесплатно.

  Веревкину пришлось спускаться пешком на первый этаж, поскольку лифт не работал. Ступеньки из мрамора, стоптанные, гладкие, скользкие, благо поручень был исправным, можно уцепиться и крепко держаться пальцами руки, чтоб не упасть, да еще с четвертого этажа.

  На первом этаже две очереди - одна из молчаливых старушек, чья перспектива слаба на дальнейшую жизнь. Они молчаливые, изредка, кто тихо произносит какую-то команду и тут же все слушаются, не заглядывая в окошко с решеткой, за которым молодые девушки снуют туда - сюда и изредка подходят к стеллажам, чтобы извлечь карту больного.

  В другой очереди стоят старики и старушки вперемежку. Здесь выражают недовольство обслуживанием и даже грозятся пожаловаться главврачу, которая сейчас на 4 этаже читает молодежный журнал Спид Инфо.

  Картотека на высоких стеллажах по ту сторону ажурной решетки, изготовленной на заводе Металло-хозяйственных изделий, лет пять тому, его Веревкина, рабочими и два окошка, у которых больные образовали длинную очередь. Все ждут талонов к врачу. А он, Саша, новичок, ему надо зарегистрироваться, а значит иметь паспорт, поскольку ты без паспорта, что овца без бирки. К счастью, паспорт оказался в кармане, это его обрадовало, и он встал в конце длинной очереди. Минут двадцать спустя, очутился у окошка, отдал паспорт. Девушка перелистала и тут же сказала:

  − Становитесь вон в ту очередь. Я обслуживаю другой квартал. Следующий!

  Мужик крепкого телосложения толкнул его плечом, поскольку Александр Павлович не двигался с места, и назвал свой адрес. Видно было, что он здесь не первый раз. Пришлось стать в другую очередь. Девушек много в регистратуре, но они бегают туда-сюда, и кажется: мешают друг другу заниматься делом. Очередь движется медленно, а уже двенадцать дня.

  Не успею, решил Веревкин, но принципиально не двигался с места. Видя, что такие же новички, те, кто первый раз достают паспорта, и он стал нащупывать свой паспорт. А, паспорт есть.

  ‒ Вы записаны на прием к врачу? ‒ спросил девушка, когда пришла его очередь.

  ‒ А разве? Я...не знал. А где производится запись?

  ‒ Я заведу на вас карточку, а потом будете записываться у автоматов. Вон у колонны.

   Получив паспорт, Веревкин, вытолкнутый из очереди, очутился у колоны. За колонной стояли три аппарата, там тоже очередь. Больные долго возились, нажимая на разные кнопки, и у каждого выходило не то, что требовалось.

  Александр Павлович торчал у автомата, пока не подошла медицинская сестра, чтоб нажать на нужные кнопки, выбрать фамилию врача и дату приема.

  − Мне к урологу.

  Старички просто ахали от восторга. У них, бесполезных, никому теперь не нужных, своя жизнь. Любое общество понимает, что старость приходит к каждому, и добровольно взвалив их на свои плечи, поддерживает, продлевает старость, кого длинным, кого коротким путем до кладбища, и эта миссия никогда не кончается.

  Люди работают не только на себя, но еще...на оборону, на содержание чиновников, содержание школ, институтов, инвалидов, немощных и, конечно же, стариков пенсионеров. А куда от них денешься? Этот круговорот повторяется из поколения в поколение. Правда, высокое начальство и не только медицинское и больше всего не медицинское в России стало задумываться над тем, как бы ускорить падение скота, простите умирание стариков пенсионного возраста, дабы уменьшить расходы государственного бюджета, так необходимого для нужд обороны в эпоху, сами понимаете, товарищи...

   Но поскольку этот вопрос чертовски деликатный, нельзя так, открыто выставлять его на всеобщее обозрение. Короче прекратим углубляться в эту тему, дабы не нажить врагов по обе стороны. Тут нужна система. И такая система будет разработана, не беспокойтесь товарищи.

  Как всякий человек, Веревкин побаивался пенсионного возраста, хотя, что это за возраст не имел ни малейшего понятия. В подсознании у него крепко сидела доминанта: возраст это конец веревке, ведущий от рождения до перехода в область небытия. Был человек, и нет его, все о нем забыли, если только родные вспомнят и то эта память угасает.

  Но оказалось, что пенсионный возраст - это короткое великое благо для человека, это как ласковые лучи солнца перед закатом. В этот короткий период человек свободен как птица, и худо-бедно государство его содержит. Все годы он трудился как пчелка, зарабатывал на жизнь, на рубашку, на дешевые ботинки, на шапку ушанку. А тут - свобода: гуляй весь день и размышляй, вспоминай свою прошлую жизнь, иногда похожую на бесконечную красивую киноленту. Бузи, ворчи на всех, сколько влезет − на всех и вся: на правительство, на президента, на олигархов, которые у тебя отобрали все, что могли, − тебя не станут привлекать к ответственности за агитацию и пропаганду, потому что на тебя лучше махнуть рукой.

  А в поликлинике торчи хоть с утра до вечера. Есть такие пенсионеры, что болтаются по коридорам поликлиники с утра до вечера. Врачи их уже знают и молчат, и даже побаиваются их.

  Соседка Веревкина по этажу Ира, совершенно одинокая, восьмидесятилетняя старуха знает каждого врача, его профессиональную пригодность и даже, сколько у него дома внуков. Не врачи ее прижимают к ногтю, а она врачей, поскольку она носит с собой текст конституции страны. У нее куча болячек: коленки болят, шея не поворачивается, давление прет, сердце перебивается, поясница постоянно ноет, запоры мучают, железа в организме не хватает, поэтому ее колышет на ветру; пальцы на руках щелкают, а зубы, вернее их жалкий остаток в виде нескольких заостренных пеньков на верхней челюсти, постоянно ноют, не дают спать. Да ты ей собери хоть тысячу врачей, все равно ей уже ничего не поможет. Но она всем твердит одно и то же: вы обязаны, вы за это деньги получаете. Докажите, что честно отрабатываете свою зарплату, и я вам на мороженное подброшу... из своей жалкой пенсии. Врачи ее жалеют, но при этом думают: скорее бы ты ушла...туда, где уже ничего не болит.

***

  

  К великому сожалению, приходится признать: в России плохо с медицинской помощью населению. И всегда было плохо. При советской власти нам талдычили об этой помощи и сейчас талдычат, но весь политический бомонд, если даже в боку закололо, спешит заграницу. К своим врачам не ходят. Свои врачи, так себе - ни богу свечка, ни черту кочерга. Они нравственно развращены. Любой больной им нужен как объект наживы.

  К тому же, в стране, где все покупается и все продается, можно ведь купить и медицинский диплом, а потом и место врача. Если казахи подметают московские улицы, работают в торговых залах кассирами и распорядителями, то почему бы им не купить должность врача в любой московской поликлинике? Ну какой министр здравоохранения из дамы Скорцовой? Да она еще молодая и смотрит на мужчин как кот на сало, куда ей там до медицины. Она полностью угрохала эту медицину, или медицина сама развалилась?

  Моя хорошая знакомая Оля работает в маленькой славянской стране Чехии. На мой обычной злободневный вопрос, берут ли взятки чешские врачи, она ответила просто:

  − Если вы хотите оскорбить врача, предлагайте ему взятку.

  В Чехии действует специально разработанная европейская система медицинского обслуживания населения. Она проста и эффективна и работает как часы.

  Министр Здравоохранения России Скворцова Вероника Игоревна, огромной мировой державы, способной противостоять..., возможно, хорошая, привлекательная женщина, но чтобы возглавить это ведомство, ей следовало бы побывать в Чехии, попытаться вылечить хоть один прыщ на теле, а потом браться за эту работу в своей стране. А так от нее, ну никакого толку. Конечно, она закупает и распределяет новое оборудование в загнивающих странах, но это работа завхоза.

  Премьер ее спросить ни о чем не может, он в этих вопросах ни бум−бум, впрочем, как и во всех остальных, он просто мизинец Путина с длинным не чищенным ногтем. К тому же он сам и его семья, если закололо в боку, летят правительственным самолетом в Париж, Лондон, но чаще в Америку, страну, которая просто презирает русских.

  А рыба, как известно, гниет с головы. Уж если в московской поликлинике содом, то, что говорить о периферии?

  

9

 

  Россия расцвела при русском императоре Николае Втором: и образование было бесплатным, и медицинская помощь оказывалась населению. Большевики захватив власть, на каждом перекрестке бахвалились, что это они установили все бесплатно, что Россия была безграмотной страной, а они, дескать, обучили население марксизму - самому передовому, читай: самому лживому учению, в котором до сих пор никто разобраться не может. А о том, что Ленин сделал каждого человека рабом - ни слова.

  Рабы ходили разутые, раздетые, голодные, больные и у них был вождь, будущий мировой революции. И эта революция приведет всех в коммунистический рай.

  Но мало кто задумывался над вопросом дьявольской духовной силы, единства: раб за своего земного бога, раб за раба, раб за идею готов отдать свою жизнь, не задумываясь. Россия, страна рабов, стала непобедимой. Когда Гитлер вооружив свои войска до зубов двинул их на Россию, он не сомневался в победе. Но оказалось, что эту армию нельзя победить. Война это кровь, это грязь, это обморожение, это бессонные ночи, и русским, привыкшим к лишениям, это все было легко переносить, а немцам нет. В Германии духовного рабства не было, повальной нищеты не было, ГУЛАГа не было- закалки не было.

  Отношения Сталина к русскому солдату было такое же, как к мухе: раздавил и пошел дальше. Ему ничего не стоило угрохать 21 миллион солдат, в то время, как Гитлер уничтожил своих солдат в количестве всего семь миллионов.

  Короче, с Россией нельзя воевать, ее нельзя победить и в этом вся суть ленинского гения, превратившего свой народ в духовных рабов.

  Если американского президента понося, меняют каждые 4 года, то в России президент царствует 20, 30 и более лет. Русское золотое кресло - самое сладкое в мире. Народ нищий? это даже хорошо. Таким народом управлять легче. Провалы в промышленности, в сельском хозяйстве? Это тоже хорошо. Самого великого человека окружают ворюги? Тоже хорошо. Есть на кого поднять палец и погрозить, а то и в каталажку посадить: вот, мол, как мы работаем. А ворюги в это время сплачиваются, организуются для новых походов на свой народ. Народ? А что это такое? Да это же быдло безмозглое. Что им скажешь, то и будут делать. А чтобы не жирели, надо придерживать, придерживать и ограничивать.

  Нет порядка в медицине? не беда, поправим, поднимем цены на импортные лекарства. Зачем производить свои лекарства, ведь мела в стране не хватает, пусть соседи производят, у них там безработица процветает, а мы? наше кредо - пушки, танки, атомные бомбы, - надо же защищать свой народ от агрессивных капиталистов под рев толпы: Ленина нам, Ленина!

  

   ***

  

  В день рождения Ленина Александр Павлович оказался на Красной площади. Тонкой ниточкой тянулись старики и старухи со стороны вечного огня и даже разговаривали между собой, а разговаривать не положено было. Шли-то к кровавому святому. А потом ниточка оборвалась. И членов правительства не было, и иностранцы не шли. И доски, которыми был заколочен Мавзолей, недавно сняли, а щепу не убрали.

  "Ах ты, батюшка ты наш, как ты похудел, кровушки попил, а теперь сидишь в яме, но зад твой все же подмывают и если находят какую букашку в заднем проходе, выставляют рабам напоказ"

  Он глянул на часы, а часы показывали половина шестого вечера. Как же? в поликлинику опоздаю и в этом этот лысый черт виноват. Домой, срочно!

  

 

10

 

  Веревкин получил талон к терапевту Орловой. Ее фамилия высветила на следующую пятницу на 10 часов утра.

  - У меня уже есть талон на 10 утра, вот глядите к Шамову по поводу аденомы. Вы знаете, что такое аденома? Э, ничего вы не знаете.

  - Моя все знает, а твоя ничего не знает, и твоя перестань болтать глупости. Бери талон, пока дают, а то ничего не получишь.

  - Я...хорошо, я могу попасть к Шамову раньше. Приду к восьми, а он в зубах ковыряется. Тут я и скажу: принимай, Шамов. А к Орловой давайте, хоть на сегодня. Доживу ли до пятницы? мне бы на завтра, в крайнем случае, на субботу, − сказал Веревкин медицинской сестре, что стояла у автомата и помогала получить талон к врачу.

  ‒ Все хотят! скажите спасибо, что получили талон. У нас врачей не хватает, а ему сегодня надо, ишь, чего захотел, ‒ произнесла девушка в халате, как−то пренебрежительно, не глядя на посетителя. ‒ Вы, должно быть, новичок, первый раз, так? Доживешь, не переживай, дедуля, а не доживешь, туда тебе и дорога. Много вас тут расхаживает.

  ‒ Освободите аппарат, ‒ сказала дама в очках, что заняла очередь за Веревкиным. ‒ А вы, девушка, не отходите. Я тоже не знаю, как вести себя с этим аппаратом, чтоб он выплюнул мне талон, который я хочу получить.

  Она двинула плечом - Бедный Веревкин едва не накрылся ногами и отошел.

  - Ты, сучка, рассказывай и показывай! тебе платят? платят, так отрабатывай, а то к Лидии жаловаться пойду. Наставили тут всякую рунду. С загнивающего запада навезли, живую очередь ликвидировали. Небось, на свалке там подобрали этот ящик. Мы им газ, а они нам металлические ящики, начиненные цифрами. Гм, только этого нам не хватало.

  Александр Павлович отошел в сторону, увидел знакомую.

  − Ира, ты?

  - Послушай, одолжи. На лекарства не хватает, а без лекарства - помру. Какой-то ликвис или элеквис под две тысячи - уму не постижимо.

  Александр Павлович обшарил карманы, нашел тысячу.

  - Бери, остальное доставай сама, может еще кто займет.

  − А почему не клеишься, а? Ты мне давно нравишься, иногда сплю и вижу тебя во сне.

  - Погоди, вылечусь от аденомы - тогда.

  − Гм, я рада. Только скажи, как ... - и она отвернулась, потом побежала в угол, для нее это было совершенно неожиданно

  

   ***

  Александр Павлович вернулся домой с одним талоном в руках. По дороге его стало заносить из стороны в сторону. Может от того, что старался увеличить шаги, может от чего-то еще. Это состояние удивило и напугало его. В сумерках сошел с дороги, и ему ничего не оставалось делать, как открыть руки и обнять старое дерево, одна часть которого уже была подпилена, изрезана на куски и увезена далеко за город для продажи сельским жителям.

  Он ударился в ствол дерева, отпиленный в рост человека, хорошо хоть не головой, а бочком и в знак благодарности обнял дерево обеими руками.

  − Пьянь всякая расхаживает по газонам, - сказала пожилая женщина с коляской и маленькой собачкой.

  Но Александр Павлович только хихикнул, как шкодливый мальчишка и еще крепче прижался к дереву.

  - Дерево, оно иногда спасает, - сказал он и поднял голову вверх, чтобы увидеть хоть одну звезду на небе. Но звезд на небе не было, их никогда не бывает над Москвой.

  − Ась? - произнесла старушка, не поворачивая головы.

  - Мямля старая.

  − Сам ты мямля. Я грю, пьянь всякая расхаживает, ишшо приставать начнет.

  − Нужна ты кому, карга морщинистая. Моя Клавдия куда лучше. Правда, отлучила от себя, ничего не поделаешь. Десять лет назад. Так и сказала: -знай, Саша, ты для меня все равно что шкаф, али холодильник. Отстань. С тех пор...

  - А давай-ка мы того, хотя ты для меня тоже все равно что шкап, али холодильник, понял? то-то же. Больше не приставай. Ну как? как ты относишься к такому предложению больше не приставать.

  - Безразлично.

  - А ты приставай. Может, что и получится.

  − Как только побываю у Шамова, так сразу начну приставать.

  - А что тебя мучает?

  - Аденома.

  − Так любая баба тебя вылечит. Давай, я первая.

  Тут закапризничал ребенок в коляске. Старуха испугалась и дала деру.

  "Гм, может и правда. Скажу Клаве, может, одумается, а то шкап, да шкап, выдумки старух, что без мужиков страдают.

  Гм, черт, с головой что-то не то. Как это меня угораздило сойти с пешеходной дорожки, чтоб удариться о дерево. Надо домой чапать, хрыч старый, а не гули-гули с незнакомыми старухами"

  

  Насладившись стволом дерева, Александр Павлович, отправился домой.

  − Не пойду больше в поликлинику, − сказал он дома супруге.

  ‒ А что делать? ‒ возразила супруга. − Теперь без поликлиники никак. И мне уже пора. Ты еще, ежели бы не сердце, мог бы трудиться. Это эти оглоеды виноваты, выставили человека за два года до пенсии. А ты переживаешь, а от переживания всякие болячки липнут как мухи на навоз. Какой-то Попердно занял твое место... сколько раз я его кормила, поила и денег взаймы давала, которых он никогда не возвращал.

  ‒ Да, это его работа. Но, ничего не поделаешь. Везде так: чем больше добра делаешь человеку, тем он алчнее становится и старается тебе же ножку подставить. Словом, русский мужик того, не очень.

  

   ***

  Пришлось ждать конца ноября. Администрация поликлиники стала внедрять новую систему обслуживания населения, с точки зрения Веревкина совершенно непонятную и не эффективную. Все теперь решается через терапевта. Сначала больной посещает терапевта, а он уж потом сам решит, куда к какому специалисту следует кланяться. И даже выдает такую цидулку, то есть направление.

   В этот раз Александр Павлович получил карточку медицинского страхования, очень важную и нужную, как оказалось потом, и с талоном в руках поднялся на третий этаж к участковому терапевту Орловой.

  Орлова сидела за столом, накуксевшись: весь стол полукругом был завален бумагами и похоже, она в этих бумагах не могла разобраться, потеряла ориентацию и все думала: а с чего бы начать.

  - Вы молодой человек владеете этим скверным ящиком по имени компьютер? Надоел мне - сил нет

  - Не то чтобы владею, но никакого интереса у меня к нему нет. Признаюсь честно.

  - Ну, тогда побудьте с той стороны двери. Эй, кто там владеет пом пом, заходи.

  Но таких не нашлось, и Александр Павлович смог вернуться к Орловой.

  - Ну, что болит? Перебрал, признайся. Разведен? Нет, должно быть нет. Мужчины, которые мне нравятся, обычно заняты. Что болит? Садись, рассказывай, а то поздно будет.

  − Что рассказывать? сердце. Будь оно неладное. Яйца побаливают.

  - Оторви и выбрось.

  − А как же жена? Она, бедная...

  - Раздевайтесь и ложитесь. А чего, собственно, ко мне? Есть же кардиолог. К нему и надо было взять талон. Сколько лет?

  − Шестьдесят с гаком.

  − Гм, жаль. Был бы моложе... От меня муж сбежал ... к другой, к соплюшке, представляете? где работаете?

  − Нигде.

  − Жаль, а мог бы поработать еще. Женат, или разведен?

  − Вы уже спрашивали.

  − Тогда раздевайтесь! скоро все начнется.

  − Что начнется?

  − Болячки начнутся. Вон мешки под глазами, а это значит: почки. Да только рубашку снимайте, брюки потом, хотя это бесполезно, оставьте в покое брюки. Я все же дама, как-никак.

  − Извините. Никогда к врачам не обращался раньше...

  − Молчите, меня это не интересует. Сердце у вас...того, бьется, но с перерывами, и пусть так и бьется, ему отдых нужен. Один раз удар, второй отдых: тук...тук, тук−тук−тук и отдых. Но кардиолог вам скажет более точно. А сейчас вставайте. Да живо! Язык покажите. Мне некогда долго возиться. Гм, белый он у вас, как снег, а это значит воспаление внутри. Водку глушите? А, вот, термометр. Молчите, я сказала. Еще давление надо измерить. Видите, сколько с вами возни. А перхоти, весь пиджак белый, витаминов не хватает. Так значит, температура немного выше нормы. Ну да ладно. Я напишу вам направление на биохимический анализ. Через неделю придете, он уже будет у меня, вот тут на столе, видите какая горка, это все анализы. Есть такие анализы, о которых больные уже не помнят, потому они и лежат месяцами. Больные приходят просто так, хоть бы кто стакан газированной воды принес, у меня и воды−то нет. А, откройте еще раз рот. Так. Зубы...а я чувствую: изо рта несет. Жена есть? как же она это переносит, бедная? анализ мочи, кала и всякой там гадости тоже придется сдавать. А теперь можете уходить, у вас все хорошо.

  ‒ А какое у меня давление?

  − Нормальное, я уже сказала.

  ‒ Может, того...подбросить, врачи ведь так мало получают, я это знаю. Мэр Собянин заботится, или это так, разговоры одни?

  − Врачи бегут. И я собираюсь...в платную. Сейчас медицинская помощь ‒ платная. И правильно, давно пора. А я тут маюсь. Хорошо бы..., но наш народ не привык платить за помощь. А ведь мы работаем, оказываем помощь. Почему−то в платных поликлиниках больные рассчитываются, а тут только требуют.

   Александр Павлович вытащил пятьсот рублей и бросил в приоткрытый ящик. Орлова потеплела, выписала еще несколько направлений к другим специалистам. Она сделала то, что ей положено было сделать и без взятки.

  ‒ Если будете очень стараться, то недельки через две вернетесь ко мне, у меня уже будут результаты ваших анализов, и тогда мы с вами составим программу, чтоб вы могли поправиться. Но это займет месяцев ...шесть, а то и больше. Я, знаете, тоже мучаюсь, как и вы. Вас мучают проблемы со здоровьем, а меня денежные средства, зарплата, знаете, скромненькая, а я одна‒ одинешенька, как сирота казанская, муж от меня сбежал, а через какое-то время умер, да будет ему земля пухом, но ничего после себя не оставил. Теперь мне содержать нужно себя, а каждая дама в зрелом возрасте становится прожорливой, а тут еще собака и кошка. Они, знаете, дружат между собой, только кормить их нужно каждый день, представляете? И каждую тварь по отдельности.

  ‒ Я все понимаю, только не понимаю, зачем вы мне это говорите?

  ‒ Как зачем? Недогадливый какой. Еще хоть столько же принесите и положите в этот ящик.

  ‒ Знаете, мне пришлось уйти на пенсию раньше обычного, на два года раньше, так что с деньгами у меня проблемы, куда более серьезные, чем у вас. Если вы мне одолжите на пару месяцев, я готов положить в этот ящик такую же сумму.

  ‒ Хорошо, разберемся. Идите. Не забудьте завтра в восемь утра быть на первом этаже в левом крыле. Надо сдать кровь на анализ. Прощайте, то есть бывайте.

  

  Александр Павлович вышел от Орловой растерянным, расстроенным, разбитым. Если в обычной поликлинике врачи требуют на лапу, то, как быть, откуда взять деньги пенсионеру, у которого пенсия крохотная? А деньги в городе это все. Деньги это паспорт, дающий право на жизнь. Можно снова объявить себя безработным и получать жалкие гроши в качестве пособия, но они не спасут.

  Он медленно шагал переулками, закоулками все еще носившими имя Ильича и невольно представил кровать, которая его так к себе манила. И дома кровать не обманула его.

  Пока добрался до кровати, а теперь уже все клетки его организма тянулись к кровати, голова к мягкой подушке, а сердце и мозг к покою. Какое блаженство почувствовал он, когда принял горизонтальное положение. Этого раньше никогда с ним не было. Он вообще всю жизнь недосыпал, по выходным не любил валяться в кровати с открытыми глазами, с удовольствием ходил на работу пешком, а сейчас наступили иные времена, они подкрались тихо, незаметно и зажали его в тиски, из которых освобождает только смерть.

  

11

 

  Александр Павлович сдал кровь на анализ в восемь утра. Врачи почему-то проявляли большой интерес к биохимическому анализу крови. Этот метод пришел к нам из запада и считался новым в определении всяких болезней внутри организма. Это был определенный положительный прорыв в медицине, но в России он долгое время только определялся, выдавал все данные, распечатывая на бумаге, врачи его поначалу просматривали, а потом и вовсе перестали обращать внимание и в лучшем случае подшивали в медицинскую карту больного. Они-то, эти болезни то дремали, то оживали, но к старости оживал их целый букет. И если эти болячки собиралась вместе в единый букет, человек не в силах был с ними бороться, и уходил на тот свет. Но поскольку одни умирали, другие рождались, получался эдакий естественный круговорот. Те, кому подпирал срок, не сдавались, вели войну со смертью и...выигрывали эту войну...на какое-то время. К ним принадлежал и Александр Павлович. Он, правда, не знал, какие беды подстерегают, какие испытания ждут его в ближайшее время...прежде, чем отдаст Богу душу, и упокоится его душа. И это было так просто. Рождение - это крик малыша, глотнувшего первый раз воздух. Это боль, должно быть невероятная, это стресс. Как же так? купался в утробе матери, питался, облегчался и вдруг на тебе! на свет, на воздух, на муки, на заботы, ссоры, на борьбу с невзгодами и на частичку счастья. А жизнь крутится колесом, приходит старость, снова боль, но человек терпелив, умирает без крика и без возражения.

  " А я не хочу, не буду. Зачем умирать, если хочется жить. Смерть это плохо, это аморально. Человек свободен в своем выборе. Хотя, вполне возможно - смерть это всего лишь переход в другой потусторонний мир. Этому учит церковь, надо идти в церковь, к попам, быть ближе к Богу. Все человечество так живет, полагая, что есть потусторонний мир. Это было только один раз нарушено дьяволом Лениным. Он отверг Бога, чтоб самому занять его место и на какое-то время ему это удалось, он сломил русскую нацию, заставил поверить в себя, свои бредовые идеи".

  Александр Павлович думал и чувствовал, как у него что-то дрожит внутри. Это должно быть страх. Страх потерять все. А как же Клавдия, а как же дерево, которое он обнимал, а как же эти великолепные разноцветные дома? ведь там - мрак? Зачем родиться, чтоб встретить и не пережить такую несправедливость?

  Он шел домой по знакомым закоулкам, асфальтированным дорожкам, но вдруг вспомнил, что у него талон к Шамову - простамолу, как он его называл. Надо вернуться, выяснить, почему он этой ночью шесть раз просыпался и шесть раз торопился в туалет, чтобы отлить.

 У Шамова прием с восьми утра. Основная масса уже прошла. Учитывая, что Шамов как всегда опаздывал, очереди ждут три человека не больше. Сейчас 13 часов. Он вернулся, а Шамова все еще нет. Шамов был еще молодой, чистюля, большое внимания придавал ногтям, бровям и пучку растительности на самом кадыке, который он все время почесывал двумя пальцами правой руки.

Но Шамов пришел. Он улыбался, но ни с кем не поздоровался.  

  - Кто первый? Заходите, - наконец изрекла Мария Ивановна, медицинская сестра.

  Александр Павлович робко вошел в кабинет и сел напротив врача.

  - Ну что, по тому же вопросу. Давайте, я вам выпишу простамол - новейшее лекарство, произведенное западными фирмами.

  - Вы мне уже выписывали этот простамол, он у меня вот здесь сидит. Я его добавляю в кашу, чтоб сильнее набить брюхо. Но результата никакого. Что-нибудь такое, чтоб, - запнулся пациент. - Я сегодня ночью шесть раз посещал туалет, последний раз перед завтраком и вот тебе все. А жжет, словно там идет борьба между грызунами.

  - Да, это скверная болезнь. У женщин свои болячки, у мужчин - свои. А у вас секс есть или вы, того воздерживаетесь? Так вот знайте: секс - это хорошее лекарство. Давайте пропишем секс.

  - Да выписывать ничего не надо. Вы бы лучше с женой поговорили. Все дело в том...

  - У вас жена молодая? Если молодая - приводите, я и сам...вы конечно, извините, это всего лишь шутка. Давайте все же простамол, ударим по престамолу. По двойной дозе. Не может быть, чтоб не подействовало. Мария Ивановна, выпишите ему простамол высшей категории так, чтоб либо умер товарищ, либо выздоровел. Хотя, я и сам могу это сделать.

  Он занес руку над бумажкой, называемой рецептом, вопреки согласия пациента, как вошла солидная дама в кольцах бриллиантах, массивная фигура, с намерением испепелить бедного посетителя презрительным взглядом, но Александр Павлович выпрямился, выставил кадык вперед и это спасло его от непредсказуемого поведения дамы.

  - Товарищ Шамов! Николай Николаевич отправился в сауну с какой-то сучкой, но по телефону назвал ваше имя и сказал, что ваш кабинет на втором этаже. Как видите, все совпадает. А моя благодарность - в кошельке.

  - Ах Анна Ивановна, один секунд, как говорит наша молодежь, я только выпишу простамол больному и отправлю его лечиться. Но не забывайте, я на третьем этаже, а не на втором. А потом вам выпишу любой рецепт.

  - Вы мне уже выписывали простамол, не ужен мне ваш простамол. Кушайте его сами вместо картошки.

  - Прошу не дерзить.

- До чего же капризные эти старики! - изрекла дама, - как вы с ними ладите, товарищ Шулумов?!

  - Да не Шулумов он, а Шурупов, - сказал Александр Павлович, вставая.

  "Гм, секс, - думал больной, направляясь к дому по пешеходной дорожке, которую ремонтировали казахи. - Получится ли? И как склонить Клавдию к этому делу, ведь прошло так много лет с того самого дня, когда она сказала, что я для нее все равно что шкаф, но не как мужчина".

  Клава уже ждала с ужином: печеная картошка и вареная фасоль с кусочком дешевой колбасы. Он называл эту колбасу пролетарской, сделанной из конских хвостов.

  Клавдия сразу учуяла недоброе, и как только муж уселся за стол, спросила:

  - Саша, что ты на меня смотришь, как кот на сало.

  - Да так, того. Доктор сказа про секс, вернее спросил, есть ли у нас секс, а я...не знал, что ответить.

  - Вот мужики сума пои сходили, какой там секс в шестьдесят лет? Так, название одно. К тому, я бы может на что-то и решилась бы, да ты сердечник, ты сразу помрешь, прямо на мне, что скажут соседи, когда узнают. Жена мужа затрахала. Нет уж. Нет уж, ты мне нужен живым. А секс так, рунда одна, забудь об этом, раз и навсегда забудь. Лучше скажи, что болит, где болит и как ты, бедный все это переносишь?

  - Сердце отогревается, заживает, аденома развивается, ночью плохо сплю, сама знаешь, и еще дыхание прибавляется, так себе маленький букетик. И лечить никто не хочет. Врачи просто игнорируют больных. А еще зубы, будь они неладны.

  - Ты у кого сейчас был?

  - У Шамова, я уже второй меся к нему хожу, а воз и поныне там.

  -Хорошо, я к нему завтра сама схожу.

  - Да не ходи. Бесполезно.

  - Надо на них накатать жалобу.

  - Кому?

  - Мэру Москвы Собянину.

  - О, это дело.

   ***

  

  Утром следующего дня Клавдия вместе с мужем уже сидели у кабинета Шамова. У них не было талона, и когда Шамов открыл дверь и пытался закрыть ее изнутри, Клавдия ввалилась без очереди и устроила скандал.

  − Ощупайте его всего. Не может быть, нет такой болезни, которая не поддавалась бы лечению. Что вы его все время баснями кормите, он же живой человек. И страдает. Вы разве не получаете зарплату, как врач? Скажите, если вам не платят, я до президента дойду.

  - До президента? Ого! давайте его сюда и срочно, а то я по вызову сейчас уеду на другой конец города. Ну, пусть заходит, ощупаем его как курку-несушку, - сказал Шамов и улыбнулся.

  Александр Павлович рад до смерти, приготовился снимать штаны. И это возымело действие.

  - Я вас ощупаю по просьбе жены. Пока, снимай штаны.

  − Так сразу?

  − Запором страдаешь?

  − К сожалению, да.

  − Тогда иди к проктологу.

  − Но у меня мужская болезнь.

  − Ты, что, подцепил? Тогда к венерологу.

  − Аденома у меня: мужская болезнь.

  − Не позавидуешь. Хошь, выпишу простамол?

  − Нет, спасибо. Друзья говорят: дрянь. Только деньги из кармана вытаскивать. Все телеканалы рекомендуют: только простамол, значит, лекарство - дрянь.

  − Ну, тогда не знаю. Походи так, может, пройдет.

  − А подлечить нельзя?

  - Щупайте его, щупайте, - просила жена.

  - За яйца можно?

  - Хоть за сосиску.

  − Вставай раком.

  - Клава, ты что? Он же педик. Ты видишь, как у него руки дрожат?

  - Отпустите его, я сама вылечу. При помощи секса. Соседки говорят, что это полезно.

  - О, молодчина. Давайте так. После пятого сеанса вы, Александр, бегом ко мне на доклад о самочувствии. Это очень важно. Я и другим больным порекомендую.

  Александр Павлович вышел, не солоно хлебавши. На скамейке сидел мужчина средних лет напротив кабинета Шамова.

  − Ну, что? - спросил он.

  − А, ничего.

  - Педик он. Педик, - стала утверждать Клава.

  − Я хожу уже второй месяц. Шамов фрукт еще тот. Ему нужны деньги. Без взятки он тебе ничего не сделает, а между тем, эту дрянь, надо лечить и не тянуть.

  − Чем она опасна? - задал вопрос Александр Павлович.

  − Она может превратиться в рак. Тогда операция, а после операции...

  − Что после операции? скажите, не тяните резину.

  − После операции надо заказывать гроб. Никто после операции долго не живет.

  − Ну, тогда...тогда...впрочем, желаю успехов.

  Саша направился к лифту, а потом снова к кабинету Шамова.

  - Клава, я согласен стать на четвереньки. Даю согласие на этот позорный акт.

  - Идем домой, я тебя прошу. Это все страхи нагоняют, хотят, чтоб мы раскошелились.

  - Я сейчас к лифту и на первый этаж. Хошь со мной?

  Он нажал, лифт поехал...наверх: не на ту кнопку нажал.

  

  У кабинета Главврача сидела та же полная молодая дама и как только увидела постороннего человека тут же встала и заслонила входную дверь своей тыльной стороной и задала тот же вопрос:

  − Вы куда?

  − Я по вызову.

  − Наш главный врач никого не вызывает и ее никто не вызывает. Не путайте первый этаж с четвертным, элитным.

  − Ого, точно, перепутал, звиняйте и прощевайте. Глядите, чтоб с вашей главной ничего не случилось. Она хоть выходит из кабинета в течение дня?

  − Зачем?

  − Ну, как зачем? пи-пи, а-а.

  − Фулиган. Должна вам напомнить, что лифт работает, и он вас ждет.

  

12

  

  Огромный район Юго-Запаа Москвы хорош своим Битцевским лесо-парком, что тянется до кольцевой автомобильной дороги. У него есть ряд источников родниковой воды. Не так давно это был дикий лес, а затем москвичи его немного облагородили, расставили скамейки, построили бетонные пешеходные дорожки. Народу здесь всегда полно. Тут можно уединиться, даже затеряться как в дремучем лесу.

Александр Павлович изучил каждую тропинку, он расхаживал по этим тропинкам в любую погоду.

В этот раз, почувствовав усталость, присел на влажную прохладную деревянную скамейку и задремал.

Он заметил, что люди его возраста носят с собой подстилку, но пока не знал для чего. Он так же не знал, что то место, на котором он сидел целый час, простудил. Простуда оказалась не столь значительной, она отдалась в организме слабостью в ногах и эта слабость мешала ему пройти километровый путь по глиняной дороге до шоссе, по которому шастал общественный транспорт. Зато ночью, едва он прилег в надежде, что заснет как убитый после прогулки в лесу, начались боли. Да такие, хоть на стенку лезь.

Он впервые узнал, что простатит это серьезная болезнь, подобная зубной боли, когда температура тела не повышается, давление не зашкаливает и та, с косой не приближается, но все же это такая болезнь, которой трудно терпеть, при которой нельзя заснуть.  Лежа на диване, он поворачивался то на левый, то на правый бок, искал такое положение тела, где бы ему полегчало. Но такого места не было. Любое место было занято щемящей болью. Пришлось встать, набросить халат на плечи и уйти на кухню. Он присел, прислушался и вроде боль начала отходить, словно пожалела его.

  Уже на рассвете боль совсем ушла, а веки глаз начали слипаться. Судьба подарила ему два часа для сна.

  Жена не стала будить, а когда муж проснулся сам, она услышала от него нечто такое - вспоминать не хочется.

  - Клавушка- голубушка, мне нужны деньги, много денег. На лечение. Меня эта карга, эта болезнь взяла за жабры. Таких болей я еще не испытывал. Это моя аденома проклятая. Вчера посидел в лесу на сырых бревнах и простудил...все, что ниже пупка.

  - Сколько?! - в запале спросила Клавдия, не моргнув глазом. Обычно она морщилась в подобных случаях, старалась перевести разговор в другую плоскость, а тут прямо, не в бровь, а в глаз. - Да говори, не ерзай, не чужая, чай.

  - Больше десяти тысяч рублей. Я уже узнавал, у меня теперь много однокашников. Все они бесполезно торчат у Шамова, который их не хочет лечить.

  Судя по выражению лица, Клавдия его не слушала. Она смахнула слезу, открыла шкаф и тут же извлекла норковую шубу, подаренную ей сотрудниками на пятидесятилетие. Вывернув ее наизнанку, она скрутила шубу, перевязала шелковой лентой крест накрест, а сама надела на худые плечи телогрейку.

  - Слава Путину - нашему президенту - вот какой плакат надо бы присобачить на эту солдатскую телогрейку. Это он, создав богатую страну, сделал нас нищими. Но долой политику, я побежала в ломбард. Деньги будут сегодня к вечеру. Там, должно быть, огромная очередь: счастливые советские граждане ищут способ выживания.

  - Клава, лапочка, не надо этого делать. Как ты выкупишь потом свою шубу, это же гордость нашей семьи.

  Но Клавдия уже закрывала за собой дверь.

  К вечеру Клавдия вернулась с шубой: ломбард закрылся на переучет. Объявление извещало граждан, что открытие намечается к празднику Великого октября. А это еще неделю надо ждать.

  - Ничего, - сказал Александр Павлович, - я тоже не лыком шит. - Завтра я этого Шамова возьму на абордаж. Схвачу его за горло и скажу: лечи, падло, иначе самому придется ходить по врачам. Так-то.

  Как и в прошлые ночи, он дурно спал, но боль потихоньку утихала, не чувствовала себя комфортно в его теле.

  

  

   ***

  

  Утром, едва перекусив, отправился к профессору Шамову...без талона. Он буквально ворвался в кабинет. Врач уставился на посетителя, как на врага народа, посмотрел на него бегающими бесцветными глазками, над которыми торчали по три рыжие волосинки бровей, грозно произнес:

  ‒ Бунажку.

  ‒ Простите... я не понял.

  ‒ Бунажка это...это талон к врачу, кандидату медицинских наук Шамову. Вы же уже были у меня, а порядок нарушаете. И медицинскую карту, черт возьми, вы не взяли с собой, и не первый раз в полуклинике находитесь.

  ‒ Но я ...всю ночь не спал, у меня были жуткие боли.

  − Хорошо, спуститесь на первый этаж, возьмите талон и ко мне.

  Больной спустился на первый этаж, получил талон, согласно которому, недели две спустя, он имел право посетить Шамова.

  − Ну, вот талон. Дату перепутали.

  − Что с вами делать - ума не приложу.

  − У меня только сто рублей. Больше нет. Вот они...на пачку сигарет, как только раздобуду, принесу остальные, я уже знаю: такса не ниже пятьсот.

  − Гм, приучают вас поманеньку, да потихоньку, а то знаете, тут в этой поликлинике платят гроши, да еще заведующая нас обирает, не сильно, правда, по божески, но все же. Кроме того, она продает должности южанам. Вот, попробуйте, сходите к хирургу. И...короче, ближе к делу. Я вам выпишу направление на исследование. Если рак, придется ложиться в больницу, если нет, придете ко мне и в кармане...

  − Все−все, дальше не надо, я и так знаю, я...карман заполню...опилками.

  С подписанным и скрепленным печатью направлением Веревкин отправился к хирургу на том же третьем этаже. Но хируог оказался тот самый, у которого он уже был месяц назад.

- Заходи, дорогой. Ты у меня уже был. Тебе надо отрезать яйца. Это должен сделать Шалам, у меня нет бритва. Ничего нэ надо.

  − У меня талона нет.

  − Плохо, дорогой, но усо равно расскажи, зачем пришел, пачэму пришел. Надо дома сидеть, жена ублажать. У тебя молодой жэна?

  − У меня от уколов почернели ягодицы.

  − Покажи, дорогой. А, ничэго. Усо есть харашо. Будь здоров, дорогой, твой попа тэбэ послужит ишшо много лет. На бутылка пива дашь?

  − Доктор, ни копья в кармане. А по поводу почерневший задницы я у вас уже был. И вы мне сказали : иди на пизда.

  − Так ты же мужик, симпатичный мужик и выражений иди на п. для тебя должно быть радость.

  - Доктор, у меня яйца болят, вот что.

  - Отрезать надо и выбросить на чертова мать. Хочешь - приступим на операция?

  - В другой раз доктор. А если мне идти на п., то тебе на х., − сказал Александр Павлович, и расхохотался.

  

  Спускаясь с третьего этажа по скользким ступенькам, Александр Павлович заглянул в кабинет кардиолога Мардиашвили, просто так ради интереса. Но к его удивлению, кабинет оказался пустым: ни одного человека в очереди, а в глубине, за компьютером, сидела красивая дама грузинка, постукивая по клавишам.

  − Извините, ради бога, мне только спросить. Талона у меня, правда нет, но будет, будет, я даже сейчас могу спуститься на первый этаж, извлечь этот талон из банкомата.

  − Заходи, не стесняйся, − сказала дама вежливо, как любая женщина грузинка, в генах которой самой природой заложено почтение к мужскому полу. - Что у тебя там?

  − Мне бы проверить кардиостимулятор.

  − А что такое этот стимулятор? первый раз слышу, ты что−то путаешь, дорогой.

  − Нет, я ничего не путаю, честное слово. Я ездил заграницу три года тому и мне там поставили такой маленький моторчик, который помогает сердцу качать кровь, то есть пульсировать, а точнее, по-народному сокращаться. Даже если сердце остановится, моторчик его разбудит, как бы говоря: эй, просыпайся, работать надо...все десять лет, исправно, а потом меня заменят на другой.

  − У вас голова не кружится? мошки перед глазами не летают? Только спокойно, спокойно, не надо волноваться. Вот стакан с морсом, сделайте два глоток, это мне подарил предыдущий клиент. О Боже, посидите, я сейчас приду, − сказала дама, и сделала попытку подняться.

  − Сидите! я вам сейчас докажу. Вот разденусь.

  − Да что вы? передо мной раздевается только муж и больше никто. Вы не знаете грузинских женщин. Грузинские женщины верны своим мужьям до гроба, клянусь вам.

  Но посетитель уже расстегнул ворот рубашки, а врач закрыла глаза ладонями рук и опустила голову в подол.

  − Вот у меня тут в левом боку, ниже ключицы, не думайте, что ниже пупка, немного выпирает, что−то в виде пуговицы, только крупной декоративной пуговицы. Вы не бойтесь. Этот член, простите, выпирающий кусок кожи не кусается...

  − А я и не боюсь, у меня скальпель есть, − сказала дама вдруг бодро и подняла голову, − отрежу и сдам в утиль.

  − Вы потрогайте, чтоб убедиться. От него идут проводки прямо в сердце, они там как бы прилипли.

  − Гм, точно. И это помогает? Проклятые капиталисты, когда они уже загниют? Представляете, московский медицинский институт закончила, а что такое стимулятор, первый раз слышу.

  − Да, точно. Зато мы по ракетам впереди планеты всей. А на западе эти кардиостимуляторы носят даже молодые люди, скажем спортсмены. Правда, это удовольствие не из дешевых. Нам с женой пришлось машину продать. А теперь мне надо проверить аккумулятор в этом моторчике, а вдруг он же разрядился, и я однажды упаду и больше не встану.

  − Я узнаю, даю вам слово. Должен быть такой прибор в Москве. Даже если он в элитной больнице, где лечатся наши депутаты, министры, президент и прочие слуги народа, − я все равно узнаю: мой близкий родственник, вернее моего мужа − начальник налоговой инспекции юго−западного района Москвы Копатько. Миллионер, должно сам там лечится. Муж все обещает пристроить в качестве семейного врача этого Копатько, но все тянет, ревнует: Копаться - бугай, ему всего сорок, рожа, как у бугая и красная как помидор.

  − А вы могли бы полюбить такого человека?

  − О чем вы говорите, что вы себе позволяете? Вы говорите с женщиной из Грузии...Впрочем приходите недельки через три и с талоном, а без талона нам запрещено принимать больных.

  

   ***

  

  Александр Павлович вышел из поликлиники, кишевший больными, и даже такими, кто по привычке, посещал поликлинику, чтобы скоротать время, кого-то и увидеть из знакомых, поговорить о том о сем. Тяжела жизнь у стариков. Это вечное ощущение, что ты никому не нужен, что все косо на тебя смотрят и ждут, когда же ты уберешься, чтоб никому не мешать. А если даже не так, если и заблуждается человек, то какая-нибудь болячка, которая начинает будоражить нервы, заставляет так думать. Словом, человек в возрасте всем мешает, но и ему мешают.

Тяжело, негоже умирать в молодости, но тот, у кого судьба отбирает жизнь в молодом возрасте, избавляется от невероятно мелких, невероятно нудных неудобств в старости. Обычно в старости жизнь мало кому в радость. Это в загнивающих странах ( если это выражение уже не устарело), старики разъезжают по всему миру, получая умопомрачительную пенсию, как например в Дании 2800 долларов, а в России пенсия крохотная, как нищему подачка. Президент России повысил пенсию до 12 тысяч рублей в месяц. Господи, сколько было шума вокруг этого сверхскромного повышения. Он даже не знает, что владельцы магазинов уже повысили цены, и это повышение принесло не пользу нищим, а вред. Он не может повысить так, чтоб пенсионер мог куда-то поехать, разве что в соседнюю деревню, потому что воры, которые грабят его страну, понесут убытки, им придется меньше выносить капитала за границу, имея двойное гражданство и всякие блага в стране воров.

Так что довольствуйтесь похлебкой на старости лет, русские, худые, изможденные пенсионеры. НЕ потеряйте палочку, на которую вы опираетесь, ибо купить новую не сможете.

Когда сам президент сам выйдет на пенсию, возможно ему станет стыдно за то, что он повышал пенсию своим старикам, которая несла только убытки но не прибавляла ложку супа в тарелке.

 

24 января, 11:53


0

0

***

В начале недели поликлиника похожа на пчелиный улей только без матки. Матка в лице Главного врача, закрылась на замок на четвертом этаже и никого не желает видеть. Настоящий кабинетный работник, наседка, сидит на гнезде и высиживает птенцов в виде казашек, которые вылупляются и тут же несут золотые яйца. А может для телефонных переговоров с начальством на тему, сколько золотых яиц получено и когда состоится дележ, а может старичок какой попался на удочку, который может погладить, только погладить, но никуда не проникнуть, ни в какие глубины. Отсюда и ненависть к старичкам, чтоб они как можно скорее подохли, коль ни на что не годятся.

Эти несчастные, расставшиеся со всеми прелестями жизни, напрасно тратят драгоценное время вместо того, чтобы наслаждаться последними днями, как в Коммунякояме, откуда она родом. Временами Александр Павлович чувствовал усталость от ненужной беготни по этажам, по пустым и занятым кабинетам, ловил презрительные взгляды врачей, в глазах которых читал одно и то же: чтоб ты сдох, твое место в колумбарии, дармоед. Эта усталость была в ногах, они плохо несли его немолодое тело по этажам, по коридорам и ненавистным кабинетам.

  Проходя дворами по направлению к дому, он присел на скамейку и какое−то время спустя почувствовал, что все члены его тела заработали. Теперь он может мыслить, анализировать, оценивать странное поведение врачей. И не только врачей.

 

 

13

 

  И точно. Бесполезное хождение в поисках эфемерной помощи, которую даже под землей не найдешь в бесплатной поликлинике, с так называемым бесплатным лечением, которым не перестают хвастаться коммунисты, вспоминая недалекое прошлое, утомило Александра Павловича, и он решил сделать перерыв, чтобы отдохнуть.

  Была еще одна негативная сторона этого хождения - негативное отношение медицинского персонала и некоторых врачей, у которых на то были причины. Это могли быть семейные отношения, неурядицы с жилой площадью и ожидание очереди в платных поликлиниках. Когда же, ну когда же позовут и будут платить в два раза больше, чем в пролетарской городской поликлинике, в которой лечатся одни старики и старухи? Они слюнявые, нервные, от них несет за километр и им уже не суждено выздороветь, даже если применять передовые методы западной медицины.

  Нищие пенсионеры не знали этих причин, ибо, если бы знали, были бы более снисходительны к своим врачам, а они наоборот, вступали в конфликты и даже жаловались. И Александр Павлович жаловался. Не кому-нибудь, а мэру Москвы Собянину. А мэр Собянин, как старый закаленный коммуняка, наложил резолюцию:

  Товарищу Писько Потребко. Разобрать, наказать, провести идейно- политический спич и дать втык.

  Писько Потребко, не лыком шит, даже не собирался в дальний путь, от Тверской до Царского села, где расположена бандитская улица революционера Цюрупы, а ниже резолюции мэра, начертил свою резолюцию: Начальнику медицинской службы города Попову: Провести работу и дать нагоняй.

  Начальник мед.службы города Попов тут же наложил свою резолюцию: начальнику управления ЮЗАО Свистюлькину!

  Обсудить данный вопрос на собрании.

  Начальник медслужбы ЮЗАО Раскорякина написала резолюцию на бумажке и приклеила сверх других резолюций.

  Главному врачу полуклиники ?10 Вершининой: Работайте в том же духе. Усовершенствуйте методы получения золотых яичек и докладывайте, докладывайте, докладывайте. Учтите, в прошлом месяце вы районную казну не пополнили ни на один рубль.

   Главврач Вершинина тоже захотела наложить резолюцию, но уже не было места, и махнула рукой.

Но именно ей Воршининой надо было сдать отчет по этой жалобе.

  - Надо провести собрание и пропесочить этого Александра Павловича. Давайте готовить всеобщее собрание.Пусть врачи приходят на это собрание в рваных штанах, засаленных юбках, рваных кедах, чтоб этот Александр Павлович видел, какие мы все бедные, несчастные и дициплинованные.

  - Надо смотреть на этих немощных стариков, как на врагов народа. У вас должны быть щеки надуты, глаза злые, нос красный, а губы слюнявые. Ногами надо топать по очереди: то левой, то правой и выговаривать: кыш отсюда полудохлая свинья. Тебе все равно не выжить. Колумбарий тебя ждет как ребенок сбежавшей матери, - добавила зам Главного Собачкина.

  - Еще какие методы воздействия на больных и на симулянтов по принуждению кто может предложить? Не стесняйтесь товарищи, вернее господа. У нас демократия и всякие методы воздействия на больных годятся. Только не забывайте об одном. Если мы своих больных окончательно замордуем и поместим каждого в колумбарий, - с кем же мы тогда будем работать? Начнется сокращение штатов. Может получиться так, что останусь я одна и руководить, и помещение убирать, и приборы налаживать, и компьютеры..., а я больше всего боюсь компьютеров. Это капризные и злые машины, они такое могут выкинуть - писать захочется. Короче, за работу, товарищи. Но, одну минутку.

Мэру столицы Собянину надо выразить благодарность за резолюцию, за заботу, за его внимание, переживание, за его пролетарскую принсипиальность. Да здравствуем мир во всем мире. Меньше больных, больше мертвецов. Будьте верны моим наставлениям и повторите клятву Гиппократа-Гипопотама!

  Одна и та же форма работы, одни и те же анализы, градусники под мышкой, а разница в зарплате просто умопомрачительная. Может, эти старики, которых никак и никогда не вылечишь и не виноваты, что у них пустые карманы и в этих карманах ветер гуляет, но это не меняет положение.

  Государство виновато: оно не платит ни врачам, ни пенсионерам, оно молчаливо относится к старикам, кому они нужны со своими бесконечными болячками?

  И посетители проявляют недовольство. Они злятся на врачей, а врачи, с каким-то пренебрежением относятся к посетителям. Среди недовольных, были и такие, кто справедливо утверждал: сколько бы врачу не платили, он все равно будет брать взятки.

  Подготовка врачей в стране, как и учителей, на нулевой отметке. Она всегда такой была, если не хуже. Здесь причин очень много и они всегда были. Часто молодые люди поступают не по зову сердца, а по желанию, точнее по принципу: лишь бы поступить, а куда, на какую специальность неважно. Этим вопросом никто не занимается. Некому. Да и никому это не нужно. Если руководство страны думает об одних ракетах, то повлиять на развитие общества таким образом, чтоб оно работало слаженно как оркестр, никогда не получится. Дьявол в образе человека однажды разрушил этот оркестр, а чтоб его восстановить нужно 500 лет как минимум. На западе не было Ленина и потому на западе во всех сферах жизни общества идеальный порядок. Недаром дочь кавказского "гения" Светлана Аллилуева променяла цветущую страну, с перспективой построить коммунизм, на загнивающий запад.

  

  

 

 

***

  

   С другой стороны поликлиника с утра до вечера представляла собой настоящий кипящий котел, либо взбудораженный улей: одни и те же старики и старухи заполняли коридоры, шумели и даже вели себя недостойно в кабинетах врачей, требуя настоящей медицинской помощи, а не пустых обещаний и непрерывных анализов. Нельзя было не заметить, что врачи, словно сговорились, выписывали дорогие лекарства, не под силу больным, либо лекарства отечественного производства, начиненные мелом, которые могли испортить здорового человека.

Среди этой топы обреченных на вымирание, находились и ушлые старушки, которые путем слухов и сведений, полученных от племянников и племянниц и от старых знакомых, что врачи и работники аптек это одна врачебная мафия, глядит не на больного, а на его карман. И тогда врачам доставалось. Они больше всего боялись бунта и слухов. О врачах тоже ходили слухи. И если эти слухи доходили до врачей, работающих в платной поликлинике, претенденту будет отказано в приеме на новое престижное место.

  Главврач, чтобы не вмешиваться, закрылась у себя в кабинете на 4 этаже и целый год не показывалась на глаза больных

  Каждый больной мечтал попасть в больницу. Там не только кормили, но и давали уколы и посещали больных на больничных кроватях. Они спрашивали, как самочувствие и не выслушав больного, уходили в другую палату.

  Были случаи, что человек шел по коридору, упал и умер.

  Но, все это простить можно. Всякие случаи бывают в жизни, - ведь если вы начнете кричать во всю глотку, что вы умираете, к вам прибегут, ощупают и даже сунут градусник под мышку. А потом умирайте на здоровье.

  Однако, редко кто удостаивался такой чести. Стариков отправляли умирать у себя дома.

  Врачи были заподозрены в том, что нарочно не излечивают больных, а гоняют по разным аптекам за дорогими лекарствами, и эти лекарства не что иное, как простой мел, окрашенный в коричневый и красноватый цвет. Они эти лекарства не помогают организму бороться со смертью, а наоборот приближают ее.

  Намеки, а иногда и ссоры тоже выводили врачей из себя. Попадались и ветераны, с медалями на груди. С ними надо было вести себя врачу, так как следовало себя вести врачу в любой клинике мира, что никак не вписывалось в нравственное состояние, вчерашних студентов−медиков советских вузов.

  Младший обслуживающий персонал вообще страдал невероятно от таких посетителей, начиная с раздевалки.

  Александр Павлович понял, что он является белой вороной в этом медицинском вертепе, к которому он привязан своим возрастом, местом жительства, и вместо отдыха снова побежал в поликлинику в надежде получить если не помощь, то хотя бы консультацию, не говоря уже о моральной поддержке. Супруга собралась выстирать его штаны пятилетней давности в стиральной машине и обнаружила в кармане направление на биохимический анализ, выданный три недели тому.

  − Это что? - спросила она.

  − Гм, я уже сдал кровь, буквально на следующий день. Вот, какой я молодец.

  − А где же результат?

  − Результат? Ты говоришь - результат? Ха, мне надо бежать. Он у Орловой. Как же это я совершенно о нем забыл, голова: два уха? Я - сейчас, − сказал муж, накидывая плащ.

  − Кепку не забудь, а то каким-то гнилым прыщом сверкаешь на лбу. За километр видно. Он у тебя все время увеличивается. Спроси у своих врачей, что это такое.

  − Да спрашивал я про этот прыщ, но врачи только пожимают плечами.

  − Ну, ладно, иди.

   Поликлиника недалеко от дома, время еще такое удобное, еще нет трех дня, но и не больше трех. Это время пересмены. Орлова собирается домой, а сменщица еще не подошла. И точно. Орлова копошилась в своей дамской сумочке и никак не могла найти миниатюрные ножницы, чтоб подстричь заусеницы на среднем пальчике.

  − Здравствуйте! О, чуть не опоздал.

  − Опоздал. Я уже не работаю. Закрой дверь с обратной стороны.

  − Закрою, закрою, только вы, уж извините за настойчивость, отдайте мне результаты моих анализов, и я уйду. Мочу там, кал, костный мозг и сопли.

  − Почему ... плоские карманы?

  − Вы имеет в виду без перчаток?

  − Без перчаток, но с мозгами.

  − А, я понял. Но..., в моих карманах ветер гуляет, честное партийное. Можете проверить. К тому же прошлый раз я вывернул эти карманы и вся пыль в вашем ящике.

  − Если бы не был женат, может и проверила бы, а так, что толку.

  − Но прошлый раз я немного позолотил ручку, правда, это было давно, недели три назад.

  − Кто старое вспомнит, тому глаз вон. Однако, я вижу, ты не уйдешь просто так. Подожди.

  Перед ней лежала кипа красивых не пустых бланков, она их всех перебрала, но анализы не нашла.

  − Твой результат еще не пришел. Бывай!

  − Этого не может быть. В лаборатории мне сказали, что результат будет через три дня, а прошло уже три недели. Позвольте я сам посмотрю.

  − Смотри, мне−то что, − как−то брезгливо сказала Орлова и снова стала рыться в дамской сумочке.

  − Да вот же он, почти сверху были. Вы очки не носите?

  − Не хами. Дама в моем возрасте еще очков не носит.

  − Посмотрите, все ли у меня хорошо. Я такое количество результатов вижу в первый раз, но я в них ничего не понимаю.

  Орлова бегло пробежала и сказала:

  − У тебя все в порядке. Можешь больше сюда не приходить...со своим ветром в карманах.

  Саша спрятал маленький бесценный груз в портфель и вышел в коридор, заполненный пенсионерами. Хотя древних лавок, покрытых дерматином, и поролоном было немало, на которых сидели больные в ожидании, когда загорится лампочка и можно будет войти в кабинет врача, но мест явно не хватало и те, кто покрепче, терлись спиной о стену, выкрашенную масляной краской еще десять лет назад.

  От этих трений следы оставались, как мраморные ступени после двадцати лет от ног посетителей. У одной старушки вид был измученный, взгляд умоляющий, она не могла ни сидеть, ни стоять, ни, видимо, лежать.

  Наконец дошла до нее очередь. Родственники завели ее в кабинет врача, но врач всплеснула руками и не то тревожным, не то истерическим голосом, произнесла:

  − Это не ко мне, не ко мне, вам говорят. "Скорую" вызывайте, скорую! Вон туда садитесь на скамейку, с кресла она упадет. У кого мобильник, я сама вызову скорую.

  Посетители, стоявшие в очереди, притихли: каждый понимал и полагал, что врач права, что обращаться в поликлинику не было смысла и, боясь, что с каждым может подобное случиться, притихли и опустили головы.

  Врач выскочила, зло хлопнув дверью, и куда−то побежала, должно быть на четвертый этаж к королеве, то бишь, к директору.

  Саша посеменил к лифту подальше от преддверия смерти, но во дворе поликлиники уже стаяла машина "Скорой помощи".

  

  

  

 

***

  

  Дома вместе с супругой Александр Павлович изучали многочисленные пункты биохимического анализа крови, но так ничего и не поняли.

  − У, кровища! да это же не просто жидкость! - произнес Саша, а супруга ответила ему хохотом.

  − Завтра тебе к дерматологу. Это далеко, на другом конце Москвы. Тамара это моя подруга, когда−то вместе учились. Теперь у нее свой кабинет. Свой - понимаешь? А у нас ничего нет.

  − Как же нет? А я? А мои болячки?

  

  Дерматолог Тамара принимала по записи, однако посетителей у нее было катастрофически мало. Видимо сказывалась ее манера обращаться с больными, у кого появлялся прыщик на лице, на губе, в носу и никак не исчезал, несмотря на всякие примочки и домашние процедуры. Она была настолько внимательна, добра и элегантна, что Саша заподозрил недоброе. Понравился, подумал он, но тут же понял, что он морально устойчив. Она танцевала вокруг этого прыщика свыше часа, разглаживала кожу на лбу, вспрыскивала и вытирала салфеткой, а потом увлажняла.

  Пациенту надоела эта возня, и он сказал:

  − Тамара, у меня просьба и от супруги тоже просьба : посмотрите результаты анализов, а то мы в них ни бум−бум.

  − Нет ничего проще, − сказала Тамара, радуясь прерванной пустяковой работе.

  − У меня в портфеле, можно я встану.

  − Да, да. Не могу же я вас держать до десяти вечера.

   Она пробежала глазами мои анализы и ахнула:

  − У вас почти не осталось железа в организме, как же вы ходите? Еще немного и летательный исход. Разве вам ваши врачи не сказали? Да это же..., за такие вещи надо отдавать под суд вашего участкового врача.

  − А что значит летальный исход?

  − Это значит - смерть!!! я позвоню вашей жене и скажу, что ей надо делать и...и немедленно.

  − Сколько я должен, Тамара?

  − Одну тысячу всего лишь. На городской транспорт не садитесь, берите такси. Вам может стать плохо, вас могут упечь в больницу, вы понимаете это?

  − Понимаю.

  − Как же вы ходите? у вас голова не кружится?

  − Кружится. Я все время думаю: что-то с мозгами. Иногда мне хочется танцевать на площади или бежать за автобусом.

  − Мозги тут ни при чем. У вас дефицит железа. Отклонение от нормы почти восемьдесят процентов. Разве ваш лечащий врач не говорила вам об этом? Это обязанность врача-терапевта.

  − А, она в эти результаты даже не заглядывает. Можно и ручку позолотить, все равно результат анализов не посмотрит. Но что теперь делать?

  − Как что? принимать железо. Оно в таблетках, в уколах. Лучше в уколах. Срочно в аптеку, а, я обещала позвонить. Пусть ваша супруга сбегает, пока доберетесь до дома, лекарство уже будет у нее на руках.

  − Она мне сама укол даст, она это хорошо делает.

  − Ну, вот и отлично. Ко мне придете на следующей неделе. У нас начнется процедура вытравливания вашей болячки на лбу. Вы только с этим не шутите. Может, придется сдавать анализы. Мало ли что там! Мозг ведь рядом. Ну, все, чао. Свою Галочку за меня поцелуйте.

  Уколы железа оказались очень болезненны, но результативны. В течение 21 дня баланс железа в крови восстановился, и состояние самочувствия настолько улучшилось, что Александр Павлович начал улыбаться. Казалось, сердце стало лучше работать, мозг начал выдавать всякие идеи, потянуло на шутки, и даже на мелодии, которые он произносил только для себя.

   Все было бы хорошо, но тут, неожиданно, прихватил коренной зуб: надо было убить либо нерв, либо зуб удалить, а нерв оставить, как рубят голову, а туловище оставляют. А может два зуба сразу, просто болячка срослась.

  Пойду−ка я в платную, решил Саша, не зарежут ведь, правда?

  Платная зубная поликлиника находилась почти рядом с городской поликлиникой для бедных. С некой дрожью в коленях Саша подошел к массивной двери, потянул на себя круглый медный шар и вошел в приемную увешанную зеркалами. Ступая по мягкому ворсистому ковру в мертвой тишине, он и не заметил, как ему навстречу поднялась девушка с приветливой улыбкой на лице. Тень удивления появилась на ее лице, но она быстро с этим справилась и сказала:

  − Здравствуйте! если вы первый раз, вам нужен предварительный осмотр, он будет стоить одну тысячу двести рублей. Вам скажут характер болезни, сколько обойдется лечение и сколько для этого потребуется времени. Можете присесть в это кресло, попить морса. Ждать придется не более пяти минут.

  − Все хорошо, спасибо, у меня с собой только тысяча, я недалеко живу, сбегаю, возьму еще тысячу, а то и две, чтоб уже было все точно, без сдачи там, без недостачи. Можно так?

  − Можно, почему же нельзя. Если бы вы не были у нас новичком, мы бы вам поверили, и вы могли бы принести в следующий раз недостающую сумму.

  − Тем более, тем более, только вы не смотрите на меня так, я вовсе не бомж, у меня просто философское отношение к внешнему виду и к одежде в частности. Есть такой герой в мировой литературе Гобсек, он был очень богатым человеком, а ходил в стоптанных башмаках и рваной одежде. Когда пришлось умирать, спустился в подвал и лег на груду золота, где и отдал богу душу. А может дьяволу. Я не такой богатый как этот Гобсек, но...

  − Понятно, понятно, − повеселела девушка и стала вдвойне вежливее: юркнула вперед и открыла дверь для посетителя. - Глядите, там ступеньки, они крутые, не поскользнитесь.

  Едва мягко закрылась массивная входная дверь, Саша расхохотался над ситуацией, над самим собой, над тем, что он попал сюда первый и последний раз и что он был немного Гобсеком всю жизнь, но только в мечтах, которые просто не могли стать реальностью.

  − Ну что, пойду в дом смерти, − сказал он себе и направился в поликлинику, где лечили, а точнее калечили бесплатно.

  

 

 

14

  

  

  Утром, на рассвете он заснул, а когда проснулся, бросился к компьютеру, который мог дать ответ на любой вопрос. Но там говорилось о том, что чистотелом невозможно победить эту болезнь. Чистотел лечит, но не излечивает. А врачебная мафия не допускает таких лекарств, которые лечили бы болезнь. Что они будут делать и не только они, но и врачи и аптечные работники, если человек купил лекарство, принял его и выздоровел. В народе говорят: нет такой болезни, которую нельзя было бы вылечить. Медицина не заинтересована в здоровье нации. Ей чем больше больных, тем больше прибыли.

  Медицина - это вертеп, куда надо все время возвращаться. Александр Павлович оделся и вернулся в свой вертеп, а вертеп, как и прежде, кишел народом, как и прежде он походил на пчелиный улей, с той только разницей, что пчелы в улей тащили мед и массово отправлялись обратно километров за 6−8, а в поликлинике люди бесполезно бродили по этажам, не подозревая, что им не окажут здесь никакой медицинской помощи.

  

  По этажам бродили пенсионеры и даже молодежь, но больше пенсионеры, словно прогуливались вдоль по центральной улице столице, Тверская.

  А вот, почти под потолком на верхнем этаже висел листок бумаги, испещрённый закорючками. Это, утвержденный план пожарной безопасности, под непонятной аббревиатурой и только там указана фамилия и инициалы таинственного главного врача поликлиники.

  Саша прошел в правое крыло, где за массивной дверью пряталась администрация, но, как и в прошлый раз, его не пропустили к главному врачу, руководителю поликлиники. Статус больного пенсионера не давал право пройти в кабинет амбициозной дамы, назначенной на эту должность по великому блату, либо за баснословный гонорар.

   ‒ Гм, жаль, ‒ сказал он секретарю, что сидела за столиком, преграждая путь к входной двери главного врача. ‒ Тогда хоть расшифруйте мне эту аббревиатуру. Я никак не пойму, что значит ГБУЗ ГПБПЗДРА.

  ‒ Это полуклиника.

  ‒ А дальше?

  ‒ Зачем вам это? Кому нужно, тот знает.

  ‒ Ну, тогда хоть скажите, как увидеть королеву?

  ‒ Номер нашего лечебного учреждения я вам сказала. В Москве сотни поликлиник, а наша двадцать вторая, самая лучшая. Все, не мешайте работать. Ходят тут всякие...

  ‒ А я на вашу поликлинику напишу жалобу мэру столицы.

  ‒ Хоть президенту.

  − Ну, тогда до завтра.

  − До завра в следующем году.

  

  На следующий день, в восемь утра Саша стоял у закрытой двери зубного врача Калининой. Оказалось, что он опоздал. Из кабинета выскочила медицинская сестра и побежала в другой кабинет, а больной в это время все разглядел. И врач Калинина была на месте. Такая же высокая, хорошо одетая, озабоченная, в массивных очках, она ковырялась в зубах какой-то дамы неопределенного возраста. Стрелки на часах перевалили за цифру восемь давно и приближались к девяти, а дама все не вставала с кресла. И только в десятом часу встала, как курица с гнезда, и ушла довольная. Калинина вышла к двери и позвала нового больного с талоном в руках.

  ‒ А как же я? ‒ спросил Александр Павлович, который и без того уже был на взводе по причине длительного ожидания.

  ‒ Я вас не помню. У вас, что − талон на восемь утра? ‒ спросила Калинина.

  ‒ Ну, вот вы же мне написали на бумажке, это же ваша рука. В восемь ноль-ноль быть у вас.

  ‒ Ах, да, точно, это мой почерк, заходите. Скажите, что вам надо делать.

  ‒ Убить нерв и запломбировать...один зуб, ‒ обрадовался Александр Павлович.

  ‒ Видите ли, у вас металлическая коронка, сейчас такие уже не ставят, это продукция прошлого века, вы, что из периферии? у вас паспорт при себе? давайте посмотрим. Мне нужна только прописка. Ах, да, точно, но, знаете, я не могу портить дорогостоящий инструмент. Поезжайте сначала на Ленинский проспект, там вам снимут коронку, а потом с талоном ко мне. Талон можно взять в автомате на первом этаже.

  ‒ А вы не можете снять коронку? Это же так просто. Я заплачу, компенсирую, так сказать...

  ‒ Видите ли, инструмент стоит очень дорого, у вас нет таких денег, я по вас это вижу. Потом мы уже переходим на платный режим, а платный режим...знаете, сколько это стоит? Вы не потянете, я по вас это вижу. Все, вы свободны.

  Этот приговор был произнесен таким властным тоном, что Александр Павлович, даже не успел возразить, как уже очутился за дверью.

  ‒ Не получилось, не повезло, эх, каналья, а зуб-то ноет, чтоб ему плохо было. Куда теперь? Но ничего, может, податься к профессору Шамову?

  Злой на себя и на работников поликлиники, он вместо Шамова, открыл дверь терапевта Орловой за результатом анализа мочи.

  ‒ Так вы уже были не то сегодня, не то вчера и сама уж не помню. Что это вы так врываетесь, без стука, без талона, без согласования, а может я тут губы крашу... Ах, да, вы за анализом. Но если уж если так вам нужен результат этого анализа, ищите его сами. Я уверенна, что его в этой кипе бумажек нет. Я без очков, видите? значит, я вижу хорошо. Посмотрим, что у вас получится. Гм, отвернитесь, у меня тут дама сидит, я ей грудь начну осматривать.

  ‒ Если бы другое место..., ‒ произнес Веревкин, отворачиваясь, ‒ то...

  ‒ Фулиган. К тому же стар уж...

  Веревкин стал перекладывать бумажки с результатами анализов так похожими одна на другую и сразу увидел свою фамилию.

  ‒ А это что?

  ‒ Результат анализов. Видимо, его только что принесли, а я не заметила. Я в это время между лопатками...порядок наводила. А вы можете взять с собой эту бамашку, коль она так дорога вам. И на этом наше сотрудничество будет закончено.

  ‒ И возьму, куда деваться, хотя мне кажется, что вы, как опытный врач, должны его внимательно прочитать и согласно данным, согласно результатам этого анализа назначить мне лечение.

  ‒ Лечитесь сами, как хотите, так и лечитесь. Записывайтесь к врачам, у нас почти сто человек здесь работает. Даже если у вас пятка чешется ‒ вылечат.

  ‒ Ну, Сталина Феликсовна, я того, подброшу еще немного, поймите, я пенсионер, не так богат, как другие.

  ‒ Тогда нечего шлындать по коридорам да по кабинетам, отвлекать врачей. Ваше время ушло. Надо готовиться...к погребению.

  ‒ Сталина..., вы сволочь. За что взяла пятьсот рублей, я жаловаться буду.

  ‒ Сейчас все жалуются. Свобода. К тому же, кто видел? у вас свидетели есть? тогда неча поклеп возводить.

  Не сказав "до свиданья", Веревкин вышел из кабинета и направился к Шамову в правое крыло.

  Кабинет оказался закрыт. Больные, что толпились у двери, сказали, что его срочно вызвали, и он на вызове. Обещал быть...до семи часов.

  Расстроенный донельзя, он извлек лист бумаги и стал показывать свои анализы рядом сидящим больным, но никто ничего в них не понимал.

  ‒ А вы зайдите в платную поликлинику, она здесь за углом. Двести рублей, и вам все расскажут. И результат биохимического анализа растолкуют, а то наши врачи неспособны. Там такие вежливые, такие внимательные врачи, голова от них кружится. А тут дерьмо одно.

  ‒ Спасибо, но я уже был. Там лечат зубы, а что касается мочи, то это дело Орловой.

  Прошло около часу, но Шамов так и не появился. На другой скамейке сидела пожилая женщина в черном платке, и все время вытирала глаза. Александр Павлович побоялся к ней подойти предложить хоть какую−то помощь, но плачущая дама сама стала рассказывать рядом сидящий даме, что ее зять умер в реанимации в одной из городских больниц из−за того, что врач не захотел подойти к нему в самый критический момент. Медицинская сестра, что дежурила у больного, умоляла врача Поперденко подойти к больному, но получила категорический ответ:

  − Пусть подыхает. Мы ему сделали сложную операцию на желчный пузырь, а он, скупердяй, не дал нам ни копейки.

  Так и умер Женя, оставив двух маленьких детей сиротами.

  Саша сидел и наливался злостью.

  − Надо накатать жалобу мэру города, − сказал он мужикам, сидевшим слева и справа. - Это же безобразие.

  − Оно бы не мешало, и еще подписи можно собрать, коллефтивную, так сказать жалобу. Мэр у нас новый, сибиряк, непривычен к взяткам и грабежам как этот Лужман, или Кац.

  В это время дверь кабинета Шамова открылась, но в кабинете сидел не Шамов, а другой, молодой, худощавый парень с какой−то радостной улыбкой на лице. Вышла бывшая помощница Шамова и объявила:

  − Сегодня прием в общей очереди у господина Шамова, а все последующие дни только по талонам, прошу не забывать об этом.

  Александр Павлович был пятым в очереди, но не прошло и пяти минут, как он уже зашел в кабинет. Шамов, не глядя на больного посетителя, тут же дал ему рецепт с надписью "Простамол" и добавил:

  − Приходите в следующий раз.

  Посетитель не успел раскрыть рта, чтобы сказать, что этот "Простамол" продается в аптеках без рецепта и что это не лекарство, а говно, как раздалась команда:

  − Следующий.

  Больной быстро спустился на первый этаж, оделся, вышел на улицу, завернул за угол и в платную поликлинику. Но она оказалась закрытой ‒ выходной день. Ни с сего, ни с того, выходной день.

  ‒ Гм, псы! обязательно напишу мэру Собянину. По всей видимости, Шамов удрал в платную поликлинику. Надо их, малость, пощипать. Даром деньги получают и еще больных, нищих пенсионеров обирают. Откуда я по пятьсот рублей каждый день буду приносить, если у меня на квашеную капусту не хватает, если на шее жены пребываю.

 

15

  

  Веревкин подошел к кабинету Шамова за десять минут до начала приема, что значился в его талоне, но там уже на длинной лавочке, покрытой дерматином, сидели больные старики и старухи. У них тоже были талоны и согласно этим талонам, они уже давно должны были пройти прием у Шамова. Но Шамов не появлялся. Дежурная медсестра выходила с виноватым видом и объясняла отсутствие Шамова тем, что они якобы на вызове, у кого−то седалище полностью вышло из строя и это грозит непредсказуемыми последствиями.

  Больные озабоченные своими болячками, нервничали, а чужое седалище им было до лампочки. Нервозные старушки стали поговаривать, что лучше было бы возродить старую традицию − создавать живую очередь, а то с этими талонами одна путаница: нужен прохфессор, чтоб разобраться. И Веревкин так стал думать. Он начал им поддакивать и тут же стал своим. Но чтоб эту новую традицию, она никак пока не приживается, поменять, чтоб отменить талоны и возродить живую очередь, как это было раньше, надо пробраться к главной врачихе, к мадам, к которой нет доступа как к ядерной кнопке. А у нее нет приема, она не желает разговаривать с пенсионерами, потому как у всех так много болячек, что в них можно запутаться, как мухе в паутине. Да и лечить их бесполезно, болезни только усугубляются.

  Один старый посетитель, с впалыми глазами, налитыми кровью, сидел на жесткой скамейке, опираясь то на одну, то на другую руку. Должно быть, позвоночник не выдерживал тяжести его массивной фигуры, жаловался на то, что он давно сидит, и что если была бы живая очередь, он мог пройти еще до того, как Шамов куда−то убежал.

  − Что хотят, то и делают, чтоб он простатитом заболел, чтоб потом у него аденома появилась, и была у него бельмом на глазу, − высказалась одна старушка, у которой горб был так высок, почти выше головы, и смотрела она только в ноги, даже не пытаясь задрать свою седую голову. − А я...я уже неделю не посетила общественное место, а када посещала, то без пользы.

  − Утром, не вставая с кровати, сделайте пять-шесть глотков холодной воды, − сказал Александр Павлович. − Может это то, что вам нужно.

  Ему было жаль старуху, которую возможно бросили дети, внуки на произвол судьбы. По ее фигуре, по тому, как она сидела, как морщилась от боли, было видно, что у нее не все хорошо дома. Известно: дети это цветы жизни на могиле родителей.

  − Скорее бы все кончилось. Я не живу − мучаюсь, мешаю своим близким и потому они ждут, не дождутся, когда я перестану дышать. Единственное место, где я могу найти понимание, это полуклиника, это добрые, обходительные врачи, особенно, когда я что−то сэкономлю и принесу им сотню−другую. Они могли бы мне помочь, ежели бы у меня что-то было в карманах побольше, но...в моих карманах ветер гуляет уже третий месяц. Внучок Слава пролез в тумбочку и все, шо было выгреб, каналья, шоб у его запор появился, када вырастет. Пензия маленькая, не заслужила. О, кажись, идут..., прохфессор идут. Я первая, я ненадолго.

  Однако это был не профессор, а Шамов, молодой, задорный, он высоко нес голову, а на тех, что сидели на лавочке в ожидании смерти, даже не посмотрел.

  Он прошел дальше, в свой кабинет и закрыл дверь изнутри. Ждите, приговоренные.

   Александр Павлович выяснил, что больные с талоном на 15 часов все еще ждут очереди, в то время как часы показывают половину пятого. Он махнул рукой на всю эту нестыковку и присел позади всех посетителей.

  Когда подошла его очередь, уже было половина седьмого вечера. Четыре часа в очереди это только начало, и если бы не эта единственная скамейка, куда можно присесть и отдохнуть, пришлось бы туго. За ним заняли еще три человека, но теперь он уже был первым. Дождался. Поскольку никто не приглашал, Веревкин стал рваться в кабинет сам, но медицинская сестра всякий раз выпроваживала его обратно, повторяя одни и те же слова:

  − Он занят, он занят, у него тяжело больная дама. И он там ей сует, только не подумайте что-то такое поганое; он сует ей палец, сами понимаете, куда, во, слышите, она стонет, − говорила медсестра почти шепотом.

  Этот стон вызывал улыбку у медицинской сестры и какую-то злую гримасу. Казалось, она сама рвалась туда, но почему-то воздерживалась от опасного для врача и для себя шага.

  После третий попытки Веревкин застал Шамова за рабочим столом. Он все вытирал испарину на лбу, глубоко дышал, казалось, ему не хватает воздуха. Тем не менее, он вытянул руку и сказал:

  ‒ Бунажки на стол!

  ‒ Вот талон.

  ‒ А медицинская карта?

  ‒ В регистратуре сказали, что медицинской карты нет, она должна быть у вас.

  ‒ Идите, скажите, пущай ищут, пока не найдут. У меня вашей карты в жись не было. Я все сказал.

  Веревкин выскочил из кабинета и спустился в регистратуру. Девушка тут же подошла к окошку с улыбкой на молодом лице.

  ‒ Сейчас, подождите немного.

  Девушка ушла вглубь, затерялась между стеллажами, недолго рылась на полках, но вернулась ни с чем.

  − Куда девалась ваша карта, не могу знать. В ячейке, где она должна быть, ее нет. Скажите врачу, пусть у себя поищет.

  − Он уже искал и не нашел.

  − Пусть ищет, как следует.

  − Ну, хорошо.

  Веревкин поднялся на третий этаж. У Шамова уже сидел мужчина.

  − Ну что? иде карта?

  − Сказали: у вас.

  − Спуститесь и скажите, что у меня вашей карты нет.

  − Я уже говорил.

  − Еще раз скажите.

  В регистратуре на первом этаже к окошку подошла та же девушка.

  − Карту!

  − Как фамилия?

  − Я уже вам говорил.

  − Вас тут много. С утра до вечера человек пятьсот проходит, всех не упомнишь.

  − Веревкин.

  − Подождите, веревка.

  Она вернулась так же быстро и точно так же развела руками.

   ‒ Скажите этому молокососу, что в регистратуре сказали, чтоб он вас принял, а медицинскую карту я ему передам.

  ‒ Хорошо, я так и сделаю, спасибо, ‒ сказал Веревкин.

  ‒ За что спасибо?

  ‒ За то, что не нашли.

  ‒ Все будет в норме. Пойдите, скажите, что мы сказали, а если он сделает квадратные глаза, пусть он скажет вам, а вы скажете нам, что он сказал вам, чтоб вы сказали нам. А мы скажем вам, что сказать ему. Договорились?

  ‒ Чертовщина какая-то, ‒ произнес Веревкин, поднимаясь на третий этаж. Он рванул дверь на себя и вошел без очереди. Шамов широко раскрыл глаза.

  ‒ Карты нет, то есть, она сейчас уже есть, когда меня нет на первом этаже, карта появляется, а когда я появляюсь у окошка, медицинская карта исчезает. Но они сказали, чтоб я сказал вам, а вы скажете мне, я спущусь и скажу им.

  − Скажите, что у меня вашей карты нет.

  

  У Александра Васильевича стал высовываться язык, который просился на плечо, когда он очутился у двери Шамова с пустыми руками. Теперь у него сидела дама, пришлось ждать.

  − Бунажку нашел?

  − Не нашли.

  − Пущай заведут новую медицинскую карту. Идите вниз.

  − Послушайте, профессор! мне надо будет вызывать скорую помощь: мое сердце не выдержит.

  − Ничего. Укол от простуды дам, и все пройдет. Не такое здесь бывало. Лифт работает?

  -−Кажись.

  − Ну, тогда у чем дело?

  Александр Павлович медленным шагом дополз до лифта и когда он открылся, быстро юркнул внутрь, потому что лифт быстро закрывался без нажатия кнопки. Девушка, что только что отправила его в третий раз на третий этаж, подошла к окошку и, сохраняя очаровательную улыбку на лице, сказала:

  − Вы знаете, как только вы ушли, ваша карта нашлась. Это...это какое-то волшебство. Такое случилось в первый раз. Уж не обессудьте. Но я знала, что вы придете, потому что деваться некуда. Вот забирайте свою медицинскую карту, хоть и не положено выдавать на руки больному, но в порядке исключения.

   Шамов сидел у себя, и все время посматривал на часы. Когда Александр Павлович положил карту на стол, он, держа мобилку у левого уха, изрекал: чичас буду.

  − Но вы уж меня не покидайте. Я оголюсь, вы гляньте на мой зад и коленкой под зад, и готово.

  ‒ Я скажу вот что: приходи через неделю, а лучше через две, но с талоном и я осмотрю...всю твою урологию, но не вздумай, кому сказать, что я тебе сказал.

   ‒ Профессор! Да чтоб я? никада такого случиться не может. Чтоб я единственного профессора на всю округу, на весь район, на всю Москву продал, такого никада не случится.

  − Я не профессор, я обыкновенный врач.

  − Так мы вам присвоим...за добросовестное отношение к работе и уважение к больным. Вон не прошло и двадцать минут, как вы двадцать человек осмотрели, а одной даме даже совали...

  − Это вас не касается.

  − Понял, так точно, есть.

  ‒ Гм, черт, подлизываешься, ‒ миролюбиво сказал Шамов. ‒ Обнажайся и ложись на кушетку.

  ‒ На спину или на живот?

  ‒ На левый бок.

  Веревкин с радостью улегся и приспустил штаны.

  ‒ Колени поджать к животу! ‒ приказал он, засовывая указательный палец, куда положено. ‒ Ну, знаешь, что-то есть, а когда что-то есть ‒ это сигнал. Необходим глубокий анализ. Мне тут надо гайки подвернуть на новом аппарате, а этот аппарат почти тоже, что и я. Приходи через неделю, а лучше через две...с картой и талоном. Все, можешь быть свободным.

  ‒ Благодарю вас!

  − О, какое взаимопонимание лечащего врача и больного. Как в Англии. Я там проходил практику. Там врач мужчина даже целуется с больным мужского полу. Если больной понравился, то есть пришелся по душе. Я тогда сказал себе: и я, Шамов, буду так поступать. Но здесь, в этой занюханной поликлинике меня не поняли. Главврач стала на дыбы. Целоваться с больными − ни в, какую. Короче, пока. Через неделю, лучше через две. Можно и без талона.

  ‒ А без медицинской карты?

  ‒ Это уж я не могу знать. Придешь через две недели, и я скажу, нужна эта карта или не нужна. Тут еще и лаборантка скажет свое слово, понимаешь. Поэтому если ты, если у тебя в кармане заваляется конфетка для будущего кандидата медицинских наук Шамова, то надо, чтоб там были две конфетки, а не одна, ты понял?

  ‒ Да, но пенсия у меня с гулькин нос. Недавно назначили по возрасту. Меня выпихнули с работы досрочно. Как в Турции: коленкой под зад. Двух лет не хватало до пенсии.

  − Меня это не интересует, хотя...я думал: мы подружимся. На каждый прием хотя бы десятку...зеленую, разумеется, а ты... ну жди, как все.

  − Чего ждать?

  − Смерти, чего еще? Пройдет, каких−то лет двадцать и я ее буду ждать, родненькую. Не обижайся, хорошо. Ну, вот молодчина-старикашка, а то все такие капризные, голова от вас болит.

  При этих словах у Шамова отвисла молодая нижняя челюсть, он еще раз, теперь уже презрительно, оглядел клиента, повернулся и ушел к своему столу, заваленному многочисленными бумажками, в коих до сих пор не разобрался.

  Веревкин почувствовал, как холодок прошел по его спине и застрял где-то внутри и там, внутри образовался комочек. Он этот комочек долго не проходил, сверлил мозг и посылал недобрые сигналы в сердце.

  Сердце среагировало тут же: оно забилось чаще, а потом устало и начало стучать едва-едва, плохо снабжая питанием головной мозг, руки, ноги и даже пальцы на руках и особенно на ногах. Не успев дойти до лифта, он присел на ступеньки и снова налился тяжестью. Голова стала клониться к полу, ноги выпрямляться в коленях, кулак лег под голову, и ...показалось так хорошо.

  Но этот покой нарушили медицинские сестры, они обступили его со всех сторон. Кто-то давал укол, кто-то измерял давление, кто-то совал ему под нос флакончик и от всего этого он ожил, встал на ноги и попросил всех, чтоб его отпустили домой.

  ‒ А вы точно доберетесь самостоятельно до своего дома, на каком этаже вы живете? лифт у вас работает?

  ‒ Спасибо, мои дорогие. Если ваш лифт довезет меня на первый этаж, я точно добреду до своего дома...по свежему воздуху. Я был у будущего вашего профессора Шамова, который вместо профессора Драчевского и после его приема мне стало дурно. Вот и результат, вы понимаете.

  ‒ Хи‒хи, Драчевский такой же профессор, как вы балерон.

  ‒ Неужели? А я-то думал... впрочем, я пошел. Еще раз благодарю за помощь. Это Шамов, а все думаю, что он профессор.

  Воздух в Москве хоть и желает лучшего, но все же на улице дышалось лучше, чем в поликлинике, и Веревкин медленными шагами побрел в сторону своего дома.

  По закоулкам, да переулкам редко шастали машины, дневной бум, прошел, и Александр Павлович думал грустную думу о том, что этих врачей он одолеть не сможет: ему придется бродить по этажам три месяца и ни один врач ничего для него не сделает. По одной простой причине: у него худые карманы. Ни долларов, ни рублей в этих карманах нет. Пособие по безработице, которое он получал и отдавал супруге, а супруга ездит на рынок покупает кости и варит на них супы, едва хватало, чтоб не отбросить концы. Изо дня в день. Кому пожаловаться? мэру города? Мэр даст им пенделя. Для этого у него служба, а эта служба старой закалки. Получив письмо, он тут же направит комиссию.

  

  

 

 

16

  

  

  В эту ночь Александр Павлович не мог заснуть ни на мгновение, ни на минуту, ни на секунду. Пробовал зажмурить глаза и тихо лежать, не шевелясь, поворачивался с правого на левый бок, ‒ ничего не помогало. Вставал отлить, ходил туда-сюда по площади темной комнатенки, прислушивался, как посапывает жена и что-то скребет в углу под кроватью, а потом прошел на кухню, включил свет. Что делать, куда деваться, помоги мне господи Боже! Может того, самому приняться за лечение, кто мне поможет, если я сам себе не буду помогать. Эта поликлиника это ворота в небытие, а я еще хочу жить, я имею на это право.

  И он сел за компьютер, а в компьютере о лечение все, о всех болезнях и название лекарств, и как их принимать. К тому же компьютер не хамит больному, взятку не требует, очередь не устраивает, он говорит всем: милости просим!

   Тем более, что главный орган его тела, его мотор - сердце защищено кардиостимулятором, а врач, который ему внедрял этот стимулятор, выписал минимум необходимых лекарств. Все остальное - дело времени.

  Зубы? надо с ними расправиться! их всех надо удалить и выбросить в урну и поставить обычные пластмассовые. А желудок? перейти на овсяную кашу, заменить свинину на мясо птицы, по возможности индюшку. Не обжираться, особенно жирным. Пить по чайной ложке шотландского виски натощак. Надо не забывать, что жизнь - это движение.

  Оказалось, что соблюдение этих простых правил выше, полезнее любых научно−исследовательских медицинских институтов, бездарных профессоров от медицины, не говоря уже о поликлиниках, в которых бесплатно лечатся пенсионеры. Да их никто не лечат, их калечат, им сокращают жизнь. Московская поликлиника это бесполезная война со смертью.

  Уже три месяца спустя Александр Павлович почувствовал себя лучше. И зубы поставил пластмассовые, а чтоб они не становились желтыми, снимал их на ночь, аккуратно чистил зубной щеткой и опускал в стакан с холодной водой.

  Да и вообще, вода оказалась лечебной, особенно родниковая. Утром натощак один стакан - 200 грамм. И так каждое утро.

   Осталась неодолимая аденома. Результаты анализов и снимки показали, что подозрительной опухоли нет, а боли не утихали, особенно по ночам. Саша готовился к тому, что ночной сон от него уйдет, а это страшно.

  И он снова стал атаковать кабинет уролога Шамова. Это продолжалось шесть месяцев. Трудно было понять врача. Когда ему намекали на маржу, то бишь, на взятку, он отрицательно крутил головой и в то же время злился, что эту взятку больной не приносит, а, следовательно, никто за просто так ему ничего не будет делать. И он, Шамов, тоже.

  Он уже ходил немного в раскоряку, чуть согнувшись, словно ему там, внизу живота, кто−то напихал ржавых гвоздей.

  В красивом элитном доме, на первом этаже, недалеко от метро "Новые Черемушки" располагается "Мед. Центр сервис", только открыл дверь, тебя обдувает струя теплого воздуха, и кругом зеркала на всех стенах, что делят посетителя на несколько персон, а внизу сидит дама. Она, едва заметив посетителя, здоровается, спрашивает, что болит, где болит и тут же вызывает врача.

  Тут же выходит кандидат медицинских наук Кармен Аренович, человек небольшого роста, армянин и вежливо спрашивает:

  − Что будем делать, только общий осмотр, или сразу беремся за дело. Надо взять анализ простаты, тут же сдать в нашу лаборатория и через три дня будет результат.

  − Все будем делать. У меня десять тысяч, если уложимся в эту сумму, то...

  − Это будет даже дешевле, ну, где−то в пределах 9800 рублей. Давайте приступим к делу.

  Он взял мазок, выписал рецепт, сразу определил, что простата воспаЛина и нужно лекарство, которое убивает микробы, потом нужно сделать несколько сеансов массажа и дело в шляпе.

  И правда, после принятия первых же таблеток, вернулся сон, маленький орган в промежности, что бывает только у мужчин, притих. Однако таблетки, как всегда, лечили одно, а калечили другое, в данном случае печень и почки, поэтому Саша смог выпить только двенадцать таблеток и побежал к врачу Огаханяну.

  − Вы счастливчик, − сказал врач, − у вас только воспаление, считайте оно уже прошло. Я вам выпишу таблетки..., их придется принимать... всю жизнь. Вот рецепт. Таблетки импортные, дорогие, но здоровье дороже. А пока несколько сеансов массажа. Один сеанс − тысяча рублей.

   Сеанс массажа заключался в том, что врач надевал напальчник на указательный палец, внедрял его в анальное отверстие и делал несколько движений.

  "Гм, черт, я бы тоже мог это делать, − подумал больной, выгребая последние деньги из кошелька супруги. - Не потяну я этот массаж. В семье придется...голодать".

   К счастью жена тоже думала об этом. На улице она сказала:

  − Пойду работать - нянькой в богатый дом. Буду подтирать попку ребенку, выгуливать его, развлекать. Сегодня же пойду наниматься. Только там разные варианты. Вариант почасовой, на сутки и даже на выезд за границу. И сын пусть устраивается на работу, а тебе, голубчик, придется ходить по магазинам, по врачам, готовить себе баланду, − все это будет называться войной с собственной смертью. А что поделаешь, придется воевать. Как ты?

  − Буду воевать. Шубу только не продавай.

  − А я и не думаю, я ее сдала под залог.

  

   ***

  

  Супруга Клавдия устроилась без проблем и как будто довольно прилично: она могла там пообедать и поужинать, и с малышом нашла контакт, и получала приличную зарплату - 600 долларов в месяц. Она была не то гувернанткой, не то служанкой, не то нянькой, а, в общем, во всех трех ипостасях в одном лице.

  Хозяин Кодми Абрам Абрамович менял жен как перчатки. Все они были сопливые шлюхи, и относились к няньке Кларе свысока и пренебрежительно и даже требовали стирать за ними грязные трусы. Это больше всего обижало и унижало Клару.

  Однажды, когда Абрам, он был редким пакостным евреем, собрал трех шлюх и уехал с ними в Таиланд на неделю, а дом и двоих детей, восьмилетнего мальчика Семена и трехлетнюю дочку Бэлу оставил на няньку Юлию, отдал ей ключи от всех помещений, исключая сейфы.

  − Полторы тысячи долларов получишь, когда я вернусь, но чтоб в помещениях было чисто, детишки не пострадали в уличных драках. Сенечка драчливый мальчик, сама знаешь. Он уже стал требовать у меня Мерседес. Хочешь, я тебя трахну в качестве дополнительной благодарности за усердие.

  − Абрам Абрамович, я секс не переношу. В самое ответственное время у меня начинается рвота и стрельба из того отверстия, которое рядом. Если хотите, чтоб я вас облагородила рвотой и об..., сами можете догадаться, можем приступить. Если не верите, спросите у мужа, он уже грозит мне разводом по этой же причине.

  − Ты хорошо выходишь из положения. Ладно, ты уже старая и изо рта пахнет, вот тебе тышшу долларов, только гляди мне. Если что - убью.

  Абрам уехал - дом вроде бы опустел, но ненадолго. Буквально на следующий день вечером стали врываться шлюхи, кто за лифчиком, кто за трусами, кто за деньгами, которые Абрам Абрамович остался должен за усладительные ночи.

  Прошла вторая неделя, а Абрам Абрамович не возвращался и никто не знал почему. Вдруг появились какие−то неизвестные люди, один из которых назвался братом и потребовали, чтобы Клавдия немедленно покинула этот дом и больше никогда о нем не вспоминала.

  Клавдия заупрямилась, но один из них вытащил нож и приставил ей к горлу.

  − Ну, как?

  − Оставь это! - сказал "брат" на языке идиш.

  Кларе пришлось сменить работу. Теперь она стояла на улице с буклетами и предлагала их прохожим.

   ***

  

  Сын Михаил долго не мог найти работу. Он заметил, что московские боссы предпочитают иногородних, в том числе и хохлов, с которыми Россия находится в состоянии не то войны, не то в агонии словестных перепалок. Почему? Да потому, что иногородние, в отличие от москвичей, никогда не качают права, соглашаются на минимальную зарплату, послушны, всегда низко опускают голову, а если нужно, то еще и начинают отстегивать со своей мизерной зарплаты в карман хозяина. Они живут в бараках, сараях, землянках по десять человек на месте одного и питаются хлебом, консервами и обильно пьют чай, а после получки водку.

  В России принимается много законов, но нет ни одного закона, который бы выполнялся до конца, как на вчерашнем загнивающем западе. Отсюда и поговорка: закон что дышло, куда повернул, туда и вышло.

  Как бы то ни было, москвичи проявляют недовольство. И только. Москвичи очень инертные люди, поэтому...надо содержать хорошую гвардию, и никакой переворот не страшен. Эта социальная проблема пока никак не изучена. Видимо, то же самое было и в Петрограде в 17 году: когда иногородние израильтяне совершали переворот, жители столицы мирно почивали на пуховых подушках, а утром проснулись уже в другом государстве. А дальше за свое головотяпство пришлось расплачиваться жизнями и купаться в холодных водах Невы, окрашивая ее в красный цвет собственной кровью.

  

16

  

  Поскольку семейный бюджет изменился в лучшую сторону, Александр Павлович, направился в аптеку с высоко поднятой головой, где ему согласно рецепту, предложили два наименования импортного лекарства одинаковой стоимости - 1650 рублей.

  − Возьмите оба. Одно лекарство немецкая фирма, второе - голландская. Со скидкой. Скидка небольшая по десять рублей на одно лекарство, на оба двадцать, чем плоха, а? Кроме того, я выдам вам карточку, по ней всегда будет скидка. Таким образом, вы станете нашим постоянным клиентом.

  Слова " постоянным клиентом" понравились Александру Павловичу, и он без дальнейших уговоров выложил 3300 рублей. Стоявшие за его плечами пенсионеры ахнули. Они всегда искали лекарства отечественного производства, они были дешевы, доступны, но совершенно бесполезны. Чаще это был обыкновенный мел, окрашенный в разные цвета.

  Саша, возвращаясь домой, делал из этого далеко идущие выводы. Ну, кому, например, нужен тот балласт, что сел на шею молодым инженерам, хлеборобам, заводским рабочим. Сколько в стране пенсионеров? Ужас! и все просят кушать и еще проявляют недовольство. А стране нужны ракеты, самолеты, танки, плечистые ребята, подводные лодки, которые кружат вокруг Америки на глубине тысяча метров. Вот, куда деньги идут, вот почему страна, обеспечивающая Европу газом и нефтью, лесом, драгоценными металлами, икрой, пушниной и прочими благами, добываемыми из глубин огромных просторов, не может обеспечить долгую счастливую старость. Может, закон такой ввести: стукнуло шестьдесят - на гильотину с табличкой на груди: да здравствует коммунизм, то бишь, свобода.

  Патриотизм настолько разгорелся в его душе, так что он прошел мимо своего дома и просто передвигался дальше, не думая, куда и зачем. Даже себя стало не жалко. Пусть рубят голову, зачем эта голова на плечах? это она выдает всякие неправильные идеи и заставляет человека делать неправильные шаги. Сгинь, голова с плеч я и без тебя обойдусь. Тут он понял, что его глаза не слушаются, они полные слез, красный свет светофора ему кажется зеленым и наоборот. Незнакомая женщина взяла его за руку и приветливо спросила:

  − Куда вы? погибнете же. Давайте, я вас переведу на ту сторону.

  − И погибну, и хорошо, я уже не имею право на жизнь, я бесполезно веду войну со смертью, она все равно меня победит. Не сегодня, так завтра.

  − Идем же, что вы? Бог с вами. Где вы живете?

   Они перебежали на другую сторону, и дама оставила его, будучи уверена, что у незнакомца не все хорошо с головой.

  Душевная буря была короткой, но сильной и когда она прошла, Александр Павлович понял, что находится в конце Болотниковской, недалеко от метро "Каховская", а его дом за Севастопольским проспектом, и ему надо возвращаться обратно. Но, и это довольно странно, Болотниковская, такая знакомая улица, согрела его: он ежедневно ходил по ней на работу и возвращался обратно в течение двадцати лет. Каждый закоулок, каждый изгиб, был ему знаком, как на селе единственная улица, обычно носившая имя вождя мировой революции.

   Любовь к жизни, которая редко изменяет человеку, снова вернулась к нему, и он, словно впервые открыл глаза и увидел новый прекрасный мир, и вспомнил, что надо бежать домой за сумкой, а потом в магазин за картошкой, капустой и колбасой, ведь вернется же супруга Клавдия. Она начнет готовить ужин и обед вместе, и сын вернется с работы. Он не так давно развелся с женой, оставил двух детишек, мальчика и девочку сиротами и вернулся жить к отцу. Тяжелый парень, характер дурной и скверный: не пьет, не курит, но жить с ним рядом - сплошная каторга.

  Он, как ему показалось, вернулся быстро, открыл входную дверь, набрал много целлофановых пакетов и спустился вниз. А магазины - рядом, через улицу, продавцы ждут, они иногородние, приехавшие издалека, потому что дома нет работы, а здесь им платят копейки, и украсть они ничего не могут. А вот кассиры объегоривают, набрасывают небольшую цену на товар и если у вас в авоське много разнообразных продуктов, набегает тридцатник. Разве вы заметите этот тридцатник, ели вы набрали на тысячу, а то и полторы? Все дело в том, что за вами идет следующий покупатель, а за следующим опять следующий и хорошему продавцу удается собрать от трех до пяти тысяч дармовых рублей.

  Возьмите связистов мобильных телефонов. С вас могут снимать до тридцати рублей в день. Если вы случайно нажали не ту кнопку, с вас уже снимают за услугу, которой вы ни разу не воспользовались. Здесь особенно выделяется Билайн и МТС. В этих организациях жуликов десятки тысяч, а в самих организациях крутятся миллионы похищенных денег. Словом, нет такой отрасли, где бы вас ни объегорили. Саша вспомнил, что коллегия адвокатов на Новослободской выманила у него пять тысяч только за то, что открыл у них дверь, а два адвоката мусолили его всего пять минут, намереваясь получить с него восемьдесят тысяч. Так, просто, ни за что.

  К вопросу воровства, где воруют все от десяти лет и до своей смерти, мы еще вернемся, а пока последуем за Сашей. Он сейчас в магазине, набил полных три сумки продуктами и встал в очередь к кассиру.

  "Ну, теперь я прослежу, что, сколько стоит и насколько меня здесь, в этом магазине надуют. У меня ручка самописька работает и бунажка имеется, буду записывать". Он подошел к кассиру через восемь минут, выложил все на столик, но кассир стала так быстро щелкать, точнее нажимать на кнопки считывающего аппарата, что он успел достать только ручку, а бумажку нет.

  − С вас 998 рублей 67 копеек.

  − Ого, так это тысяча. Я не так богат, как вы думаете, − начал было разводить философию Саша, чтоб хоть за что−то зацепиться.

  Кассир посмотрела на него злыми глазами и повторила:

  − Деньги на бочку! Эй, Женя, иди, забери товар, у покупателя денег нет. Выпроводи его на улицу.

  − Ну, давай, двигай, неча тут финти−винти разводить, − пробурчала дама, что стояла за плечами с увесистой сумкой.

  − Вот, вот, берите, я как−то забыл, что так много набрал продуктов...на целую неделю, − виновато сказал Саша, доставая банкноту достоинством в одну тысяч рублей.

  Кассир, надо ей отдать должное, выдала ему выплюнутый машинкой чек и Саша, счастливый, посеменил в сторону дома, не оставляя надежды разоблачить кассира.

  Дома он трижды все пересчитывал, и всякий раз получалось так, что не они его надули, а он их, хотя, на самом деле, сорок пять рублей, тридцать восемь копеек, с него содрали больше, положенного.

  Теперь не только изобилие продуктов было на кухне, но и дорогие лекарства, сработанные в самой Германии, ждали его. Проглотив одну таблетку, он стал изучать инструкцию с другим названием, но предназначенную для той же проклятой аденомы, которая что в России, что в Германии везде одинакова.

  Капсула с миниатюрными шариками внутри с трудом миновала глотательный аппарат и застряла в дебрях желудка или кишечника, но Саша, заверил себя в том, что это то лекарство, которое ему должно помочь . И вроде бы стало действовать: он просыпался ночью всего два раза, а не шесть раз, как раньше и сон показался более глубоким.

   На следующий день перед сном он выпил другую таблетку, которая, почему−то, совершенно не действовала, у нее было смешное название Омник Окас из Нидерландов. "Гм, Бездомник Пукас" − подумал Саша и решил, что обязательно скажет своему лечащему врачу об этом.

  Но Кармен Огахуйнян в платной поликлинике, просто ошарашил его своей настойчивостью брать в аптеке Омник Окас и никакое другое лекарство. И гладкая таблетка, и хорошо проникает в гортань, и держит все 24 часа, и результат от нее месяца...через три гарантированный. Он почти без акцента говорил на русском, и речь его была убедительной, и звание кандидата медицинских наук это подтверждало.

  − Это самое лучшее лекарство, все анализы показали, что именно оно вам подходит. Или вы сомневаетесь? я не совсем простой врач, я - кандидат. Давайте, становитесь, проведем очередной массаж. Вы ведь лучше себя чувствуете, правда?

  − Да, конечно. Ходил шесть раз на ночь, теперь меньше.

  Саше это запало в память. Вопрос, почему он настоятельно рекомендовал именно Нидерланды, выяснился позже. Оказывается, дилеры, которым привозят эти лекарства, заключают контракты с лечащими врачами, платят им неплохие деньги, за то чтоб они выписывали рецепты больным лекарства именно этой и никакой другой фирмы. Дилеры определяют цену для аптек, а аптеки щедро доят больных, вот почему импортные лекарства такие дорогие. Если, скажем, и это не точные данные, в Нидерландах вы можете купить упаковку в тридцать капсул за 700 рублей, то в российской аптеке вам придется платить 1650.

  

  Министр здравоохранения России, довольно симпатичная дама, не будем называть ее фамилии, как в советские времена выступает на телеканалах, хвастая, какая идеальная медицинская помощь населению в стране.

   Ей даже во сне не снится, что в столичных поликлиниках, возможно не во всех, продают должности врачей, приехавшим из кавказских республик врачам, которые не только ничего не знают, но нагло требуют мзду за прописанное лекарство, где им тоже дают мзду.

  

  Короче, все сошли сума.

  Бывший мэр Кац, взяв фамилию первой жены, стал Лужковым, ободрал Москву как липку, а его замы и помы, давно сбрившие пейсы и ставшие гусскими, стали изощряться в воровстве не хуже своего босса. И эта благородная традиция спустилась вниз вплоть до уборщицы.

  Новая власть, надо думать, тоже не лыком шита. Что стоит одна Васильева и ее любовник, бывший министр обороны Сердюков? Стоит ли продолжать дальше? Едва ли.

  Александр Павлович сел к обеду и ужину и выпив наперсток виски за ужином, взбодрился и принялся писать письмо мэру столицы.

  

  " То, что в этой поликлинике, то же самое и у остальных лечебных учреждениях. Мэр не может все знать, он в поликлиниках не бывает, а если и зайдет когда, так за ним свита чиновников...окружат его и начнут показывать то, что заранее запланировали. Даже подставных посетителей найдут, совершенно здоровых, а вид у них будет вид больного, получающего квалифицированную медицинскую помощь. Мэр останется доволен, а чиновники от медицины три дня станут праздновать. А я... я ему напишу все как есть. Тем более он недавно приступил к своим обязанностям. Предыдущий мэр, как его, а, Лужман, проворовался; заселил Москву узбеками, татарами, таджиками, и президент отпустил его на все четыре стороны. Иди, мол, гуляй, кепка. Новый мэр, еще не успел полюбить кормушку. Вот и самый раз сообщить: врачи не желают лечить больных, они ревностно относятся к коллегам, которые ушли в платные медицинские учреждения. Они ненавидят стариков и ждут их смерти, потому что старики ‒ нищие люди. На скудную пенсию прожить трудно, не то, что давать взятку каждому врачу".

   И он взял в руки ручку, бумагу, исписал шесть страниц, и рано утром, едва похлебал чаю, отправился на Тверскую, в мэрию, в отдел писем. Его беспрепятственно пропустили на первом этаже и показали, куда и кому отдавать письмо. В конце зала, у самой лестницы сидела приятная девушка с приятной улыбкой на молодом лице, приняла у него бумагу и даже паспорт не спросила.

  ‒ Ждите, ответ непременно будет через несколько дней.

  Веревкин почувствовал, как благородная струя опоясала его грудь и он, чуть ли не подпрыгивая, вышел на улицу и спустился вниз к метро.

  " Помогу мэру, он новый, нуждается в помощи, а то обманывают его чиновники крупного и мелкого пошиба, а там, глядишь, он чихнет, и меня в районную управу, в замы, ух, будет здорово. Буду честно трудиться, даже ночевать на рабочем месте согласен. Уж тогда я возьмусь за эту поликлинику, наведу порядок. Перво-наперво главврача надо поменять, что это она прячется от всех. Дней приема у нее нет, а такой график должен висеть на первом этаже. Прячется от всех. Нехорошо это. А врачи... что делать с врачами? пусть работают на полторы ставки, как в школе. Вот я вам, туды вашу мать" ‒ рассуждал Александр Павлович, пока не объявили" станция метро "Профсоюзная", где ему надо было выходить.

  Все последующие дни он ждал ответа на свою жалобу, даже заглядывал в поликлинику, чтобы посмотреть, как себя ведут врачи, часто ли бегают туда-сюда медицинские сестры, стоят ли на месте те аппараты, что выплевывают талоны к врачам, но все было так же, как раньше. Никаких изменений не произошло. Он расстроился, хотя причин для расстройства не было.

  Едва он поднялся на свой этаж, как к нему подошла медицинская сестра без белого халата, взяла его за рукав и велела:

  − Пошли.

  − Куда, зачем?

  − Затем.

  − Мы так не договоримся.

  − Ну, тогда я скажу. На вас пришла жалоба из московской мэрии за недозволенное поведение в полуклинике как больного, прикидывающегося больным пенсионера Веревкина. Наша главная приказала доставить вас живым или мертвым для обсуждения этого вопроса. Не упирайтесь, следуйте за мной, чтоб я не вызывала "Скорую". Там дюжие ребята, скрутят вас аки жгут и запихнут. Будете иметь вид мокрой курицы.

  − Гы, лучше петуха, пойдем.

  − То-то же!

  В актовом зале лечебного учреждения собрались все врачи во главе с Лидией, а дальше никто не помнит ее отчество, поскольку она вела затворнический образ жизни. В руках у нее была жалоба, отправленная мэру Москвы. Хорошо сработал мэр, как часы. Правда, по старой коммунистической схеме, возможно, он даже не прочитал текста, а наложил резолюцию в верхнем левом углу: "Бурбулидзе" разобраться. А Бурбулидзе начальник департамента медицинского обслуживания населения города Москвы, черкнул ниже резолюции мэра: "Сванидзе" разобрать и доложить. А Сванидзе− начальник департамента Юго−западного административного округа. А дальше - поликлиника. Главврач вспыхнула, намереваясь бросить кляузу в мусорную корзину, она никого и ничего не боялась, поскольку ее выдвинул на этот высокий пост скандального учреждения не кто−нибудь, а сам Бурбулидзе после второго похода в сауну, где она, как женщина, уже не устраивала козни, а сделала все, что могла и была вознаграждена.

  Но в это время в ее кабинет, как злая муха, влетела старшая медицинская сестра Турбукидзе.

  − Там один пенсионер кричит на весь этаж: жаловаться буду! У меня мошонка распухла до такой степени, что не знаю, что с ней делать и куда ее девать, хоть сам себе делай операцию. Уролог ничего не хотит делать, а хирург говорит нычэго нэ нада дэлат. Что прикажете, какие будут указания?

  − Никаких пусть орет, пока не охрипнет. Тут еще один пенсионер жалуется, да прямо мэру столицы. Вот она жалоба. Я бросаю ее в урну.

  − Боже упаси! ни в коем случае. Лучше проведем собрание, признаем ошибки...в присутствии того, кто жаловался.

  − Хорошо, займитесь этим вопросом. Соберите врачей и этого бедолагу с мозгами набекрень, а потом меня позовите.

  

   ***

  

  Александр Павлович в сопровождении медицинской сестры кавказской внешности, почти на цыпочках вошел в актовый зал, где уже сидели врачи и с боязливой ненавистью посматривали на него, но молчали как партизаны.

  − Сейчас вызову Главную, − сказал медицинская сестра, и исчезла, но вскоре вернулась, сопровождая Главную даму, прилично одетую, прилично накрашенную, прилично высоко держа голову и едва заметно, презрительно улыбаясь.

  − Ну−с, так. На нас наши больные, кто ходит к нам на собственных ногах и прямо держит голову при сгорбленном позвоночнике, стали писать унижающие нас длинные трахтаты. Вот один из них, Армен Васильевич, простите Александр. Прямо мэру. Да как так можно? У мэра во, сколько работы, он, бедный даже сауну посетить не может из−за дифцита времени, а тут на тебе, жалоба на медицинский коллектив. Назовите мне врача, уважаемый, нет, неуважаемый, кто из здесь сидящих врачей требовал у вас взятку в долларах, в рублях и даже в конфетах? Кто? назовите, и я его тут же пущу на ветер ворон считать!

  − Да никто не требовал, что вы? я сам хотел дать, но вспомнил, что это нарушение закона. За это отвечает взяточник и взяткодатель.

  − Разве? - удивился уролог Шамов.

  − Да, голубчик, я вас спас и себя тоже, − произнес подсудимый Александр Павлович.

  − Тогда какие могут быть жалобы?

  − Есть жалобы. Меня врачи к этому приучили. Заходишь в кабинет, тут же вопрос: какие у вас жалобы? А, вам лучше сдать анализ мочи. Вот недавно получил "Приглашение на диспансеризацию от АО Спасские ворота−М", где было сказано, что такая ...пансеризация проводится у вас. Обрадовался и к вам на третий этаж. Там посмотрели на меня, как на врага народа и сказали:

  − Сдайте анализ на мочу.

  Все вы тут мочой пропахли, вот что я вам скажу.

  − Но теперь−то какие у вас жалобы? - спросила Главврач.

  − У меня болят яйца.

  − Ну, сделайте из них яичницу, в чем дело?

  − Я бы не прочь, но время уже ушло, молодость кончилась...еще в прошлом веке.

  − Кто в этом виноват?

  −Уролог Шамов, я уже шесть месяцев к нему хожу, а он хоть бы хны. Все анализ мочи назначает.

  − Инспектор Шамов, это правда?

  − У меня своя метода. На больном Веревкине я испытывал два лекарства немецкой, а потом нидерландской фирмы. Когда испытание закончилось, я отправил его на Узи в другую балаторию.

  − В смысле амбулаторию.

  − Точно так. Я не виноват, что так быстро время идет. Надо быстрее поворачиваться, я это всем больным говорю.

  − Ну, вот видите, какие могут быть претензии? Шамов почти кандидат наук.

  − Отпустите меня домой. У меня мочевой пузырь на грани разрыва.

  − Кишконадзе, проводите больного.

  

17

  

  Усталый, измученный Александр Павлович вернулся домой, сел к столу поужинать, а рядом в буфете стояла бутылка виски, которую он открыл недели две тому, а сейчас, для снятия стресса наполнил стограммовый стакан, выпил и поцеловал в донышко, как настоящий кандидат в алкаши. Жена посмотрела на него недобрым взглядом и ничего не сказала, но через некоторое время выдала:

  − Налей себе еще.

  − Лучше воздержусь. Сердце и так уже колотится, да и самого клонит ко сну. Перекушу и на диван.

  Он лег в надежде заснуть сразу, однако ворочался с правого на левый бок и обратно, а потом провалился, и началось путешествие по городу. Он преодолевал разные препятствия и, натыкаясь на молодых хулиганов, норовивших пробраться в его карман, но все ускользал. Уже было повернул в сторону дома, и обнаружил, что карманы пусты, какой-то молодой парень, что работал на его заводе помощником токаря, со всего размаху ударил его в промежность с такой силой, что там, в глубине загорелся пожар, потому что вместо носка у него оказалась головня.

  ‒ Это тебе, Васильевич, за то, что ты без всякого основания лишил меня премии за последний квартал. Хочешь, еще дам в пупок.

  И тут он проснулся, и действительно почувствовал жжение и боль в промежности. Это проклятая аденома давала о себе знать. Он достал таблетку дорогого лекарства, это была двадцатая таблетка, а в сутки рекомендовалась только одна. Но и она не помогла. А что было делать, никто не знал.

  Рыская по полкам со всякими настойками, он увидел миниатюрную бутылочку с настойкой чистотела, налил воды в стакан и добавил двенадцать капель настойки просто так, чтоб что−то налить и выпить, лег и стал ждать. Боль стала отступать медленно, но верно, вдобавок этот чистотел оказал снотворное действие. Александр Павлович проспал до десяти утра.

  С тех пор он принимал одну таблетку на ночь, а в три часа ночи 14 капель чистотела. Так уролог Шамов, едва не упрятавший его в могилу, отошел для него в небытие и стал ненужным.

  

   ***

  

  Отказавшись от тяжелого свинины, баранины, говядины, он перешел на курятину и индюшатнику, в которой в два раза больше железа, чем в любом другом мясе.

  Избавиться от людей в белых халатах, работающих в этой Богом забытой и безнравственными людьми испорченной поликлинике, в которой немощные старики бесполезно слоняются по кабинетам, надеясь продлить остаток жизни, было первостепенным делом Александра Васильевича. Он в одиночку решил объявить войну преждевременной смерти. Благодаря помощи государства, в котором он честно трудился в виде скромной пенсии, он имел возможность завтракать и обедать, и ужинать лекарствами, все свободное время посвящал здоровью. Если раньше он об этом не думал и не мог думать по причине занятости, то теперь - неограниченная свобода, как в трехлетнем возрасте.

  Это отказ от курения, утренняя гимнастика, прохладный душ, а затем прогулка в Битцевском лесопарке, не менее пяти часов. И так каждый день. Овсяная каша эта королева среди всех остальных, известных людям, стакан воды натощак, ложка льняного масла до завтрака и лекарство от всех болезней − капли чистотела.

  

  

  ....Люди в белых халатах встречали его, если не равнодушно, то с какой-то злобной озабоченностью, и таким выражением лица, которое говорило: когда же тебя отвезут на кладбище, бесполезный старикашка, сидящий на шее общества? А что касается поликлиники, когда−то лучшей в районе, то она превратилась в ГБУЗГП ? ...ДЗМ, − в заведение под девизом: очисть карманы всяк сюда входящий. Но у этих стариков с трясущимися руками и убогим побуревшим костылем, карманы пусты. Чтобы жить, им нужна хоть раз в день похлебка, посещение аптеки, которая часто не по карману, непосильная квартирная плата, вода и электроэнергия. Люди там наверху, когда чувствуют, что внизу что там никак, начинают вещать о том, сто постоянно проявляют заботу о народе, в том числе и о стариках. Будет повышена зарплата, пенсия и они ее даже повышают на несколько рублей и успокаиваются

  После многочисленных повышений, пенсия в России самая минимальная среди стран западной Европы. В маленькой Дании пенсия 2800 долларов в месяц. РВ России такую пенсию не получает даже министр. Похоже, что вымирание части населения запрограммировано нашими пастухами, поскольку мы представляем собой стадо баранов.

  Учитывая то, что наша половина, готова выходить замуж к тридцати и выше, и к сорока родить одного ребенка, это очень скоро скажется на численности населения. Нельзя не заметить, что эта коварная эмансипация бытует среди русских, но не среди многочисленных других национальностей, проживающих на русской земле и являющихся гражданами России. Лет эдак через триста−четыреста их станет большинство, и они смело скажут: русские, убирайтесь вон.

   Понятно, великая страна, на самом деле должна тратить больше половины средств на вооружение и не может обеспечить спокойную старость и не желает лечить больных, тогда уж лучше бы приняли такой закон: вышел на пенсию, вот тебе таблетка, проглоти ее и отправляйся на тот свет, там тебе место, а мы тебя похороним, нет не похороним, а соберем вас вместе, человек тридцать-сорок, погрузим в большую печь и сожжем. Ваши родственники получат по горстке пепла и в колумбарий. Правда, этот пепел будет ничейный, потому что он будет смешан с пеплом других, чужих трупов. Наивные родственники будут считать, что этот пепел принадлежит их отцу, деду и начнут хранить о них память.

   Чего мучиться старикам? Денег на лекарства нет, врачей нет, настоящие врачи в платных поликлиниках, а в бесплатных осталась одна шушера. А в платных поликлиниках врачи, как бы вторично дали клятву Гиппократу и стали другими врачами и главное остались людьми, они полюбили свою работу, потому что их работа это хороший заработок, возможность жить на широкую ногу, как на загнивающем западе. Лечиться у таких врачей нам никто не запрещает, но не позволяет карман. Потому мы так не можем жить, нам не дают западные швабы так жить, как живут сами, они нас заставляют печатать ракеты, строить самолеты, совершенствовать ядерное оружие. Безумцы. Ведь и сами отправитесь на тот свет вместе со своей роскошью.

  

  

18

  

  Врачи поликлиники страдали от больных не меньше, чем больные от врачей, которые не лечили их и по существу лишены были смысла лечить, а потому получался замкнутый круг: больных становилось не меньше, а больше. Пенсионеры мужественно выстаивали в очередях в надежде хоть на какую−то помощь. У пенсионеров времени хоть отбавляй. Некоторые приходили сюда, как на работу, некоторые, чтоб убить время.

  Умная машина на первом этаже медленно, но верно приучала посетителей приходить на прием к врачу, согласно указанному в талоне времени.

  Хождение по этажам, с первого на второй, на третий и четвертый немного уменьшилось, но это не значило, что на всех этажах народу было мало. Были и такие, кто просто болтался от нечего делать.

  Все пенсионеры, в силу своего возраста, довольно сложный и капризный народ. Каждый из них много знает и считает, что он пуп земли и посещение врача непременно должно дать какие−то положительные результаты. Но результаты если и есть, то временные. У каждого пенсионера один и тот же непобедимый враг - время. Придет время, и те же врачи точно так же будут слоняться по кабинетам надежде, что им помогут.

  Александр Павлович ходил шесть месяцев к урологу Шамову и потерял всякую надежду на медицинскую помощь. И те, кто давно сюда ходит, уже ничего не ждет, но ходит, потому что некуда больше идти, да и надежда прилипает к нему, как нательная рубашка.

  Ни один больной не знает, что он ходит сюда напрасно, это знает только врач, но врач не говорит об этом, это было бы нарушением врачебного этикета.

 

  

 

 

***

  

  Пока человек из каждого безвыходного положение может найти выход, хоть какой−то, но выход, так сказать маленькое отверстие, через которое, напрягая все умственные и физические силы, может пролезть, значит не все потеряно.

  Александра Павловича просто душила эта проклятая аденома простаты. Однажды ночью, приблизительно в четыре часа утра, он вскочил с кровати, будто кто−то выстрелил у его уха и бросился в ванную. В ванной много миниатюрных шкафчиков, заполненных лекарствами, как в аптеке, но от аденомы ничего не оказалось. И вдруг он увидел миниатюрную бутылочку, флакончик, где раньше хранились капли от бессонницы, а теперь светилась надпись: настойка чистотела для наружного применения.

  Дрожащими руками он схватил этот флакончик, и совершенно не думая о последствиях, налил двадцать капель в стакан, наполненный водой, и выпил.

   Он вернулся в кровать, лег и сказал самому себе:

  − Все, больше не встану!

  Едва он лег на спину, как что−то внизу живота, ниже пупка защекотало, и боль стала утихать, глаза закрываться, он заснул и проспал до восьми утра. Небывалый случай. Что это может быть? Надо узнать в интернете. Нет такого вопроса, на который бы не ответил интернет. Интернет несколько обтекаемо отвечал, что, да, дескать, капли настойки чистотела могут облегчить боль, но вылечить ими эту болезнь невозможно. Это под силу только врачу. Но почему же лекарства не помогают. Заграничные, очень дорогие, не под силу пенсионеру.

  Тот же интернет проболтался, что у людей, которые ежедневно совершают длительные прогулки, не бывает этой болячки: происходит естественный массаж простаты. А почему это нельзя сделать самому, всеми пальцами массируя промежность и лежа на правом или на левом боку, чуть согнув одну ногу, а затем повернуться на спину, приподняв ноги, делать перекрестные движения, как ножницами? И прогулки можно совершать. Битцевский лесопарк рядом, несколько остановок на троллейбусе - 49 или 85.

  Если в платной клинике уролог один раз сунет палец в анальное отверстие и берет за это тысячу рублей, то..., кто потянет такой метод лечения? Интересно, как на западе? может там уже отказались от этого унизительного метода? как бы это узнать? Тот же интернет дал ответ.

  

  

  Помимо основного лечения врачи часто прописывают препараты для улучшения сексуальных функций, повышения качества спермы, "восстановления организма" после антибиотиков и т.д.

  В итоге одноразовое лечение простатита в России обойдется мужчине от 30000 до 150000 рублей, урологи действительно формируют курс терапии исходя из финансовых возможностей пациента в первую очередь. При этом будут сняты только основные острые симптомы заболевания. Хронический же простатит останется и проявит себя снова, как только мужчина переохладится, или перестанет соблюдать назначенный врачом режим питания. В результате указанные суммы приходится платить ежегодно - именно на этом построен совместный уролого-фармацевтический бизнес в России.

  Стандартная процедура лечения простатита в России тщательно соблюдается всеми урологами.

  Мужчина обращается в клинику. Платную или бесплатную - не имеет значения, поскольку в итоге платить придется все равно.

  Врач проводит обследование, назначает кучу анализов. Некоторые даже не нужны, но на всякий случай, вдруг у человека найдется что-то еще, что можно вылечить. Плюс сами анализы стоят денег.

  После обследования врач ставит диагноз "простатит" и прописывает "рекомендуемые препараты". Препараты прописываются те, которые предназначены для снятия острых симптомов заболевания, но не лечения хронического простатита. И, конечно же, уролог рекомендует препараты компаний, чьи медицинские представители занесли ему больше всего денег. Препараты эти у всех на слуху.

  В дополнении к "рекомендуемым" препаратам для снятия симптомов врачи всегда прописывают ректальный массаж простаты или же аппаратное лечение схожего действия. Это унизительная и очень неприятная процедура - массаж делается пальцем через анальное отверстие мужчины. В среднем массаж подразумевает 10-14 сеансов. За каждый сеанс, конечно, приходится платить. В Европе данный массаж не делают уже более 20 лет, так как современные препараты позволяют вылечить простатит без него!

  

  В России аптечная мафия при попустительстве департаментов по медицинскому обслуживанию Москвы и России закупает за рубежом такие лекарства, которые только гасят, но не лечат эту болезнь. Это делается для того, чтобы мужчины после сорока лет вечно болели и умирали, но выкладывались врачам, аптекам пока не помрут. Эти миллиардные прибыли. Не зря же чиновники снизу доверху при Путине обучают и содержат своих детей в Лондоне, Париже, Вашингтоне и делают им подарки по одной квартире в год. Батона разрешил им грабить матушку Россию, не ограничивая их в этом благородном деле. Конечно, аптечная мафия щедро делится со слугами народа.

   И самолечение, осуждаемое врачами, началось. Александр Павлович каждый день совершал пятикилометровые пешие прогулки, каждое утро делал массаж, натощак принимал 20 капель чистотела, и неизлечимая болезнь стала затухать. Но не совсем. Стоило переохладиться, и она не забывала проявляться в ночное время.

  Вторая, очень важная проблема, это питание. Александр Павлович обратил внимание, что бедные люди, которые отбывали незаслуженное наказание в сталинских лагерях по двадцать пять лет за "измену" родине, после возвращения, кто сумел выжить, умирали после 80 лет, а то доживали и до 90. Ведь они питались баландой, жили в нечеловеческих условиях, их содержали как ненужный скот.

  И наоборот: сытые, пузатые чинуши, обжиравшиеся свининой во время застолий, умирали после 60, а то и раньше. Оказывается, желудку нужна дозированная пища, желательно не мясная, не жирная, желудок нельзя перегружать.

  Утром, после сна человек должен выпивать стакан воды, желательно родниковой, сырой - не кипяченой. Перейти на такую диету оказалось трудно, практически невозможно, и он перешел на мясо птицы - курицу, индейку, и овсяную кашу.

  Спустя год у него многие болячки просто исчезли, а ведь их не смогли излечить даже профессора: они просто не знали, как можно привести желудочно-кишечный тракт больного в нормальное состояние, чтобы он работал, как в молодости. И вся мировая практика пока не знала. Это были всевозможные анализы, многомесячные лежания в больнице, всевозможные эксперименты, но выходило так: а воз и ныне там. 

  

  

19

  

  Можно ли рабам давать свободу, так сказать огреть их этой свободой ушатом холодной воды? Едва ли. Рабы станут возмущаться, роптать, рваться назад за колючую проволоку. Там комфортнее. Там все по команде.

  Созданное Лениным духовное рабство предусматривало не только поклонение вождю, отрицание Бога и разрушение духовных святынь, раздевание до трусов, но и заботу о рабах. Их умеренно кормили, скромно одевали, всех одинаково содержали в бараках и в общих квартирах, с общими кухнями и сортирами, стегали по пальцам, когда рабы воровали продукты друг и у друга. Им предоставляли работу, гарантировали рабочие места, их бесплатно лечили, давали высшее марксистское образование.

  Четко работал крепостнический строй в деревне. Крепостных насильно удерживали в деревне, не выдавая паспорта вплоть до 1974 года. И к такому порядку народ привык.

  А когда вся эта махина рухнула, как карточный домик это была страшная катастрофа. Мы не будем описывать все беды тяжким грузом свалившиеся на плечи русского народа. Это дело историков, экономистов, политиков, философов, истинных защитников - борцов за правду. Только не молчите, историки, не отлеживайтесь экономисты, не открещивайтесь борцы за правду.

  Почуяв раскованность в своих действиях, вчерашние коммунисты, не знали, что делать с поликлиниками - уже построенными, которые продолжали функционировать. Куда их девать? Ведь возникший класс богатых отныне будет использовать платную медицину. Что стоит, скажем, Ивану Ивановичу выбросить тысячу долларов на лечение тугоухости, если он , будучи в гостях на западе, снимает ресторан на себя и для своей любовницы на двоих? А ничего не стоит. И его в городскую поликлинику машиной не затащишь.

  Ах, да! остается пролетариат и огромная армия бесполезных ртов, что сидят на шее государства, конкретнее, президента. Конкретнее это старперы - пенсионеры. Их государство кормило с молодых лет еще будучи коммунистическим всенародным, ленинским. Тогда они, пенсионеры, хоть что-то отрабатывали, а теперь что? Даром хлеб едят. Пусть пользуются городскими поликлиниками, без городской булочки и чаем без сахара.

  Так был решен вопрос передачи городских поликлиник городу. Потому что...потому что...здания городских профессиональных училищ распродали (мудрое решение московского мэра Лужмана - Каца и шефа народного образования Москвы Кезиной). А городские поликлиники остались городу.

  Главный врач поликлиники, как правило, вчерашний партийный работник, назначенный на эту должность Кацом, сразу же определяла, с чего надо начинать.

  А начинать надо с пополнения кармана. Мэр Москвы Кац, простите, Лужков, решил продать Москву южанам. Его карманов не хватило, чтобы вместить все доллары, вырученные от продаж. Все это было направлено во благо москвичей. А чем хуже Главврач поликлиники?

  В результате этой мудрой мысли в поликлинике стали появляться люди в белых халатах нерусской национальности. Это казахи, узбеки, турки, синхеды, - все, кто ранее не имел никакого отношения к медицине. Диплом? Диплом можно было купить...где угодно и сколько угодно. Свобода: что хочу, то ворочу.

  Трудно было узнать, сколько же стоит место врача в городской поликлинике Москвы. Но все-таки сведения просачивались. Надо отдать должное приезжим, они необыкновенно молчаливы и надежны. Сведения просочились через секретаря Вершининой Женю. Это она проболталась, что хозяйка получает Пятнадцать тысяч долларов за одну должность, скажем врача -кардиолога.

  И место главного врача продавалось. При этом главный врач мог быть сан-техником и не иметь никакого отношения к медицине.

  Иногда всплывали казусные случаи. Но такие случаи становились достоянием общества толь тогда, когда это освещалось телевидением. Вот, к примеру, некая дама по имени Роза, едва окончившая среднюю школу, производила аборты молодым девчонкам, у которых после первого же поцелуя начал расти животик. Когда началась массовая гибель будущих матерей, прервавших беременность у при помощи знаменитого врача. в атаку на современную медицину бросилось телевидение и быстро разоблачило мошенницу, по существу преступницу. Таких примеров очень много по России.

  Тупые, с заплывшими мозгами начальники, как много развелось вас в стране, наказанной Богом еще в 1917 году! Но если своего ума нет, почему бы вам не съездить в маленькую страну Чехию, которую вы уже однажды топтали танками, посмотреть, поучиться, как там у них обстоит дело с медицинской помощью населению? Чем занимается министр здравоохранения Скорцова, эта маленькая, угодливая женщина, так и не ставшая врачом - любимцем? Наверное, закупкой оборудования, да изучением, написанных для нее докладов. Когда она сообщает лживые цифры высокому начальнику, все улыбаются, и она тоже, - у нее тоже улыбка до ушей.

  Зарплата высокая, взятки огромные, не жизнь, а малина. А как там медицина, дело философское, спорное, не без достижений. В платных медицинских учреждения тишина, вежливость, посетителей мало, стариков вовсе нет, некому создавать шум, плакаться и нагло просить помощи, когда дышать нечем.

  

20

  

  Сентябрь в Москве всегда сопряжен с ветрами, похолоданием, дождями, и ласковым осенним солнцем, которое как бы прощается с уходящими в мир иной. Ну конечно Александр Павлович одетый налегке, отправился в лес. А лес встретил его дождем и ветром. Куртка намокла и стала дымиться. Это из плеч проходил пар, подчеркивая разность температуры. Он бежал три километра, все тело у него было влажное и не от дождя, а от пота. А в троллейбусе открыты окна и везде сквозняки. Вечером температура, затрудненность дыхания и потом каждую ночь нехватка воздуха. Куда бежать, к кому обращаться?

  - К пульманологу, - сказал участковый врач. - Пульманолог у нас одна на всю округу. Прохвессор, дама властная, в рыло можно от нее получить, ежели, что не так.

  -Запишите к ней.

  Участковый порылась в бумагах и сказала:

  - Через три недели можете попасть в шесть вечера. Как, подойдет?

  - Поздновато, но что делать, - сказал Александр Павлович и протянул руку, чтобы взять талон.

  То, что заболевание легких коварная болезнь, Александр Павлович раньше и не догадывался. Он обычно связывал это заболевание с воспалением легких, с простой простудой, знал, что лежать на сырой земле в одной рубашке опасно, но чтобы легкие болели сами по себе, ни с того, ни с сего, понятия не имел. А тут, по ночам, где-то с 12 до трех часов ночи сон улетал, приходилось вставать, опускать босые ноги на пол и сидеть крючком.

  Сейчас, в этот период, очевидно, началось крутое воспаление. Могли бы помочь и врачи поликлиники, но они предпочитают не вмешиваться, их дело разводить больных по другим поликлиникам.

  - И я с тобой пойду, - заявила Клава. - Мне нужно послушать, что скажет пульманонононо.

 В этот раз время тянулось, как резиновый ремень, но все равно пришло, никуда не делось. Смерть тоже не спешит к человеку, они идет и приходит все равно когда в 50, 60, 70, 80, но приходит..., как бы для того, чтоб произвести санобработку. На втором этаже пульманононо, статная дама, высокого роста и злыми татарскими глазами смотрит на больного, как на врага народа и как бы спрашивая: ты, когда уберешься, пустое рыло? 

Александр Павлович еще не открыв дверь, почувствовал, что там, за дверью - гром баба, а когда увидел и вовсе задрожал: под коленками появилась слабость и начала звать к единственному облупленному стулу на четырех ножках. Он и подумать не мог, что сзади него - стратегическая ошибка прилепилась в образу супруги Клавы.

- Здр...-вия желаем, - произнес он прерывистым голосом.

- Молчать! - приказала татарка, грозная, как ее предок Хан Батый.

- А это кто за твоей спиной. Для чего эта баба здесь? Подглядывать? Так? Подглядывать и доносить? Вон! Вон, я сказала. А ты садись. Э, нет, стой! Не положено.

- Это, это моя..., как бы сказать? моя супруга, она все помнит, а я ничего не помню, ничего. Вы мне дадите совет, а я не запомню, о чем этот совет. А я так далеко к вам чапал...

- Молчать! Хотя нет, скажи, что болит, зачем пришел, кто рекомендовал...к врачу такого масштаба? Я - одна на весь ЮЗАО. Это моя полук...кланика. Как меня зовут, знаешь?

- Ра...Раф.. короче на р, а, Раскорякина.

- Раисовна, посмори в направление. Ассадулина Римма.

- Лучше Дуля.

- Кандидат - профессор медицинских наук. Что болит?

- Дыхание, кончилось дыхание, особенно ночь.

- Давай вот что, милок, голубок. Ты сейчас уходи, а явишься ко мне в марте 20 года.

- Так я умру к этому времени.

- Похороним, нет проблем. У тебя сейчас пустые карманы и лечение окажется пустым, мне тебя жалко. Надо подлечиться. Запомнишь, где я нахожусь? Дмитрия Ульянова, 46. Это брат Володи, гения всех народов, в том числе и татарского. А, забыла, делай зарядку кожен день: руки в стороны, ноги вперед, ать-два, полтора, фсе, бывай.

  - Подлая татарка. Но запомните, татарское иго давно закончено. Я прошу вас выполнить долг врача, оставьте свою нацистскую месть. Все же, надо учесть, что образование вы получили в России и русские к вам относятся уважительно, как к своим.

  - Вот ты куда зашел. Ну, ладно, сними рубашку, а то мы тут дойдем до чертиков.

 

Выйти на улицу Ульянова было почетно. Родной брат Ленина Дмитрий заслужил бессмертие лишь потому, что был родным братом палача русского народа, и Москва не могла остаться в стороне от почитателей братца палача с бородкой, приподнятой кверху.

  

 

   Она взяла стетоскоп поводила по обнаженным плечам и сказала:

  - Ничего особенного. Придешь ко мне через три месяца. Это время покажет, будет ли развиваться очаг воспаления или он потухнет. Потухнет - будешь жить. Усилится - будем лечить, спасать. Все, вы свободны.

  

   ***

  

  Но воспалительный очаг оказался роковым. Его можно было снять, но Рамиля отомстила больному за его дерзость и нетрадиционное поведение. Он должен был принести хоть сотню долларов в кармане, а он выдал дерзость. Ну и умирай, как можно раньше, ты не наш человек. Татар в Москве больше двух миллионов, а мечетей больше, чем православных церквей. Но надо, чтоб татар было 8 миллионов, тогда русских можно будет выдавить из Москвы и татары могут вернуть Россию в свое лоно. Мир за мусульманами, а вы, христиане, подвиньтесь.

  Наши женщины правильно делают, что рожают по пятеро и больше детей, а христиане только по одному ребенку. Что русские, что американцы. Будущее не за вами учтите. Мир должен принадлежать мусульманам. Аллах, помоги нам!

  Александр Павлович действительно умирал. Его ждал абсцесс легких, а пока он боролся, как мог.

  В поликлинике разводили руками.

  - Наше дело разводить больных, а не лечить.

  И вот одна не то казашка, не то узбечка зло улыбнулась и срочно выписала 10 уколов каких-то неизвестных доселе антибиотиков. Уколы помогли, уколы спасли. Но это не решило проблему. Болезнь всякий раз возвращалась.

  Врачи словно сговорились: у него рак.

  - А вы не думаете, что у вас может быть рак легких?

  - Не думал и думать не хочу. Рак - это приговор, ведь рак не лечится, так? А человек не должен знать когда он умрет. Это тайна, возможно одному Богу известна, а вы эту тайну собираетесь нарушить. Вы представляете, что я буду делать, если мне станет известно, что я завтра ил через неделю умру? Да я начну пить, крушить в доме все, что есть. Я не захочу чтобы что-то оставалось после меня, зная дату своей смерти. Дайте мне угаснуть спокойно. Может, я умру во сне. Засну и больше не проснусь. Экая красивая смерть. А вы хотите передо мной все раскрыть. Мучительная смерть, заморозка трупа, его сожжение и помещение горстки пепла, чужого пепла в колумбарий для родственников, которые вскоре умрут и отправятся туда же. А потом этот колумбарий разравняют бульдозерами.

  Прекрасная перспектива, не так ли? но она мне не нужна. Я не хочу знать, что завтра или послезавтра, или через полгода я умру. Только Богу дано такое право - знать, когда его раб умрет.

  - Но вам все равно придется пройти эту процедуру, иначе никто никаких лекарств вам не выпишет, не положено, понимаете?

  

   ***

  Врач онкологии города сказал:

  - У него туберкулез. Поезжайте в диспансер. Они точно выведут диагноз, точнее определят этот диагноз. А у нас можете сдать анализ на рак. Это прокол в груди, из легкого заберут жидкость и определят.

  Александру Павловичу пришлось записаться на прием, все к тому же терапевту в местной поликлинике. Она выдала направление в туберкулезный диспансер. Врач тубдиспансера послал на многочисленные анализы, а потом еще раз пришлось записываться и сдавать, потому что в первых анализах возникло сомнение.

  - У вас нет туберкулеза. - вынес вердикт врач туберкулезного диспансера. - Мы вам выдадим направление в городской диспансер пульманологии. Там комиссия из семи человек. Она и будет решать, что у вас и что с вами делать. У вас какое-то редкое заболевание, его нельзя определить. Если только рак. Но это тоже маловероятно

  

   20

  

  Городской клинико-диагностичейский центр на улице Радио в Москве кишел народом. Так много больных - стариков, среднего возраста и совершенно молодых мужчин и женщин! В коридоре тихо, как-то торжественно. Один мужчина то выходит, то вновь заходит из того кабинета, где проходит прием больных и где заседает комиссия из семи человек, но заходит, как бы на цыпочках ни на кого не глядя.

   Наконец, вызывают Александра Павловича. Опираясь на руку супруги, он в бусинах заходят в кабинет и садятся на отведенное место. На него никто не сморит, не задает никаких вопросов, словно его нет здесь. Заведующая Гунтупова просматривает дискетку легких и молча что-то записывает, а потом молча отдает больному, давая понять, что он свободен.

  - А, - произносит Александр Павлович и тут же получает ответ.

  - Радуйтесь каждому дню, живите и радуйтесь. Вы отказались от пункции на рак. Это правильно. Вы правы и врач прав, который вас посылал. Мы вас отпускаем на все четыре стороны, как говорится. Живите и радуйтесь.

  - А лекарство? Выпишите хоть что-то.

  - Такого лекарства нет. И болезни такой нет. Мы не можем определить, что у вас за болезнь, она не поддается диагностике. Следующий! А вы радуйтесь, радуйтесь, радуйтесь, ра... Да бунажку заберите, она - ваша, это важная бунажка, вместо рецепта. Видите, здесь семь подписей...выдающихся людей медицины.

  - Говно, а не медицина, - сказал Александр Павлович, очутившись в коридоре.

  - Дай бумажку, я посмотрю, что там написано, - попросила Клава. - О, научно- практический центр борьбы с туберкулезом.

  - А ты знаешь, что половина жителей Москвы больны туберкулезом?

  - Но мы-то не больны. А то, что они не могут определить диагноз...всякое бывает. Кто-то из профессоров вовсе не профессор, а так продавец гнилой картошки на рынке, а диплом купил. И ученую степень купил. А заведующая просто молодая сучка, татарочка - подстилка. Купила должность при помощи передка. А тот мужик, что выходил и заходил на цыпочках , он был в носках разного цвета.

  Вот тебе члены пульмонологической комиссии.

  - Пойдем, будем лечиться домашними средствами, - предлагает Клава и берет мужа под руку.

   ***

  Так как ни один полуврач пульманолог, врачом назвать такого субъекта нельзя, не выписал и не посоветовал, что делать с этой болезнью, то Александр Павлович вспомнил наставление бабушки. Если кашель не проходит, значит, нелады в легких. Надо до кипятка нагреть кружку молока, взять чайную ложку топленого масла, размешать в кружке с молоком и глотками выпить на ночь. И не единожды.

Так Клавдия и делала. Эта процедура спасала на одну ночь, и муж отсыпался. Хорошо еще барсучий жир по два чайные ложки в сутки, массаж спины и некоторые другие манипуляции.

Все это гасило боль, но проблему не решало. Это должны были делать врачи. НО врачи ничего не могли. Врачи в России это писаря, они могут заполнять только бумажки, да выписывать рецепты, но какие рецепты выписывать, какими лекарствами лечить эмфизему легких никто не знал и... их нельзя винить на все сто. Развал коммунистического государства привел к хаосу во всех областях жизни. Как сдавали зачеты и экзамены медики? Зачет можно было сдать, сидя на толчке, а экзамен - в объятиях любовницы. Только подбрасывай зеленые преподавателю - и делай, что хочешь. А отсюда - квалификация врача, который запросто путал зубную боль с поносом.

  - Говорят, козье молоко с кусочком топленого натурального масла, помогает, - сказал Клава - и стала покупать козье молоко.

  Потом медведки - чудо лекарство. Они продаются в специальных магазинах. Тридцать грамм полторы тысячи. Перемолоть, смешать с медом. Полкило меда. Натощак, за тридцать минут до еды, запивая обильным количеством теплой воды. И то и другое лекарство помогает, но не излечивает от болезни.

  А что больному надо, который потерял веру в жизнь. Ему нужна легкая смерть, избавление от тяжких мучительных минут.

  А те люди, которые желают смерти старикам, дабы избавиться от лишних ртов, это аморальные люди.

  Наша политическая элита лечится в других странах. Никто даже не знает, где находится научно-практический центр борьбы с туберкулезом, в котором работают бывшие продавцы гнилой картошки. Зато все знают, что надо продвигать лозунг: наша медицина впереди планеты всей!

  

21

  

   Так называемая врачебная комиссия пульманологов, по адресу Москва, ул. Радио, д 18 (даю точный адрес) в составе семи человек, подписала смертный приговор Александру Павловичу, не дав никакой рекомендации по лечению. И только мелким почерком, в последней строфе, написала: консультация фтизиатра.

- Что такое, кто такой фтизиатр? - робко спросил приговоренный к смерти.

- Вы свободны. У себя в полуклинике узнаете.

Слово ' в полуклинике', сказанное председателем Л.Д Гунтуповой, удивило Александра Павловича и он хотел подойти и плюнуть ей в лицо, но воздержался. И правильно. Нельзя было поступить иначе. Тем более, что ее окружали пять плечистых мужиков, один из которых повторял одно и то же:

- Радуйтесь каждому дню. Вы отказались от пункции на определение рака, это ваше право, но право комиссии отказать вам в медицинской помощи в дальнейшем тоже за нами. Вы- человек преклонного возраста. У нас слишком много людей преклонного возраста. Государство не в силах всех обеспечивать пенсией.

- Так у меня же пенсия - крохотная как в Мозамбике. Три раза в магазин сходить, а в аптеку уже не зайдешь, побойтесь Бога, жирные...свиньи.

 

***

Посетив поликлинику, где тоже стали пожимать плечами, больной решил попросить совета у компьютера, что форма болезни легких может привести к легочному кровотечению, острой дыхательной недостаточности, хронической дыхательной недостаточности, ифекционно-токсическому шоку и летальному исходу, то есть смерти.

О так называемых методах народной медицины говорить не будем, она проводилась, помогала, но заболевание не искореняла, а Александра Павловича была дыхательная недостаточность. Ночами он не засыпал, сидел, скрючившись, на диване и кутался в плед. Дело зашло так далеко, что он стал выть.

Его спасла племянница Юлия. Она принесла 4 горошины величиной с проса. Эдакое зернышко, просачивающееся сквозь пальцы и падающее на пол - ищи, свищи.

Три таблетки он сунул под язык, а ночью заснул как мертвый. Болезнь, как рукой сняло. Проснувшись на рассвете он обнаружил, что живой, но тело стало трястись от страха: а вдруг эта проклятая одышка снова вернется и пошел на кухню, достал еще одну мелкую горошину и сунул ее под язык. И снова заснул.

Прочитайте эти слова бездарные, непрофессиональные врачи и вам станет стыдно. Белые халаты надо сменить на робы сварщика, кузнеца с кувалдой в руках, лопатой и тачкой таскать раствор. Господин мэр столицы! надо хоть одним глазом посмотреть, какой кавардак установился в столице России Москве. На одних дорогах, да станциях метро далеко не уедешь. Не надо смотреть на инертных москвичей, которые начнут протестовать только в том случае, если у них в доме случится пожар. Вон бывший мэр Лужман, похороненный на Новодевичьем кладбище за воровство земляком Путиным, целые кварталы присваивал себе и оформлял на супругу, да продавал детские сады, школы, да квартиры южанам и на этом сказочно разбогател...на глазах у москвичей. Ах, как они его любили..., как отца родного и на каждых выборах мэра, голосовали только за него, Каца.

Ну и Бог с ними, любвеобильными.

 

 

 

 

Александр Павлович упорно сопротивлялся болезни, которую связали с раком и добивались подтверждения, что именно так и есть. Тогда больной, опустив голову, молча будет ждать смерти, не предъявляя никому никаких претензий.

Он упорно сопротивлялся, с ужасом понимая, что за ними этими болячками неумолимо следует конец.

  - Гм, повоюю я с этой проклятой кривоногой, что прячется в тени с косой наготове. Карга старая, исподтишка приходит, сторожит, богатого и бедного с ног одинаково валит... и косой по шее, - говорил себе Александр Павлович на прогулке в зеленом лесу, листья которого кое-где уже начали отмирать и он топтал эти листья ногами. Листочки липли к подошвам - покорно, будто береглись от ветра, которой молотил ими, поднимая в воздух.

  " Чего этот Шамов так подло со мной обошелся? Все обещал, кивал головой, дескать все придет в норму, ты не переживай, а на деле ждал, когда я приду в такое состояние, хоть на стенку лезь. Пойду-ка я к нему еще раз, так без талона, без ничего, загляну в его подлые глаза и спрошу, что ж ты, падло, человека мучаешь? Ну, получу я пенсию и двадцатку выделю тебе. Пенсия-то сто долларов, несколько раз в магазин сходить и еще обманутым быть. Любой кассир в магазине нащелкает тебе то, чего ты даже не видел на полках магазина, не то чтобы взял."...

   Обуреваемый такими агрессивными мыслями, направился на автобусную остановку, она была довольно далеко от леса и почувствовал, что ноги становятся ватные, не мешало бы отдохнуть, тем более, что в области сердца, что-то тянет и тяжелеет.

  Уже половина третьего, к обеду пора. Супруга кашу сварила и даже кусочком масла заправила. Стараясь не сбавлять темпа пешего хода, он увидел номер своего троллейбуса примерно за сто метров от остановки. Пришлось перейти на бег. Задыхаясь от мелких перебежек, он все же вскочил в троллейбус и грохнулся на свободное место, будучи необыкновенно гордым, что вспомнил молодость и догнал троллейбус.

  - Я еще покажу! - произнес он, погрозив кулаком, неизвестно кому.

   На оной из остановок вошли три старухи, одна с клюкой. Так как сидячих мест не было, Александр Павлович, тут же поднялся и даже помог старушке занять место.

  - Спасибо, молодой человек, - сказала старушка. - У меня одна нога совершенно не работает. Мну ее и днем и ночью, а толку то что: она, знай, болит себе и служить отказывается, хоть ты тресни. Вам-то в вашем возрасте еще хорошо.

  Александр Павлович словно налился молодостью от этих слов. Он не так стоял, не то видел за большими окнами.

  От конечной остановки до поликлиники было довольно далеко, но он специально, поднялся на второй этаж к Шамову. Шамов чаевал, а потом принял очередного посетителя. Он зашел с ним в процедурный кабинет для массажа. Медицинская сестра стала горой.

  - Не пущу. Там больной, нет, большой человек, из управы массаж принимает.

  - А мне это как раз и нужно. Я там, в этом процедурном кабинете сниму штаны, и пусть мне массаж тоже сделают. Я жду массажа уже шесть месяцев. Надо совесть иметь, я вам скажу.

  - Хорошо, хорошо, вы не шумите так, они там возмутятся. Вы просто ручку не позолотили, а тот из управы, позолотил. Сегодня ему позолотили и он позолотил. Это так называемая круговая порука добрых дел.

  - Нечем золотить. Пенсия маленькая. 14 тышш, вот и все. А на суп, а на картошку, пусть не жареную на масле, пусть вареную на воде из городской канализации, что попахивает дурно.

  Все шло хорошо, но тот из управы, пузатый, мордатый, величественный, амбициозный возмутился и достал мобильник из кармана.

  - Сейчас милицию вызову!

  - Не надо, прошу вас. Это тот вредный старик. Мне придется его обработать, опосля вас, конечно ...

  Александр Павлович слышал этот разговор и после слов " я должен его обработать" испугался и смотал удочки.

  " Что значит, обработать? Я же не баба, меня неча обрабатывать, пусть обрабатывает представителя управы, а не таких людей, как я. А то я его могу сам обработать при помощи кулака. Его морду обработаю однажды, думал он по дороге домой.  

  

22

  

  При всех болячках, которые наступали внезапно и без спроса, дни проходили, как-то так, что казалось: каждый день воскресение и глядишь Саше уже за 70. С одной стороны радоваться надо, а с другой, а чего так много лет-то? Ведь детство было совсем недавно: и беды были, и душа болела, как то место у откормленного хряка, куда хозяин сунул нож, а потом сказал: ладно живи до осени.

  На русских просторах есть где разгуляться всяким бедам душевным. И эти беды, чтоб подкормиться окрепнуть и потом обнаглеть селятся в души многомиллионного народа, дабы ему жизни не было нормальной.

  Когда-то Ленин сделал великое дело, он превратил всех в рабов, а рабу что? перловую кашу и похлебку из крапивы и уже доволен. А если появляется ненависть, то есть кого ненавидеть. Вон сытый запад друг друга эксплуатирует и живет припеваючи. Дайте нам оружие, оружие нам дайте, и мы освободим народы от игы...

  А когда появились сбои в этом вопросе, когда нога русского солдата ступила на западную землю, и солдат увидел, как там загнивают, Иосифу пришлось огородить страну колючей проволокой еще раз по периметру, чтоб никто не смог увидеть, как там загнивают.

  Эти крамольные мысли будоражили мозг Александра Павловича где-то в три часа ночи, когда вся Москва крепко спала и видела сны, а он не спал. Не мог. Не хватало дыхания, а под одеялом было то холодно, то жарко, то какая-то дрожь брала все тело в нежелательные обоймы и трясла, как спелую грушу. Это уже был второй или третий приступ. И другие болячки на время притихли, надо к врачу. Только он это подумал, как новая беда стала беспокоить. Вот тут-то он и стал размышлять о судьбе своего народа.

  Клавдия утром встала раньше мужа на целый час, а Александр Павлович сладко посапывал - досыпал не досыпанное.

  - Чтой-то ты так метался всю ночь? - спросила Клавдия, когда муж проснулся в районе десяти утра.

  - Дых сперло, вот что. Куда теперь и сам не знаю.

  - К участковому врачу, милок. И не затягивай, хуже будет, по себе знаю. Чай-то будешь на завтрак.

  - Нет, вернусь с полуклиники, тады и попьем.

  Участковый врач - девушка, южанка, хорошо приняла и стала рыскать по компьютеру, чтоб найти пульманолога.

  

  

   ***

  

  Отправленный на три месяца умирать на домашней кровати, Александр Павлович получил воспаление легких, но продолжал воевать со смертью изо всех сил. Он делал по утрам зарядку, а после завтрака выходил на морозный воздух делал пешие прогулки.

  Далеко не все пенсионеры, которых общество выбрасывает на мусорную свалку истории, объективно садятся на плечи государства и даром едят хлеб.

  Александр Павлович ловил себя на том, что его мозг работал, как часы. Он рационально оценивал события, происходящие в стране и мире, и то, что он принимал бы совершенно иные решения, если бы ему доверили какой−то участок работы, но он оказался обществу не нужен. И общество как бы всегда спрашивало его, когда же ты уберешься с дороги? ведь он гопник, пролетарий, кроме убогого жилья, у него ничего нет. Но миллионы таких, как он гопников, просто одурели от полученной свободы, и эта свобода распространялась на грабежи, на воровство, мздоимство. Если у тебя карман пуст, нигде ничего не добьёшься, никакую проблему не решишь.

  Даже его простого пенсионера объегоривали. Огромный продовольственный магазин на Севастопольском проспекте "Виктория", работающий круглосуточно, как на загнивающем западе и обслуживаемый исключительно гастербайтерами, рассчитан на покупателя с кошельком, а не копеечников, зажавших мелочь в ладошке. Александр Павлович тоже заходил в "Викторию" по праздникам. Кассиры внесли в чек лишнюю сотню, они - воришки. Уже обучены: умудряются забить в чек то, что вы не брали, но в суматохе, когда напирают покупатели с полными корзинами на колесиках, рассчитываетесь, а потом дома обнаруживаете, что ни пиво, ни капусту вы не брали, но в чеке указано, что брали.

   Налоговая тоже берет. У нее много торговых палаток, не зарегистрированных в налоговой, и они налоги не платят, а несут доверенному лицу. А доверенное лицо несет начальнику отдела, а начальник отдела начальнику налоговой, и каждый при этом оставляет себе кусочек. Уже через полгода начальник отдела налоговой покупает себе трехкомнатную квартиру с двумя туалетами. Начальник налоговой покупает одну квартиру в Лондоне, вторую в Париже, а третью в Риме, либо в Нью−Йорке.

   ***

  От таких реакционных мыслей у Веревкина разболелась голова, и он шагал прямо, все равно куда, как приезжий в незнакомом городе, которому безразлично, куда идти, если он просто решил прогуляться по незнакомым ему улицам. Его тянуло к чему-то необычному, к такому, что могло бы его взбудоражить, оживить, заставить снова полюбить жизнь, взглянуть на солнце, вспомнить, что у него свой дом, а в доме свой уголок на верхних этажах, где его всегда ждут.

   Когда он очутился на той стороне Севастопольского проспекта и определил, что перед ним пятиэтажки, оставшиеся еще от Хрущева, а за спиной магазин "Виктория", а куда иди дальше...куда дальше? а черт знает куда. Он, правда, недалеко, лучше вернуться домой. В "Викторию" не пойду, решил он, там все очень дорого, это магазин не для пенсионеров, а вот в "Монетку" можно. - Это наш магазин, магазин обездоленных и нищих. Возьму православной и наклюкаюсь в усмерть.

  Он пошел медленно по улице, что вела к продуктовому магазину "Монетка", остановился у винного отдела, там все было, кроме того, что он искал. Среди покупателей одни пенсионеры, большинство женщин. Некоторые все еще выпендриваются, высоко несут голову, возможно кошелек тугой. Александр Павлович интереса ради, стал наблюдать за одной старушкой, она задержалась у короба с картофелем. Картофель ‒ шестьдесят рублей килограмм. Видно было, что ей очень нужен картофель, но она не может взять два-три килограмма и выбирает. Чтоб не подгнивший клубень, чтоб не в ранах, не сморщен, не пах гнилью, чтоб кожура была гладкая и аккуратно складывает в целлофановый мешочек по одному клубню.

  ‒ А я молока взяла, ‒ похвасталась ее знакомая, подходя к ней вплотную. ‒ А ты чего так долго копаешься?

  ‒ Да мне грамм триста. Я потребляю по одному клубню в день. Пенсия у меня слабоватая, туберкулезная ‒ четырнадцать тысяч. Квартплата, телефон, телевизер, свет и всякая другая ерунда, почти половина уходит в тартарары. На питании экономлю. Жить хоцца.

  ‒ А мне пакета молока хватает на неделю. И ты так делай.

  ‒ Не могу. На лекарство коплю. Нога в колене не сгибается. На лекарствах приходится выживать, а то, как же.

  Александр Павлович слышал этот разговор и думал, что и его ждет та же участь, она уже в двух шагах от него. Зубы надо лечить, сердце надо лечить, мочевой пузырь спать не дает, стоит съесть ложку риса ‒ запор. Железа не хватает. От укола железа глаза на лоб вы лазят. Зубной врач это заметил, а терапевт Орлова нет, она даже бумагу с результатами не могла найти. Или не хотела.

  Он ходил по магазину, но ничего не взял: не знал что брать. Этим занималась супруга. У входа дома, здание спичечный коробок, набрал код для входа, в замке щелкнуло, и он потянул дверь на себя, но дверь не поддавалась. Слабоват. Он рванул крепко, дверь поддалась, но в это время в сердце кольнуло и тут же отпустило, однако резко усилилась слабость в ногах. Благо лифт работал, потому что ему на 14 этаж.

  Войдя в квартиру и не раздеваясь, плюхнулся на кровать.

  В ногах блаженство, на сердце тяжесть, а веки глаз все время опускаются, его стал одолевать сон.

  ‒ Что это ты? не нализался где случайно? чувствуешь себя как?

  ‒ И сам не знаю. У зубного ничего не получилось, тышшу принес...принес...принес.

  И он умолк, и стал посапывать.

  Клавдия сняла ботинки, носки, пальто, пиджак и брюки и набросила старое одеяло.

  ‒ А как с ужином? скоро восемь вечера. Поспи, соколик, проснешься, накормлю тебя овсяной кашей.

  Она ушла на кухню, где гремел телевизор, и надолго прилипла к дивану, пока сама не заснула, не выключив свет.

  А Александр Павлович погрузился в глубокий сон ‒ отправился в причудливый мир сновидений. Выйдя на балкон, он заметил две машины Скорой помощи, откуда вышли дамы в белых халатах. Впереди во всей красе шагала главврач Вершинина Лилия Геннадиевна, за ней кандидат медицинских наук Шамов, кардиолог Манана в грузинской одежде, зубной врач Князьков с огромным животом и выпученными глазами и девушки из регистратуры, которые никак не могли найти его медицинскую карту. И сейчас они доказывали, что медицинская карта волшебная, а больной Веревкин необычный человек, он маг: когда он подходит к окошку регистратуры, его медицинская карточка исчезает, а когда он исчезает сам, то бишь уходит по своим делам, медицинская карточка появляется.

  ‒ Что будет сейчас? ‒ спрашивает сам у себя Веревкин. ‒ Ить это за мной. От них не спрячешься. Если только с балкона прыгнуть.

  И он тут же закидывает ногу за перила балкона, а затем и вторую ногу и с криком "Слава КПСС" летит вниз. Полет ‒ это просто сказка. Нет ничего мягче и благороднее воздуха. Он боялся воздушной ямы, но никакой ямы нет, это все ложь про эти воздушные ямы, он все летит, выпрямив руки. Сердце то замирает, то стучит так, как кувалда о металлический предмет. И не больно. Облетев несколько раз вокруг дома, он решил приземлиться у самого входа, но четыре дамы подставили огромное белое одеяло, а может и простынь, куда он мягко приземлился. − Привет, девочки! ‒ от восторга произнес он.

  ‒ Ага, поймался, каналья, ‒ погрозила ему кулаком терапевт Орлова. ‒ Девочки, тащите. Только не упустите его, он хитрый. Потом мэру начнет строчить кляузу.

  Две девушки, те, что работали в регистратуре и никак не могли найти медицинскую карту, с двух сторон взяли его под руки и потащили все больше, и больше убыстряя шаги. Они уже практически летели, а он все время перебрал ногами, потому что его прижимали к земле.

  ‒ Не успева‒а‒а‒ю. И...и сердце колышет, оно может выпрыгнуть.

  ‒ Не успеваешь? ‒ произнесла главврач над ухом ( она все время летала над его головой и скрежетала зубами). ‒ Получай!

  Она стукнула его по тому месту, где ныл зуб, так что у него, бедного, посыпались искры из глаз. Он выплюнул зуб, зуб шлепнул в лужу, как раскаленный кусок железа, вода зашипела и лужа оказалась сухой. Тут его грохнули на землю, прямо в высохшую лужу, да так, что сердце сорвалось с места и подскочило к горлу. Сердце рвалось наружу.

  ‒ Ну что медлишь? выплевывай, ‒ пригрозила Орлова. ‒ Мы его заменим на собачье.

  ‒ Не буду, ‒ запищал Веревкин и стал кусаться.

  ‒ Лилия Геннадиевна, разрежьте ему грудь и вытащите сердце, оно у него недоброе. Доброе сердце кляузы на женщин не пишет. Мы проведем медицинское исследование, заштопаем все дырки и вернем на место. Но оно уже будет другим.

  Главврач приблизилась с длинным лезвием охотничьего ножа, запустила в ребра, ближе к ролу, то есть разрезала гортань. Раздался хруст, ребра разошлись и ключицы тоже, мгновение и сердце оказалось на ее ладони. Александр напрягся, сколько было сил, ударил носком сапога по тыльной стороне ладони, сердце выпало и покатилось по камням.

  ‒ Девочки, бегом, догнать, поднять и в целлофановый пакет.

  Но сердце катилось все дальше и стало подпрыгивать на том участке дороги, где было много булыжников, пока не достигло глубинного не то пруда, не то моря. И вдруг все померкло, исчезло, затихло, мир превратился в пустыню, и в этой пустыне было так хорошо, никто не пожелал бы возвращаться.

  В семь утра Светлана Ивановна заглянула в спальню мужа и ни с того, ни с сего спросила:

  ‒ Ну как, выспался?

   Но так как ответа не последовало, она подошла, стала тормошить за плечо. На удивление, плечо оказалось холодным, лицо бледным и каменным, губы чуть приоткрыты, но жизни в этих губах больше не было. Александр Павлович излечился от всех болезней на вечные времена. Она тихо прослезилась, ушла к себе и стала названивать детям, дабы сообщить о смерти отца.

  Александра Павловича кремировали и две недели спустя выдали маленькую горсточку пепла и с этим богатством направили в колумбарий.

  Прошло еще три года. Та же участь постигла и Светлану Ивановну. Дети бродили целыми днями по колумбарию, чтоб найти место захоронения отца, дабы поставить маленькую урну с пеплом матери рядом с урной отца, но никак не могли найти. Обычно администрация колумбария вела журнал ячеек, куда ставились урны. Но то ли тетрадь затерялась, то ли произошла еще какая-то оказия, но получить такие данные никому не удалось.

  Чтобы успокоить, детей начальник колумбария Козявко выделил самое заметное и самое почетное место ‒ справа от входной двери на верхнем ярусе.

  К сожалению, стены колумбария были плохо сработаны, они расползались, затем рухнули, а после, лет десять спустя, заброшенный колумбарий разровняли тракторами под строительство высотного здания.

  Москва, 2015 −2019

Конец

 

 

 

  

Дурдом - это моя первая книга, в которой автор бросает критический взгляд на современное общество и его властные структуры. (Он начинается с повести Ералаш и Война со смертью). Насколько этот взгляд убедителен и оправдан, судить читателям. Возможно, мне придется убирать целые эпизоды при очередном редактировании, возможно, вступать в полемику, обосновывать свою художественную трактовку. Возможно, будут новые подтверждения критического характера.

 

 

Нищие духом

 

 

В добрые старые времена, когда советскому человеку не надо было беспокоиться о завтрашнем дне, так как за всех и каждого думала родная коммунистическая партия во главе с вождем. Задача любого преданного раба сводилась к тому, чтобы, ни во что, не вникая, все одобрять, хвалить, рукоплескать и выкрикивать лозунги как можно чаще и громче.

Прямо не жизнь, а малина. Маленькая зарплата? ну и что, прожить можно. Как войну было? картофель мерзлый ели, и мертвых не всегда хоронили.

Хоть и говорят: не хлебом единым жив человек, но хлеб на столе был. Был же. Покупали, правда, зерно за границей, тратили золотые запасы страны, но хлеб был. Во всяком случае, в городах, в столицах союзных республик и, конечно же, в Москве. Были и перебои. И эти перебои как-то гасились. Люди из других городов, кто стал забывать, как пахнет колбаса, под предлогом посетить Мавзолей, отправлялись в Москву, но набив рюкзаки колбасой, возвращались обратно, преодолев путь длинною в 500 километров.

На фоне общего согласия и единства, в редких случаях, правда, задирала нос интеллигенция. Даже трудно назвать ее интеллигенцией. Так себе, мелкие сошки, о которых трубила буржуазная пропаганда, что они, дескать, готовы к сопротивлению властям.

На самом деле молодежь воевала за партийный билет, и была необыкновенно послушной и преданной коммунистической партии. Она, конечно, участвовала в соревновании, как быстрее убрать урожай, возвести памятник Ильичу, знать как можно больше цитат из его никчемных, простите, великих произведений.

Основная же масса советской интеллигенции неизменно пела дифирамбы тому, кто когда-то изгнал из страны настоящую русскую интеллигенцию, а ее остатки вырезал и сгноил в лагерях. К тому же, он называл эту интеллигенцию говном.

Артисты, композиторы, художники, писатели, журналисты, работники кино и телевидения нового поколения отдавали все свои силы, чтобы прославить родную коммунистическую партию, и ее вождей.

В этой благородной и почетной миссии больше всего преуспели советские писатели и поэты. Их развелось неимоверное количество. Издательства, редакции газет и журналов были завалены рукописями маститых, типа Петра Проскурина, писателей, у кого замерзало варенье зимой, а также начинающих, которые в период наметившегося перехода от социализма к коммунизму, рвались на страницы печати с удвоенной энергией.

Одним из свидетелей этого ажиотажа был рядовой работник редакции журнала 'Новый мир' Алексей Петрович Пеночкин, числившийся корректором, а на самом деле выполнял важное государственное задание - вел наблюдение за тем, чтоб ни одна крамольная фраза, напечатанная мелким или крупным шрифтом, не увидела свет.

Рукописи от многочисленных авторов поступали в редакцию не только по почте, но авторы их сами их приносили.

Алексей Петрович часто садился со своими коллегами, принимал и регистрировал рукописи. Нередко именно от него зависело, сколько месяцев, а то и лет рукопись будет лежать мертвым грузом, а затем ее кто-то все же прочитает и автор получит положительный, но чаще отрицательный ответ.

- Что творится, сколько этих бездарных писак развелось? - восклицал Алексей Петрович. - Лучше бы каким-нибудь делом занялись люди, а то сидят, портят бумагу. Сейчас, с развитием кино и телевидения, лучше какой фильм посмотреть, чем глаза портить, сидя над книгой.

- Никакой фильм не может заменить книгу, - парировала сотрудница журнала Ярославцева. - Вон, экранизировали 'Анну Каренину' Толстого и что? фильм скучный, а книга просто прелесть. Я считаю, что нет такой другой книги, которую можно было бы поставить рядом с 'Анной Карениной'.

- Гм, может быть, может быть, - начал сдаваться Пеночкин. - Сейчас особенно тревожно. Всякая нечисть лезет. Разваливается все. Горбачева надо бы взять за жабры. И давно уже. А, вот, вот, смотрите, слушайте, что передают...Он в Форосе, заболел. Понос у него, должно быть. И поделом, и лечить его не стоит. Демократию стал разводить, ишь, лысый черт! Ну, дай-то Бог, чтоб там и остался. Никакой он не коммунист, он агент международного империализма. Вот-вот, Янаев, Крючков! О, это да! Танки, ура-а!

 

На этот раз танки не помогли родной КПСС. Произошло чудо. Монстр от избытка жира и веса, сделав неосторожный шаг, свалился в яму, а яма оказалась глубокой, не выбраться. Возможно, теперь уже никогда.

Пеночкин это понял, когда вышел на улицу и очутился в ревущей толпе. Народ словно обезумел от радости. Тоска по свободе сделала толпу неуправляемой. В этой толпе были люди с партийными билетами в кармане. Они словно на свет родились в течение дня, освобождаясь от закостеневших талмудов. Они вытаскивали партийные билеты, рвали их на кусочки и кидали под гусеницы танков.

Алексей Петрович прижал локти к туловищу, сколько было сил, чтобы чувствовать маленькую книжечку во внутреннем кармане пиджака. Там на обложке торчала бородка Ильича. Она всегда так много значила для него, что теперь, когда корабль зашатался, ему и в голову не могло прийти расстаться с ней.

' Как раз теперь, в трудную минуту, и скажется моя преданность ленинской партии. Если этот путч ничем не кончится, а это вполне возможно, я прямиком к секретарю горкома партии! Пусть делает сверку. Где партийные билеты, куда они подевались? Нет партбилета - скатертью дорожка. Не только из партии, но и с работы. Нечего должности занимать предателям! В каталажку всех и в Сибирь добывать золото, валить лес, рыть канавы, строгать доски, мешать раствор.

И не только. Химическое оружие надо на ком-то испытывать. Биологическое оружие надо? надо. А как же! Народы ждут нашего освобождения. А если и не ждут - мы им потом внушим, что они нас ждали. Мы это докажем им на кулаках, поскольку для достижения цели, как известно, все средства хороши. Интересно, как в других городах? Неужели этот хаос только у нас в Москве? Если так, то Москву можно задушить. А что? Москва только часть России, но не вся Россия и тем более могучий Советский союз'.

Алексей Петрович бросился к дому, благо была такая возможность, схватил телефонную трубку и стал названивать в Ленинград, колыбель революции, своему коллеге по работе. Там оказалось все спокойно. Ленинградцы, правда, уже прослышали, ждут, что будет дальше, какие указания поступят из Москвы.

- Надо формировать отряды рабочих и на Москву, душить гидру! - призывал Пеночкин с пеной у рта. - Капитан Сискосос! Я капитан Пеночкин приказываю вам: срочно формируйте отряды красных бойцов и на Москву! Нельзя терять ни минуты. Получите звание генерала КГБ, это я вам обещаю, я клянусь вам. Я сейчас же еду к начальнику, и он издаст приказ. Вы не забыли мой телефон? 206-56-86, запомните и если что звоните. Я сейчас обзвоню другие города. Надо действовать решительно и бескомпромиссно! Гидре контрреволюции надо отрубить голову, пока она не проглотила великого Ленина и его бессмертное учение. Все, ждем сообщений.

- Я постараюсь, Алексей Петрович, но ить далеко нахожусь, сам понимаешь.

- Захватите самолеты, поезда, етить вашу мать, и на Москву. Нельзя терять ни минуты, ибо она, дорога эта...

- Каждая минута дорога, - раздалось на том конце провода, - но, Алексей Петрович, поезда на Москву не ходят, самолеты не летают, вы уж там сами, как-нибудь. У вас там, за кольцевой, целые дивизии КГБ. Крючков что,- спит что ли?

- Да понимаешь, Никандр Анисимович, Крючков в Кремле с Янаевым и Язовым яичницу жарят, на улицу выйти бояться, - сказал Пеночкин, чуть не плача в трубку.

- Тады ничем помочь не могу, - сказал Никандр Анисимович Сискосос, - рази только совет могу дать.

- Да хоть совет дайте, Никандр Анисимович, - взмолился Пеночкин. - На безрыбье и рак рыба.

- Уходи пока в подполье и не высовывайся, а я здесь сделаю то же самое.

- Предатели, трусы, - умирающим голосом произнес Алексей Петрович и повесил трубку. - Ну, что теперь делать, что делать? - спрашивал он у самого себя, зашторивая окна и с ненавистью поглядывая на ликующую толпу. В квартире никого не было. Жена с сыном − на даче в Троицке по Калужской дороге, до начала занятий в институте международных отношений еще десять дней, а, значит, они вернутся не скоро. Самому пробраться за кольцевую дорогу? Да черта с два! Если власть падет, пойдут грабежи, за кольцевую дорогу не выберешься: подкараулят и убьют.

 

***

 

Ночь на 21-е августа была просто кошмарной. С наступлением сумерек Алексей Петрович потушил свет и больше его не зажигал. Он спустился с 14 этажа и прошелся по переулку к следующему дому. У самого дома он увидел женщину лет сорока, хорошо одетую, с тяжелой сумкой в руках. Сумка была набита дорогими продуктами, которые приобретались только в спец. магазине по закрытым спискам.

− Долой! - громко крикнул он у левого уха незнакомки, цепко хватая тяжелую ношу под которой прогибалась худая женщина. - Не нервничайте, помогу!

Незнакомка перестала хлопать глазами, ей надо было успокоиться, но Павел уже открывал входную дверь своего дома.

'Гм, черт, последние крохи коммунизма, а Дуся, так кажется, зовут незнакомку с того дома, что работала в особом отделе ЦК, не шибко пострадает. Она может повторить заказ и ей выдадут, а бедному Пеночкину даже понюхать не дадут. Тоже мне равенство и братство. Эх, Ильич! не все ты предусмотрел. Равенства− то, никакого и не было'.

Он дома сытно поел и вышел на балкон посмотреть, что творится на улицах родной столицы.

Улицы опустели, танки куда-то подевались, милицейские посты попрятались. Всегда шумная Москва притихла, как огромный уставший гигант от своей мощи и своего величия. Где-то около четырех часов утра Пеночкин заснул в кресле на целых три часа, а в восемь съел бутерброд с икрой и выпил чашку кофе.

Убедившись, что на улице Тверской, еще носивший имя Горького, нет танков и контрреволюционеров во главе с Борисом Ельциным, Алексей Петрович посеменил в сторону Пушкинской площади на работу. На площади собрался народ, появились ораторы и вдруг, кто-то в мегафон сообщил, что главная цитадель фашизма, простите, коммунизма на Старой площади оккупирована работниками милиции, которые стоят у главного входа, как и раньше, но теперь никого из сотрудников ЦК КПСС, в здание не пропускают.

Пять тысяч борцов за светлое будущее лишились работы. Все, крышка захлопнулась. Государственный переворот совершен. Бархатная революция расцвела и запахла. И еще. Только что снесен памятник соратнику Ленина, главному палачу русского народа, бывшему варшавскому бандиту Дзержинскому на площади его имени.

'Эти дикари доберутся и до великого Ленина, - с ужасом подумал Алексей Петрович. - Надо двигаться к Мавзолею'.

-Товарищи, к Мавзолею! - воскликнул он, что было сил.

Но никто не услышал его, никто даже головы не повернул в его сторону. Нынешние демократы были настолько ошарашены, происходившими событиями, что ни одного постороннего не слышали, ничего крамольного не воспринимали. И мер никаких не принимали. А это было очень опасно: коммунисты, если бы они организовались, утопили бы их, наивных, в крови. Но...это 'но'-загадка истории. Не одному будущему поколению придется ломать голову над этой загадкой.

Алексей Петрович тоже сейчас лихорадочно думал над этим, направляясь к Кремлевской стене, к Мавзолею.

Оказалось что у Мавзолея, как и раньше, стоит почетный караул, и вождь мирового пролетариата цел и не вредим. Его никто и не думал трогать. Даже вымоченную в специальном растворе пятку никто не пощекотал. Как же! Святой человек.

'А, это просто захват власти кланом Ельцина. Вернется Горбачев, и все пойдет своим чередом, - думал Пеночкин и постепенно начал приходить в себя. - А наш шеф, Феликс Эдмундович слетел, так черт с ним. Крючкову пущай памятник ставят. Надо поворачивать оглобли в сторону дома. Вон, на работе все окна выбиты, там никого нет. Как теперь на хлеб зарабатывать?'.

Он направился к Манежной площади все еще носивший название ' Площадь 40-летия Великого октября', а затем снова устремил свои стопы на Тверскую улицу, переименованную, когда-то в улицу Горького, и мимо Центрального телеграфа поплелся к той же Пушкинской площади, в который раз. Только два дня тому назад, по этой улице на огромной скорости летели машины в одну и другую сторону, а сейчас она была заполнена народом, и Алексей Петрович никак не мог понять, что здесь делает эта толпа, - гуляет ли народ, как в праздники Октября, или просто люди обмениваются новостями?

Ни милиции, ни мальчиков-крепышей, одетых в новые костюмы с иголочки. Вон, девушки в русских национальных костюмах распевают песни, но...это не советские песни! А юноши несут плакат: 'Конец кровавому пути КПСС, Долой палачей Ленина, Сталина и Дзержинского, КПСС растоптала прогресс'.

' Вот анархия-то! Такого еще не было. В это трудно поверить. Надо перестроиться, замаскироваться. Где же Андрей Харитонович? Только он может дать хороший совет. К нему надо. Он у Белорусского живет. Айда к нему, если только его не арестовали'.

Алексей Петрович прошел еще несколько кварталов. У старинного двухэтажного особняка остановился, повернул в арку, свернул направо и после нескольких ступенек, нажал на кнопку звонка, вмонтированного в массивную дверь. Но за дверью было тихо. Раньше бывало, собака подавала голос, а теперь ничего, никого. Алексей Петрович постоял, приложив ухо к дверному полотну, и уже готов был разочароваться и уйти, но вдруг послышались тихие шаги. Это Андрей Харитонович осторожно ступал в домашних тапочках.

- Это я, я, девяносто девятый. Товарищ первый, откройте крышку котла, - лепетал Алексей Петрович, помня условный язык, на котором он обменивался со своим начальством.

Внутренний засов издал глухой звон, тяжелая дверь приоткрылась, и в ее проеме показалась взъерошенная голова Андрея Харитоновича с перевязанной щекой свернутым женским платком с подогретой солью.

- Какого х. прешь в такое время? Или преследуют тебя?

- Поговорить пришел, товарищ полковник!

- Давай дуй отсюда, я больной весь, - сказал полковник, пытаясь закрыть дверь, но Пеночкина просунул свой башмак между дверным полотном и дверным наличником. - Зуб что-то мучает и в брюхе урчит все время. Ну, заходи, раз уж пришел. Только вопросов мне не задавай, - я теперь, сам видишь: ни Богу свечка, ни черту кочерга.

Массивная дверь снова захлопнулась, и щелкнул засов к великой радости капитана Пеночкина, и он теперь, впереди хозяина, прошел в большую приемную.

- Да не туда, - сказал Андрей Харитонович, - в спальню, я лежачий. Лежу, как медведь в берлоге.

- А где все ваши?

- На даче. Это я, как и ты, на работе был, уже думал к ним направиться, тут ехать-то всего двадцать минут, а вишь, какая беда случилась. Переворот, государственный переворот. Мы этого Ельцина за яйца повесим, член ему отрежем и в рот засунем.

- Я тоже переживаю, места себе не нахожу и вот решил зайти посоветоваться...

- Вся беда в том, что Москва, являясь столицей социалистического государства, не сумела выдвинуть лидера из своей среды. Москвой и государством в целом правили малограмотные провинциалы. Один коротышка Ленин что-то там заканчивал в Казани, а остальные- сплошная малограмотная провинция. Просто рок какой-то. Все руководители государства выходцы из глухих мест, тьму тараканьи. Так что ты хотел, говори! Ох, этот зуб! Послушай, ты мог бы мне выбить этот проклятый зуб?

- Чем?

- Кулаком. Я если б здоровый был - пять зубов сразу выбиваю. Одним ударом. Хочешь, попробуем?

Алексей Петрович затрясся весь, побледнел, но как всякий чекист быстро овладел собой и скрипучим голосом проговорил:

- Товарищ полковник! Мне с вами драться? - упаси Бог! Никогда в жизни. И вы меня не трогайте, пожалуйста. У меня зубы совсем не крепкие. Нижние челюсти вставные, я в молодости...

- Ну, ладно, ладно, не трусь! Послушай-ка, поди, открой холодильник, достань там...тяпнем по стопочке, и я голову на подушку. У нас, чекистов, всегда так. Когда трудно, ищешь возможности, как следует отдохнуть. Силы набираешься, и мозг отдыхает.

Алексей Петрович достал бутылку лучшей водки отечественного производства с наклейкой 'Особая', прихватил банку початой черной икры и показался в спальне.

- Пойдем на кухню, - сказал хозяин, свешивая ноги с дивана.

- Как скажете, батона.

- Я тебе не батон, а полковник, хорек невоспитанный. Насмотрелся всяких буржуазных фильмов, каналья.

- Тысяча извинений, батона.

Андрей Харитонович махнул рукой, снял повязку с головы и направился на кухню. Алексей Петрович посеменил за ним с бутылкой под мышкой и банкой с икрой в руках. Они сели к столу, выпили по стакану водки, согрелись. Андрей Харитонович почесал затылок, перевел повеселевшие глаза на сидящего напротив подчиненного.

- Оно вишь что, сейчас всякие Пастернаки поднимут голову, - начал Андрей Харитонович, - надо сделать так, чтобы все эти издательства в условиях рынка, развалились к чертовой матери и всяким там писакам, типа Пастернака и Солженицына, негде было помещать свои малохудожественные произведения, вот что надо в первую очередь сделать.

- А давайте, организуем свою типографию, - оживился Алексей Петрович.

- Какую тебе еще типографию, ты что, - того?

- Не типографию, как таковую, а видимость, только видимость типографии, Андрей Харитонович, извиняюсь, товарищ полковник. Будем собирать рукописи у авторов и незаметно, не навязчиво предлагать им вступить в сообщество издателей молодой России со вступительным взносом, скажем рубликов эдак, 500, а то и тысячу с каждого. Я буду собирать, а вы за моей спиной сможете прятаться, в тени, как говорится, пребывать будете. Вырученные денежки - пополам.

- Ну и сука же ты, Пеночкин, пес ты не стриженный, но...умный пес, ничего не скажешь. Я раньше хоть и присматривался к тебе, но таких талантов определить в тебе не мог, вот черт, а? Давай еще по одному стакану, а вдруг боль пройдет. Так ты мне задвинешь в челюсть, так чтоб этот больной зуб выскочил, или нет? Боишься, что ли?

Алексей Петрович встал, принял исходную позицию, сжал кулак правой руки, напряг мышцы и молниеносно направил в сторону больного зуба полковника, но полковник так же молниеносно наклонил голову вправо и кулак уперся в угол стены, в углублении которой красовалось окно. Алексей Петрович основательно повредил пальцы и сморщился от боли, а Андрей Харитонович расхохотался как мальчишка.

- А теперь, давай, я тебе задвину, идет?

- Помилуйте, товарищ полковник! Лучше скажите, где у вас йод?

- Поди, сперва в ванную холодной водой ополосни, туалетной бумагой промокни, а потом уж йодом смажешь.

Алексей Петрович все это в аккуратности сделал, но боль не проходила, а еще больше усилилась, да так что в голову стало отдавать. Он вернулся на кухню, морщась, от боли, а Андрей Харитонович смотрел на него злыми, ненавидящими глазами, как на предполагаемого врага народа.

- Что, терпеть не можешь? Эх ты, а еще чекист! Впрочем, все мы разжирели, неженками стали в последние годы. Это Ленька Брежнев виноват. Демократию развел, дурак. Разве можно у нас отпускать вожжи? Отпустили и вот тебе результат. Эти двуногие животные вышли на улицу. А жаль, очень жаль. Столько было сделано добра, столько средств затрачено. Ведь мы Коммунистические партии за рубежом содержали, атомное оружие штамповали, осталось нажать на кнопки, и можно было приступить к строительству коммунизма во всемирном масштабе. И вот тебе на! Другие люди к власти пришли. Но, как говорится, посмотрим, на что они способны. Я, может, поступлю к ним на службу, мне как-то все равно, какому хозяину служить, лишь бы деньги платили. Но нервишки им попорчу. Надо чтоб хаос был, везде сплошной хаос. Во всех отраслях, понимаешь?

Пеночкин пожал плечами. Слово 'хаос' ему было чуждо, он всю жизнь знал только порядок, дисциплину, беспрекословное подчинение, а тут...

-Ты на меня не смотри, устраивай свою жизнь сам, как можешь. Берись за это издательское дело, накидывай всем лапшу на уши. Годика два, три протянешь, а потом меня разыщешь. Сочинители народ наивный, доверчивый, из них можно все жилы вытянуть, а книгу все равно не издать. Ты, когда потуже набьешь карманы, - смывайся, но так чтоб на твой след никто не напал, понял? Будет туго - я тебя прикрою.

- Если у меня пойдет дело, 15% вырученных средств - ваши, - сказал Пеночкин.

- Ты только что обещал фифти-фифти, аль забыл? Давай уж двадцать, не мелочись. Я буду тебя прикрывать.

- Каким образом?

- Я, возможно, стану членом мафии, как на западе. Не исключено, что я буду руководить этой организацией. И тогда буду за Ельцина. Однозначно. А ты открывай свою подпольную типографию, мы будем тебя прикрывать. Мои кореши из КГБ намереваются поделить Москву на квадраты, и в каждом квадрате свой мафиози. Только не вздумай болтать о том, что я тебе только что сказал.

- Огромное спасибо, товарищ полковник. Я в долгу не останусь. А как мне все это организовать, я подумаю сам.

-Только насчет процентов, пока не договорились. Процент может быть меньше, но может быть и гораздо больше. Опыта пока ни у кого нет.

- Аппетит приходит во время еды, я знаю, - сказал Пеночкин, уплетая кусок вареной колбасы. - Но, мне думается, на первое время, пока я не раскручусь, мне полагаются льготы. А вдруг дело не пойдет, а?

- Пойдет, не переживай. Знаешь, сколько этих писак объявится. Сейчас все ринуться разоблачать коммунистический строй. Даже те, кто ходил с партбилетом в кармане. Раньше они сидели в две дырки сопели, а теперь начнут корчить из себя героев-мучеников. Один Солженицын проявил смелость. Рискнул человек и выиграл. Повезло ему, черту, а то могли сгноить на Колыме.

Полковник Нестеренко был хорошим служакой, но без комплексов. Марксистские талмуды не парализовали его мозг. Он хоть и носил партийный билет в кармане, хоть и выступал, как все, клял капитализм и восхвалял вождей, но так делали все, это стало традицией. И если он в глубине души и думал иначе, то эти мысли, как рождались, так и умирали в нем самом. Даже в семье он никогда ими не делился. А теперь, когда все так круто поменялось, он готов был просветить и темного Пеночкина, но решил, что не стоит торопиться. А вдруг все изменится, вернется на прежние места? Неизвестно, как поведут себя части КГБ, солдаты Кантемировской дивизии. Хотя они уже никак себя не проявили

- Вот что, Пеночкин, ты берись за дело по-чекистский. Делай так, чтоб дело пошло на лад. Оно, конечно, гроша ломаного не стоит, на афере большого бизнеса не сделаешь, все равно, когда-то это раскроется, но на первых порах и это хорошо. Если мы расцветем, я подыщу тебе что-то другое. А теперь будь здоров, у меня еще много всяких нерешенных дел.

 

***

 

Распад коммунистической империи грянул быстро, неожиданно, как гром среди ясного неба. Это известие с быстротой молнии облетело все уголки земли, и было встречено рукоплесканиями. Еще бы! Нависшая угроза гибели цивилизации в результате атомной катастрофы, была отодвинута на неопределенное время.

Лишь в самой Москве, цитадели коммунизма, а затем и в других городах ликование начало быстро спадать. Освободившись от страха, получив свободу, люди не знали, что делать с этой свободой. Директора заводов и фабрик, магазинов и заготовительных контор, перестав получать указание сверху, пребывали в растерянности, как маленькие дети, неожиданно потерявшие родителей. Начались перебои с хлебом, молоком и мясом, был остановлен выпуск продукции. В магазины и на рынки столицы и других городов валом повалил товар из развитых капиталистических стран. Любая продукция, выпущенная в советское время, оказалась никому не нужной, поскольку она была некачественной, не модной, не современной.

И на все пост советское пространство огромным потоком хлынул товар из-за рубежа - более качественный и дешевый. Замерли фабрики и заводы. Сотни тысяч производителей лишились работы. Демократическая власть отказалась от выпуска танков и другого оружия, поскольку отпала необходимость освобождать народы от капиталистического ига. А в военном комплексе работала огромная армия рабочих, конструкторов, ученых. Там получали более высокую зарплату.

Таким образом, реставрация коммунистического режима могла произойти в любой день. Западные страны с ужасом наблюдали за этим процессом, но спешили поддержать неопытных, тонконогих, шатающихся во все стороны демократов, склонных больше всего к болтовне там, где надо было заняться делами.

 

1

 

Я, Василий Федорович Соколов, стоял в очереди за молоком и хлебом в огромном универсаме на Севастопольском проспекте. Химическим карандашом на ладони левой руки был написан номер очереди − 587. После того, как за мной стала старушка с пустыми бесцветными глазами и плетеной сумкой в дрожащий руке, очередь возросла еще на один номер, и я ей написал на морщинистой ладошке цифру - 588.

− Можете пойти погулять, а я постою. Часа через три подойдет наша очередь.

− Не выдержите три часа.

− Не беспокойтесь: привычна ко всему. Буду стоять, и думать о свободе. Вон глядите: народ стоит, улыбается, значит, не я одна такая. Рухнула гидра, и, слава Богу.

− Я не долго, мне пол часика, − сказал я и направился на второй этаж.

На втором этаже одни продавцы. Все покупатели на первом, за продуктами, а продукты в страшном дефиците. Новая власть еще не освоилась. Горбачев сдался Ельцину, а Ельцин бухает уже третий день подряд. Надо же отметить такую победу.

Полки магазина на втором этаже ломятся под тяжестью импортной аппаратуры, которую еще несколько дней назад невозможно было увидеть в любом магазине Москвы. Это видеокамеры, видеомагнитофоны, видеокассеты с фильмами западных стран. Еще вчера они были запрещены, еще вчера за это можно было схлопотать срок, если брежневские чекисты ввалились в вашу квартиру и засекли вас на просмотре буржуазного фильма. А теперь бери - не хочу. И не за чеки, а за рубли. Коммунистические газеты никто не берет. Все покупают газету ' Из рук в руки'. Она дешевая, и я ее тут же взял.

− Покупайте видеокамеру - чудо техники, − говорит продавец. - Вы можете сделать домашний фильм.

− Взял бы, − начинаю я врать, − но боюсь: не донесу. У меня еще очередь за молоком и хлебом на первом этаже. В другой раз...все у вас заберу. Я человек...очень богатый. Пенсия у меня...

И я тут же спустился на первый этаж, развернул газету 'Из рук в руки' и прочитал:

'Принимаются авторские рукописи для последующего опубликования в неограниченном количестве. Телефон 921-24-27. Алексей Петрович'.

 

Кровь бросилась в лицо! Вот, это...,это поворот судьбы. Роман давно написан и его было никак не напечатать, а если сунуться куда и срок схлопотать, по ленинскому раю путевку могли выписать, а потом ты везде и всюду нежеланный, не свой, в городе не пропишут, в своей квартире жить не разрешат. А теперь...,теперь он увидит свет. Если Солженицын так легко пролез со своим рассказом 'Один день Ивана Денисовича', то у меня роман в семьсот страниц и назван он уж слишком громко - 'Красная чума'. Издам в Москве, а потом на западе и все это без боязни, что тебя вдруг посадят.

Я даже потерял очередь. Она все еще была длинной, в полкилометра, изгибалась веревочкой, доходила до конца, потом поворачивала до самой двери, потом снова заворачивала и так без конца. Я уже потерял надежду найти старушку, обошел дважды, пока она меня за локоток не схватила.

− Я здесь, − сказала она. - Теперь вы постойте, а я кое-куда сбегаю.

Я мужественно стоял и видел перед собой не людей, грустных и молчаливых, таких покорных, с озабоченными лицами, а изданную книгу, лежащую горкой в магазине и людей, стоящих в очереди, чтоб ее купить. В районе восьми вечера я очутился у прилавка, отдал свой талон, получил две бутылки молока, два батона хлеба и пачку маргарина, расплатился и ушел счастливый.

- Какой сегодня день? - спросил я у незнакомого человека, счастливого и довольного, оттого что в его авоське находилось целое богатство: два пакета молока и два батона хлеба.

- Суббота, - произнес он как-то торжественно.

- А сегодня организации работают, как вы думаете?

- Я вам не справочное бюро, молодой человек, - сказал незнакомец и уже направился к троллейбусной остановке.

- Подождите, не уходите, - бормотал я, как заведенный. - Здесь, вот, рукописи принимают. Вы случайно, не занимаетесь сочинительством, у вас такой вид...как у писателя, вот поглядите на объявление!

- Баловался когда-то, стишки карябал, но они были не в духе социалистического реализма, - ответил незнакомец, замедляя шаг.

- Так давайте извлекайте, поедем, отдадим. Теперь обязательно напечатают. Гонорар получим, чем это плохо?

- Ну, хорошо, позвоните мне вечером по телефону 313-78-55. Игорь.

- Непременно позвоню. Вот удача-то, вот так удача, - тараторил я, не зная, куда бежать. Домой? броситься к телефону, а хлеб как же, а молочко? Если бы с этой демократией еще и хлеба прибавилось, вот было хорошо.

Я побежал домой.

В ванной вдоль водосточной трубы был сооружен небольшой шкафчик, куда укладывался домашний инструмент, а в низу, за облицовочной доской лежало старое барахло. Здесь-то внизу и лежала рукопись, обмотанная тряпками. Вчерашний коммунист и активист района, я был огражден от внезапного обыска, в результате которого мой роман мог быть обнаружен и, тем не менее, береженого Бог бережет; я это хорошо помнил.

- Все, я извлекаю свой труд, - объявил я чЛинам семьи.

- А для чего? - спросила жена. - Пусть лежит, как лежал, зачем он тебе сдался?

- Я собираюсь его опубликовать. Гонорар получим, машину купим, а может еще и дачу. Вон, посмотри, что тут написано! - и я развернул газету, показывая на объявление. Супруга прочитала два раза, положила газету на диван и поцеловала меня в щеку.

- Я буду очень рада, если тебе удастся осуществить свою мечту. Я всегда знала, что ты не простой, не обычный, не как все. Я верила, что придет время, когда все мы будем гордиться тобой. А сколько страниц в твоей будущей книге?

- Шестьсот, не меньше, - с гордостью сказал я, извлекая клад, обмотанный тряпками.

- О, значит, и гонорар будет не маленький, правда? Вон, Лев Толстой за 'Войну и мир' огромное имение купил. Ты хоть и не Толстой, но квартиру мы купим, правда? Сейчас уже квартиры не дают, как раньше, а продают. Чем это плохо? А ничем; есть деньги - покупай, нет денег - кусай локти. Ну, хоть тридцать тысяч долларов выйдет?

- Это так много, я таких денег в жизни не видел, - сказал будущий знаменитый писатель. - Убить могут. Я все деньги сдам в банк. Наличными брать не буду, это опасно.

- И когда ты думаешь отнести свою рукопись?

- Теперь только в понедельник, раньше никак не получится. У меня еще коллега есть надо ему позвонить. Мы с ним оба это объявление смотрели. И он тоже отнесет свои стихи, кажись, стихи у него есть.

- Папоцка, мне новое платьице купи к празднику Великого октября, - выбежав из кухни, сказала Маша. - И еще мороженое. Две порции. На свой горнорар.

- Как тебе не стыдно подслушивать разговор родителей? - спросила мать, устремив злые глаза на дочку. - Ну-ка марш на кухню английский язык учить!

- Ничего я не подслушивала, - стала оправдываться Маша, - вы сами так громко говорите, что на кухне все слышно. Мы с Димой, когда ругаемся или деремся, вы все слышите. У нас в квартире просто нет изоляции, как у моей подружки Тани. У нее вон, сколько комнат и все коврами застелены. Я уж ей сказала: если к тебе в комнату нечистый дух через форточку заявится, душить начнет, никто из родителей твоего крика не услышит. А у нас все слышно. Даже если папа храпит ночью, и то я слышу, если крепко не сплю на кухне.

- Замолчи, болтушка, вечно у тебя рот не закрывается. Марш на кухню, кому сказано?!

- Подожди! - сказал отец. - Маша, знай: никакого праздника Октября больше нет, и никогда не будет! Это не праздник, а переворот, трагедия, ты поняла?

- А что, теперь и дедушку Ленина праздновать не будем?

- Нет, не будем. Ленин...он диктатор, он - палач, он загнал нас в тупик, в угол, он отбросил Россию...

- Ничего подобного, - сказала Маша. - Ленин - друг октябрят, пионеров, он о нас заботится, он в каждой семье, он и ваш друг с мамой. Мама недавно говорила: трех спальная кровать - Ленин с нами. И я когда выйду замус, возьму себе еще и дедушку Ленина, потому как без него не обойтись.

- А с ним - в ад, запомни это, дочка. Впрочем, ты еще маленькая, иди, готовь уроки.

- Ничего я не маленькая! Вы знаете одно: маленькая, да маленькая. А я самая большая в классе. Почти как наша училка. Она так похожа на Надежду Константиновну - ужас. Все говорят об этом. А почему Димка на улице разгуливает и уроки не учит, а только я одна мучаюсь? Несправедливо это, мамочка и папочка. Я дедушке Ленину пожалуюсь, я письмо ему напишу. Я знаю, где он находится, он в Мавзолее отдыхает, туда я ему и свою жалобу пошлю, вот так, папочка, ты не думай, что я такая маленькая, ничего не соображаю.

- Скоро выкинут твоего Ленина из Мавзолея, - сказал отец, с какой-то радостью. - Иди, занимайся.

- Нельзя так сразу опрокидывать кумиров, - сказала Лида как можно тише. - Любовь к Ленину нам всем внедрялась со дня рождения. Дома - телевизор, воспитатели в садике учителя в школе,- и везде был Ленин. А теперь ты говоришь, что он палач. Разве так можно? Подрастет - сама разберется.

 

После легкого ужина дети прилипли к телевизору, с экрана которого куда-то исчез Ленин, и стали появляться зарубежные музыкальные клипы, а также демонстрироваться боевики, а я прилип к телефонному аппарату и стал набирать номер Игоря, поэта. Игорь обрадовался, он, видать, тоже только что поужинал и был склонен к разговору на волнующую обеих тему.

- У меня есть стихотворение, которое я помню наизусть, оно давно написано, я его раньше никому не показывал, боялся, а теперь могу почитать, хотите?

- С удовольствием послушаю, - сказал я.

 

В защиту музыки.

 

Оставьте музыку в покое!

Кто глушит музыку - фашист!

Какой-нибудь другой на 'ист'

Оставьте музыку в покое.

 

Она - наш грубый шар земной

Надеждой робкой опояшет.

Хоть вы сильны и рветесь в бой,

Но музыка, она - не ваша!

 

Кто убивает ночь и день

На то, чтоб сеять все дурное,

Вы, разрушители святынь,

Оставьте музыку в покое!

 

Она нейтральная и вне

Политики ( могил не роет)

В любом краю, в любой стране!

Оставьте музыку в покое.

 

Глупцов! Глушителей - в музей

Отдайте: смолкнет сердце злое.

На всей земле - на всей, на всей!-

Оставьте музыку в покое!

- Превосходно! Я тоже музыку очень люблю, и всегда возмущался, когда ее глушили, но потом появились пластинки с записью зарубежных ансамблей и их продавали из-под полы, боясь, чтоб милиция не засекла, я старался покупать, последние денежки отдавал. И действительно милиция охотилась за любителями музыки, хватал энтузиастов, сажала в каталажку.

- А я чуть не угодил в тюрьму за то, что купил видеокассету, - сказал Игорь. - Еле выкрутился. Уличный продавец сбежал, а я, приобрел такую прелесть, долго разглядывал ее и торопился к друзьям, чтоб просмотреть. А там два фильма с Брюсом Ли. И вот меня остановили, откуда-то милиционер выплыл, как из воды и цап-царап японского шпиона. 'Милок, да я только что купил эту видеокассету. Я вовсе не торгую, не думай, упаси Боже. Буржуазная культура и все такое прочее. Я искал что-нибудь о Горбачеве, но ведь нет еще о нем фильмов!'

- И никогда не будет, - сказал милиционер.- Пройдемте, гражданин, протокол составим.

- Возьми. Это все, что у меня есть.

- И кассету, - сказал милиционер.

- Добро.

 

Я еще долго слушал своего нового знакомого и не верил, что сейчас можно говорить все, что думаешь, и к тебе не явятся ленинские гвардейцы посреди ночи, чтоб тебя тепленького, видящего сны под бочком супруги, упечь лет на десять, а то и на двадцать пять по ленинским местам.

Уже было довольно поздно. Дети легли на кухне на полу, а Лида разобрала кровать в углу, легла на спину, быстро заснула. А мужу не хотелось спать. Было так много радости, так много свободы!

Я тоже разделся и выключил ночник, но в комнате было светло от отблесков городских огней.

Я лежал, смотрел в едва белеющий потолок и вспоминал. Никакая книга не запоминается так, как своя жизнь. То, что со мной произошло недавно, было так ярко и так свежо, что воспоминание просто преследовало, не давало покоя. Я недавно лишился работы. Демократия вышибла из-под меня кресло чиновника, в котором я сидел свыше двадцати лет.

Куда теперь деваться?

Началась безработица. Сотни тысяч человек потеряли работу и очутились лицом к лицу с нищетой гораздо большей и беспросветной, чем при коммунистах. Хоть вся страна и была похожа на одну большую тюрьму, огороженную со всех сторон высоким забором и опоясанную колючей проволокой, но в этой тюрьме был порядок. Была работа, зарплата, хлеб, мясо, пусть и десятилетней давности из запасников, было молоко, пусть порошковое, или натуральное, но разведенное водой, но все же это было. Страна работала, рабы трудились и периодически кричали ура. А сейчас --хаос. Те, кто пришел к власти, не знают, что делать. Получив доступ к огромным богатствам страны, и поняв, что все это теперь лежит у их ног, вчерашние коммунисты быстро перекрасились в демократов, и начали воровать открыто и бесстыдно.

 

2

 

В понедельник утром я прилип к телефонной трубке, набирая волшебный для меня номер 921-24-27, но никто не отзывался.

Наконец в десять утра трубку сняли, раздался слабый, несколько ленивый девичьей голосок. Но это был бальзам на душу бедного сочинителя. Значит, верно, газета не обманула. Хорошо, не зря потрачены деньги на ее приобретение.

- Я вас слушаю, говорите, пожалуйста. Кого вам?

- Самого Павла Александровича, директора издательства. У меня тут роман на шестьсот страниц уже два года лежит, дожидается публикации. И вот представляете, купил газету, развернул, а там объявление: принимаются рукописи, представляете? Вы только не вешайте трубку. Я вам покажу роман, там и о любви есть, вам понравится, вот увидите. Позовите мне Павла Александровича!

- Звоните попозже, его еще нет, - сказала девушка, очевидно, секретарь, которой положено было прийти раньше.

- Он в совете министров, должно быть? Я позвоню через час, ну через полчаса.

- Извините, но..., в общем как хотите, сейчас каждый может делать все, что хочет.

- Девушка, подождите! Мой роман на актуальную тему, он об издевательстве прошлых властей над собственным народом. Эта тема достойна того, чтобы...ну, вы, конечно, понимаете, не вешайте трубку, пожалуйста.

- Извините...- раздались гудки, и я, дрожащий рукой, опустил трубку.

- Ну что? - спросила жена, - не берут? Я так и знала. Сейчас никому ничего не нужно. Да и писателей развелось, как собак нерезаных. Лучше бы ты слесарем каким-нибудь был. Было бы намного лучше. Слесарь - всегда потребен, а писаки это так, занятие не из лучших.

− Обижаешь.

Лида только что вернулась из школы, куда она отводила детей и была не в духе. В школе тоже все было непонятно. Как теперь учить детей, чему учить? Все учебники, в том числе и физики и химии, не говоря уже об истории и литературе, были изданы при коммунистическом режиме, а там корифеем всех наук был сначала дедушка Ленин, потом стал Сталин, потом они снова поменялись местами. Правда, чуть позже вопрос, как продолжать обучение дальше, еще больше запутался: всякий новоявленный тупорылый профессор, критиковал своих предшественников, а свою теорию, построенную исключительно на западных ценностях, представлял, как альфу и омегу обучения и воспитания в новых условиях.

Начальником главного управления народного образования Москвы стала Кезина Любовь, бывший секретарь райкома партии. Мэр Лужман клеился к ней и, возможно, она не слишком сопротивлялась, за что была награждена хорошей должностью. Ленин, принесший столько бед России, остался для нее гением.

- Ты будь осторожен при детях, - сказала Лида, - не поливай грязью вождя мировой революции. По-моему, все осталось так, как было. Только люди поменялись, а идеология та же. И КГБ остался. И со своим романом не торопись. А то загремишь. А у нас дети, куда их? Может, этот твой Алексей Петрович, как раз и работает на КГБ? Ты сдашь свой роман, а через несколько дней придут за тобой. Ночью. А я боюсь ночных гостей.

- Не надо теперь ничего бояться. Палача Дзержинского сняли с постамента, теперь очередь за Лениным, - сказал писатель с твердостью в голосе. Мне самому было это важно. Твердость, непреклонность. Если что, я сам готов был ухватиться за булыжник - оружие пролетариата. - Я хоть позвоню, узнаю, приехал ли этот Алексей Петрович.

Действительно, мужчина взял трубку и барским голосом произнес:

- Говорите, что вам нужно, времени в обрез.

- Я рукопись хотел показать, - робко произнес автор.

- Сколько страниц накарябал? - спросил издатель.

- Шестьсот с лишним.

- Ого! Ну, приноси, посмотрим.

- А когда я могу приехать?

- Да хоть сейчас приезжай.

- Скажите, пожалуйста, адрес.

- Записывай. Метро 'Лубянка', бывшая 'Дзержинская', улица Никольская, дом 10, кабинет, 2. 'Управление труда и занятости'.

- Ну, вот видишь, - сказал я жене. - Даже станцию переименовали. Теперь 'Лубянка', а не 'Дзержинская'. Это о чем-то говорит. А это говорит о том, что возврата к прошлому не будет, и быть не может. Поезд, как говорится, ушел. Выдели мне авоську для рукописи, а рукопись заверни в газету. Надо, чтоб все было аккуратно, как на загнивающем западе.

Лида достала старую газету 'Правда', которую муж до этого выписывал по принуждению, поскольку член партии обязан был ее выписывать, и стала заворачивать рукопись.

- Да, здесь у тебя килограмма два будет, не меньше. Ты что, собираешься издавать ее в двух томах? А гонорар как, в долларах или в рублях?

- Не шути так. До гонорара еще далеко. Для меня не гонорар главное...

- А что же? Зачем же ты тогда корпел три года над своей рукописью? Я на тебя злилась, ах, как я злилась. Я ложусь, согреться хочется, а он на машинке стучит до трех часов ночи. Еще немного и я...

- Что? говори, не стесняйся, я не обижусь.

- Рога бы тебе наставила, вот что! Разве так можно?

- Ну, извини, лапочка. Ты сама знаешь: днем работа, а свободное время только вечер. И это еще ничего. Главное другое.

- Что другое?

- Я боялся, как бы ты не предала меня. Тема такая...

- Я знаю. Сплошная антисоветчина. Но, дорогой мой, если бы ты загремел, и нам не сладко пришлось бы. Быть женой врага народа, я думаю не так-то просто. А дети? И потом, наклепать на своего мужа может только сумасшедшая баба. И то в сталинские времена. А сейчас таких нет.

Лида перевязала рукопись старым чулком крест-накрест, вручила мужу и поцеловала в щеку.

- Шубу мне, норковую. Как только получишь гонорар!

- Обязательно, а как же!

Прежде, чем отрыть дверь и направиться к лифту, я еще раз снял трубку, набрал номер телефона Игоря Поддубного и сказал, что спускаюсь с пятнадцатого этажа на лифте и буду у него минут через тридцать.

- Ну, кисочка, пока, не скучай.

В одно-подъездном доме, в шестнадцать этажей, два лифта - большой грузовой и маленький, куда могло поместиться от силы четыре человека. Маленький 'пассажирский' лифт работал четче и, как правило, не застревал между этажами. С большим 'грузовым' лифтом случались всякие казусы.

Лишь бы не грузовой, подумал писатель и даже загадал желание. Если придет пассажирский, маленький лифт - удача, его роман 'Красная чума' выйдет в издательстве, новом, демократическом издательстве и наверняка будет переведен на многие языки мира. Если грузовой лифт - будут проблемы. Он нажал на кнопку вызова, но кнопка вернулась в первоначальное положение. Что это, не работает? не может быть. Теперь он утопил кнопку и стал ее держать в утопленном положении. Что-то загудело, загромыхало. ' А вот это уже что-то новое, - подумал я. - И кто только производит такую некачественную технику? Просто стыдно. Это оттого, что не было конкуренции. Проклятого капитализма у нас не было. Все план, план, а какое качество, всем до Фени. Теперь все должно стать на свои места'.

В это время приковылял грузовой лифт, двери широко распахнулись, и я шагнул вовнутрь, нажав на кнопку первого этажа. Двери захлопнулись, лифт, громыхая стал спускаться и где-то, между восьмым и девятым этажом застрял. Да не просто застрял, но свет внутри потух.

'Труба дело, - подумал я, - лучше бы пешком спустился, подумаешь, четырнадцать этажей, да еще вниз. Просто милое дело. Лестница, правда, грязная и лампочки разбиты, темно, но днем терпимо. Однако, надо что-то делать'. И я стал нажимать на все кнопки подряд, но ни одна из них не приводила лифт в движение. Я замер, стал прислушиваться, потом робко постучал кулаком в дверь. Маленький 'пассажирский' лифт прошмыгнул вверх, оттуда послышался легкий смешок, то ли оттого, что я застрял, то ли просто молодежь поднималась вверх, хихикая от неясной радости?

Я уже увереннее стал колотить кулаком, а потом и стучать ногами, но никто не отзывался. Наконец, сообразив, что у меня есть же спичка в кармане брюк и ее можно использовать, чтобы оценить ситуацию.

Чахлое пламя спички быстро потухло, но все же высветило аварийную кнопку, которой я обрадовался, как ценной находке и со всей силой стал на нее нажимать. Минут через пять отозвался недовольный голос женщины, вероятно жующий бутерброд.

- Ну, чаво жмешь, как ошалелый? наклюкался, небось, до потери пульса? чо с тобой тама случилось, докладай давай!

- Застрял я, голубушка, освободите меня, опаздываю. Мне в издательство. Меня давно там ждут, у меня важная встреча, понимаете?

- Ты за фатиру заплатил, али не платил и в должниках ходишь? Какой у тебе номер?

- Я в должниках не хожу, и никогда не ходил. Пришлите срочно лифтера, убедительно прошу вас.

- Ладно, жди, - сказала женщина и повесила трубку.

- Не везет тебе, - сказал ему его двойник, - и никогда везти не будет. У тебя на роду написано: неудачник. Ты только никому не говори об этом. Неудачников не любят. Их считают не то чтобы людьми второго сорта, у людей второго сорта тоже бывают удачи, а так: ни то ни се, - людьми, от которых лучше держаться подальше. Вот только позавчера, это была суббота, вторая половина дня, ты вышел на прогулку в Битцевский лесопарк. И что же? Тебя чуть не отлупил один мордоворот. Ты шел по алее, и другие шли, но он остановил свой взгляд на тебе, не на ком-нибудь другом, а именно на тебе. Он схватил тебя за руку и потащил в кусты, как лиса цыпленка. Тебя спасло только то, что в лесу было много гуляющих и любой мог услышать твой жалкий писк... И Алексей Петрович тебя надует. Это ушлый издатель, лучше воздержаться от поездки. И вообще...литература - пустое дело. Кончился девятнадцатый век, кончилась коммунистическая брехаловка, на службе которой было и твое реемесло. Теперь наступает увлечение бизнесом, тугой кошелек грядет, а в нем все: и любовь, и успех у женщин, и осуществление мыслимых и не мыслимых надежд. Литература уступила пальму первенства кинофильмам-боевикам, где стреляют, убивают, насилуют. Америка насаждает свою культуру во всех странах мира, и в России тоже'.

Слабая полоска света пробивалась в узкую щель на стыке двух дверных полотен лифта, к которой припал писатель и в эту щель ушел от него его двойник. Послышались шаги, потом какой-то железный предмет кто-то сунул в верхний левый угол дверного полотна и лифт открылся.

- Спасибо, - сказал писатель и пулей выскочил из лифта. Теперь я бежал к остановке городского транспорта, как в молодые годы и уже на ходу вскочил в троллейбус номер 49.

Через несколько остановок троллейбус сделал круг и вот на этой остановке я вышел, держа бумажку в руке с адресом Игоря, неизвестного поэта с решительным намерением не ездить в издательство и отговорить Игоря от этой затеи.

 

3

 

В самом центре Москвы, недалеко от бывшей площади Дзержинского, а сейчас Лубянки, находится старая Никольская улица, по которой, возможно, еще при Петре Великом могли разминуться две повозки, стоит старый каменный дом под номером десять. Возможно, здесь были конюшни или складские помещения, а сейчас 'Управление труда и заработной платы'.

В этом-то здании на первом этаже, в комнатенке с одним грязным окном за большим дубовым столом важно восседал Алексей Петрович. Напротив сидела молоденькая секретарша. Она занималась своими делами и, казалось, никакого отношения к издателю не имела.

Молодые писатели, не имея никакого опыта в издательском деле, не обращая ни малейшего внимания, что издательство смахивает на конюшню, робко вошли, протискиваясь в дверь почти одновременно. Они так обрадовались, что нет никакой очереди, и, что сам Алексей Петрович встретил их приветливой улыбкой, что одновременно поздоровались, и вдвоем уселись на единственный поскрипывающий свободный стул, возможно, сделанный еще до революции.

- Мы - здесь, - сказал я, выпрямив грудь колесом.

- Мы-здесь, - поспешил добавить Игорь Владимирович.

- Вы что, братья Стругацкие? - широко улыбнулся Алексей Петрович.

- Никак нет, - сказал я.

- Никак нет,- добавил Игорь.

- Вам повезло, - сказал Алексей Петрович.- Очередь недавно кончилась. До обеда здесь было человек пятьсот.

Секретарша при этих словах широко улыбнулась, но...кто может догадаться, почему молодая девушка улыбается. Молодость - это всегда улыбка. А говорят, американцы улыбаются в любом возрасте. Это они над своим загниванием посмеиваются.

- Мы живем на другом конце Москвы, и нам долго добираться пришлось, - сказал я радостно.

- И где же это вы живете, позвольте вас спросить?

- В Черемушках.

- А...- Алексей Петрович зевнул - лениво, величественно, как утомленный вельможа, поднялся и направился к выходу.

- Куда вы? - спросил поэт.

- Куда вы? - спросил прозаик.

- В туалет, - ответил издатель. - Но не переживайте, я сейчас вернусь.

- Какой вежливый товарищ, - сказал Игорь, когда вышел Алексей Петрович.

- Не товарищ, а господин, - поправил его я, Василий Федорович.

Секретарша при этом хихикнула, но тут же приняла весьма озабоченный вид и уткнулась в бумаги.

- Что здесь смешного? - спросил Игорь. - Разве не так?

- Простите, - наконец промямлила секретарша. - Мне это слово 'господин' так не привычно...и потом Алексей Петрович, разве он похож?..

- Похож, похож, - сказал я, то бишь, Василий Федорович, - а то, что у него такой, я бы сказал, простецкий вид, еще ни о чем не говорит. Вон, Ильич. Если внимательно присмотреться, на колхозника похож. Только злой он, будто ему все трудодни не оплатили. А, поди ж ты, гений...дутый

Секретарша хотела еще, что-то сказать, но тут как вихрь влетел Алексей Петрович.

- Ну что, будущие корифеи литературы новой России, что принесли, выкладывайте.

Василий Федорович достал из сумки увесистый роман и бережно положил на стол перед издателем. Алексей Петрович сразу взял рукопись и, не заглядывая в нее, убрал в шкаф.

- Увесистая, - сказал он, - небось, шестьсот страниц, никак не меньше. Я отдам ее редакторам, они начнут читать, править, короче готовить к изданию. Только вам надлежит внести взнос на развитие издательского дела. Это небольшая сумма, всего полкуска. А как называется ваш труд? Мне надо записать. Или так без записи, если вы нам доверяете. И... если у вас шестьсот страниц, то шестьсот рубликов пожалуйте. Одна страница - рубль. И это оченно дешево. Другие издательства берут шестьсот за одно слово.

- Мой роман называется ' Красная чума', - сказал я.

- О, это замечательно. Еще недавно такое заглавие повергло бы всех в шок, а теперь вот она свобода. Как это прекрасно! Ну, так мы договорились? У вас денежки с собой?

- К сожалению, у меня с собой нет таких денег, но я принесу. Дайте мне недельку срока, и я постараюсь достать, - сказал я.

- Ничего страшного, мы верим своим клиентам. Нам только мощности надо увеличивать. Сейчас появляются новые имена. Авторы приносят рукописи совершенно новых книг, разоблачающие прежний режим. Вот почему нам надо собирать в пожарном порядке маленькую дань с авторов произведений, которые у нас будут непременно опубликованы.

- И когда же вы планируете напечатать мой роман?

- Мы будем печатать в первую очередь тех авторов, которые своевременно внесут паевой взнос. Вы же понимаете, мы должны быть справедливы.

- Хорошо. Три -четыре дня, не больше, и деньги я принесу. А если вас не будет, можно отдать вашему секретарю?

- Можно, отчего же нет, у нас все работают, как часы. Лучше конечно мне в руки передать, так как я сразу пускаю эти деньги в оборот. Тут же. Я их держу в кармане не больше двух часов. Нам пять тысяч не хватает на новый печатный станок мощностью миллион экземпляров в сутки. Да, всего пять тысяч, это такой пустяк, не стоило бы и говорить об этом, но капиталисты, у которых мы вынуждены покупать сейчас этот станок, такие скупердяи, вообразить трудно. Они за копейку готовы удавиться, не то что за пять тысяч. Печатающая машина уже в Москве, она почти у нас, но без подписи представителя фирмы 'Националь Корпорейшн', мы не можем забрать и перевести в печатный цех.

Алексей Петрович произносил название иностранной фирмы, с какой-то торжественностью и даже указательный палец при этом поднимал высоко. У писателей округлились глаза. Игорь срочно достал платок из кармана брюк и поднес его к носу, а когда отчихался и откашлялся и принес свои извинения, - робко спросил:

- А рукопись моих стихотворений и поэм вы возьмете? Я продам шубу своей любимой супруги и выручу эти пятьсот рублей тоже в течение нескольких дней. Я человек слова, можете спросить моего товарища, он за меня поручится.

- Да, - сказал Василий Федорович, - это точно. Игорь не только хороший поэт, но и порядочный человек. Я его давно знаю.

- Как давно?

- Да уже второй день. Нет, третий, извиняюсь. Мы с ним познакомились в универсаме. Это так романтично.

- Ну, если в универсаме, - загадочно сказал Алексей Петрович, - тогда придется поверить. Писатели - это особый народ, особенно молодые.

- Мы далеко не молодые, - пропел я, Василий Федорович, чтоб не обидеть издателя.

- Я имею в виду начинающих, а значит молодых. Давайте вашу рукопись, господин Поддубный. Я даю вам не четыре дня на погашение долгов, а целую неделю. Если через неделю вас не будет, я переложу ваши рукописи в другой сейф, и они будут там лежать до второго пришествия Иисуса Христа.

Игорь помрачнел и почесал затылок. Пятьсот рублей для него большие деньги. Тем более, что он три месяца тому лишился работы.

- Что, господин Поддубный помрачнел? Может быть, жена и не согласиться продать шубу, а? А запасов никаких нет, жаль. Я и то тысячу накопил, она у меня всегда в загашнике. На всякий пожарный случай.

- Вот, до большевистского переворота, который мы всегда с придыханием называли Великой Октябрьской социалистической революцией, врач, инженер и учитель зарабатывали по двести рублей в месяц. Немного, правда? Но буханка хлеба стоила две копейки, килограмм мяса - двенадцать копеек. Инженер на эту зарплату мог содержать семью из десяти человек, не думая, хватит ли ему денег до новой получки. А я всю жизнь проработал инженером и себя не мог содержать нормально. А штурм Зимнего вы видели? Так вот никакого штурма не было. Это бутафория. Это массовые съемки для кинофильма.

- А у вас есть стихи об этом? - спросил издатель не без интереса.

- Будут, на днях, - ответил Игорь.

- Принесите. Это мы опубликуем бесплатно за счет наших внутренних резервов, - сказал Алексей Петрович.

- Благодарю вас. Я просто счастлив, что нашел такого издателя. Я когда-то читал Джека Лондона 'Мартин Иден', а там все издатели шулеры и пройдохи. С тех пор я тоже в это верил, а теперь приходится убеждаться в обратном. Вот пассаж-то, а?

- Уже в советское время издатели были порядочными людьми, - сказал Василий Федорович, чтобы поддержать разговор.

- Да, да, вот именно, - сказал Алексей Петрович, протягивая руку. - Все, ребята, меня уже ждут на совете учредителей, я уже опаздываю.

Молодые писатели с благодарностью раскланялись и направились к двери.

- А сумки кому вы оставляете, господа? - громко произнесла секретарша.

- Как все великие люди, писатели страдают рассеянностью, - сказал Алексей Петрович, поправляя галстук.

- Благодарю вас! - сказал Я, Василий Федорович.

- Большое, пребольшое спасибо, - добавил Игорь.

Писатели незаметно очутились на площади Лубянка, посреди которой торчал большой квадратный каменный пень - постамент мастера расстрельных дел, правой руки Ильича. Еще долго народные избранники в будущий государственной думе будут поднимать вопрос о том, чтобы вернуть памятник головорезу на место. Это не удивительно: коммунист, любой коммунист, разложенный на лопатки, будет вопить, что ему не хватает крови.

- Крови, крови нам! - кричат наследники Ленина.

- Знал ли Маяковский, что поет дифирамбы палачу? - спросил Василий Федорович коллегу.

- Я никогда не считал Маяковского поэтом, - ответил Игорь.- Маяковский партийный поэт, а поэт должен быть народным. Вот народного поэта Есенина коммунисты ухлопали. Он им мешал. Им нужны были прихлебатели. И как это ни прискорбно, прихлебатели появились...в невероятном количестве. Лже певцы, или певцы лжи, лизоблюды.

Игорь, как и я, находились в приподнятом настроении, несмотря на то, что дома их жены ломали голову, из чего приготовить хотя бы похлебку на обед, а то и на ужин. Еще никто ни разу не называл их писателями. Алексей Петрович первый проявил такую вежливость. Молодец, этот Алексей Петрович, образованный, вежливый, и чувствуется: слов на ветер не бросает.

- Послушай, - сказал Игорь, беря меня под руку, - поедем ко мне, а? Ну, будь другом! поедем!

- Для чего?

- Мне нужна моральная поддержка. Ты же понимаешь, у нее единственная шуба, хоть и синтетическая, но все же от холода спасает. Один я боюсь заводить разговор об этом, а вдруг чего, а? Эльвира вежливая, добрая, но и вспылить может, что тогда? Выгонит вместе со всей моей поэзией, я тогда ничто, никто, понимаешь? Я за ней, как за каменной стеной. Дома у нас ничего нет, но я знаю: суп она точно приготовит. Поедем, ты сам в этом убедишься. Тут такое щепетильное дело. Снять с плеч шубу и продать, такого еще никогда не было. Может, мне вернуться, забрать эту рукопись, как ты думаешь?

- Игорь, нельзя упускать такой возможности, - сказал я. - Ты как-нибудь издалека начни, намеками, может, она сама догадается и предложит. Если она умная, догадается, она сама тебе скажет: давай продадим шубу, все равно она синтетическая. А потом, когда выйдет книга и ты получишь баснословный гонорар − купишь ей норковую. А вот ехать мне с тобой негоже. Это может быть рассмотрено, как давление. Давай свернем на Манежную, что там за крики? Никак демонстрация. С чего бы это?

- Я поеду домой! - заявил Игорь. - Эля волнуется, а ей волноваться вредно. Созвонимся. Пока.

Игорь спустился в метро, а я отправился на Манежную площадь, над которой, как в былые недобрые коммунистические времена развивались красные флаги, а с микрофонов, установленных на высоких подмостях, сооруженных из досок, лились проклятия в адрес клики Ельцина, дерзнувшей отобрать у коммунистов власть. Как и в былые времена, лидеры КПРФ во главе с дубоватым явно не презентабельным Зюгановым, произносили проклятия от имени народа. То, что народ их на это не уполномочивал, их не интересовало. Речи держали и другие коммунистические ортодоксы. Как и Зюгашка, они грозили кулаками. Милиция только улыбалась, никто не пытался спросить, зачем вы здесь, никто не вызывал танков, и ораторы все больше и больше распалялись. На митинг пришло около пяти тысяч человек. Это был весь аппарат ЦК КПСС. Наивные западные корреспонденты метались как угорелые в толпе митингующих, задавая один и тот же вопрос: зачем вы здесь, и что вы хотите?

Какой-то молодой человек с флагом в руках охотно давал интервью корреспонденту компании Си эНэН:

- Я говорю от имени всего народа. Народ требует вернуть коммунистическую партию на Старую площадь и взять в руки управление страной. Посмотрите, что эти бандиты натворили! Мяса не стало, молоко выдают по спискам, фабрики и заводы останавливаются. Идет развал страны на глазах у всех. Надо взять власть в свои руки, а то будет поздно. Народ этого требует. Мы готовы к этому. Мы с оружием в руках будем отстаивать свободу.

- Скажите, пожалюста, ви готов стрелять на собственный народ? ви есть ленинские гвардейцы, как был на семнадцатый год? Где ви возмет оружия, пиф-паф?

- Народ нам его даст! Народ, народ, вы это понимаете? Народ просит.

- Карашо, благодарит вас. А ви, гёл, дэвушка, дла чего сюда пришел? - обратился корреспондент к блондинке с укороченной юбкой и сигаретой во рту. Она широко улыбалась и чем-то смахивала на американку.

- Фриден! Виват фриден! Я пришла защищать свободу для собственного народа. У нас народ и партия - едины!

Молодой американец явно растерялся. Он опустил тяжелый съемочный аппарат, стал переговариваться со своими помощниками, и уже хотел было возвращаться к своим, стоявшим недалеко от президиума, как Василий Федорович подошел вплотную и сказал:

- А я думаю иначе. Все, что здесь говорят - ложь.

- Ви хотель сказать иначе? карашо, пройдем с нами за ограда.

Парень явно обрадовался, что на этой площади, заполненной народом, нашелся хоть один человек, не симпатизирующий коммунистам.

- Сколько пленка есть - весь ваш, говорите, - сказал молодой человек по имени Майкл.

- Здесь на этой площади весь аппарат ЦК КПСС. Это те, кто еще недавно правил огромной страной. Их примерно здесь пять тысяч человек. Столько же их было и в ЦК. Как должны вести себя наши вчерашние боги. Удивительно, что нет крокодильих слез! А стоило бы им поплакать. Миллионы человеческих жизней на их совести, правда, совести у них никогда не было.

- Как ви думаете, Ленин, он был, как это, голова - чик-чик?

- Головорез?

- Ес, ес. Так.

- Безусловно. Это он отбросил великую страну на 400 лет назад. Германия снабдила его деньгами для переворота в России, а потом его наследник и ученик Сталин расчленил ее в знак благодарности. И вы нам помогали, спасибо, конечно, но потом и вам пришлось строить противоатомные укрытия и дрожать перед советским освобождением. Такие вот парадоксы.

Я говорил без страха, что кто-то следит за ним. Странно: никто не обращал на него внимания. Куда подевались шпики? Неужели остались без работы. Или, возможно, им самим надоело следить за каждым круглые сутки.

- Спасибо, ви нам добрый слова сказали, ми благодарит вас. Этот разговор буде показан по ТВ сегодня в Америка. Посмотрите.

- У меня нет телевизора, - сказал Василий себе под нос и покинул демонстрантов.

 

 

4

 

Прошло два месяца с тех пор, как я внес паевые деньги на развитие издательского дела, а жена Игоря Эльвира согласилась отнести шубу в ломбард, где ее оценили в пятьсот пятьдесят рублей, и таким образом, начинающий поэт смог внести деньги и обрел уверенность в издании своих стихов. Эльвире тоже не терпелось увидеть сборник стихов своего мужа, где больше воловины лирических стихотворений было посвящено ей. Она всегда верила, что у Игоря талант, и он когда-то станет знаменитостью. Когда надо было сдавать деньги, она тоже пошла вместе с мужем и была поражена, какая там стояла очередь творческих работников. Мужчин трудно было отличить от женщин, главным образом потому, что у мужчин, как и у женщин, были длинные вьющиеся волосы, а женщины носили такие же брюки, как и мужчины и никто особенно не выделялся грудью или бюстом. Все стояли молча, не разговаривая друг с другом, очевидно, каждый вел свой внутренний монолог, разговаривал сам с собой, а кто-то загадочно глядел в потолок, ввысь, распираемый своим необыкновенным талантом, который вот-вот раскроется и предстанет перед многомиллионной аудиторией.

Эльвира тоже молчала, стоя рядом со своим великим, но пока что неизвестным поэтом и с какой-то торжественностью и гордостью посматривала на него. Он ей сейчас нравился как никогда. Мало того, она гордилась им.

Сначала очередь продвигалась крайне медленно, видимо оттого, что Алексей Петрович стал тщательно просматривать рукописи авторов и возможно торговаться, чтобы увеличить сумму первоначального взноса.

Один старичок выскочил весь красный как спелый помидор, размахивая двумя листочками бумаги, на который уместилось всего пять стихотворений - результат его пятилетнего труда после ухода на пенсию.

- Да я за весь сборник, куда войдут мои пять великих, но по объему маленьких стихотворений смогу получить не больше двухсот рублей гонорара, а с меня требуют пятьсот рублей первоначальный взнос. Где здесь логика? Как им доказать? Этот Алексей Петрович смахивает больше на афериста, чем на издателя, я по глазам определяю.

Вскоре вышла секретарша и громко произнесла:

- Господин Печонкин, вернитесь, пожалуйста. Алексей Петрович приняли решение принять ваши стихотворения для опубликования. Они могут выйти тиражом в пятьсот тысяч экземпляров. Вы можете стать миллионером, и тогда взнос в пятьсот рублей для вас покажется просто смешным, не так ли?

- Вот это другое дело. Я просто обожаю вас, - лепетал Печонкин, - можете их взять и передать Павлу Александровичу. Ежели так, то мне и идти к нему для повторного разговора незачем. Передайте, пожалуйста.

- Я ведь говорил тебе, что этот Алексей Петрович производит хорошее впечатление, - сказал Игорь жене.

- Я очень рада за тебя, мой милый. Бес с ней с этой шубой. У меня еще дерюжка есть. Если продажа твоей книги будет идти туго, я подштопаю, подлатаю ее и надену, когда наступят холода.

- Я тебе две шубы куплю, - сказал Игорь, благодарно улыбаясь.

Наконец, к великой радости поэта и его милой супруги Эльвиры, которая с каждой минутой проникалась верой в величие своего супруга, благодаря дарованию, а оно, как известно от Бога, их очередь подошла, и они вошли вместе в маленький мрачный кабинет, где дым висел столбом, хоть топор вешай.

Эля раскашлялась, запершило в горле, но она тут же достала чистый платок и приложила к все еще прелестным губам.

Алексей Петрович сидел за столом во всю величину своего невысоко роста и полоснул женщину недобрыми глазами.

- Извините, пожалуйста, - сказала она, - у вас тут так накурено, дышать нечем. Я знаю: все талантливые люди много курят, как мой Игорек, а некоторые, к сожалению и употребляют, считая, что это способствует творческой мысли. Они, Божьи избранники, и не подозревают, насколько это вредно для здоровья.

Пеночкин сильно подался вперед, даже привстал, поглаживая несколько волосков на лысине.

- Вы тоже поэмы пишете? Покажите, что у вас есть! С вашим мужем я уже знаком и его поэма 'Ельцин против Горбачева' мне очень понравилась, - сказал Алексей Петрович.

- У меня нет такой поэмы, прошу не путать меня ни с кем, я сам с усам, - сказал Игорь.

- Не вылазь, - толкнула его в бок жена. - Алексей Петрович знает, что говорит. Если у тебя такой поэмы нет на данный период, так будет. Алексей Петрович заявку тебе делает. Понимать надо.

- Вы просто умница, - сказал Пеночкин и вышел из-за стола. Он стал рядом с Эльвирой, но доставал ей только до плеча. Эльвира немного согнулась, восторженно глянула на него и улыбнулась.

- Если бы мы встретились раньше, - сказала она, то этого великого поэта не было бы здесь. Но ничего, в процессе общения, мы сойдемся, сплотим свои ряды.

- Хорошо, давайте деньги, - пришел в себя Пеночкин.

Эльвира вытащила пятьсот рублей из-за пазухи и положила на стол.

- Когда выйдет книга? - спросила она.

- Скоро, - ответил Пеночкин, глядя мимо Эльвиры на свою секретаршу, в которой искал поддержки.

- Это не ответ. Я свою единственную шубу отнесла в ломбард, чтобы принести эти пятьсот рублей. Понимаете вы это? Нет, не понимаете. Как всякий великий человек, вы витаете в облаках. Когда будет книга?

- Я, я... обещаю к...концу декабря,-трясясь от страха, прокукарекал Алексей Петрович, и пятясь к стенке, потому что Эльвира напирала грудью.

- Почему квитанции нет?

- Почему, почему? Потому, что здесь, у нас, в демократическом коллективе, так сказать, все на доверии. Люди нам рукописи доверяют, а это гораздо дороже денег, поверьте.

- Игорь, будь свидетелем! - не сдавалась жена поэта.

Пеночкин надул губы. Он долго молчал, потом схватил ручку и на клочке бумаги накарябал левой рукой какие-то каракули.

- Вот вам квитанция. Но если вы и этому не верите, то лучше вам забрать свою рукопись, я вас не неволю. Рукопись у меня в сейфе. Хотите, достану. Но потом уж извините, никаких переговоров по поводу выхода ее в свет.

Алексей Петрович в сердцах сел и стукнул кулаком по столу.

- Занят!!! - крикнул одной лысой голове, пытавшейся заглянуть и определить, что же творится в кабинете, почему так долго не выходят посетители.

- Эти мне женщины, - добавил он, - вечно с ними морока. Вы наверняка стихи пишете. Я знаю уже по опыту. Как только ко мне входит поэтесса, я начинаю ерзать, заранее зная, чем у нас разговор кончится. Некоторые мне даже стихи начинают посвящать, тут же, на месте сочиняя их, так сказать, не отходя от кассы. Мне даже Павликом называют.

Павлик, Павлик!

Не будь для нас палкой!

Представляете? Я не знаю, что в таком случае делать. Не могу же я им наврать, что их стихи будут опубликованы через неделю, это нереально, понимаете?

- Я вас прощаю, - сказала Эльвира, - оставляю за собой право еще раз сюда вернуться. Я хочу посмотреть верстку, а потом контрольные экземпляры книги. А, вот, забыла. Какой тираж предполагается?

- Тираж мы обсудим на художественном совете, - ответил Павел, чтобы показать свою эрудицию в издательском деле.

- Не художественном, а издательском, дунду... прощайте.

Когда они вышли с Игорем, о них все стали шептаться, а одна дама почтенного возраста с короткой стрижкой под молодую девочку, проворчала:

- Скромности не хватает молодым людям. Целых сорок минут там сидели, выясняли отношения. Разве так можно?

Но Эльвира крепко держала своего мужа под руку, гордо, как принцесса, подняла голову и взялась за ручку двери.

- На воздух! - сказала она мужу. - Мне этот Пеночкин не внушает доверия. А вдруг он аферист?

- Быть этого не может, - сказал Игорь. - Разве ты не видела, сколько почтенных людей в очереди стоит? Они не глупее нас с тобой. Но мне понравилось, как ты себя вела. Ты этого Пеночкина к ногтю прижала. Молодец. Я так не умею.

- Да я из него кишки выпущу, если чего.

- Не будем торопиться. Накостылять ему и я могу. Но, пока, на первом месте - вежливость.

 

5

 

За каких-то четыре месяца набралось так много рукописей, что Алексей Петрович не знал, куда их девать, что с ними делать. В небольшой комнатенке все шкафы от пола до потолка были забиты произведениями неизвестных авторов, которым не суждено было увидеть свет. Пришлось выносить в длинной полотняной сумке до пола, загружать в багажник иномарки, увозить за город, и там сжигать на костре.

Алексей Петрович не вел никакого учета в каком-то специальном журнале, но по предварительным подсчетам около двух тысяч авторов оставили у него по пятьсот рублей каждый, что составляло кругленькую сумму в миллион рублей. Если все великие произведения удастся сжечь, можно запустить издательское дело по второму кругу, а потом по третьему и только на пятом−шестом придется смываться. Этой суммы хватит на строительство дачи, эдакого модного двухэтажного особняка, не слишком далеко от Москвы и на всякие мелочи, такие, как учеба детей в Лондоне, Париже и даже в Берлине.

 

***

 

 

Так оно и получилось, поскольку его 'типография' стала набирать обороты: писатели со своими выдающимися произведениями посыпались, как из рога изобилия. Ему даже пришлось увеличить первый взнос до одной тысячи, а писателей до двухсот в день. И в этом ничего необычного не было: каждый хотел высказаться о том, что у него в душе наболело за долгие беспросветные годы. Кроме того, на поваленную лошадь, можно набросить все, что угодно, она даже хвостом не пошевелит. Тут ошибка состояла лишь в том, что любой человек, кто увидел скрипку уже воображал себя выдающимся скрипачом. А что касается бумагомарания, то...еще немного и в стране мог появиться дефицит бумаги, а производству грозила кара остаться без рабочих, поскольку весь рабочий контингент превращался в писателей.

Алексей Петрович приобрел не только иномарку, но и купил шикарную квартиру в Юго-Западном районе столицы, обставив ее импортной мебелью. Все шло хорошо, как в сказке. Только однажды раздался тревожный звонок. Звонил полковник Нестеренко.

- Подойди к бывшему памятнику Дзержинскому, - сказал полковник и повесил трубку.

У Павла Александровича было двести тысяч в кармане, и с этой суммой он без боязни шел на свидание с главой мафии. Полковник Нестеренко встретил его, как друга. Он был в гражданском костюме с крупной золотой цепью на шее и выглядел, как сытый бугай.

- У меня с собой двести тысяч. Это вас устроит? - спросил Алексей Петрович.

- Устроит. Вполне. Только я хочу сказать, что тебе пора сматывать удочки. Среди этих твоих писателей попался и один старичок, генерал КГБ, которому пришла дурь в голову на старости лет, и он начал писать воспоминания. Они где-то там у тебя, в твоих шкафах. У этого генерала большие связи. Он может котлету из тебя сделать и бросить ее собакам, ты понимаешь? Надо смываться, и чем раньше, тем лучше. Эти двести тысяч я у тебя не возьму. Поезжай куда-нибудь к морю, отогрейся, а потом, через полгодика вернешься, я возьму тебя в свою банду. Тебе же тоже кормиться надо, гостиница там, девочки, рестораны, двухместные номера...

- А что мне сказать секретарю? Не могу же я просто так исчезнуть, правда?

- Мы можем инсценировать твой арест, если хочешь.

- Нет, не стоит.

- Тогда просто исчезай. Мало ли, ты попал в аварию и погиб. Пусть твоя секретарша так и скажет: пропал без вести.

Алексей Петрович заморгал глазами, изображая печаль на лице, извлек чистый, отглаженный платочек из правого кармана куртки, дважды кашлянул, прикрывая им губы, дважды щелкнул языком, как во время сопровождения арестованных в подвалах Лубянки, извлек позолоченный портсигар из кармана брюк, протянул шефу и, глядя на него собачьими преданными глазами, сказал:

- Я не прочь бы съездить за границу, если, конечно, вы возражать не будете...

- Куда? - спросил шеф.

- В Израиль. Прикинусь евреем и дело в шляпе.

- Как это?- удивился полковник.

- Очень просто. Бабушка моей матери была еврейка. Так что в моих жилах, где-то болтается капелька еврейской крови, а это можно раздуть до невероятных размеров. Я могу еще сочинить, что меня преследовали.

- А ты указывал это в анкете, когда служил в КГБ?

- Признаться, нет. Я скрыл. Я вообще-то русский человек. А к евреям просто хочу примазаться. Если получится.

- Ну и сука же ты. Отдавай двести тысяч, - потребовал полковник. - Когда служил в наших органах, был чистокровным русским, а теперь он уже еврей. Может, ты еще казахом станешь?

- Нет, не получится, рожа не та, - ответил Пеночкин, вытаскивая бумажник с двумястами тысячами. - Я могу...того, смазать пятки салом.

- Нет, - сказал полковник. - Принесешь еще сто тысяч, тогда мы тебя отпустим. Катись в Израиль.

- Но...у меня на дорогу не хватит, пощадите, - взмолился Пеночкин.

- Можешь добираться на перекладных. Это лучше, чем гнить, где-нибудь за городом в болоте, или на мусорной свалке. Я жду полчаса.

Пеночкин развернулся на сто восемьдесят, и от обиды гордо подняв голову, направился на работу. Внимательно изучив обстановку и воспользовавшись тем, что был не приемный день и никого из посторонних не было, он зашел в туалетную комнату, где наверху между двойным потолком, за водосточной трубой хранились деньги, собранные с начинающих писателей. ' С миру по нитке - голому рубаха', подумал Пеночкин, доставая солидный пакет из тайника.

Так как дверь на туалетной комнате не запиралась изнутри, ему пришлось сесть на толчок и, покряхтывая, отсчитать сто тысяч рублей, а остаток, где было еще около четырехсот тысяч, он поспешно сунул в тайник. Не заходя к себе в кабинет, он ринулся на улицу, боясь опоздать, но за порогом его схватили за руку и произнесли короткое: выкладывай. Он страшно испугался, душа ушла в пятки, и так часто заморгал глазами, что ничего не видел. Рука уже скользнула во внутренний карман куртки, который тут же оказался санитарно чистым для того, чтобы можно было вложить сюда точно такую же сумму.

'Плохо мое дело, - подумал Пеночкин, - черт меня дернул вспомнить бабушку-еврейку, которая и вовсе, может быть, не еврейка, а так: ни Богу свечка, ни черту кочерга. Однако же полковник ждет. Десять минут осталось. Гнить в болоте за городом я не собираюсь, лучше поеду в Сухуми к друзьям. Там море- теплое, ласковое, соленое. В крайнем случае, лучше там утонуть, чем гнить в болоте загородом. Вот он, мой тайник. Тут еще кое-что останется'.

Он схватил несколько пачек наобум, втянул голову в плечи и как бык - осеменитель, ринулся к бывшему памятнику Дзержинскому, где стоял полковник.

- Будете считать? А то я так взял, не пересчитывая, меня преследовали шпики, торопиться пришлось.

- Нет, не буду, я посчитаю потом. Если обманул-заплатишь в двойном размере, - сказал полковник и, не подавая руки на прощанье, сел в ожидавшую его машину.

Пеночкин сиротливо помахал ему рукой, сплюнул на чистый асфальт и исчез. Куда исчез Пеночкин, ни одна разведка мира определить не смогла бы. Кроме советской. А советская развалилась вместе с матушкой коммунистической партией. Начинающие писатели, чьи произведения ждали опубликования несколько месяцев спустя после исчезновения Пеночкина, начали проявлять беспокойство. Кто-то отредактировав свой роман, желал поменять, забрать старую рукопись и оставить свежую, отредактированную, кто-то сочинил еще что-то и претендовал на выпуск двухтомника, а кто-то, у кого рукопись была в единственном экземпляре, хотел забрать на доработку. А Пеночкина не было. Пеночкин как бы растворился в заоблачном пространстве.

Секретарь Пеночкина Анна Цветкова пожимала плечами. Она и сама не знала, где ее шеф. И с деньгами у нее стало туго. Она уже было собиралась закрыть дверь на замок и больше не выходить на работу. Но тут один автор, которому очень нужен был его роман под названием 'Мыльный пузырь', сунул Ани сотню, лишь бы она отыскала его рукопись в шкафу.

Аня долго рылась, но рукопись нашла. Автор с бородкой, торчащий кверху, как у Ильича, рассыпался в благодарности, вдобавок к ста рублям, и исчез за дверью. Еще один автор, но уже поэт, достал бумажник и вынул сто доларов...

- Девушка, я вас умоляю, достаньте мой труд, я пятнадцать лет трудился над своей поэмой. У меня ее берут в другом издательстве. Я сегодня до обеда должен ее сдать.

- Как называется ваша поэма?

- 'Ленинский тупик', - сказал автор.

- Это будет очень, очень трудно, но я постараюсь. Ради вас.

Аня долго рылась в многочисленных папках, сложенных на полках в огромном шкафу, и, к великой радости автора, извлекла поэму 'Ленинский тупик', и была награждена за старание кругленькой суммой − в размере ста долларов.

Это не Бог знает, какой гонорар, и все же на дороге не валяются, а может еще кто-то придет. И пришли. Появилась, как раз перед обедом старушка, сдавшая всего семь стихотворений уже шесть месяцев назад в надежде, что сейчас, может быть, ей вручат сборник со стихами, или скажут, куда идти получить его, этот сборник, плюс, причитающийся гонорар. Но, увы! Павла Александровича не было.

- Хоть скажите, где он? Я прошу вас, я ...подарю вам эту старинную брошь. Я извелась вся. Мои подруги уже давно издали свои стихи в других издательствах, а я, дура старая, сюда поперла. Ну, возьмите, девушка, она подойдет вам, уверяю вас. А если вам не нравится, матери подарите.

- Я не собираю антиквариат, пойдите, сдайте свою брошь в скупочный магазин на Арбате.

Поэтесса ушла, расстроенная. Но в коридоре уже толпился народ. Тут она узнала, что Цветкова натурой не берет, а берет только деньгами. Хочешь получить свою рукопись обратно-плати, и никаких гвоздей. Старушка пожала плечами, достала свой тощий кошелек и обнаружила в нем всего восемьдесят рублей.

- Это у меня все. Я все отдам, а проезд для пенсионеров бесплатный, домой доберусь. Как вы думаете, этих денег достаточно, или нет? - спрашивала она пожилого мужчину, сдавшего рукопись на историческую тему. Писатель пожал плечами, а потом сжалился над поэтессой и сказал:

- Становитесь за мной. Вместе войдем, я посмотрю в глаза этой молодой мадам, ишь вымогатель, с таких лет... О Боже, что с нами будет, к чему мы придем?

- Меня зовут Бэллой, - представилась старуха, - моя матушка, царствие ей небесное тоже грешила музой еще до революции, или, как теперь говорят до переворота, но тогда издать сборник своих стихов не было проблем. Ни один издатель, набив карманы, не избегал. А теперь что творится, уму непостижимо. Взятки берут в открытой форме. Алексей Петрович тоже, как мне кажется, набил полные карманы денег и сбежал. Как пить дать сбежал, вы не находите?

- Может, он улаживает какие-то там дела, - сказал романист.

- Сомневаюсь. Очень сомневаюсь. Уже месяц, как его нет, и никто не знает, где он. Такого не может быть, чтобы даже его секретарша не знала, где находится ее шеф, - сказала Бэлла.

Вскоре подошла их очередь. Но как только вышел посетитель, и им надо было заходить, Цветова вышла, захлопнув за собой дверь, и убежала на обед. Она обедала два часа, а потом и вовсе раздумала возвращаться на работу. Молодые писатели и поэты ждали два с половиной часа и только после этого стали расходиться, кто куда. Ни с чем.

 

 

 

Василий Федорович, то бишь я, был в полном неведении относительного ажиотажа, разыгравшегося вокруг исчезнувшего издателя Пеночкина и жил тайной, щекочущий сознание надеждой увидеть свой труд на прилавках магазинов. Я трудился над ним целых три года с того дня как взял в руки перо, а до этого месяцами просиживал в библиотеках, подбирая материал.

Верный марксизму, как и все мои сверстники того времени, я если не так рабски боготворил психически больного человека, который благодаря своей жестокости с азиатской примесью, захватил власть и уничтожил миллионы людей, но все же считал его мудрым, прозорливым и добрым - таким, как его рисовала продажная пресса. И только однажды, кажется в 1980, когда долгожданный коммунизм не состоялся, ко мне в кабинет зашел мастер цеха Анатолий Иванович и, глядя на огромный стенной шкаф от пола до потолка, заставленный марксистской литературой, в том числе и произведениями картавого, а это 55 томов темно-синего цвета, просто сказал:

- Вы, конечно, не знаете, какая это была сволочь, этот Ленин, а я знаю. У меня двоюродная сестра работает в центральной библиотеке, которая, конечно же, носит его поганое имя, и я там читал такое...волосы дыбом на голове. Ленин инициатор массовых расстрелов невинных граждан, автор концентрационных лагерей, немецкий шпион, получивший огромную сумму на государственный переворот в России. Он с лихвой отблагодарил кайзера Германии, подписав позорный Брестский мир.

- Тише вы... Анатолий Иванович, голубчик, нельзя так громко... и потом, откуда это вы взяли? Ленин это же гений, он..., - и я запнулся, будто мне кто перевязал горло. - И потом, нам без Ленина нельзя. Никак. Он для нас все. Вы представляете, что будет, если все начнут так рассуждать?

- На сегодняшний день так думают немногие, но уже думают. Начало есть. Это маленькая светящаяся точка освобождения от непроницаемого мрака, в который нас вверг тот же Ленин, - горячо произнес Анатолий Иванович.

- Да, недостатки у нас есть, но,- опять осекся Василий Федорович. - Без недостатков же нельзя.

- Наши недостатки на тысячелетия вперед, - сказал Анатолий Иванович.

- Знаете, что? Вы мне ничего не говорили, а я ничего не слышал. Как у вас с выполнением плана?

- Как всегда, на сто двадцать процентов. План, он как надувной шарик, его можно накачивать воздухом до тех пор, пока шар не лопнет.

Этот разговор я запомнил и с того времени стал, как бы просыпаться, приглядываться, задумываться. К своему удивлению, я обнаружен, что на заводе в любом коридоре, в любом цехе, на каждом этаже, в любом кабинете -портрет Ленина. В кабинете директора, над столом - огромный портрет вождя, в кабинетах замов -портрет вождя. Лаборантки тоже стали просить приобрести и для них ценную икону, дабы не чувствовать себя ущемленными. Это какой-то ужас, умопомрачение. Даже за сценой актового зала - огромный портрет молодого Ильича, к которому во время собраний, члены президиума сидели спиной. Я вызвал к себе художника и посоветовал закрасить настенную роспись под предлогом, что нельзя все же к святому человеку сидеть спиной.

Рабочие и служащие стали потихоньку роптать, накапливать обиду против своего директора. А когда пришла полная демократия, которую они встречали в штыки, собрались на митинг и прогнали своего директора. Начальники Василия Федоровича, спрятавшие партийные билеты на полки и сразу сделавшиеся демократами, горячо поддержали коллектив рабочих и служащих.

Так я остался без работы. Искра таланта вспыхнула ярким светом, и я взялся за перо. Перо спасло меня от инфаркта и преждевременной смерти. И книга получилась вроде ничего. Это привело к выводу, что, что ни делается - делается к лучшему.

Не дожидаясь опубликования своего романа, я уехал с семьей в деревню в Архангельскую область.

Но чтобы там, на что-то жить, пришлось сдавать однокомнатную халупу в Москве. Оплата за жилье была довольной приличной, а супруга умудрялась выращивать огурцы, помидоры, картошку, содержать живность и мы жили припеваючи, да еще оставалось больше половины той суммы, которую аккуратно платили жильцы.

Я имел возможность сидеть за печатной машинкой по 10−12 часов в сутки и переписать роман заново. Это уже была четвертая редакция романа.

Эту отредактированную часть жена повезла в Москву тому же Пеночкину и только там узнала, что Пеночкин растворился, как пена на воде. Рукопись книги секретарша Пеночкина Цветкова найти не могла. Цветкова стала настолько грамотной, что взятку не стала брать, если не была уверенна, что может извлечь рукопись, дабы не возвращать деньги обратно, тому, от кого она их взяла в качестве вознаграждения.

Вскоре и она сама исчезла. Работники ЖЭКа повесили новый замок на дверь, а когда к ним стали обращаться обманутые авторы, чьи произведения остались в шкафу, только плечами пожимали и говорили, что за неуплату аренды частное лицо, которое организовало фирму со смешным названием 'Мыльный пузырь' выехало в неизвестном направлении.

 

 

7

 

Сдача однокомнатной квартиры в Москве приносила значительный доход, но выталкивала меня и мою семью из города, как гастербайтеров, у которых подошел к концу срок пребывания.

Супруга долго морщилась, но согласилась уехать далеко на запад, в так называемую Малую Швейцарию, а на деле, в горную местность Закарпатской области, где у меня был хорошо построенный домик из хвойного бруса, покрытый жестью из нержавейки.

Пройдет время, и этот домик превратится в сказочный домик, с подогревом воды и глубоким колодцем, выложенным круглым речным булыжником, в котором вода была одинаково холодная, что зимой что летом.

Стали сажать картошку, огурцы, помидоры, выращивать баклажаны, кабачки, тыквы и собирать урожай по осени. Это были сливы, груши, грецкие орехи, виноград и мед.

Разводили птицу, откармливали свиней и содержали корову. Словом вышло так, что деньги оказались не нужны, как обещали при коммунизме.

А квартира в Москве ежемесячно давала солидный, с точки зрения бедноты, доход.

Обладая значительной суммой, скопившийся за год, я отправился в Закарпатское издательство с текстом романа 'Красная чума'. Три месяца спустя книга вышла в количестве 500 экземпляров и обошлась мне приблизительно в 10 тысяч долларов.

Все это богатство я привез домой, в горы и не знал, что с ним делать. В родном селе на почте я разместил несколько экземпляров и в Апше, соседнем селе тоже. Если в родном селе книги раскупили, то в Апше никто не купил ни один экземпляр.

Я с горечью понял: в Апше если и читают, то только библию и то несколько строчек в полгода. А что касается художественной литературы, люди не имеют даже понятия, что это такое. В Апше нет ни одного человека, который бы хоть раз в жизни взял в руки светскую книгу. Все село поделено на религиозные секты: субботники, свидетелей иеговы и еще бог знает, кого. Христианская православная церковь почти опустела, батюшка Володя рвал и метал, но ничего сделать не мог. А вот соседнее село, мое село, где я родился, не было разобщено: в единственном, недавно отстроенном храме, всегда заполненном верующими, воскресные службы пр