Варга Василий Васильевич: другие произведения.

Прощай солнце-2

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
   Часть вторая
  
  1
  
   она тебе говорила?
  - Много кое-чего. Много знать будешь - быстро состаришься.
  - Людмила Савельевна, - впервые сухо и официально произнес Борис, - я предлагаю все вопросы отложить до завтра. Ты отдохнешь за ночь, а утром, на свежую голову, поговорим обо всем, что каждого из нас волнует.
  Люда умолкла, затем ушла в ванную, а Борис на кухню, потягивал там водку и чувствовал, что с каждой рюмкой ему становится легче. Людмила в это время созванивалась с матерью, но о чем они говорили, что обсуждали, не слышал.
  В знак протеста Люда впервые не легла в спальне на семейную кровать, рядом с мужем, а устроилась в другой комнате на диване, положив подушку под голову и накрывшись пледом.
  Она протестовала против того злополучного черного волоса, который нашла чисто случайно под подушкой и никак не могла смириться с тем, что в кровати, где они скрепляли свою любовь еще до брака, мог находиться еще кто-то другой, вернее, другая. И это происходило в то время, когда она за тысячи километров думала о нем, верила в его порядочность и одновременно вела неравную борьбу со своим проклятым и возможно неизлечимым недугом. Вот, что значит оставлять мужика одного! И это еще не все. Если бы она была здоровой и крепкой, она так же поносила бы его за неверность, глядела бы злыми глазами в его виноватые глаза и вдруг, не подчиняясь разуму, бросилась бы на него как голодная волчица. И в кровати, сгорая от страсти, простила бы ему случайную измену, его неосознанный порыв, необдуманный шаг, который может допустить всякий мужчина при определенных обстоятельствах. А теперь что?
  Но Люда не чувствовала позыва плоти, этой хрупкой, но чрезвычайно важной нити, способной заштопать сердечную рану, возникшую только благодаря бездоказательным подозрениям. Она злилась на него и на себя тоже. Однако человек ни к кому не бывает так близок, как к самому себе. Самому глупому и дурному человеку кажется, что он пуп земли и только единицы способны видеть свои недостатки и критически относиться к своей внешности, и своим достоинствам. Люда не принадлежала к такой категории женщин, и все ее величие заключалось в красоте, которая стала убывать не только с возрастом, но, главным образом, в связи с болезнью.
  " Я совершила трагическую ошибку, выйдя за него замуж. Что мне его богатства, к чему мне эти хоромы, если здесь нет тепла и уюта? Среди этих пуховых подушек и матрасов на подогретой воде, среди зеркал в золоченых рамах − леденящее душу равнодушие и изощренное предательство. В то время, когда меня кололи шприцами и кормили целыми пригоршнями таблеток, он тут развлекался с черноволосыми цыганками и ни разу мне не позвонил. А я, дура, все время верила, что он любит меня. Да он меня никогда, никогда не любил. Ему только казалось, что он любит, хотя любить он не способен: у него нет сердца и широты души. Хоть не лгал бы мне на счет какого-то кавказца. Я должна уехать отсюда, во что бы то ни стало. Пусть он сгорит в собственной похоти с проститутками, да с цыганками. Недаром он, во время нашего медового месяца, водил меня в сауну, где блуд и похоть чернели на лбу у каждого, кто переступал порог этого вертепа".
  Она расстроилась так, что заревела, громко, на всю квартиру и, запустив пальцы во все еще роскошные волосы, рвала их, царапая кожу на голове.
  - Дорогая, что с тобой? - воскликнул муж, выбегая из кухни и слегка нетвердо стоя на ногах от чрезмерной дозы спиртного.
  Люда стихла, но не повернулась и ничего не ответила.
  - Ты кричала ...во сне, или мне показалось? И почему ты легла здесь? Кажется, ты перепутала кровать. Поднимайся и ложись, я тут просмотрю несколько видеоклипов и приду, прижмусь и согрею тебя.
  - сокращено ь идем со мной. Там любовников - пруд пруди. У них то, что нам, бабам, нужно покрыто короткой щетиной. Ты только раз будешь поганиться, а потом не сможешь: они тебе все вывернут. Идем!
  - Я никуда не пойду! - закричала Ася и проснулась. Она была вся в поту. Придя в себя, потянула за веревочку, зажгла ночник над головой. Все было так, как всегда - тепло и уютно, но сон потряс ее. Ася быстро поднялась, надела халатик на голое тело и стала рыться в книжном шкафу в поисках сонника. Да сонник куда-то подевался, и Ася со страхом, что ей приснится еще такой же тяжелый сон, закрылась одеялом с головой. Но снов она уже не видела.
  Ася проснулась около десяти часов утра и почувствовала, что ее слегка подташнивает. Она знала причину такого состояния и даже радовалась: это было подтверждение того, что она носит под грудью нечто дорогое и бесконечно близкое. А сон? Сон есть сон. Никто в точности не знает, что это такое. Толкователи снов убеждены, что сон что-то значит, они пишут книги о сновидениях и получают за это деньги. Могут, конечно, быть и совпадения, но это случается не со всеми и раз в столетие.
  Эти мысли успокоили Асю. Она приняла душ, оглядывала свой живот, он был еще незаметен. "Когда я буду некрасивая, с большим животом, ни за что не покажусь Борису", решила она, уже садясь к столу на кухне. Как и всякая женщина в этом положении она ела много и с большим аппетитом. Добротная калорийная пища делала ее крепкой, жизнерадостной, позволяющий разделять утверждение древних: в здоровом теле - здоровый дух, но это была не единственная радость. Ася, когда ложилась в кровать и даже сейчас во время завтрака, знала, что у нее под матрасом, в изголовье, есть целлофановый пакет, перевязанный шнурком от старых сапог крест на крест. Это не просто пакет с письмами от молодых людей, служащих в армии. В этом пакете волшебные зеленые бумажки, их так много, они так весомы и так много могут удовлетворить человеческих желаний, что вообразить трудно. Это королевский дар Бориса, уже во второй раз, и теперь я могу посещать самые дорогие магазины, парикмахерские и даже пойти в ресторан Прага, в один из самых изысканных и дорогих ресторанов Москвы.
  И сейчас Ася достала этот пакет, долго развязывала шнурок, достала пачку, завернутую в белоснежную тряпку из старой простыни, а там уж и светились эти бумажки. Она принялась, в который раз пересчитывать их и насчитала сто двадцать, что значило двенадцать тысяч: десять дал Борис, а две оставались с прошлого раза.
  Ася отсчитала десять бумажек и направилась в магазин женской одежды. Тут она купила модное платье по фигуре, итальянские туфли, а потом направилась в парикмахерскую. Мимо воли она делала все, чтобы быть неотразимой. А когда эта стихийная цель была достигнута и она еще перед тем, как покинуть парикмахерскую, посмотрела на себя в зеркало и пришла в восторг от собственного отражения. "Да он упадет, когда меня увидит. Я уведу его от его собственных мучений, он перестанет думать, что хорошо и что дурно, мой Борька станет в положение грешника, которому уж все равно: одним грехом меньше, другим больше, если этот грех сладкий и почти неповторимый. А потом, потом я его отпущу на свободу, к его больной жене, где ему надлежит исполнять свой долг до конца. Я не хочу, чтоб он ее бросал больную, не такая уж я эгоистка".
  Она со свертком, в котором находилось платье и туфли, помчалась домой, переоделась во все новенькое и вновь предстала перед большим зеркалом.
  " От пяти до шести вечера я у него, он все еще на работе. Привет Борис Петрович, возлюбленный мой, не свободный мой соколик. Глаза мои смотрят на других мужчин и в каждом, самом красивом и достойном, видят твой облик. Ты приворожил меня, разделил пополам, взял мою половину, а свою мне не оставил. Какой же ты рыцарь, где твоя готовность быть рядом со мной, когда мне грозит опасность, и когда я чувствую себя сильной и необыкновенно нежной и могу увести тебя в царство неги и неизведанных ощущений?"
  Ровно в пять часов вечера Ася была на Нахимовском проспекте, и, чувствуя сильное биение сердца, поднималась на второй этаж. Здесь ли он? может, стоило позвонить, прежде, чем приезжать?
  На двери, оббитой кожей малинового цвета, уже знакомая табличка: "Фирма Эдельвейс". Дверь оказалась не запертой на ключ и Ася вошла в приемную.
  - Здравствуйте! скажите, Борис Петрович у себя?
  Секретарь Женя измерила ее нарочито вежливым взглядом и охотно ответила:
  - Будет через две недели.
  - А вы не знаете..., - упавшим голосом спросила Ася, но не докончила фразу, потому что в этом не было никакого смысла.
  - Он уехал за границу.
  - За границу? в какую же страну?
  - На Украину, а может в Болгарию, не сказал, куда.
  - Благодарю вас.
  - Если он позвонит, сказать, что вы были? и собственно, кто был?
  - Нет, нет, не стоит, спасибо. - Ася уже повернулась к двери и сделала первый шаг, но вдруг остановилась. - Я могла бы позвонить от вас?
  - Пожалуйста, нет проблем.
  Ася быстро набрала номер Сони, своей новой знакомой, чьи судьбы оказались похожи как две капли воды. Только Соня развелась со своим мужем гораздо позже и более восторженно относилась к полученной свободе, чем Ася.
  Соня оказалась дома, и договориться о встречи не составляло труда. Уже через сорок минут Ася стояла на входе в метро "Таганская". Таганская площадь и станция метро кольцевая это гигантский улей, откуда непрерывным потоком выходят люди, и как будто такое же количество заходит в течение всего дня, а что касается часов пик, то здесь просто плывет сплошная толпа. И если ты в эту толпу попал, и вдруг стали подкашиваться ноги, тебя просто понесут дальше, надо только поджать ноги и не потерять дыхание.
  Ася стояла и глядела в одну точку, зная, что Соня подойдет сама.
  - Простите, - вдруг сказал молодой человек, глядя ей в глаза. - Вы случайно, не меня ждете? Представьте, познакомился с девушкой по телефону и по телефону же договорился о встрече здесь на этом месте, где вы стоите.
  - Вы ошиблись.
  - Допустим, чего не бывает, но, мне кажется, вы меня ждете.
  - Хорошо. Завтра в это же время я буду вас ждать у этой колонны. А сегодня я жду другого. Он крутой, из новых русских.
  - Бандит?
  - Кажись. Так что уж извините и проходите, а то у меня очень ревнивый кавалер, мастер по боксу.
  - Тогда до завтра, - сказал молодой человек, и тут же испарился.
  - О, я вижу, ты уже познакомилась, поздравляю, - сказала Соня, целуя Асю в щеку.
  - Так, пристал какой-то чудак, любитель знакомств.
  - Ты так сексуально выглядишь! Если бы мы махнули на Тверскую, нас бы окружила целая толпа. Но ты не пойдешь, у тебя бизнесмен. Я знаю. Как у вас дела? Часто видитесь?
  - Месяц тому назад виделись, а потом его как ветром сдуло. Сегодня я уже не выдержала, ездила к нему на работу, думала: застану его врасплох и уведу на всю ночь. Да не тут-то было. Усвистел. Я от обиды решила пойти в ресторан, напьюсь и что-нибудь сотворю. Пойдем, а? Я плачу: деньги у меня есть.
  - Я уже договорилась о встрече. Если хочешь, поедем со мной, там собирается хорошая компашка. Если кто понравится тебе - сможешь тут же затащить его в постель.
  - Какие-нибудь олухи, фи! - брезгливо произнесла Ася.
  - Инженеры. Хорошие ребята. Поедем, пообщаемся.
  - Возьмем такси?
  - Поедем на метро, хоть, правда, это в другом конце города. К восьми будем на месте, - сказала Соня.
  
  Компания под названием "Равенство полов" находилась недалеко от метро "Речной вокзал", одна остановка автобусом, либо десять минут пешком. Аси показалось, что в районе Речного вокзала совсем другой воздух, и она предложила подруге пройтись пешком.
  В клуб "Блаженство" они прибыли в половине девятого вечера и были встречены аплодисментами.
  - Нам как раз не хватает двух телок, - сказал бритоголовый Клим. - У, какая упитанная, ну мы сегодня дадим жару. Как тебя зовут, а?
  - Убери свою рожу, - потребовала Ася, снимая пальто и вешая его на гвоздь в прихожей.
  - Что это за разговоры? ты для чего пришла сюда, любоваться, как мы трахаемся?
  - Она новенькая, - сказала Соня, - ты учти это, Клим. Если она захочет вступить в клуб "Блаженство", то следующий раз она будет выполнять любые капризы твои, или любого другого, кто является членом нашего клуба.
  - Ну, если новенькая, так и быть, сделаем ей снисхождение. Пусть она постоит, посмотрит, как это делается и когда придет в экстаз, сама может присоединиться. Сонька, давай обнажайся. Эй, ребята, можете заходить. Вошли пять мужчин из другой комнаты. Они были абсолютно голые. Ася с удовольствием рассматривала то, что болталось ниже пояса. Следом за ними вошли три девушки в костюме Евы и стали накрывать на стол. Они делали это неторопливо, уверено, без смущения на лице. Соня тоже разделась и присоединилась к ним. Ася села поодаль, красная как рак. Чувство неловкости, которое она испытывала при виде обнаженных тел заглушало где-то притаившееся сексуальное желание. Если бы она увидела одного обнаженного мужчину, она вела бы себя непредсказуемо и вполне возможно, что естественное желание затуманило бы рассудок. А здесь, где все так естественно, где люди давно потеряли стыд, ее внимание привлекли прыщи на теле двух парней, от которых, как ей показалось, несло, чем-то прелым, горьковатым, отталкивающем.
  Да и Соня ей не понравилась: слишком оттопыренная пятая точка и животик небольшим бугорком, как на пятом месяце беременности. Три девушки обладали отличными фигурами. Завершив работу официанток, они живо расселись между парнями, и каждая из них сразу ухватилась за болтающуюся между ногами сосиску. Парни никак на это не реагировали: они наливали стаканы, опрокидывали их, яростно набрасывались на закуску и только после наклонялись, чтоб поцеловать грудь партнерши.
  Потом парни встали из-за стола, построились в одну шеренгу, их затвердевшие стволы торчали кверху, а девушки, ползая на коленях, щекотали плоть язычками.
  Что было дальше, Ася не видела. Улучив момент, когда все были заняты друг другом, она вышла в прихожую, незаметно оделась и очутилась на лестничной площадке. Никто ее не звал, никто не выходил следом, и она спокойно спустилась на первый этаж, направилась к метро.
  Ей показалось странным, что даже Соня не заметила ее исчезновения. Видимо она была так занята, так вошла в раж, что кроме мужских членов ничего больше не замечала. Как поняла Ася, пятерых ребят вполне могли обслужить и три девушки. Как раз, когда Соня приготовилась, чтоб удовлетворить двоих одновременно, Ася что называется, смылась.
  " Можно ли отделить секс от любви? - спрашивала себя Ася дорогой. - Секс без любви просто случка, как у животных. Невозможно получить той радости в коллективном сексе, которая бывает с любящим и любимым человеком. И потом должна же быть какая-то тайна в этом вопросе? Нет, нет, я для этого еще не готова. Мне подавай одного, любимого, после которого еще хочется, но его же, того самого, кто разбередил твою страсть. А от коллективной любви я отказываюсь, вернее, не от любви, а от коллективной случки. Эх, Борька, если б ты только знал".
  18
  
  Люда вернулась в Донецк, свой родной город, в котором она родилась и выросла. Но вместо ожидаемой радости от встречи с родными местами, она испытывала одни разочарования. Стоило отъехать от центра города, как взору представляли жалкие лачуги в виде одно и двух этажных барак из серого силикатного кирпича с небольшими квадратными окнами, покрытыми толстым слоем пыли, за которыми едва проглядывали однообразные выгоревшие занавески.
   В Донецке, как нигде тосковали по былым временам, а что касается вождя несостоявшийся мировой революции, то к нему было такое же ласковое, почти сексуально рабское, восторженное отношение, как и до падения самого страшного коммунистического режима. Именно здесь, в этом городе, ее родном городе, как шиши, торчали памятники кровавому вождю с бородкой почти на каждом перекрестке, а в центре, перед зданием областной администрации, возвышалось огромное чучело с протянутой рукой. И облик обсиженный птицами и в протянутой руке, как бы читалось страшное, неумолимое решение беспощадного вождя: я вас всех отправлю туда, откуда нет возврата.
  Никто из шахтеров не знал и не мог знать, что до 17 года, то есть до большевистского переворота, килограмм хлеба стоил две копейки, а килограмм мяса двенадцать копеек. Рабочий получал в месяц от восьмидесяти до ста рублей. А что касается инженера, врача, учителя, то их месячный заработок доходил до двухсот рублей в месяц. И этих всех благ лишил их тот, чьи памятники продолжали засорять город. Но это уже были духовные рабы, и в рабство их ввел их великий вождь. Это были не люди, а манекены. Люда думала это с горечью, но поделать уж было ничего нельзя. Рабы могут уйти через лет пятьдесят, а то больше.
  Ничего как будто не изменилось с тех пор, как она уехала на учебу в Днепропетровск, а затем, после окончания горного института в Москву, где она вышла замуж за Бориса Громова, некогда скромного, стеснительного молодого человека, страстно увлекавшегося поэзией и окончательно потерявшего голову, когда они встретились. Это было совсем недавно, каких-то пятнадцать лет назад.
  Те же номера и трамваев, так же пыхтя и выпуская клубы дыма, движутся переполненные автобусы, доставляя вечно куда-то опаздывающих пассажиров. Те же, многочисленные памятники и бюсты одному человеку с бородкой, задранной кверху и глазами, устремленными в небо поверх голов своих почитателей, пребывающих в нищете и молящихся на него как на икону.
  Так же много винно-водочных магазинов, где давно нет очередей, потому что в спаивании нации давно наступил коммунизм, а вот у булочных и мясных магазинов еще больше, еще длиннее очереди, чем были пятнадцать лет тому. Все то же, только вывески поменялись: Донецк стал украинским городом, и теперь русские, которые раньше не слышали украинского языка, с удивлением разглядывают букву "I". Но для Люды это ничего не значит: она умеет не только читать, но и общаться на певучем украинском языке, да и корни у нее украинские.
   Ее отец, Савелий Андреевич, рано вышел на пенсию, как и положено шахтеру, но то, что он сейчас получал, хватало на два-три посещения продовольственного магазина. Сама-то пенсия была неплохая в денежном исчислении, если не учитывать сорока, а то и пятидесятикратную инфляцию, иначе говоря, обесценивании украинской валюты под именем "купоны". Но теперь, благодаря удачному замужеству Люды, скромная пенсия отца могла использоваться для покупки спичек и соли.
  Савелий Андреевич с интересом поглядывал на магазины, прикидывая, какой посетить, где найти что-то подороже в дополнение к тем деликатесам, которые они привезли с собой в специальном саквояже. Он всегда очень дорожил зятем и был против отъезда дочери из Москвы, справедливо считая, что в столице огромного государства не только хорошие врачи, о которых в Донецке даже не слышали. К тому же, Донецк - в другом государстве, которое больше кричит о независимости, чем заботится о здоровье своей нации.
   Вот уж и проспект имени вождя Кровавого, 48, где старый, весь исцарапанный "Москвич" притормозил, и Люда вышла первой. Отец с матерью выгружали вещи, рассчитывались с водителем и заглядывали вглубь двора в поисках тележки, на которых дворники возят бачки с мусором, дабы погрузить чемоданы и подвезти к подъеду, а она смотрела на здание в двенадцать этажей и вспоминала прошлое. Именно здесь, на восьмом этаже жил одноклассник Толя, который поцеловал ее впервые в жизни. Где сейчас этот Толик? жив ли он? "Я помню квартиру, и если буду чувствовать себя хотя бы на тройку, зайду. А, может, увидимся. Он был по уши влюблен в меня. А теперь...я так изменилась. Вот и покажусь ему во всей своей "красе".
  Люда с волнением поднималась на четвертый этаж пятиэтажного дома, в котором не было лифта. Отец нашел таки знакомого дворника, который не только подвез вещи на тележке, но и помог доставить на четвертый этаж. Мать торжественно открыла черную сумочку, извлекла из нее ключи, завернутые в тряпочку, отделила самый массивный ключ от других и сунула в замочную скважину. С некоторым усилием она дважды повернула им влево и носком сапога толкнула в дверное полотно, сколько было сил. Дверь враждебно заскрипела, но подалась, ныряя вглубь прихожей.
  - Входи, дочка, первая. Ты здеся не была уже...даже не упомню, сколько лет, - сказала Варвара Августовна, хватаясь за массивный чемодан.
  В ноздри Люды ударил знакомый сыровато-кислый запах, а под ее шикарною обувью оказался все тот же серый, в некоторых местах порванный линолеум.
  В углу торчала все та же вешалка, но уже на трех ножках и была крайне неустойчивой. Люда повесила пальто, и оно тут же оказалось на полу вместе с вешалкой.
  - Пальто в шкап, в шкап, доченька. Папочка починит, надеюсь, эту проклятую вешалку, а ежели нет, то мы купим новую, не так ли золотце мое?
  - Непременно, - согласилась Люда, с тоской глядя на паутину в углах, присыпанную пылью.
  Варвара Августовна втащила саквояж в прихожую, вернулась на площадку помочь мужу, а потом схватила пальто дочери и отнесла в спальню, где стоял старый массивный шкаф тоже закрытый на ключ.
  - Обувку не сымай, доченька, пока не наведем порядок, не протопим газовой плитой, а как протопим, уйдет не только сырость, но и холод, от которого и я страдаю: у мене радикулит проклятый.
   Люда в это время совершала обход сравнительно небольшой двухкомнатной квартиры, и всякий раз убеждалась, насколько все неприспособленно для нормальной жизни, которая так коротка и мучительна.
  В маленькой комнате в восемь квадратных метров, называемой спальней, те же старые, скрипучие два дивана, между которыми узкий проход, когда они в разобранном виде. На стене ее фотография еще с десятого класса, изрядно, во многих местах помеченная мухами, а на люстре с полотняным абажуром - тянутся нити паутины во все стороны, ко всем четырем стенам.
  В толчке совмещенного санузла вода льется непрерывно, так же, как и пятнадцать лет назад.
  Мать, заметив смущение и растерянность дочери, тут же бросилась вытирать пыль со стульев, зажгла газовую плиту, дабы ликвидировать сырость, скопившуюся за шесть месяцев их отсутствия.
  - Чичас, доченька будет уют не хуже чем в Москве, потерпи немного, золотце мое ненаглядное. А ты, Савко Андреич, ноги в руки и бегом в магазин, самый, что ни на есть лучший в городе. Напихай все в мешок, деньжат нам хватит, слава Богу. А я картошки почищу, если она не испортилась за это время.
  Варвара Августовна ринулась на кухню, где у нее стояло металлическое ведро не только для мусора, но и для картошки. Да картошка сгнила вся, а жалкие остатки покрылись плесенью.
  - Мама, я никогда раньше не задумывалась над тем, в какой нищете мы жили при советской власти. И все это: малогабаритная квартира со скрипучей мебелью и совмещенным санузлом - жилье бывшего начальника шахты. Я просто в шоке, я словно проснулась, мама.
  - Все будет хорошо, доченька. Сделаем ремонт, поменяем мебель и сантехнику, тебе отдадим большую комнату, а мы будем ютиться в маленькой, а летом пропадать на даче. Главное, чтоб ты поправилась, а там и в Москву поедем. Нельзя оставлять молодого мужа надолго одного.
  - Видать не суждено мне быть женой богатого мужа. Если я здесь привыкну..., я не вернусь туда больше. Там роскошь, но это не для меня, мама. За роскошь надо платить. Борису нужна другая жена, у которой бы глаза светились восторгом и радостью и которая бы всю ночь вытягивала из него соки, баюкая на своей обнаженной груди...А я, я для этого не гожусь: я чувствую себя семидесятилетней старухой, мне ничего не нужно, мама.
  Эти слова обухом ударили по голове матери, и она, собрав все силы, чтоб не упасть в обморок, прижала голову дочери к своей уже старческой груди и, бормоча какие-то бессвязные слова, а потом, как бы проснувшись и, глядя Люде в ее потухшие глаза, заговорила совершенно бессвязно:
  - Что ты, что ты, доченька? Бог с тобой! Как получится, так получится, ты только отцу не говори ничего. Он разволнуется, и сам еще заболеет, чего доброго. Нам с тобой надо думать только о том, как подлечиться, и вообще, как избавиться от этой проклятой болезни. Завтра я пойду в гомеопатическую аптеку и наберу тебе разных трав.
  - Мне надо принять душ после дороги, - сказала Люда, - есть ли горячая вода? А папе я не скажу ничего, ты не волнуйся, мама. И пить хочу, найди что-нибудь, мама.
  - Должно быть, есть горячая вода. А чего попить, чичас проверю. А папе не говори, хорошо, доченька?
  Мать с тряпкой в руках кинулась в ванную и с радостью сообщила, что вода есть и это очень хорошо, поскольку в последние месяцы бывали и перебои с подачей горячей воды.
  У Люды был настенный градусник, она тут же его прикрепила скотчем на внутреннюю стену кухни. Градусник дошел до отметки шестнадцать и застыл на месте. Это было маловато, и поэтому Люда собрала теплые вещи, отнесла их в ванную, чтобы после душа согреться.
  Пока Люда намывалась в ванной, вернулся отец с полными сумками. Мать быстро заполнила холодильник, и только потом они вдвоем принялись распаковывать саквояж, привезенный из Москвы, в котором хранились деликатесы.
  Вскоре все втрое сели за стол.
   - Кушай, доченька, у нас, слава Богу, все есть. Может, коньячку для аппетита? - спросил отец с радостной улыбкой на лице.
  - Мне нельзя, хоть и хочется. Иногда у меня созревает решение выпить бутылку целиком, так, чтоб не чувствовать, где я, кто я, но..., что будет со мной потом.
   Савелий Андреевич уже опрокинул двухсотграммовый стакан с водкой и закусывал салом с чесноком.
  - Раз нельзя, значит так и надо поступать, соблазну не следует поддаваться, доченька. Это проклятая болесть. Твой дедушка тоже страдал диабетом и умер в возрасте сорока пяти лет. Со мной тоже может такое случиться. Этот диабет наступает и в зрелом возрасте. Ну, чтоб не последняя, - произнес он и опрокинул еще такой же стакан.
  - И бабушка страдала этой проклятой болезнью, а мы с тобой нет. Только на дочку эта беда напала.
  Люда налегала на минеральную воду, а из закусок, что были на столе, выбрала самое безобидное: отварную осетрину слабого посола, да бутерброд с черной икрой и половиной отварного яйца без желтка.
  Почувствовав, что ее тянет ко сну, Люда отправилась в большую комнату, где на диване уже белели свежие простыни, а шерстяное одеяло было вправлено в такой же белый отменной чистоты пододеяльник. Не снимая халата, она прилегла, и тут же заснула.
  Их пятиэтажка находилась в конце улицы, и поэтому шум трамваев и автобусов слабо доходил до окон. Проспав около двух часов, она проснулась и побежала в ванную. Это бегание и днем и ночью, чтобы избавиться от лишней жидкости было для нее наиболее мучительным в числе других страданий, которые приносит эта страшная болезнь. Человек привыкает ко всему, даже к болячкам, протекающим довольно часто вяло и долго, но привыкнуть к тому, что ты раз пять или шесть за ночь вынужден просыпаться и бежать в нужник, невозможно. По этой же причине Люда стала избегать совместных поездок с Борисом загород, бывать в гостях и даже ложиться с ним в одну кровать. Еще в Москве, когда у нее появилась спасительная версия: уехать с родителями на юг, она стала подумывать о том, что ей надо устроиться совершенно одной и в одиночестве тянуть тяжелую лямку жизни. А Борис..., он имеет право на другую жизнь.
  В квартире никого не было. Куда разошлись родители, она не знала. Спать уже не хотелось. На полках книжного шкафа она нашла фото альбом, собранный ею же в годы молодости, когда она была школьницей. Она разглядывала и не узнавала себя. Цветущая, голубоглазая с распущенными волосами и живым взглядом, который как бы говорил: я так хочу счастья, я буду счастлива, иначе и быть не может.
  - Если бы я знала, если бы только я знала, что со мной произойдет...через каких-то восемь лет! надо было гулять налево и направо, брать от жизни все, что только возможно, а я все ждала... принца на белом коне и дождалась. Этот принц мой...и уже не мой. Мой долг добровольно отказаться от него.
  Вечерело. Окна стали погружаться во мглу. Люда зажгла электрический свет. Он слепил ей глаза. Люда достала книгу, развернула ее пополам, но строчек не могла различать: она плохо стала видеть: болезнь отняла у нее печень, почки, нормальное артериальное давление, ритмичное сердцебиение, приемлемый обмен веществ, а теперь еще и зрение.
  Люда родилась и выросла в атеистической семье, но Бог у нее был. И этим Богом был ничтожный человек с бородкой, с которым она была в ладу: она его любила, как отца, но чаще произносила его имя, чем имя отца. И была счастлива: здоровая, крепкая, красивая, пользующаяся всеобщим вниманием. И все эти блага дал ей ее бог с бородкой, приподнятой кверху.
  И только, когда она стала учиться в институте, где профессора в очках страстно доказывали, что никакого Бога нет, что все это выдумка наших врагов, что только империалисты живут с верой в Бога и не почитают марксистских вождей, - только тогда она задумалась. А почему собственно доказывать то, чего, в самом деле, нет? Значит, что-то здесь не так. И она посетила единственный в городе церковный приход и очутилась совершенно в другом мире. В этом мире проповедовалось добро и смирение, а также любовь ко всем, ко всему. Любите врагов своих, яко сами себя.
  - О, если бы все поверили в это, - сказала она себе, - никто не козырял бы смертоносным ядерным оружием, способным уничтожить все живое на земле!
  Гораздо позже, когда она была в Испании, а затем и в Италии, она увидела людей с другой психологией, людей свободных от всяких надуманных, безжизненных догм, людей с верой в единого Бога. Она окончательно убедилась в том, что раньше жила в нереальном, призрачном мире, мире лжи и ненависти к себе подобным.
  Люда сама отреклась от мифа своей молодости и стала христианкой, как все, хотя ее вера в истинного Бога оставалась поверхностной. Она не понимала и не принимала жизни монахов и монахинь, не соглашалась с тем, что грешно испытывать радость от близости с возлюбленным и быть матерью, - ведь сам Бог сотворил человека, вложив в него целую гамму чувств, дающих возможность не только поклоняться, но и самому радоваться.
  И теперь, полулежа на кровати, за спиной у нее были две огромные подушки, она напряженно думала, что же она совершила такое в своей молодости, что могло возмутить Бога, коль он ее так жестоко наказал. Если она поклонялась сатане с бородкой, то разве она в этом виновата? Она ведь была маленькой, и эту псевдо любовь прививали ей с молоком матери.
  "Все мне Бог дал: красоту, ум, некоторую способность трезво мыслить и даже играть на пианино и преподнес мне некий золотой талисман на блюдечке с голубой каемочкой...в виде замужества за богатого и любимого человека. И тут же у меня все отняли. Почему, ну почему? Ответь мне, Господи, научи меня жить в новых условиях, помоги мне до конца нести тяжкий крест короткой моей жизни".
  Слезы градом посыпались у нее из глаз. Тут она вспомнила, что у нее в небольшом чемодане на дне есть изображение Христа в терновом венке. Она пошла и достала это изображение, прижала его к груди, и ей стало легче. Никто из живущих на земле, не может сказать в точности, почему, в трудную, самую страшную минуту в жизни человека, обращение к высшем невидимым силам, может облегчить его страдания и даже вселить существенную надежду на улучшение.
  19
  
  Люда по совету матери перестала принимать обычные медикаментозные препараты, дабы уменьшить разрушение печени и других внутренних органов и перешла на гомеопатические лекарства.
   В ее спальне было так много пачек с различными травами, что она, надевая очки, все дни занималась изучением аннотаций. Теперь она пила отвар стручков фасоли, настойку крапивы, корней одуванчика и даже очень горькую настойку из листьев грецкого ореха.
   Вместо минеральной воды Люда пила свежий сок из красной столовой свеклы четыре раза в день. Соблюдая строгую диету и придерживаясь рекомендаций по приему отвара из различных трав, Люда почувствовала, что если нет заметного улучшения, то нет и ухудшения. Она теперь проще и раньше засыпала и позже вставала, а туалетную комнату посещала всего три раза вместо шести, а то и семи раз за ночь. Об этом она пока не говорила матери, боясь сглазить, как говорится. Но то, что в ее потухших глазах все же появился едва заметный огонек, мать заметила одной из первых и, что называется, удвоила свой энтузиазм.
  Варвара Августовна тут же приступила к самому сложному, комбинированному способу приготовления лекарства. Она долго собирала это в аптеке, заказывала недостающий компонент, терпеливо выжидала и была несказанно рада, когда все это добро очутилось у нее в заботливых материнских руках. Это был лист черники, фасоль стручковая, семена льна, солома овсяная и еще какая-то трава, она никак не могла вспомнить ее название. Она смешала в определенной пропорции, долго варила и так же долго остужала, настаивала, а потом сказала:
  - Примай дочка, четыре-шесть раз на день. Я уверенна: улучшение скажется незамедлительно. Мы должны победить эту поганую болесть. Помни, дочка, в твоих жилах течет украинская кровь, а украинцы, иначе, хохлы, упрямый народ: если за что взялся, так доведет до конца, хоть умри. Так и мы с тобой: добьем эту гадину - имперьялистическую болесть.
  После двухнедельного приема этой настойки по шесть раз в течение дня, у Люды появился слабый, едва заметный румянец на щеках и иногда улыбка на лице.
  Мать торжествовала, а отец на радостях, принял лишнюю дозу спиртного, сбрил по этому случаю усы и долго целовал дочь в обе щеки, немного порозовевшие, нещадно слюнявил их, а потом торжественно объявил:
  - Надо пригласить зятя, пущай нас в Москву забирает, чего нам здесь в этой глуши делать? В России еще кое-какой порядок устанавливает новый президент, а на Украине страшный бардак, и этому нет и не будет конца. Как ты, дочка, не озражаешь?
  - Перестань приставать к девочке, - тут же вмешалась Варвара Августовна. - Вот скоро дитя поправится, тады и сами поедем. А муженек и сам мог бы пожаловать, только вспомнил бы свои обязанности. Все вы, мужики, такие. Жена для вас хороша, пока здорова. Стоит ей прихворнуть малость, так уже зенки баньки в другую сторону смотрят.
  - Так я его вызову, в чем дело? Это проще простого. Пойду сейчас, дам телеграмму. Получит - танцевать будет на радостях. Он, конечно и сам страдает. По себе знаю. Бывало-ча ты по морям, да океанам отправлялась на отдых, оставляя меня трудиться в шахте, да пыль глотать, будь она неладна, а когда возвращалась, сердце наполнялось радостью о такой степени, что боялся а друг возьмет да лопнет.
  Какая-то радостная дрожь опоясала нижнюю часть живота Люды, а сердце, только что стучавшее в спокойном ритме, забилось в груди как маленькая птичка, выпавшая из гнезда. Но измученная земными страданиями Люда, тут же взяла себя в руки и гордо вскинула голову.
  - Никуда не ходи, папа, я это сделаю сама, как только почувствую себя лучше. Знай: сломанная ветка тяжело приживается. Достаточно прикоснуться к ней, и она уж начинает засыхать окончательно.
  - Доченька права, она рассуждает совершенно правильно. А ты не вмешивайся в наши дела, это наше, бабье дело. Я вот схожу, приглашу врача гомеопата, послушаем, что он скажет. А затем так и поступим, как он посоветует. Но не ты. Ты в женских делах ничего не понимаешь. Понимал бы, так смастерил бы не одну дочку, а несколько, а то, глядишь, и сыночек появился бы, - наступала Варвара Августовна с такой прытью, чтоб муж был загнан в угол и не вздумал оправдываться.
  Но эти слова задели мужа за живое. И он сказал:
  - То, что у нас больше потомства не было, виноваты ты и только ты. Неча было по врачам ходить, да всякие непотребные штучки вытворять. Все фигура блюла, а брюхо все равно что корыто, как появилось после сорока так и осталось до сих пор.
  - Молчи хохол, - произнесла Варвара Августовна убийственную фразу, на которую не было ответа. Наступило тягостное молчание. Варвара Августовна сощурила левый глаз и после некоторого молчания добавила: - А знаешь ли ты, дорогой муженек, чем отличается хохол от русского? Нет, не знаешь. Так вот знай: русский ищет, где бы выпить, а хохол ищет, с кем бы поссориться - вот основное различие между хохлом и русским.
  - Перестаньте ссориться, - сказала Люда, глядя на обеих родителей другими глазами, в которых светилась искорка жизни. - Хоть меня пожалейте, если себя не жалко.
  
  Но этот разговор, затеянный родителями ради приезда мужа вызвал у Люды интерес к жизни, и ее потянуло на улицу. Она долго одевалась перед зеркалом, меняла платье, вешала сумочку на плечо и прижимала ее локтем, меняла пальто, на плащ и когда сама себе понравилась, вышла на площадку. Жильцы дома спускались, как и она на первый этаж, но гораздо живее ее. Но никто не узнавал Люды. Только один довольно молодой мужчина, поднимаясь ей на встречу, долго всматриваясь, не доходя стрех ступенек, поздоровался, а потом спросил:
  - Вы Людмила Скрипниченко, я не ошибся?
  - Это я, Василий Иванович, - весело ответила Люда, - значит, я не настолько подурнела за эти годы, раз меня еще узнают соседи по дому. Спасибо вам.
  Она пыталась прорваться дальше, чтобы не рассказывать о себе долго соседу, но тот, извиняясь, преградил ей путь.
  - Людмила Савельевна, вы уж скажите о себе два-три слова, мне все о вас интересно. Если вы помните мальчика в девятом классе, который все прорывался на ваш выпускной бал, чтобы хоть одним глазком взглянуть на вас, поскольку все говорили о вашем белом платье, о ваших глазах, фигуре, словом вы были самой яркой красавицей нашей школы.
  - Все что было, Вася, все прошло, как утренний туман. Я замужем и ...я... никак не оправлюсь от болезни. Словом, в юности я пребывала в красивой оболочке, сама не зная, что под этой оболочкой скрывается больное тело, которому не суждено страдать и радоваться одновременно, а только страдать. А как у тебя? Я помню тебя и твои попытки ухаживать за мной.
  - У меня трое детей, - сказал Василий Иванович, - один из них, тоже Василий, занимается бизнесом, а младшая девочка пошла в четвертый класс. А жена у меня ваша одноклассница Алла.
  - Максименко?
  - Она самая.
  - Сколько же она у вас теперь весит? Она в нашем классе была самая здоровая тетка.
  - Сто пятнадцать килограмм, - не без улыбки ответил Василий.
  - Всех вам благ и главное здоровья, - сказала Люда и стала спускаться на первый этаж.
  Медленным недостаточно уверенным шагом она пошла мимо мусорных бачков и когда очутилась у проспекта, ее глаза невольно скользнули по верхним этажам здания, в котором жил Толя, тот, что поцеловал ее впервые в десятом классе.
  А что если подняться? там точно есть лифт?
   Как только светофор сменил красный свет на зеленый, она неторопливо перешла проспект и беспрепятственно прошла к лифту высотного здания в двенадцать этажей.
  Очутившись в лифте, она почувствовала учащенное биение сердца, как в молодые годы, перед тем как решиться на поход в парк с Анатолием в десять вечера, когда весь город горел в огнях, и только в парке можно было отыскать темный уголок.
  Лифт доставил ее на восьмой этаж быстро, а когда она вышла и увидела номер квартиры 105, кровь бросилась к щекам. Здесь, а что делать, может повернуть обратно? Но она все же нажала на кнопку звонка. После долгой тишины послышались шаркающие шаги по полу, и дверь открыла довольно пожилая женщина с разбросанными седыми волосами.
  - Здесь раньше жили Цветковы, где они, вы не в курсе? - спросила Люда.
  - В курсе. Цветковы уехали в Штаты еще в прошлом году, - сказала женщина и, не желая продолжать разговор, захлопнула дверь пред носом у Люды. Люда хотела извиниться перед незнакомой женщиной и поблагодарить за информацию, но было уже поздно. Чувствуя себя виноватой и думая о том, что поступила несколько неразумно, она вернулась на первый этаж и вышла к трамвайной остановке. "Негоже замужней женщине вспоминать старые амурные дела, - корила себя Люда. - Мой порыв лишь свидетельствует о том, что человек слаб перед мирскими соблазнами. Не знаю, как бы я повела себя, будь этот Толик дома и вместо этой женщины, открыл бы мне дверь. Вот и Бориса я не имею права упрекать в чем-то, хотя и чувствует мое сердце: грешен он передо мной".
  Тут подошел трамвай номер 9 с конечной остановкой парк Шевченко. Люда поднялась во второй вагон и заняла свободное место. Трамвай полз медленно, но это и нравилось Люде: в ее памяти оживали дома, переулки, закоулки и названия остановок. Даже сохранилась остановка "Колено Сталина", вызвавшая улыбку Люды.
  Безлюдный парк встретил ее теми же клумбами, исписанными и покарябанными садовыми скамейками и лозунгами, типа: вперед к победе коммунизма. А вот место, это волшебное, потайное место, где был сорван первый поцелуй, обнаружить не удалось. Оно, похоже, кануло в вечность. Люда двигалась медленно, дышала глубоко и ровно и решительно никого и ничего не боялась. На пути ей встретились только две старушки, последними словами ругающие новую власть.
  Вскоре она почувствовала легкую усталость и новый позыв- сильный, требующий немедленного решения. Люда стала оглядываться и, пользуясь тем, что никого вокруг не было, спряталась за пустующее строение, возможно летний театр и освободилась от противной жидкости.
  - Надо возвращаться домой, - сказала она себе и повернулась в сторону выхода. Не доходя до выхода шагов сто, из кустов вынырнула группа мальчишек, которые ее тут же окружили, а один из них, самый смелый и самый наглый, сверкая глазами, сказал:
  - Ну что, госпожа, придется раскошелиться.
  - Что вы, ребята, у меня только на обратную дорогу, - сказала Люда.
  - Давай оттащим ее поглубже в кусты и по очереди оттрахаем как следует, - сказал какой-то мальчишка и захихикал при этом.
  - Я не против, - сказала Люда, - только у меня там все болит, вы хоть понимаете это? Я могу наградить каждого из вас такой болезнью: всю жизнь придется лечиться.
  - Она врет, - сказал тот же мальчишка. - Надо ее раздеть, раздвинуть ноги и посмотреть. У меня есть фонарик.
  Мальчишки стали ее тащить в кусты. Люда застыла в ужасе и пробовала звать на помощь. Но вместо звука из горла раздавались только хрипы. Люда послушно шагала в толпе парней, которые держали ее под руки, и морщилась от неприятного запаха, исходившего от их грязных тел. Они дышали на нее чем-то похожем на смесь дешевого табака с водкой.
  "Лишь бы целоваться не лезли" мелькнула глупая мысль в ее голове.
  - Иди быстрее, сука, - потребовал один и толкнул ее в спину. Люда повиновалась, но когда они начали сворачивать к кустарнику, стала упираться. Этому способствовало и то, что она заметила парочку вдали, двигающуюся им как бы на встречу. Ей показалось, что парочка ускорила шаги.
  - Подождите, - простонала она и начала опускаться на ватных ногах.
  - Пусть пописает, а то все белье промочит, вонять будет, - сказал один из парней. Она действительно высвободила руки и присела на корточки. Она делала все медленно, надеясь на помощь. Парочка уже была близко. Парень рвался вперед, а девушка удерживала и, похоже, уговаривала его не вмешиваться.
  - Помогите!!! - пропищала Люда, сколько было сил.
  - Дай ей под дых носком сапога, - потребовал тот, кто толкал ее в спину.
  - Отставить! - громко, но спокойно произнес мужчина, который гулял с девушкой.
  - Чо, чо?
  - Выпусти ему кишки, Жора и намотай на шею вокруг его тыквы! - приказал высокий парень с одним выбитым глазом.
  Люду отпустили, потеряли к ней интерес и кинулись убивать парня, ее защитника. У нескольких парней были металлические прутья не длиннее обычного шомпола от охотничьего ружья. Они быстро взяли мужчину в кольцо.
  - Ну, кто первый - подходи! - произнес он спокойно.
  Кто-то со спины занес шомпол над его головой, но мужчина, будто у него были глаза на затылке, сделал одно движение и нападающий был сбит с ног, как стебелек травы, срезанный лезвием косы. И шомпол оказался в руках обороняющегося. Но нападающие не растерялись и гурьбой ринулись на жертву. Но мужчина с шомполом в одной руке мгновенно развернулся на сто восемьдесят, и ребята попадали как снопы. Многие из них выплевывали зубы на ладони, а другие размазывали кровь по щекам.
  Люда стояла в изумлении. К ней подошла девушка того парня и недовольно спросила:
  - Вы что, из одной компании? как вы оказались здесь? Мой Женя всегда такой, но это до поры, до времени. И все из-за какой-то...
  - Я не какая-то, вы не думайте, я способна отблагодарить вашего мужа или жениха. Проводите меня, я отдам вам пятьсот долларов, ваш жених заслужил их с лихвой, уверяю вас.
  Два парня лежали в снегу и периодически стонали; изредка из их уст выпрыгивали матерные слова. Вскоре к ним подошли те, кто, спрятав свои передние зубы в карман и размазав кровь по лицу, подняли их под руки и повели в те же самые кусты, куда собирались затащить Люду, чтоб поиздеваться над ней.
  - Идем отсюда, - сказал Женя своей подружке. - Скоты неумытые. Еще материнское молоко не обсохло на губах, а уже строят из себя героев. Я бы вам хребты переломал, да жалко, у вас вся жизнь впереди.
  Теперь они уходили втроем.
  - Ты знаешь, Женя, оказывается, это благородная дама и оказалась здесь чисто случайно. Она хочет тебя отблагодарить, - сказала спутница Жени.
  - Не нужно мне благодарности, - сказал Женя.
  - Нет, что вы, - сказала Люда, - я достаточно обеспечена и для меня каких-то пятьсот долларов все равно, что пятьсот купонов, за которые можно купить одну булку хлеба.
  - Вы слишком доверчивы. Откуда вы знаете, кто я такой? А может, я начну с вас выуживать по пятьсот долларов каждую неделю, и вы никуда не денетесь. Как вас зовут?
  - Людмила Савельевна. Вообще-то вы правы, но знаете, это не я так богата, это муж у меня богат. И муж живет не здесь, он в Москве. А там своя охрана. И потом, я по глазам вижу: вы благородный человек, рыцарь уходящего двадцатого века. Проводите меня до моего дома, и я отдам вам обещанную сумму.
  Когда они вышли из парка, Женя остановил такси, и хоть это было не так далеко от ее дома, поехали с комфортом.
  - Подождите меня здесь, я скоро вернусь, - сказала Люда своим новым приятелям. - А когда приедет муж, мы встретимся вчетвером, посидим в самом дорогом ресторане "Киев". Вы согласны?
  Женя кивнул головой, и немного подумав, сказал:
  - Пусть вашей благодарностью и будет приглашение нас с Зиной в ресторан "Киев", когда приедет ваш муж. Мой телефон у вас есть. Не трудитесь, пожалуйста.
  - Нет, нет, прошу вас. Давайте так. О тех пятистах долларах никто не должен знать, ни муж, ни мои родители. Это вам благодарность от меня лично. Поверьте, это для меня просто мелочь. Ну, хотите, я одолжу вам ее? Идет? Ну, вот и прекрасно, - проговорила Люда и скрылась в подъезде.
  
  20
  
  Родители Люды почти всю свою жизнь прожили в небольшой двухкомнатной квартире со смежными комнатами без телефона, телевизора и всяких остальных бытовых удобств. Когда вернулась Люда, старенький телевизор громыхал: все время шли американские боевики, но это теперь ее мало интересовало. Ей приходилась почти каждый день ходить на почту и заказывать переговоры с Москвой. Особенно походы на почту участились после разговора родителей о вызове Бориса в Донецк. Попытки связаться с Москвой, как правило, не приносили положительных результатов: не было связи. Президент Украины Кравчук, симпатизируя бандеровцам, потворствовал руховцам, а те старались изолировать два народа друг от друга как могли и где только могли. Они засылали своих неонацистов, девушек и юношей в восточные регионы и те устраивались, где только могли, а устроившись на работу, как клопы, впивались в тело нации и сосали кровь, будучи убеждены, что националистическая идеология бандеровцев должна стать идеологией и восточной части Украины.
  - Надо дать телеграмму, - посоветовал отец.
  - Пожалуй, я так и сделаю, - согласилась дочь и стала собираться на почту.
  На почте, у окошка приема телеграмм, сидела молодая пышная девушка, которая общалась с Людой на ломаном украинско-русском языке.
  - Не коверкайте язык, говорите нормально, - сказала Люда, разглядывая бланк с украинским текстом.
  - Нам заборонылы балакать на российской мове, - сказала девушка. - И телеграмму заполняйте на ридний мове, а то вона не буде передана по назначению.
  - Говорите уж на русском, а то на украинском у вас плохо получается.
  - Меня уволят. Мы не имеем права говорить на москальском языке. Таково негласное указание президента Кравчука. Иностранцы над нами смеются. Они рады что хохлы и кацапы дерутся, им это по душе, - жаловалась девушка, боявшаяся потерять работу.
  - Ладно, - сдалась Люда, - для меня пара пустяков. Только скажите своему начальству, чтоб поменяли тыквы на головы и думали впредь головами, а еще лучше, не тем местом, на которое садиться. А вас, откуда прислали?
  - Я добровольно согласилась сюда приехать.
  - Откуда?
  - Из Львова.
  - Так там же ни украинский, ни русский. Ваш язык ближе к польскому. Это смесь польского с украинским.
  - Я выросла в семье военных и дома мы общались на русском. Однажды папе выбили два зуба за то, что он назвал гривну рублем. Так что я в какой-то мере своя.
  Люда вернулась домой, будучи уверена, что сегодня к вечеру Борис получит телеграмму и на днях приедет в Донецк. Однако проходили дни и даже недели, а вестей от Бориса не было. Люде уже казалось, что ее здоровье значительно улучшилось и если так пойдет и дальше, то она могла бы вернуться с ним в Москву. Но почему он не отвечает ни на ее письма, ни на телеграммы? Что могло произойти?
  Этими мыслями она поделилась с родителями. Мать ее внимательно выслушала и вынесла решение: немедленно отправляться в Москву.
  - Всякое может быть. Может, убили, нет, может, поранили человека и он лежит в больнице, - сказала она с такой убедительностью, что у дочери сердечко затрепетало, - но это еще полбеды, организм у него крепкий, поправится. Хуже другое. Твой муженек видный из себя парень и наверняка, кто-то повис у него на шее. С этим нельзя мириться. Надо ехать, поймать, разоблачить, написать в партком...прокуратуру и даже самому президенту.
  - Какой партком, мама, о чем ты говоришь?
  - Ну, там в ихнюю организацию, пущай разберут его поведение, пристыдят, возвратят в семью, а как ты, дочка, думаешь? Надо бороться за сохранение семьи. Семья это ячейка обчества.
  Савелий Андреевич улыбался, слушая бредни своей супруги, а Людмила, опираясь подбородком на ладонь правой руки, с грустью думала, что на самом деле такое возможно, и ничто, никакие силы не заставят Бориса вернуться в семью, если он полюбил другую. Теперь ни партком, ни завком этими вопросами не занимаются, а ведь раньше эти меры где-то срабатывали, и семьи не распадались.
  - Я предлагаю подождать еще недельку другую, в этих вопросах спешка - ни к селу, ни к городу. А ты, Варя, не талдычь всякие глупости. Если раньше парткомы занимались семейными дрязгами, то только потому, что им надо было чем-то заниматься, делать вид, что заняты и приносят пользу людям; они выполняли известный постулат: трех спальная кровать - Ленин с нами. Советский союз все равно занимал первое место в мире по количеству разводов. В этом-то мы и были на первом месте, поскольку каждый третий брак распадался. Иногда нищету легче переносить в одиночку.
  - Я согласна с папой, - присоединилась Люда. - Надо подождать. Я наберусь терпения, хотя я всю жизнь терплю. Правду говорят люди: красота счастья не приносит. Лучше бы родилась уродливой, но была здоровой и счастливой. Мне бы какой-нибудь шахтер и трое детей. А то всю жизнь холостая.
  Дни тянулись медленно, будто их кто-то притормаживал, а ночи постепенно удлинялись сугубо для Люды, которая могла проснуться в четыре утра для того, чтобы посетить нулевое помещение, а затем долго валяться в кровати и признавать, что у нее сна ни в одном глазу. Настойки трав, которые она усиленно принимала, постепенно стали все менее эффективны, видимо, сказывалась привычка организма, а о том, что нужно делать перерывы в приеме травяных настоек, никто ей не подсказал.
  Люда поневоле начала терять веру в волшебство травяного лечения и хоть все еще не верила в окончательное поражение материнской идеи избавиться от жестокой болезни, где-то в глубине души обосновалось проклятое сомнение, низводящее всю эту затею к нулю.
  - Возвращаться в Москву? зачем? кому я там нужна? Даже если Борис и сохранил мне верность, что маловероятно, я могу стать только обузой для него.
  Эти слова она шептала в подушку, проснувшись в три часа ночи, поворачиваясь то на левый, то на правый бок. Она заметила, что бока начинают ныть, требовать освобождения, хотя она и лежала на мягком матрасе и на чистых простынях. Она повернулась на спину, спустила ноги в шерстяных носках на скрипучий пол и поднялась с кровати. Отец в другой комнате под бочком у матери нещадно храпел и иногда издавал дополнительные звуки, как результат сновидений, связанных с его бывшей профессией. Будучи уверенной, что ее никто не услышит, она, осторожно ступая в темноте, отправилась на кухню и включила свет. Тараканы разбежались во все стороны и забились в щели в ожидании, что хозяйка снова выключит свет, чтоб хозяйничать на кухне.
  На холодильнике лежала книга Джека Лондона. Это был его роман "Мартин Иден", который она силилась прочитать до конца, так как ей нравился герой, человек очень сильной воли. Но печатные буквы были слишком мелкие, и она даже в очках едва различала их, и чтение продолжалось недолго.
  Вскоре потянуло в правом боку. Это печень давала о себе знать. Почки тоже были не в идеале, но они пока исправно выдавливали жидкость из организма. Вскоре она почувствовала дрожь. Летний халат, хоть и довольно приличный слабо согревал ее тело. Включив газовую плиту, она вскипятила чай и сделала бутерброд с колбасой. Это была копченая колбаса домашнего приготовления. Буквально минут через десять болезнь печени разыгралась во всю мощь. Она боялась ложиться в кровать, сидеть тоже было трудно. Пришлось, держась за стенку, маршировать в темной прихожей и спальне. Одной ногой задела за маленькую скамеечку, на которую отец обычно садился, чтоб завязать шнурки на ботинках, поскольку ему мешал живот. Скамейка загрохотала: проснулась мать Люды.
  - Что там произошло? - спросила она сонным голосом. Варвара Авустовна тут же вышла в длинной ночной рубашке, обняла Люду и прижала ее голову к своей груди. - Тебе нехорошо, доченька? Почему ты встала посреди ночи?
  Люда молча роняла слезы на грудь матери. Они ушли на кухню и сели друг против друга.
  - Мне, мама, снова плохо, - сказала, наконец, Люда. - Видать, эти травы коту под хвост. Что делать просто не знаю. Хоть бы Бог послал мне смерть поскорее, зачем мучиться, все равно никакой надежды, никакого выхода. Болезнь, как резиновый бинт, обмотанный вокруг шеи, все равно задушит. Жить не хочу. Кто сказала: жизнь − это мучение? Достоевский? Он прав, тысячу раз прав, мама.
  - О чем ты говоришь, доченька, грех о таком даже думать, а ты.... Надо в церковь итить, на моление давать.
  - С каких же это пор ты стала верующий, мама?
  - Я всегда верила, но знаешь: раньше нельзя было вспоминать о Боге, за это можно было здорово поплатиться. Только старухи, которым вот-вот помирать, демонстративно посещали храм Божий, а нам, более молодым − ни, ни. Беды не оберешься потом.
  - Мама, а как ты думаешь: покончить с собственной жизнью это большой грех?
  - Конечно. Бог дает нам жизнь, и только он может отнять ее у нас. А почему ты задаешь такой вопрос?
  - Тогда зачем он так мучает отдельных людей?
  - За грехи собственные, за грехи родителей и может быть дальних родственников, - сказала мать.
  - Если бы у нас был яд, я бы его приняла.
  - Что ты, что ты? Господь с тобой! нельзя брать грех на душу.
  - Думаю, что у меня души уже нет. Но, мама, ничего не говори отцу, хорошо?
  - А что тебя больше всего беспокоит, доченька?
  - Все, мама. Кажется, у меня нет ни одной здоровой, ни одной живой клеточки. Хотя, вот ты со мной говоришь, и мне кажется, отпускает.
  - Ты отвлекаешься. Отвлекаться очень полезно. Ты читай книжку. Я тебе библию достану, я пойду куплю ее, она теперь свободно продается. Я читала эту книжку, когда она еще была запрещена. Христос тоже очень страдал и даже распят был на кресте. За его мужество, за его проповеди, за чудеса, которые он творил, народ полюбил его и он стал бессмертным.
  - Но он скоро умер, в смерти было его спасение, а мне вот Бог смерть не посылает. А меня кто полюбит и за что? Даже муж меня уже не любит. Не за что любить такую жену, как я, мама, ты понимаешь это? Нет, мама, ты этого понять не сможешь, не способна. У тебя ничего подобного не было.
  - Людочка, дитя мое, пойдем в твою спальню, я с тобой тоже полежу рядышком, там побалакаем.
  Люда согласилась. Они поместились на одном диване. Люда улеглась на левый бок, боясь надавить на печень, которая ныла не переставая. Мать прижалась к ее спине большим мягким животом и стала ей рассказывать о своей молодости. Люда слушала с превеликим удовольствием, но голос матери становился все тише и тише, а потом и вовсе пропал. Люда перестала ощущать подушку, простыню под собой, она куда-то провалилась, поплыла, заснула.
  Варвара Августовна обрадовалась и продолжала лежать тихо как мышка. Только в восемь утра, когда уже было светло, это был месяц апрель, она медленно стала поворачиваться на другой бок и, опираясь на левую руку и ногу, скатилась на пол, а потом поднялась и направилась на кухню. Люда все спала, и этот сон казался животворным бальзамом. Только к десяти утра готов был завтрак.
  Мать, так же осторожно ступая по изодранному линолеуму в прихожей, а затем по скрипучему дощатому полу в большой комнате, где на разложенном диване мирно спала Люда, приблизилась вплотную и положила пальцы правой руки на лоб дочери, дабы убедиться, не горячий ли он. Люда внезапно открыла глаза и сладко потянулась.
  - Мама, который час? Я, кажется, так долго спала. Ой, мне надо бежать. В ванной никого нет?
  - Вставай, дочка, завтрак готов. Отец на кухне, мы оба ждем тебя. Как ты себя чувствуешь?
  - Мама, некогда, - сказала Люда и сунула ноги в тапки.
  Варвара Августовна готовила для дочери отдельно. Это в основном были диетические блюда. На этот раз она потушила на сковородке мелко нарезанную тыкву, сначала влив немного воды в сковородку, потом плотно закрыла крышкой, добавила луку и в конце заправила подсолнечным маслом. К этому она сварила кусок постной телятины и чуть-чуть присыпала солью.
  Лучшего диетического блюда она не могла придумать. Люда поначалу морщилась, а затем привыкла и стала считать эту тыкву деликатесом. Трудность состояла в том, что в апреле тыкву можно достать только на рынке у одного единственного старика и то рано утром, поскольку ее быстро раскупали.
  - Вот тебе, дочка, твоя любимая тыква. Отец встал очень рано, чуть свет и побежал на рынок, даже не умываясь. И принес. Молодчина, я должна сказать.
  - Спасибо, - выдавила из себя Люда. Она становилась скупой на улыбку, на благодарность, раздражительной и даже нетерпимой к малейшему неудобству. Только родители могли все прощать ей и отвечать нежностью на любые ее выходки, поскольку это была их кровь, частичка их тела, самая родная и близкая душа.
  - Ты хорошо спала, дочка? Пригрелась у меня под бочком и, кажись, сразу заснула. А я под самое утро тихонько свалилась с дивана на пол и сразу же на кухню. Гляжу, и Андреич встает. "Скорее на рынок, там тыкву разберут" говорю ему. Тут он и повинился, побежал.
  Люда ничего не сказала, она думала о чем-то другом, кушала медленно и нехотя, как в детстве, когда капризничала по всякому поводу и без повода.
  - Не наравится тыква? - спросила мать. - Может, творожок будешь, а, дитя мое?
  - Перестань меня так называть, мама. Я уж дано не дитя, я старуха - древняя, немощная, капризная. Мне часто кажется, что я гораздо старше вас с отцом вместе взятых. А ты мне "деточка, да дитя мое", к чему это?
  Люда заговорила с ноткой упрека и раздражительности в голосе.
  - Люда права, - сказал отец. - Она уже совершенно взрослая, замужняя дама. Надобно мне самому зайти к начальнику почты и высказать ему все, что я о нем думаю. Почему это его работники берут деньги за телеграмму, прячут их в карман, а телеграммы никакой не дают. Туфта одна. Так раньше не было. Неужели Борис не откликнулся бы? Я не могу в это поверить. Я сам сочиню текст телеграммы, пущай приезжает. Люду надо поместить в какую-нибудь дорогую клинику, в клинику Генерального штаба, например, а если и там не помогут, пущай везет в Америку, там вырежут этот диабет. Раз трава не помогает, надо искать другой выход.
  - Да, папа. Если там мне отрежут голову, то все проблемы тут же кончатся. Но я не возражаю против поездки в Москву. Утопающий за соломинку хватается. И я буду точно так же. Мне ничего больше не остается.
  Варвара Августовна, не зная как сбить нарастающую бурю в душе дочери, сказала то, что на ум взбрело:
  - А может всем нам на дачу поехать. Уже довольно тепло, птички начинают чирикать, воздух там посвежее, чем в городе, - как ты к этому относишься, дочка?
  - Я согласна. Хоть к черту на кулички, лишь бы не здесь, в этом гадюшнике: полы скрипят, в туалете вода непрерывно хлещет, рамы на окнах подгнили, свозят, на кухне тараканы всю ночь ползают, как муравьи в муравейнике. Меня чуть не вырвало этой ночью. Поэтому, куда угодно и, чем скорее, тем лучше.
  Оба родителя выслушали эту обвинительную тираду, такую обидную и справедливую, что возразить было просто нечем, оба покраснели до ушей и опустили головы. О, если бы это сказал кто-то другой, Савелий Андреевич высыпал бы на него целый ковш словесной брани, но это сказала дочь, любимое, единственное дитя, и ее высказывание было горькой правдой.
  - Ну, значит, я поковылял на почту, - сказал отец, нарушив установившуюся мертвую тишину.
  - Вы, вы, простите меня. Я не должна была это говорить вам.
  - На дачу, на дачу, завтра же, - произнесла Варвара Августовна и принялась мыть посуду.
  
  
  21
  
  Борис Петрович давно собирался навестить супругу в Донецке, но никак не мог вырваться: не позволяли дела. Вначале надо было принять фуру из Германии с той же тушенкой, затем шестьсот кубов леса из Тверской области. Кроме этого, возникло много проблем с налоговой: там сменился начальник отдела, а начальник отдела поменял инспекторов. В частности, Зульфия Зариповна уступила место Альбине Федоровне.
  И немецкая тушенка, и тверской лес обещали колоссальные прибыли, и пустить все это на самотек было бы просто непростительно для любого бизнесмена, а тем более для Бориса, такого расчетливого и сообразительного, набиравшего обороты в бизнесе, и становившегося все могущественнее среди новых русских.
  Покончив с этими делами и наладив контакт с Альбиной Федоровной, причем это обошлось совсем дешево, всего одну тысячу долларов, он уже заказал билет на самолет до Донецка. Через три дня ему вылетать, но тут неожиданно случилась новая беда: без вести пропал заместитель директора рынка Александр Чекалин. Целую неделю не было никаких вестей о нем: работники милиции, суда, прокуратуры нервничали, давили на администрацию рынка и, в особенности на команду Тимура. Некому было предъявить обвинение, а, следовательно, не с кого было сорвать значительный куш.
  Тимур только посмеивался, но настойчиво требовал, чтобы Борис отменил свою поездку и сдал билет в кассу. Борис не сдавал билет, он просто не поехал в аэропорт в день вылета, и все дела.
  Наконец, восемь дней спустя, машину Чекалина обнаружили у самых ворот рынка в субботу рано утром. А в машине труп Саши. Под глазами и на щеках синели гематомы от ударов носками сапог, а может и другими твердыми предметами, и зияла одна дырка у самого виска.
  Саша Чекалин, молодой борец за справедливость, был прислан властями, после окончания экономического института, в качестве зама с перспективой сделать его директором рынка. Саша слишком круто взял. Директор рынка Владимир Яковлевич почувствовал недоброе, и тогда состоялся его разговор с Тимуром.
  - Что ж, придется послать его на курорт, - сказал Тимур и пожар директору руку.
  Через три дня Чекалин исчез.
  Теперь же, после обнаружения трупа, органами правопорядка, убийство расценили, как наглый вызов, распоясавшихся бандитов. Даже прокурор города Иваненко возмутился и вызвал к себе Владимира Павловича. Но Владимир Павлович пообещал восемьдесят тысяч наличными, и городской прокурор кивнул головой в знак согласия. Прокурору это ничего не стоило; дела на таких, как Чекалин, в его папках хранились сотнями. Подумаешь, какой-то там Чекалин собрался навести порядок на рынке. Порядок, что ж, успеем. Порядок будет. Новый президент взялся и не на шутку. А пока, почему бы ни половить рыбку в мутной воде?
  Дупленко вернулся к себе на работу и тут же позвонил Борису Петровичу.
  - Привет, это говорит тигр. Тигр сейчас сильно разъярен, так как здорово получил под хвост. Что у вас там твориться? Надо немедленно замести следы: все промыть, подмаслить и засыпать песком. Я жду вас ... спустя...спустя три часа. Адью.
  Борис тут же отправился к Тимуру. Тимур потащил его в кофейню, заказал по чашке кофе и сидя напротив, за крохотным столиком на двоих, спросил:
  - Как дела?
  Борис стал оглядываться, и обнаружил, что члены бандитской группировки Тимура расселись поодаль, и каждый потягивает кофе за отдельным столиком.
  - Зачем они здесь? Что-то Димы не видно. Нам что, нельзя поговорить тет-а-тет, без свидетелей?
  - Говори, это же мои люди.
  - Свои люди тоже часто продают.
  - Такова жизнь, что поделаешь? Но пока я не жалуюсь. Мое слово для них - закон. Только Дима ведет себя несколько странно. Он, кажется, наяривает мою жену Тамилу, потому я его и не гоню. Тамила стала добрее, лучше. Меня испортили всякие сучки, которые прежде, чем раздвинуть ручки и ножки, сначала щекочут язычком эту штуку, заглатывают ее, аж дрожь пробирает. А Тамила не может этого делать, ей мораль, видите ли, не позволяет. А без этих предварительных легких покусов я не могу стать настоящим мужчиной. Вот в чем проблема. Если мне Дима надоест, я собственноручно пристрелю его в кровати моей супруги. И ее тоже. А теперь говори, зачем пожаловал. Рассказывай.
  - Дупленко звонил. Надо идти, нести.
  - Сколько?
  - Думаю: сто пятьдесят тысяч, не меньше. Все-таки, Чекалин - зам директора. Даже прокурор города в курсе и, по-моему, он начал следить за этим делом лично.
  - Гм, суки. Да мы все останемся без зарплаты в этом месяце. Эй, Бах, подойди!
  Бахтияр появился незамедлительно, словно вышел из тени.
  - Слушаю, батона.
  - Возьми трех жлобов и дуйте на рынок. Соберите...сто восемьдесят тысяч долларов. Можно рублями, а рубли поменяете на доллары в обменном пункте. Если не соберете, вам хана, понял?
  - Так точно, батона, понял. А что сказать заведующим, если спросят, для каких целей собираем? - осмелился спросить Бахтияр.
  - Ты что не знаешь, олух царя небесного? Дай по роже, и все дела.
  - Я бы так не делал, Тимур, - сказал Борис Петрович.
  - А как?
  - Собери их у себя и объясни: люди поймут. Так будет гораздо лучше.
  - Бах, скажи, что завтра в десять утра у меня совещание, но пусть приходят только те, кто сдает деньги. А мы, - обратился он к Борису, - поднимемся ко мне в мой номер, я наскребу эту сумму. Кстати, за тушенку из Германии, ты мне отвали хотя бы пятьдесят тысяч баксов, а то без штанов останусь. Зачем мне это нужно?
  
  В назначенное время Борис Петрович в условленном месте встретился с прокурором. Он его не узнал и здорово перепугался. Вместо прокурора ему навстречу двигалось какое-то чучело в длинном солдатском плаще с высокой копной волос на голове, повязанной женским платком. Чудовище двигалось на встречу уверенно, и не доходя приблизительно двадцать шагов, вытянуло руку вперед и щелкнуло затвором.
  - Руки! - скомандовало чучело.
  Борис, не выпуская дипломат из рук, поднял руки вверх. Тут прокурор расхохотался. Это происходило на небольшой лесной поляне в Битцевском лесу.
  - Испугался?
  - А почему у вас такой наряд? А если бы и я вытащил пистолет, и выстрелил первым? - спросил Борис.
  - Ты бы этого не сделал. А почему я так нарядился, мог бы догадаться. Мало ли, за мной тоже следят, что я должен рисковать? как бы не так. Давай чемоданчик, я спешу. Кстати, сегодня вечером можем сходить в парилку. Будут балерины, попки − во! - сморщив губы, произнес прокурор.− Сам Иваненко пожалует.
  - Я не могу.
  - А ты через не могу. Тоже мне святоша. Надо же на балерин посмотреть. У них фигура, как на скульптурах Микеланджело. Вот тебе пропуск. В восемь вечера должен быть там. А теперь пока.
  Борис последовал за прокурором, но тот так бежал, что в мгновении ока скрылся из глаз. Борис сел за руль своего автомобиля и плавно двинулся с места. Отдав чемоданчик с долларами, он как бы сбросил гору с плеч. А что касается посещения парилки, то..., что же делать? "А, может, не пойти? Буду себя ругать потом. Но ведь можно и пойти, посмотреть. Это не значит, что я непременно должен выбрать себе партнершу и выполнить чисто мужские обязанности. Можно и просто пообщаться. Если же партнерша будет проявлять активность - сошлюсь на недомогание или найду еще какую-нибудь причину. Я не могу изменить ...Асе и Люде тоже. Надо навестить Асю, должно быть страдает человек. И потом она носит моего ребенка, наследника моих миллионов. Кому я все это оставлю? Я тоже ведь хожу по лезвию бритвы".
  Он твердо решил, что в эту субботу навестит Асю и пробудет с ней до воскресного вечера, а в следующий вторник поедет в Донецк. Когда он припарковал машину у своего офиса, а затем поднялся на второй этаж и вошел в приемную, его секретарь Женя тут же вручила ему телеграмму из Донецка. Он развернул ее и прочитал: "Срочно приезжай и увози меня в Москву. Лечение травами улучшений не принесло, наоборот, я чувствую себя гораздо хуже - Люда".
  Она не выпутается из этой паутины, подумал он, садясь в роскошное рабочее кресло. "Жаль. Хорошая, душевная девочка. Она далеко не любовница, но прекрасное украшение семьи. Дети были бы у нас красивые. Да не судьба. Теперь вся надежда на Асю. Что даст Ася. А мой ли это ребенок? Конечно, мой. Что за глупая мысль ударила в голову?".
  Пустые мысли и неоправданные сомнения только расстроили его, и от расстройства он решил пойти развлечься сегодня в парилке. Потом парилка отошла. Все мысли переключились на Люду. Она бедная страдает, и никто помочь ей не может. У нее единственная надежда на него, здорового, сильного, все могущего, стоит только захотеть.
  - Женя, закажи мне билет на вторник. Я должен вылететь в Донецк.
  - Хорошо, Борис Петрович. Тут звонили, предлагают лутрасиловую пленку, будете брать?
  - Нет, она у меня уже есть, полный склад валяется. И к тому же, ее невыгодно брать: слишком слабый навар.
  - А вы вспомните Каупервуда из романа "Финансист". С мелочей начинал.
  - И я, когда начинал с мелочей делал точно так же.
  Женя ушла ни с чем, а Борис Петрович решил, что не пойдет в парилку сегодня. Слишком много всего свалилось на его голову. Но в семь вечера раздался звонок по прямому проводу. Звонил прокурор Дупленко.
  - Борис Петрович, я жду, вернее, нас ждут.
  - Хорошо, я буду, хотя у меня, честно признаться, нет настроения.
  - Оно появится, я в этом нисколько не сомневаюсь.
  Они встретились в центре и уже опаздывали. Борису дважды пришлось откупаться у работников ГАИ, так как прокурор гнал машину даже на красный свет.
  - Ты только будь повежливее, там собирается высокое начальство. Кроме Иваненко, будут и замы Лужкова, а возможно и он сам.
  - Я никогда хвастуном не был, и рисоваться мне незачем.
  В этот раз тяжелую сумку с продуктами и спиртным вытащил сам прокурор. Они вошли в бордель, именуемый парилкой под аплодисменты. Борис поразился контрасту обитателей. Мужчины почти все пузатые, коротконогие, а представители слабого пола высокие стройные, вылитые балерины. Они болтали, хохотали, не умолкая, а некоторые из них хлопали ладошкой по животам-корытам своих партнеров. Получался звон, а звон сопровождался поцелуем в лоб партнера, и тогда все аплодировали. Из раздевалки они совершенно нагие, вошли в маленький зал, где за продолговатым столом, накрытым бутылками и дорогими закусками, сидело около десяти пар.
  Владимир Павлович тут же был захвачен стройной блондинкой и усажен в конце стола на массивную деревянную скамейку, а Борис Петрович, смущенный, долго искал места, где бы присесть и хоть немного освоиться. Здесь в этом обществе все были заняты друг другом, так что даже если бы Борис был самим мэром столицы, едва ли эти пытливые глаза солидных мужчин, прикованных к роскошным грудям своих партнерш, устремили бы на него глаза и высказывали сожаления о том, что он опоздал. "И хорошо, - подумал Борис и увидел в конце помещения два свободных кресла, - сюда я и присяду, посмотрю на этих пузатых генералов без погон. Экие они все жирные, как откормленные хряки и мягкие, как поджаренные кабачки. Никто не может разгорячить их остывшую кровь так, как это делают эти молодухи, красивые стройные, несколько флегматичные, должно быть специальное нанятые для этого. Они выполняют свои обязанности безразлично, но профессионально: они работают".
  Он удобно уселся и стал рассматривать именно эти лоснящиеся рожи великих людей города, но ни одного лица не узнал. Не было здесь ни одного зама Лужкова, и даже прокурора города Иваненко он не узнал. Вскоре ему стало скучно. Его взгляд блуждал без цели, пока случайно не задержался на одном облике с черными светящимися глазами и иронической улыбкой на смугловатом лице. Эта особа тоже сидела в одиночестве в противоположном углу и тоже посматривала в сторону Бориса: он догадался об этом, когда их взоры встретились. Она тряхнула головой, и волны роскошных волос накрыли тугой шар левой груди.
  " Подойди ко мне", говорил ее взгляд. Но Борис, стыдясь своей наготы, продолжал сидеть на месте. Тогда незнакомка встала, и величественной походкой, все так же глядя на него и слегка улыбаясь, направилась к тем двум креслам, на одном из которых он сидел. Борис заморгал глазами от восторга. Он смотрел на нее не глазами самца, а взглядом художника. Как ему хотелось, чтоб она остановилась, он даже губы раскрыл, но она двигалась на него, как грозная сила.
  - Позвольте присесть, - сказала она, останавливаясь. Борис молчал.
  - Вы заняты? может, сюда кто-то должен прийти? Тогда прошу извинить.
  - Нет, нет, постойте..., у вас просто прелестная фигура, позвольте полюбоваться ею.
  - Вы находите? Наконец-то меня оценили, а то эти ослы ничего не видят, кроме пупка и то, что ниже, - сказала она. - Меня зовут Милой.
  - Надо думать, вы вся прелесть. И там ниже пупка вы подстригли, подбрили, оставив узкую полоску, как тропинку, ведущую к огненному пеклу. А человек всегда тянется к пеклу. Садитесь. Меня зовут Борисом Петровичем, можно просто Борис.
  Мила села рядом, повернула свою голову и наградила его прекрасной улыбкой и каким-то бесконечно зовущим взглядом.
  - Я впервые здесь. Согласилась, дура, а теперь каюсь. Хорошо, хоть вы появились. Знаете, что? пойдем, погреемся.
  - Пойдем, - согласился Борис. Он встал, подал ей руку и они оба, одинакового роста, стройные, никогда не встречавшиеся до этого, как бы перешагнули целые горы условностей, шли рядом, так близко друг к другу, что он чувствовал ее бедро, такое горячее, такое трепещущее и начал...возбуждаться. Краска ударила ему в лицо, мозг начал плавиться, но Борис, как всегда в экстремальных случаях сделал над собой усилие и победил свою страсть. Мила вела себя спокойно и если она и почувствовала наплывшую влагу в нижних губах, ни одним движением не выказала этого.
  Они вошли в парилку, узкую, продолговатую и если бы она сразу же не прыгнула, как кошка на верхнюю полку, он обязательно прилип бы к ее торчащим соскам.
  Мила легла на спину, положила обе руки на бедра и устремила глаза в потолок. Борис долго стоял, не зная, как себя вести. Ее тело было на уровне его подбородка. Устроиться рядом не было возможности: полка была рассчитана на одного человека.
  Наконец, она слегка повернула голову и посмотрела ему в глаза.
  - Ну, вот перед тобой Афродита, вся как есть, далекая и близкая, доступная и чужая. Что ты будешь делать дальше, рыцарь?
  Борис пожал плечами. Она взяла его руку и положила на грудь.
  - Подержи, у тебя мягкая рука. И поцеловать можно. Ты, должно быть, без опыта, а я сучка опытная, могу тебя многому научить.
  Он прилип губами к ее груди, а руку запустил в колючую растительность, и она слегка раздвинула ноги.
  - Ты просто прелесть, я хочу тебя, - выпалил он, неожиданно для себя.
  - Не здесь. Подожди немного, - сказала она и свесила голову, чтобы посмотреть, насколько он сам возбудился. - Ого, твой дружок молодец: в рай просится. Но ты прикажи ему пока подремать. Пойдем в душ. Здесь слишком мало места. А теперь дай мне свои губы. О, как сладко. Ты женат?
  - Да.
  - И я замужем. Мой муж очень богат. Сейчас он в Греции, там у него какой-то завод. Он старше меня. Но не в этом дело. Дело в том, что он меня слишком балует, не разрешает работать, я страдаю от безделья и бешусь от жиру. У меня свои массажисты, своя машина, даже две, свой пони и я иногда скачу на нем, и дико возбуждаюсь. Ты понимаешь, нас надо всегда держать в узде, иначе беда. Иногда я со своими подругами, такими же, как я сама, стоим на Тверской, как проститутки, и если попадается мужчина с тебя, видный, красивый, соглашаемся и уходим с ним на всю ночь. А что делать? Иногда уходишь пустой, как мешок из которого только что высыпали все содержимое, а иногда уносишь хорошее настроение.
  - Так ты не балерина?
  - Я бывшая балерина. Со своим мужем я познакомилась здесь три года тому. Он прилип ко мне, как банный лист, ну, а я не растерялась и дала ему то, чего он в жизни не видел. Он был так удивлен, нет, ошарашен, что тут же признался мне в вечной любви, увел меня отсюда и из балетной группы, и взял с меня слово, что я никогда, ни при каких обстоятельствах пока он жив, не посещу это заведение. А я, неблагодарная, нарушила свое слово. Но если бы не ты, я ушла бы отсюда не целованной.
  - Ты, как и все красивые женщины, ведьма. Я тебя боюсь.
  - Не говори глупости. Пойдем в душ. Я уже разогрелась.
  Она сама взяла его за руку и повела в небольшое помещение, и закрыла дверь. Она знала, где какой кран, где мыло и шампуни, и быстро все приготовила и также взяла его за руку и потянула на площадку под мелкие струи теплого дождя.
  
  22
  
  Опустошенный духовно и телесно Борис возвращался домой в половине шестого утра. Мила предпочитала оральный секс с самого начала, дабы сильно возбудить партнера и самой возбудиться, и только потом, когда оба были на пределе, переходила к традиционному способу, но в порыве страсти, укусила его ниже подбородка, так что остался один большой синяк. Да и во время орального секса кусалась, будто у нее во рту был свежий вкусный банан.
  Она призналась, что ей подошли бы два мужика, которых можно было бы глотать не только нижними, но и верхними губами в одно и то же время.
  "Брр, - произнес Борис, принимая душ у себя дома. - Ни одна скотина не может быть так распущена, как женщина. Поистине эта Мила развратное животное. Бедный мужик, попался. Сам в Греции делами занимается, а жена распутничает, с кем попало. Даже на Тверскую захаживает".
  Укусы ныли не только ниже подбородка, но и ниже пупка. "Так мне и надо, распутному кобелю", подумал Борис и решил, что лучше всего занять лежачее положение.
  Он проспал до двенадцати дня. Маша давно приготовила завтрак, и все ходила как мышка, чтоб не разбудить хозяина. Она чувствовала, что он был сегодня в переплете, и немного ревновала его. Ведь она, еще молодая и довольно симпатичная баба, не без страсти и не без ласки, вполне могла бы компенсировать вынужденное отсутствие супруги и как следствие неудобства прерванного секса. Но Борис был ей не по зубам.
  - Борис Петрович, проспите завтрак, - сказала она елейным голосочком, переминаясь с ноги на ногу у его кровати.
  - Я сейчас, - сказал Борис, сбрасывая с себя одеяло. Смущенная Маша пулей выскочила из спальни, она заметила, что хозяин был без одежды. Если бы она нужна была ему, он мог бы ее позвать. Но он даже не стесняется ее, следовательно, не считает ее за женщину.
  Позавтракав и выпив две рюмки коньяку, Борис вызвал водителя, а потом позвонил Аси. Ася от волнения и ожидания расплакалась.
  - Ну, ну, перестань. Ты знаешь, что у меня дел невпроворот. Иногда не успеваю пообедать. Даже душ не каждый день принимаю. Прихожу поздно ночью домой и бывает, в одежде ложусь, - лгал Борис, зная, что сладкая ложь лучше всякой правды с горчинкой. - Мне, конечно, нужен заместитель, я об этом всякий раз думаю. Но это должен быть близкий человек, ну, такой как ты, например. А у меня ни братьев и способных родственников, я один как перст. Когда буду? Да часа через два, не позже.
  Он надел новое белье, новый костюм и набил полные карманы долларами. " Если я не смогу выполнить в достаточной мере свои обязанности, - подумал он про себя, - то компенсирую долларами. Она нуждается в деньгах, я уверен в этом, я кажется, ей всего один раз давал, уж и не помню, сколько. Нехорошо. Не заботливый я кавалер. А ведь она носит моего ребенка. Как же я так, а? Надо ей двадцать пять тысяч вручить. Во вторник мне ехать в Донецк, кто знает, как там. Держись, Дон-Жуан".
  Он вытащил шесть пачек по пять тысяч в каждый и снова рассовал их по карманам. Какая разница: двадцать пять или тридцать тысяч? Это не имело для него существенного значения. Денег полно. Но чем больше денег, тем меньше счастья. Это очевидно. Люда..., она не жилец на этом свете. Остается Ася. Вся надежда на нее. Но что его ждет с Асей, он не знал.
  Надев шляпу с немного вывернутыми полями и накинув плащ, он встал перед зеркалом, чтоб поправить галстук и о, ужас: гематома от двух укусов между подбородком и кадыком зияла как чернильное пятно на белой рубашке.
  - Маша! - крикнул он не своим голосом.
  Маша бежала из своей комнаты так, что зацепила ногой за край ковра в прихожей и чуть не грохнулась на пол.
  - Что с тобой? Дай руку! - произнес Борис.
  - Ничего страшного. Я думала, что с вами плохо, вот и бежала, голову задрав. Что с вами, Борис Петрович?
  - Убери это! - сказал он, показывая на синяк.
  - А, это собака вас покусала, - нашлась Маша, отлично зная, что это укус суки на двух ногах.
  - Да, да, она, поганая. Что можно сделать? я в гости иду. И вернусь только завтра вечером. Ты можешь быть свободна.
  - Сейчас я крем найду, - сказала Маша и побежала в ванную.
  Борис задрал голову назад, когда Маша втирала ему довольно приятно пахнущий крем, а потом присыпала пудрой под цвет кожи лица место укуса.
   Посмотрев на себя в зеркало, он пришел в восторг: никаких следов.
  - Это долго будет держать? Или это так и приживется.
  Маша, у которой тоже были такие пикантные случаи, знала, как долго это может спасать человека.
  - Это продержится часа три- четыре, а потом надо снова сделать все заново. Постарайтесь поменьше вращать головой, чтобы не тереть о воротник рубахи. Вас укусили в таком месте...лучше бы в другом, так, чтоб не повадно...
  - Маша, не забывайся и не хулигань, не то отшлепаю по...попке.
  - Я буду только рада.
  - Маша, это была шутка. Ты собери мне этот крем и пудру в целлофановый мешочек, я положу в дипломат: кто знает, а вдруг пригодится. У меня очень важное...деловое свидание, а эти собачьи укусы могут все испортить.
  - Смотрите, чтоб новых не было.
  - Постараюсь.
  
  Борис отпустил водителя вместе с машиной и сказал ему, чтобы он ждал его звонка сегодня в восемь вечера, либо завтра в воскресение с шести до десяти.
  Ася уже дежурила на балконе и как только увидела знакомую машину, бросилась в комнату, еще раз оглядела все вокруг, поправила куклу, подаренную Борисом между двумя кроватями в спальне и шмыгнула в прихожую открывать дверь. Ей показалось, что прошло слишком много времени, а он все не звонит, - что это могло значить? Она выскочила на площадку, посмотрела на лестничную клетку и увидела шляпу Бориса. Сердце ее замерло: он! Не возвращаясь в прихожую, она дождалась его и кинулась ему на шею, как пятилетний ребенок на шею матери, после недельного отсутствия.
  Он пытался вручить ей цветы, но она не видела букета и все лепетала одно и то же:
  - Ты мой самый красивый цветок на свете. Ты огромный букет, который никогда не увядает, а всегда цветет, а пахнет - голова кружится. Почему так долго прятался от меня? Кто твое сердечко заполонил и голову заморочил, признавайся добровольно. Я все равно узнаю: у любой любящий женщины есть чутье и видение.
  - Ася, я так рад слышать эти слова. Если ты немного ревнуешь это очень хорошо. Не ревнует только тот, кто не любит.
  - А ты? ты способен ревновать? Я вот недавно...поддалась уговору своей подруги и пошла в компанию. Там все были обнажены и растворены в похоти. Я с ужасом смотрела какое-то время на эту оргию, а потом сбежала в одиночестве. Ты ревнуешь? ну, скажи, ревнуешь или нет?
  - Я тебя по попке отшлепаю, - сказал на это Борис. - Только давай сначала зайдем в квартиру, не задирать же мне здесь юбку, на площадке, чтоб отшлепать тебя, негодницу такую.
  - Да, да, пойдем, возлюбленный мой, и я тут же оголюсь, делай со мной, что хочешь, хоть кожу с меня сдери, - лепетала Ася, вталкивая его первого в прихожую. Он положил тяжелую сумку с продуктами на пол, а букет с цветами не знал куда деть. Ася тут же пришла ему на помощь: схватила цветы, поставила их в вазу и тут же вернулась, чтоб поухаживать за ним. Она расстегнула пуговицы на плаще, повесила его на вешалку, кинулась снимать туфли, но он это сделал сам проворно быстро. Тогда она принялась расстегивать пиджак, а затем взялась и за брючный ремень. Борис не на шутку испугался, а вдруг?
  - Солнышко, я вижу, что ты вся изголодалась, и это так прекрасно. Меня даже озноб берет от предстоящего погружения в неземное бытие, если это так можно назвать, но все же..., сначала попьем чаю, и я сделаю еще кое-какие дела, а потом я тебя отнесу в спальню и уже не выпущу из своих объятий до самого утра. Ты не возражаешь?
  У Аси упали руки, как плети, она и сама чуть не упала в обморок, но взяла себя в руки, хотя чувство стыда сделало ее личико просто свекольным, а сердечко внутри запрыгало, как хорошо накачанный мячик на гладкой поверхности. Женщины, как правило, всегда отказывают мужчинам, даже тогда, когда они очень хотят сами, зная, что мужчины настойчивы и эта настойчивость больше всего им нравится. А вот отказать женщине в интимной близости, это значит оскорбить и унизить ее одновременно. Они никогда не прощают этого мужчинам.
  Ася хоть и не подала виду, что она оскорблена и продолжала ласково улыбаться, возвращая Борису пиджак, который она сорвала с него, но в тоже время напряженно думала, как ей быть. А, может, он чувствует недомогание, а, может, он простыл, купаясь в холодной воде и схватил простатит: у мужчин ведь тоже не меньше болезней, чем у женщин.
  - Я унесу сумку на кухню, - сказала она, хватаясь за ремень.
  - Она слишком тяжелая, я тебе не разрешаю поднимать тяжести, - сказал Борис, убирая сумку и уходя на кухню. Здесь он достал все содержимое и разложил на полках холодильника. - Я принес тебе и немного денег, спрячь их, куда подальше, они пригодятся. - И он стал бросать стодолларовые пачки на стол. Ася смотрела на это широко раскрытыми глазами.
  - Не надо мне столько денег, - сказала, наконец, она. - Мне нужен ты. Мне было бы легче, если бы ты вообще мне ничего не мог дать, а наоборот клянчил бы у меня на...трамвай. Тогда бы ты был моим, и только моим. А так ты принадлежишь этим деньгам, а где деньги - там зло..., в виде женщин, преступлений и даже убийств. Ты мне скажи, ты сможешь когда-нибудь остановиться? Или я буду ночами не спать, думая: не убили ли тебя с целью ограбления? Не находишься ли ты в объятиях какой-нибудь семнадцатилетней девочки, отдающий тебе свое тело за эти проклятые доллары?
  - Ты обижаешь меня, моя прелесть.
  - Чем?
  - Неужели я так дурно выгляжу, что мне могут отдаваться только за доллары? Если такая прелестная женщина, как ты полюбила меня, значит, я не такой уж совсем незаметный мужчина.
  - Ну и хитрый же ты жук!
  Ася обняла его голову и прижала к своей груди. Халат был расстегнут на две верхние пуговицы, и она чувствовала легкие уколы его едва отросшей щетины, которую он укорачивал при помощи бритвы сегодня утром. Он обнял ее за талию и привлек к себе, радуясь, что она до сих пор не заметила его укусов ниже подбородка.
  - Ты приготовь тут закусить, а я...знаешь, на голодный желудок любовь непосильная нагрузка, а я не хочу опозориться.
  - Бедный ты мой, ухайдаканный. Разве можно столько работать? А я...мне кажется: никогда тобой не насыщусь. Я так изголодалась, даже стыд потеряла и пыталась изнасиловать тебя, как только ты вошел сюда. Ну, прости меня, хорошо? Я буду паинькой и...и не дотронусь до тебя. Ты знаешь: любящая женщина на многое способна. Даже если ты не обнимешь меня, не погладишь мое место, где пылает неугасимый огонь, я не обижусь и не побегу, куда-то искать утешения. Ты веришь мне? Мы, бабы, существа скверные, это я знаю, но мы и на многое способны, в отличие от вас, мужчин.
  - Ты..., - Борис хотел сказать, что она очень умная, что она раскрывает тайны женской психологии, которые до сих пор ему были неведомы, но он, боясь своих синяков, сильно наклонял голову вперед и торопился в ванную, - впрочем, я тебе потом скажу, а сейчас бегу...
  - У тебя с мочевым пузырем нелады? Ты простыл, бедный?
  - Может, может оно и...
  Борис схватил портфель, шмыгнул в ванную, приподнял подбородок перед зеркалом и ахнул: синее пятно показалось еще большим. Что делать? если сказать, что поцарапался о гвоздь, но...поверит ли она? Он проделал ту же операцию, что и Маша несколько часов тому назад, и гематома исчезла.
  " Только притушенный свет может меня спасти", - подумал Борис и довольный, улыбающийся вышел из ванной.
  - О, какой яркий свет: глаза болят. Нельзя ли приглушить его? Ты знаешь: минимум света, больше музыки, тосты, закуска, поцелуи, ахи, вздохи...Вообще, вспомни, темнота - друг молодежи.
  - Ну, если мой повелитель так хочет, почему бы нет? Но я предпочитаю яркий свет, я хочу разглядеть каждую черточку на твоем теле и даже..., как будет пульсировать твой дружок, как бы умоляя меня, чтоб я его приняла в свое лоно. А пока...я принесу ночник. Свет можно выключить.
  " Я ее напою, - решил Борис, - так, чтоб ей было все до фени. Ущипну ее за попку, может она тоже укусит меня. Тогда я на коне".
  Они долго сидели в полутемной кухне, пили всякие вина, целовались до потери пульса, а потом, когда Ася совсем стала как вата, Борис снял с нее халат и отнес в спальню.
  - Я слышал, что страстные женщины в минуту ...оргазма кусаются, и это так нравится мужчинам.
  - Если это со мной произойдет, я тоже укушу. Дабы ты не думал, что я...фригидная, - сказала Ася, раскрывая губы и притягивая его голову, чтобы прилипнуть к его губам.
  
  Аси было далеко до Милы, этой сексуальной волчицы, но Ася брала другим. Она проявила необычную нежность и ласковость, успокаивала его, не торопилась, восторгалась тем, что она видела и чего касалась. И если бы Борис прошел сто километров пешком через пересеченную местность, он все равно ожил бы в объятиях Аси.
  Так оно и сучилось. И Ася была несказанно рада, и дважды испытала высшее блаженство, и укусила ниже подбородка, в то же самое место, что и эта волчица Мила. Борис был на седьмом небе. Во-первых, он не ударил лицом в грязь как мужчина, а во-вторых, теперь незачем было скрывать этот проклятый шрам.
  Они лежали некоторое время в расслабленных позах на спине, раскинув руки и ноги, а потом Ася взяла его руку и крепко пожала.
  - Я так счастлива, - сказала она. - Когда происходит единение души и тела, а это так редко бывает, то можно смело сказать: жизнь это здорово, это великолепно! Видишь, всему свое время. Лет через десять, если судьбе будет угодно, чтоб мы были вместе, мы будем видеть счастье в другом, а то, что у нас сейчас, станет казаться обычным, привычным и даже скучным, как скажем...,- она запнулась, затем приподнялась и поняла, что ее возлюбленный видит сны.
  Она плавно спустила ножки на пол, легко поднялась, вспорхнула как птичка, накинула халатик на покатые плечи и ушла на кухню. Здесь она открыла бутылку шампанского, налила себе бокал, проглотила, как минеральную воду и закусила бутербродом с черной икрой. Звучала музыка, та, которую любил Борис. На столе беспорядочно валялись пачки долларов.
  Ася уставилась в одну точку и заплакала, не вытирая слез. Это были слезы радости. Она была так счастлива, как может быть, никогда в жизни. Тот, кто лежал в спальне и видел сны - принадлежал ей. Это был не просто самец, с которым она только что переспала, а теперь ждет, чтобы он ушел, это был человек с большой буквы, добрый, скромный, чрезвычайно состоятельный, человек - гора, за которой она, как у Бога за пазухой.
  - За что мне все это? за что? что я такого сделала, что судьба так щедро улыбнулась мне? Благодарю тебя, Господи!
  
  23
  
  Отец Люды, Савелий Андреевич, когда уже все чемоданы были собраны, отправился на поиски такси, чтоб отвезти семью на дачу. Все же расстояние немалое - сорок с лишним километров, пешком не доберешься, а электричек, курсирующих во всех направлениях, как в Москве, нет. Провинция, словом.
  Он с трудом нашел старую колымагу, водитель которой сразу предупредил, что он не несет ответственности, если машина по дороге заглохнет, и к тому же запросил пятнадцать долларов в то время огромную сумму.
  - Топлива нет, мастерские по ремонту не работают, а за городом их во всю жизнь и не было. Ежели мой "Мерс" заглохнет, придется на веревке его тащить, а вам пешком топать. Я честно предупреждаю вас об этом, поскольку я не какой там омманщик, я честный человек. Должно быть вам известно, какая дорога к вашей даче, так что решайте сами.
  - Как-нибудь, - сказал Савелий Андреевич. - Мои бабы уже собраны, на чемоданах сидят, ждут. Дочь при болезни, на свежий воздух просится. Может, это ей будет как раз то, что надо. Прошу тебя, сделай доброе дело, я еще бутылку поставлю в придачу. А уж если застрянем, что ж, вдвоем и будем тащить а бабы пусть авоськи волокут.
  - Ну, ежели еще и бутылку, тогда другое дело, так и быть, отвезу: водки теперь днем с огнем не сыщешь, - согласился водитель такси, который еще даже не замочил горло сегодня.
  Савелий Андреевич на радостях спешил сообщить любимой супруге и дочери, что все готово, а водитель колымаги, не выключая зажигания, ждал у самого подъезда. Варвара Августовна, увешанная авоськами с головы до ног спешно вышла и тут же вернулась снова, дабы не дать дочери прихватить какую либо тяжесть, так как ей больной запрещалось держать в руках любой предмет, кроме веника и булки хлеба. Когда погрузили все чемоданы и сами расположились, колымага так просела, что борта едва ли не касались земли.
  Водитель почесал затылок и хотел было что-то сказать недоброе, но вспомнив о бутылке, двинулся с места. Он вел машину на минимальной скорости, объезжал воронки на дороге, Люда сидела на переднем сиденье, опустила голову и прикрыла ладошкой глаза. Глаза умывались чистыми горестными слезами, но ей казалось, что со слезами выходит ее неуемное, постоянное горе, которое ничем нельзя унять. Дома' такие знакомые по обеим сторонам пыльной улицы ее не интересовали, поскольку они были точно такими же как полвека назад. Мрачный вид и однообразие жизни ее обитателей. "Я хочу здесь умереть, никому неизвестной, всеми даже Богом забытой, коль у меня такая судьба. Что Бориса мучить? Ему Бог дал другую жизнь. Другая женщина ему будет доставлять радость, а мне не суждено. И пусть. Я грехи отрабатываю. Господи, дай мне мужества пройти свой тернистый путь до конца".
  Она решила взять себя в руки, чтобы не разреветься в голос. Она пыталась узнать хоть один дом по этой улице, все еще носивший имя Энгельса, но, увы: все кирпичные бараки не выше второго этажа, были так похожи друг на друга, как две капли воды. За небольшими, грязными от пыли окнами, варились одинаковые судьбы семей потомственных шахтеров, жизнь которых походила одна на другую, как и эти двухэтажные бараки из серого силикатного кирпича. Большинство шахт не работало, а те, что работали, представляли собой настоящий могильник, где гибли ни в чем неповинные рабочие.
  "Боже как хорошо, что отец на пенсии, - подумала Люда, - чтобы мы делали одни с мамой? Здесь шахта - все. И шахтеры - все. Самые богатые женихи - шахтеры. Самые отъявленные алкаши тоже шахтеры. Теперь, похоже, обстановка меняется".
  Вскоре пыльная, утоптанная, все еще твердая дорога закончилась. Воронки можно было объезжать, а вот двигаться по грунтовой проселочной дороге в апреле месяце на таком драндулете никак невозможно.
  Водитель углубился на двадцать километров в степь и наглухо застрял. Все вышли, выгрузив чемоданы. Люда уселась на один из них, а Савелий Андреевич с супругой Варей стали толкать колымагу, которая разворачивалась, чтобы вернуться в город. Когда машина развернулась, водитель вышел и стал просить пять долларов.
  - Я тебе дам десять, только помоги мне выйти из этого дерьма. Это барахло я один не потащу на плечах, - горестно произнес Савелий Андреевич.
  - Ладно, я помогу тебе найти лошадь. Доберетесь как-нибудь, - сказал водитель и направился в ближайший хутор, где у него был знакомый конюх.
  Конюх явился немедленно и запросил десятку зеленых. Он сам погрузил вещи и усадил всех пассажиров. В отличие от машины, лошадь тянула телегу исправно, и только один раз хозяин дал ей передохнуть. В отличие от колымаги, которая застряла посреди дороги, лошадь шла уверенно хоть и несколько медленнее, тряски не было, и Люда чувствовала себя более комфортно и даже маленькая радость облагородила ее сердце: дышалось лучше.
  Наконец, дача, лачуга на курьих ножках, между двух сосен на самой окраине дачного поселка. Сосны старые, с мощными стволами и грубой корой, с зазубринами, сделанными кем-то много лет назад, когда Люда была еще в восьмом классе, неким Юрой. Так и виднеется, как наколка на груди: "Люда + Юра = Любовь". Люда невольно улыбнулась, прочитав эту надпись. Она шла, засунув руки в карманы демисезонного пальто, родители не разрешали ей нести тяжелые вещи, и все думала, вспоминала, кто же этот Юра и никак не могла вспомнить. Мало ли было ребят, которые увивались за ней, не давали ей прохода.
  Тяжело передвигая ноги и пыхтя с двумя чемоданами в обеих руках, шла Варвара Августовна.
  - Уф, слава Богу, дача на месте, не сгорела и, кажись, никто окна не покалечил. Сквозняка не будет, картоном не придется ограждаться от холода, темень в комнатах создавать. Вот что значит сторож на даче с ружжом на плече! Если и платим, то не зря. А ить, как всегда было? приезжаешь весной - окна все выбиты, посуда перебита, матрасы вывезены, простыни и одеяла то же самое, помнишь, доченька: ты не раз была свидетелем этого безобразия. Ты что там читаешь? А, поняла. Эту надпись мы с отцом берегли все годы: думали: приедешь когда-нибудь, прочтешь, и тебе приятно станет. Ты знаешь, а ить этот Юра Сковородкин теперича енерал, дачу, должно быть имеет из кирпича, двухэтажную, с забором, не то, что мы. Бывало-ча, когда приезжал - всегда спрашивал: где Люда, как у нее дела? А потом и вовсе запропастился.
  Отец в это время возился с замком: ключ проворачивался и влево и вправо, а замок не открывался. Пришлось выдавливать коленом дверное полотно до тех пор, пока не подалось: отсыревший и немного подгнивший наличник не выдержал такого испытания и приказал долго жить.
  - Входите, мои дорогие в свои апартаменты, они, конечно, не такие, как у зятя Бориса, дай ему Бог здоровье, но свои: сюда мы можем приехать в любое время и делать все, что нам заблагорассудится.
  Он втащил чемоданы в одну из комнатушек, и вернулся, чтоб взять чемоданы у Вари. Люда вошла последняя. Когда-то это была ее комната. И сейчас перед ее взором предстало то же одно рамочное окно, что и было когда-то лет пятнадцать назад. Только зеленая краска потрескалась и облезла на наличниках. Та же железная солдатская кровать, но без матраса и одеяла в заплесневелом углу.
  У дверного проема табуретка на трех ножках. Садиться на нее опасно: не выдержит.
  Но не это главное. Главное то, что здесь сыро и холодно. Кажется теплее на улице, чем в доме.
  - Ты, солнышко, иди, погуляй, пока мы растопим эту буржуйку, не то простынешь, - сказала мать.
  - Дрова негожи для растопки, придется идти в лес за сухими ветками, - сказал отец и тут же достал топорик с короткой ручкой из деревянного сундука, и как мальчишка побежал вглубь леса.
  Люда вышла в коротких сапожках, плотнее прижала свое пальто к телу и потуже затянула углы косынки у подбородка. Длинный ряд таких же жалких лачуг растянулся на километр. Она шагала через лужи, насколько ей позволяла обувь и наткнулась на сторожа, бдительное око которого обнаружило ее незнакомую и потому подозрительную фигуру еще в самом начале.
  - Кто вы и зачем пожаловали? - преградил он ей путь.
  - Я здесь с родителями, - сказала Люда.
  - Какой у вас барак? Номер барака и как фамилия ваших родителей, поскольку я вас не знаю? Я здесь давно сторожем, как только советская власть кончилась, меня сюда и поставили и ружжо выдали, так что я шутить не намерен. А ежели по-хорошему, по-доброму, то спардоньте, я при служебных обязанностях. Не обижайтесь на старика. Старики все капризные и мнительные. Вам это пока неизвестно: вы молодая, цветущая.
  - Наш барак третий за номером, а мои родители Скрипниченко.
  - А, это те, чья дочь замужем в Москве за миллионером? Вы ее домработница? Али уборщица? Хорошо, хорошо, можете итить.
  Люда грустно улыбнулась и, не сказав ни слова сторожу, двинулась дальше в сторону маленькой речки со смешным названием "Подгузник". Впереди блестела широкая лужа, которую никак было не обойти. Она сделала несколько шагов, и ее правая нога провалилась в глубокую воронку. Она как бы села, опираясь на правую руку, но все равно приняла полулежащее положение. Холодная вода молниеносно опоясала ее до пояса, захватив и спину до плеч. Люда в ужасе вскочила, и побежала обратно, в сторону дома, чувствуя, как с ее одежды ручьем стекает вода.
  Смена одежды, подогретая водка, целый стакан, через силу принятый внутрь, растирания, жарко натопленная буржуйка, - все это спасло ее от воспаления легких, но бронхит все же закрепился и протекал очень долго и тяжело. До неприличия распухла левая щека, и ныл коренной зуб. В халупе все еще было сыро и как-то зловонно, несмотря на пылающую буржуйку.
  
  Отец отправился пешком в сорокакилометровый путь за лекарствами и пробыл там целых три дня. Когда он подошел к своему дому, уже вечерело. У подъезда стояла черная "Волга", и в ней сидел водитель и пассажир. Этот пассажир выскочил из машины и воскликнул:
   - Савелий Андреевич! голубчик, как я рад! я здесь уже три часа стою, где вы все? Думал: квартиру поменяли, даже у соседей справлялся, но никто конкретно ничего не знает. Я просто был в отчаянии. Где все, где Люда, что с ней?
  - Все пока живы, зятек, - произнес тесть короткую фразу, обнимая зятя, и коротко прослезился.
  Борис почувствовал недоброе, и задал наболевший вопрос:
  - Они в больнице? Это далеко отсюда?
  - На даче они. Сорок верст отсюда. Завтра поедем, я пешком преодолел это расстояние за пятнадцать часов. Лекарство купить надоть. Люда...поскользнулась, провалилась в лужу, простыла, а простывать ей ей ну никак неозможно.
   Савелий возможно в первый раз прослезился. Он сам не знал, отчего. Ему вдруг показалось, что с появлением этого человека все в его жизни изменится и не только в его жизни, но и в жизни семьи, особенно в жизни дочери Люды, которую он не только жалел, но и стал бояться за ее жизнь в последние недели.
  - Это твоя машина? не отпускай ее. Вот тебе ключи от фатиры, а я побегу в аптеку. В городе есть аптеки, что работают допоздна. Люда упала в лужу на даче, промокла вся. У нее температура. Нужны лекарства, срочно. Но ты не думай, она очень скоро поправится. Вот конфуз какой выходит: беда всегда приходит не вовремя.
  - Да мы сейчас сядем и подъедем к аптеке, затем в магазин и к вам на дачу, без каких-либо проблем, - сказал Борис и двинулся к машине.
  - Проблемы есть: мы туда на машине не доберемся. Дорога не просохла. Нужен джип.
  - Постойте здесь: скоро будет джип, - сказал Борис Петрович. - "Нива" подойдет?
  - Я думаю, да.
  - Но...У вас паспорт с собой?
  - Могу достать.
  - Давайте паспорт. Поедем в авто магазин и возьмем "Ниву", последнюю модель.
  - Магазин скоро закроется, - сказал тесть.
  - Он до десяти вечера, а сейчас и семи нет, не переживайте, только скорее, - сказал зять.
  Савелий Андреевич, как мальчик взбежал наверх, дрожащими руками открыл замок на входной двери, схватил свой паспорт и паспорт супруги, спустился вниз.
  Через полчаса они были у центрального магазина, где продавались подержанные иномарки и новые Жигули. Но уже было семь часов: на входной двери магазина висел массивный замок. Пришлось вернуться ни с чем. И аптеки были закрыты. Покупку пришлось отложить на следующий день.
  Борис заснул как убитый, видать на него подействовал перелет из Москвы в Донецк, или плохо спал предыдущую ночь. Савелий Андреевич почти всю ночь размышлял об этом и о других проблемах, которых у него было так много, что даже в комнате, где он лежал, они не помещались.
  " Все зависит от здоровья дочери, − думал он, − если бы она хоть немного поправилась, мы все бы вернулись в Москву, что тут в этой дыре делать? Я его уговорю, чтоб он забрал жену, а мы...мы, старики, уже никому не нужные, можем и здесь остаться: нам все равно, где подыхать. Но Люда сама не захочет возвращаться, да еще и курс лечения народным способом, не кончился. Боже, кто бы мог подумать, что все так хорошо начнется и так печально может закончиться. В чем моя вина перед тобой, Боже?"
  Савелий Андреевич провалился куда-то только перед самым рассветом.
  В десять утра они уже были у магазина. Борис заплатил девять тысяч долларов за современную "Ниву" и быстро оформил ее на тестя. На это ушло три часа. Затем посещение аптеки, выбор лекарств, нужных и ненужных, обед, скорее ужин в ресторане и уже к вечеру, когда садилось палящее круглое солнце, они двигались в направлении дачного поселка, носившего имя Ильича, а сейчас переименованного в дачный поселок "Независимая Украина".
  
  24
  
  Люда полураздетая лежала в душной комнате под простыней, ограждая свое тело от назойливых мух, которые откуда-то взялись так рано, несмотря на все еще прохладную погоду и почему-то больше всего липли именно к ней, тоскливо глядя на единственную лампу, тоже обсиженную и обгаженную мухами. Она думала о смысле жизни, и эта жизнь представлялась ей только в мрачных тонах. Ни одного проблеска, никакой надежды, ни одного короткого луча, - все сводилось к формуле Достоевского: жизнь - это мучение.
  В халупе было тихо и пусто, даже мать куда-то отлучилась, некому задавать один и тот же вопрос: Люда, как ты себя чувствуешь?
   Вдруг в этой тишине послышался гул мотора, этот гул нарастал, начал закладывать ей уши и одновременно вселил какую-то непонятную тревогу в сердце. Она сбросила с себя простынь, спустила босые ноги с железной кровати на прикроватный давно истертый коврик и бросилась к окну, но нигде ничего и ни кого не увидела. А гул все нарастал.
  - Мама, где ты? посмотри, кто там едет к нам. Может, что с папой? А, мама?
  Варвара Августовна, как была без головного убора, не причесанная, выскочила на улицу встречать мужа, который, должно быть, набрал не только полную сумку лекарств, но и мешок картошки, муки, макарон, сметаны, яиц и всего, что необходимо на ближайшие два месяца.
  Люда решила вернуться на свое ложе и в это время послышался скрип входной двери внизу, торопливые шаги по лестницы и дверь ее комнатенки, где было жарко и, казалось, не хватало воздуха, дверь тут же отворилась и на пороге, во всей своей красе, как бы застыла фигура...Бориса Петровича. Люда вздрогнула. Не сон ли это? Такого не может быть, решила она и попыталась встать. Но фигура выставила руку ладонью вперед, приказывая ей оставаться на месте. "Моя щека", подумала Люда и плотнее прижала подушку к распухшему месту.
  Он быстро подошел к ее кровати, наклонился и поцеловал в лоб.
  - Ну, здравствуй! У тебя что - температура? - спросил он. - Лоб слишком горячий. Мы привезли тебе лекарства, прими от температуры и..., и от всего остального.
  Люда отрицательно покачала головой. Одно слово "лекарства" вызывали у нее аллергию.
  - Не вовремя ты приехал, - сказала она, держа свою руку в его руке. - Хотя... хорошо, что приехал, я так ждала..., я чувствовала себя гораздо лучше до приезда на эту так называемую дачу, и вот на тебе, как ребенок свалилась в холодную, грязную лужу. Поскользнулась, правая нога попала в воронку. Везет мне, как утопленнику. Но, все равно, спасибо, что приехал навестить...человека, которому ты так дорог. Ты теперь у меня, как отец, я не говорю: муж, я с каждым днем теряю право называть тебя своим мужем. Бог мне дал тебя в мужья, и Бог отнимает тебя у меня.
  - Но...
  - Не говори ничего. Я заранее знаю, что ты скажешь. Но знай: любое утешительное слово способно только ранить мою душу. Лучше расскажи, как у тебя дела, как ты добрался, и почему от тебя не было ни одной весточки? Я уж думала, что с тобой беда какая приключилась, и казнила себя за свою беспомощность. Я ведь, как эта француженка Камила, жена декабриста, пешком бы пошла за тобой в Сибирь, но у меня меньше сил, чем у кукушки, которой обрезали крылья. Я прикована к дому, а теперь еще и к кровати. Сними плащ, шляпу, повесь на гвоздь, у нас тут удобств никаких, даже по легкой нужде приходится идти на улицу. О, осторожно, у табуретки не хватает одной ножки. Кто там? Ты, мама? не входи и отцу скажи. Дайте нам пообщаться: вечность не виделись. Я, должно быть, так изменилась, ты давно меня не видел и сейчас мог бы мне сказать, какое я страшилище. Скажи, не жалей меня: меня уж ничего не может обидеть или унизить, чем то состояние, в котором я нахожусь.
  - Да, щека не украшает тебя, но ведь это временное явление, оно пройдет, как укус насекомого. Почему тебя это волнует? Главное, что мы рядом, общаемся друг с другом. Я так скучаю по тебе, − говорил Борис, глядя на нее своими виноватыми глазами и чувствуя, как стыд опоясывает все его члены. Он был так виноват перед ней, как никогда в жизни.
  - Да, но ты завтра или послезавтра уедешь. Выходит, что твой визит не больше чем еще одна душевная травма для меня. Я так устала от всего этого, и я выражаю протест. Этим протестом я живу сейчас, но этот протест не в твой адрес, это протест моей судьбе: она меня гнет, а я не гнусь. Я и уйду не согнутой.
   - Что ты говоришь? какой протест? Ты сама пожелала уехать из Москвы под предлогом лечиться домашними средствами. Я могу забрать тебя обратно и поместить в лучшую клинику Москвы, и буду навещать по мере возможности, - сказал Борис, сжимая ее пальцы.
  - "По мере возможности", гм, хорошо сказано. Но этой возможности у тебя будет все меньше и меньше. И к тому же, как только приедем, ты меня сразу в больницу, - зачем тебе такая обуза? Поэтому мне лучше здесь остаться. Здесь, здесь. Мать с отцом всегда рядом. Тут я изопью свою горькую чашу до конца. Эта земля выплюнула меня однажды, наградив только внешностью и ничего больше не дав мне, она же и примет меня. Какой породила меня, беспомощной, умеющей и могущей только плакать, такой и примет меня снова в свои вечные объятия.
  - Люда, когда ты нервничаешь, ты начинаешь капризничать. Ты, как жена, должна слушаться мужа, так ведь?
  Люда умолкла. Она долго теребила платок в руках, потом приложила его к мокрым глазам и высушив их, тряхнула головой, как делала в молодости, когда на что-то решалась.
  - Прости меня, дуру, - сказала она, схватила его руку и потянула на себя. В ее покрасневших глазах уже не было ни капли влаги. Эти глаза все еще окончательно не потеряли того блеска и силу тайного обаяния, которые ей были даны природой.
  Борис прилип к здоровой щеке, слегка прислонился к ее груди, на которой он некогда испытывал блаженство, и застыл в этой позе на какое-то время.
  - Мне трудно дышать, милый, - выдавила она из себя и поцеловала его в сомкнутые губы. - Ты не принимай близко к сердцу то, что я часто говорю. Иногда я говорю то, что должна была сказать вчера, месяц тому назад, либо то, что мне следовало бы сказать завтра.
  - Иногда ты не обдумываешь смысл своих слов, - сказал Борис, сидя на кровати у ее ног.
  - Что делать? такая уж я непутевая. А ты...почему ты позволил своей жене, которую будто бы так любил, уехать в эту дыру, валяться на этой железной кровати, страдать от сквозняков или задыхаться от жары, когда отец раскалит печку-буржуйку? А ночью, после трех, здесь так сыро и холодно, я боюсь ногу выставить из-под одеяла, в то время, как у меня мочевой пузырь разрывается, и я должна выйти на улицу во что бы то ни стало. А сейчас меня одолевают мухи, кошмарная жара и днем и ночью. Как эти все дела совместить с твоими заверениями в том, что заботишься, вернее, готов заботиться обо мне и в том, что ты все еще любишь меня? И вообще, можно ли любить ходячего трупа?
  Они еще долго блуждали в своих разговорах вокруг какого-то узла, который не поддавался развязке и в конце концов выходило, что они оба тянут одеяло в разные стороны. Вскоре Варвара Августовна объявила, что ужин готов и попросила молодых пройти на кухню маленькую комнатенку со скрипучими стульями и шатающимся столиком на трех социалистических ножках.
   Борис Петрович подал супруге руку, она уже была в домашнем халате, и провел ее на кухню, усадив на самый крепкий стул.
  Савелий Андреевич провозгласил первый тост за зятя и благодарил его за королевский подарок, подаренную "Ниву", которая, по его словам только что сошла с конвейера.
  - А ты, дочка, поправляйся и больше по лужам не шлепай. Лужи это наш бич. Даже сидя за рулем страшно переезжать эту лужу: не знаешь, что там, на дне и есть ли там дно вообще.
  Люда тоже выпила немного водки и повеселела. Даже показалось, что силы откуда-то стали прибывать и проклятая болезнь из тела выходит, потому что тело наливается соками жизни. Только щека ей мешала. Эта проклятая опухоль немного перекосила ее красивое личико, которое теперь по ее твердому убеждению вовсе стало некрасивым. А, может, это и не совсем так? А может и супруг не столь обращает внимание на эту щеку?
  - За тебя наша красавица, - предложила тост Варвара Августовна. Борис глянул на красавицу и крепко ущипнул себя выше колена, чтоб не засмеяться.
  - Если вы будете говорить глупости, я сейчас уйду, - сказала Люда обиженным голосом, но в глубине души была благодарна матери за этот тост.
  - Нет, нет, ласточка, мы имеем в виду не только твою бывшую, но и настоящую красоту, а то, что ты упала в эту проклятую лужу, - что ж, с каждым такое может приключиться, - сказала мать. - А теперя я думаю, куда положить Бориса на ночлег. Кроватка слишком узкая, вдвоем не поместиться. Что скажешь, Савелий?
  - Мы с тобой устроимся на полу, а нашу кровать отдадим молодежи, пущай поставят рядом, теснее приблизят одну к другой, я ножки жгутом перевяжу и пущай любуются друг другом.
  И Борис и Люда молчали: ни тот, ни другой ничего не могли сказать против того, что предложил Савелий Андреевич. Только Люда испытывала и страх, и радость одновременно. Она, после долгих и мучительных размышлений, пришла к выводу, что ей надо выполнить обязанности жены в эту ночь, во что бы то ни стало. Хуже ведь не будет. Никаких ран у нее там нет, даже бывают, хоть и редко правда, слабые позывы к физической близости с мужчиной. Кроме того, мужские гормоны ей нужны сейчас, как никогда. Даже врачи ей говорили об этом. Она конечно должна соблюдать гигиену, дабы не отпугнуть мужа от себя.
  "Я сделаю все, как описано в этой, как ее? "Кама Сутре" и пусть ему будет хорошо, а мне польза. Я ведь по годам вовсе не старуха и... А как сказала Гоголь? есть еще порох в пороховнице, вот как он сказал. Держись, Люда, покажи на что ты способна! А может он тоже страдает оттого, что у него дано не было близости ни с одной женщиной и со мной тоже? Кто знает. Борька, он благородный человек, он иного нрава, не такой как остальные новые русские. И потом, кто знает, а вдруг это сблизит нас, заставит его повернуться ко мне лицом, тем горячим, юным лицом, которое я помню еще недавно, несколько лет тому назад. Вперед, Люда".
  Обуреваемая этими мыслями, она шепнула Борису, что хочет отлучиться на некоторое время по своим делам, и просила не заходить в ее комнату, пока сама не вернется сюда же. Борис кивнул головой в знак согласия, и Люда ушла в свою спальню. Здесь она налила в кастрюльку воды и поставила на буржуйку. Вода быстро нагрелась, Люда проворно сделала все свои женские дела, а затем снова подогрела воду, чтобы потом подмыться и Борису предложить сделать то же самое, и довольная вернулась на кухню. На ее личике даже появился слабый едва заметный румянец, а та, вспухшая щека, казалась просто малиновой. С замиранием сердца, как нетронутая невеста, в первую брачную ночь, она ждала того момента, когда Борис, впиваясь в ее губы, начнет стаскивать с нее одежду в жарко натопленной комнате. А там будет то, что должно быть.
  Люда пристально следила, как разбирают железную кровать родители в своей спальной комнате и перетаскивают в ее спальню молодых, чтоб поставить рядом, а сами улягутся на полу, и когда все было сделано, она еще раз проверила ночник, убедилась, что все нормально, выключила свет. Потом стала укладывать Бориса на его койку. Он лег на спину, устремив глаза в потолок, задумался. Она тоже улеглась на спину и стала ждать. Сердце колотилось в ее груди, словно просилось наружу. Она дышала часто, боясь, что муж услышит, и в то же время прислушивалась к его дыханию. Борис дышал ровно, потом стал посапывать, будто никого рядом не было. Жар охватил ее лицо, кончики пальцев начали дрожать мелкой непрерывной дрожью.
  " Меня нет, меня нет на свете. Даже с постылой нелюбимой женой он мог бы поговорить, после долгой разлуки, а я даже на постылую не тяну. О Боже!"
  - Борис, ты..., - довольно громко произнесла она, и ей показалось, что ее голос зазвенел где-то в дальнем уголке потолка подшитого фанерой, а мать в соседней комнатушке, лежа на полу громко непроизвольно кашлянула. - Ты спишь, Борис? как тебе не совестно?
  Но никакой реакции не последовало. Она приподнялась, положила ему свою руку на плечо и снова задала тот же вопрос, - ты спишь? О, да! ты далеко от меня,...я тебе не нужна, не нужна, не нужна, я никому не нужна. Я нужна только лужам, да болячкам и еще земле, по которой хожу. Позови меня земля-матушка, позови! Прими мое тело, как ты принимаешь небесную влагу в виде дождя и снега. Ты меня выбросила из своих недр, прими обратно, чтоб я не мучилась и других не мучила. Господи, за что, за что я терплю страдания,- зачем мне жить, если жизнь - пытка? сплошная невыносимая и нескончаемая пытка...
   Кончиком простыни она вытерла росинки на лбу и на щеках, крепко прикусила нижнюю губу, чтоб не закричать от душевной боли, - больная душа кричала внутри ее больного тела.
  Люда с усилием нажала на его плечо, как бы поворачивая его к себе и, о чудо: он что-то промурлыкал, типа: Ася отстань, я очень устал и отвернулся от нее на другой бок.
  Дрожащей рукой, смоченной слезами, она гладила его непокорные волосы, чужое лицо, предательские губы и полушепотом говорила:
  - Прощай мой дорогой, мой неверный муженек! Ты сделал меня однажды счастливой в надежде, что я тебе отвечу тем же, но я не смогла тебе дать счастья и это не по моей вине: Бог мне не дал такой возможности. Я не стану тебе препятствовать ни в чем, ты еще очень молод и у тебя уж, должно быть, есть другая, я это уже точно знаю, и ты сейчас подтвердил это своим поведением. Спи, мой милый, только крепко...до самого утра, а я отправлюсь в другой сон. Так будет лучше и легче всем: мне, тебе и моим родителям, которые поплачут и со временем забудут меня.
  Оставив гореть ночник, она спустила ножки с кровати на прохладный как ей казалось пол и не надевая тапочек, тихо прошла в прихожую, включила свет и нашла за мусорным ведром толстую веревку, которой отец всегда связывал охапку хвороста в лесу, и волок домой, чтобы растопить буржуйку.
  Уложив веревку в целлофановый мешочек, вернулась в свою комнату, что-то накарябала на бумажке и положила под подушку, а затем отключила ночник.
  Входная дверь немного скрипнула, но в доме по-прежнему было тихо: никто не проснулся.
  "Боже дай мне силы свершить то, что я должна свершить; ты мне не дал счастья на земле, дай мне силы добровольно и свободно перейти в иной мир, если такой существует. Только за что ты меня так караешь? Я вроде не делала зла никому, не хулила твое святое имя, как это делали мои родители в молодости и то по принуждению. Им приказали почитать другого бога поганого безнравственного жиденка, все величие которого заключалось в дуле пистолета и колючей проволоке, которой он опоясал всю страну. Или грехи родителей переходят на их детей и внуков? Если я отвечаю за грехи своих родителей, то мне уже хватит: настрадалась вдоволь. Не могу больше. Ты прости мне всевышний. Как много красивых звезд ты создал, а луна какая! Как тихо! Прощай недоступная мне красота. Мое рождение было ошибкой и эту ошибку я должна исправить. - Где-то далеко прокричал филин. Люда прислушалась. - Ты требуешь действий? Ты не хочешь слышать мою прощальную речь? Ну и ладно, не с тобой я говорю, я говорю с Богом. И если он меня не слышит, значит я вдвойне грешна и недостойна ходить по земле. Матушка земля, прими мое грешное тело, как ты принимаешь золото и падаль. Накрой мои смиренные кости! А ты, муженек, будь свободен как птица и пусть тебя совесть не мучит. Не ты повинен в моих страданиях. Во имя отца и сына и святаго духа!", произносила она, закидывая веревку на сук дерева. Конец веревки замотался дважды на суку, но все равно это было ненадежно. Она, как могла, закрепила конец, затянула в узел. Свет луны слабо пробивался сквозь ветки дерева, она улавливала этот свет, но он только мешал ей надежно завязывать веревку. Ни на одну секунду у нее не возникало мысли о том, что надо вернуться назад. Люда осуществляла свою работу спокойно и уверено, не чувствуя холода и перед тем, как продеть голову в кольцо веревки и еще раз трижды перекрестилась.
  
  Первым проснулся Борис в пять часов утра. Он сладко потянулся, открыл глаза, нащупал и включил ночник и тут же спросил:
  - Ты спишь?
  Но ответа не последовало. Он пошарил рукой, приподнял голову и понял, что кровать пуста. Ночник горел, хорошо освещая комнату. Одеяло Люды сползло на пол, подушка валялась посреди кровати. Побежала по легкому, подумал он и решил встать, и почему-то влез в брюки. И тут же сунул ноги в туфли, накинул одеяло на свою кровать и решил сделать то же с кроватью супруги. Он поднял одеяло с пола, потом взял подушку, чтоб поставить ее у изголовья. Под подушкой валялась бумажка, сложенная вчетверо. Он развернул ее и стал читать:
  " Прощайте возлюбленные мои!
  Простите меня, и не обвиняйте друг друга в моей смерти, - я сама решила уйти из жизни, чтоб избавить себя от непосильных душевных и телесных мук, чтоб не быть ни для кого обузой. Похороните мое тело здесь же, рядом под сосной, где до сих пор зияет романтическая надпись "Люда + Юра = Любовь".
  Борис бросил бумажку на кровать, стал стучать кулаками и ногами в стену, разделяющую две комнаты, поднял всех на ноги.
  Все выскочили во двор неодетые, босые, взлохмаченные. Первой увидела колеблющийся на ветру труп дочери Варвара Августовна и тут же упала в обморок.
  Савелий Андреевич пришел в себя одним из первых: он в мгновение ока принес топор и разрубил веревку на отростке сосны. Борис Петрович схватил труп, попробовал открыть ей рот и вдыхать воздух в легкие. Но попытка оживить ее была бесполезной: губы были холодные и синие, челюсти не раскрывались. Люда набросила веревку на шею около четырех часов назад.
  
  25
  
  Борис был на грани срыва. Он только одного себя винил во всем: в том, что навестил ее, возможно, не вовремя, в том, что не слишком тепло говорил с ней, в том, что так непростительно быстро заснул, а ведь мог бы попытаться развеять ее грустные мысли даже простым поцелуем. Она несправедлива по отношению к нему и не только к нему, но и к своей матери и отцу. Тысячи людей страдают недугами, куда более тяжелыми, но не вешают веревку на шею.
  "Нет, это все я, только я, я - подлец, изменял ей, и она чувствовала это. У людей, страдающих недугом, слишком обострено чутье, они чувствуют на расстоянии. А винить ее в чем-то? какой смысл? мертвых не судят. Может, мы там, на страшном суде встретимся, и она посмотрит мне в глаза, и потребует, чтоб я сказал правду. Есть ли этот страшный суд? Есть, конечно, - я уже сейчас на пороге этого суда. Помоги мне, Боже выдержать этот суд и достойно понести наказание за грехи мои".
  Варвара Августовна, после того, как пришла в себя, во всем обвиняла зятя и даже грозила ему судом. Борис подвергался допросам почти ежедневно. Ее интересовало все до мелочей, вплоть до того, был ли он с ней как муж с женой и что ей говорил после этого. Когда он сказал, что не прикасался к Люде, учитывая, что она больна и возможно, у нее температура, теща его и в этом обвинила.
  - Рази так можно? Уж больше трех месяцев вы не виделись. Это ее и оскорбило. Нет больше оскорбления для женщины, чем отказ мужчины от нежного чуйства. Вот оно в этом все и дело. Она, бедняжка, так тебя любила, так любила..., пуще матери родной, - закончила Варвара Августовна, обливаясь слезами.
  - Борис Петрович ни в чем не виноват, - заступался Савелий Андреевич. - Он руководствовался добрыми намерениями по отношению к своей супруге. Я бы тоже так же поступил. Разве, когда ты болела, я к тебе приставал?
  Савелий Андреевич понимал, что худой мир лучше доброй ссоры. Да и ссора была бы бесполезной. Практически оно так и вышло. Борис оставил им машину и квартиру в Москве, которую они впоследствии продали, а, уезжая в Москву, выгреб все свои карманы, а это восемнадцать тысяч долларов, чего он еще мог для них сделать?
  Хоронили Люду семьей - отец с матерью, да Борис, на сельском кладбище без священника, поскольку по церковным законам добровольно ушедшие из жизни, не могли быть похоронены по всем церковным обрядам. Это были тяжелые похороны для близких: Борис не знал, куда девать себя, как вести себя, что говорить, а Варвара Августовна повисла на плече своего мужа и только всхлипывала. Когда стали опускать гроб в яму, она вдруг вырвалась и громко, сколько было сил, закричала:
  - Стойте! Нет, не пущу, не согласна! Доченька моя родная, на кого ты меня покидаешь, старую немощную? Давай озращайся, будем вдвоем коротать ночи, я возле тебя буду дежурить все ночи и дни, пока сама не помру, тады вдвоем ляжем в эту яму.
  Но гробовщики делали свое дело, как бы не слыша слов матери, а Борис, комкая пакет, лежавший во внутреннем кармане пиджака со стодолларовыми купюрами, вытащил объемистый пакет и отдал в руки Савелию Андреевичу.
  - Это все, что у меня осталось, бери. Прости, но я больше не могу, я страшно виноват перед ней, перед вами и перед самим собой. Люда не знала, и вы не знали, какой я подлец. Поделом мне. Это расплата за грехи мои.
  - Что ты, что ты, да ты добрая душа, - произнес Савелий Андреевич и готов был обнять и расцеловать Бориса, которого он все еще считал своим зятем.
  Но Борис уже был далеко, он садился в машину и опустил голову, чтоб никого не видеть.
  
  Вернувшись в Москву, Борис позвонил Аси Измайловой и сказал ей, что только что похоронил жену и что он пока, по понятным причинам, не сможет ее навещать, и пусть пока она не ждет от него звонка.
  Когда Маша узнала, что Люда умерла, она прослезилась и предложила помянуть ее при зажженной свече. Борис охотно согласился, извлек бутылки из холодильника, а Маша собрала закуску и зажгла свечу. Борис пил больше обычного. Маша тоже не отставала и после пятой или шестой рюмки, у нее развязался язык.
  - Конечно, жалко вашу супругу, что и говорить. Красивая была и добрая женщина. Но вам не стоит так переживать, изменить уже ничего нельзя. Слезами горю не поможешь, как говорится. Вы еще молодой и ...симпатичный мужчина. Любая почтет за счастье связать свою судьбу с вашей судьбой. А если вы не женитесь, вернее, пока вы не женитесь, я могу выполнять все обязанности по дому и не только по дому. Когда вы придете очень поздно домой и ляжете в одежде на роскошную кровать, я сниму с вас одежду, обувь, и если вы станете дрожать от холода, могу и согреть, прислонившись своим горячем телом.
  Она обвила его голову руками, крепко прижала к своей груди и чмокнула в макушку.
  - Еще налей, - едва выговорил Борис.
  - Пожалуйста. Я могу не только налить, но и приголубить, я-то живой человек.
  - Мне от тебя... ничего не нужно, ни-и-чего! А водки еще налей. Мне теперь никто не нужен. Я с женщинами завязываю...навсегда. Прощайте все! А ты..., ты еще налей. Почему меня оставила Люда, что я ей плохого сделал? Или тут есть и твоя роль?
  - Моя? Я хотела вам только добра, добра, добра-ааа.
  Борис больше не слышал, о чем говорила Маша. Маша тоже едва стояла на ногах, но все же взяла Бориса под руку и поволокла в спальню. Он свалился как бревно. Маша поняла, что от него толку не будет и вернулась на кухню. Свеча уже догорала, пришлось включить свет.
  - Да, - сказала она самой себе, - доля моей вины перед покойной немалая. Это я рвала телеграммы и кидала их в печку, которые приходили из Донецка на этот адрес. Это я собирала сведения о том, как он проводит ночи напролет среди шлюх и возвращается домой, покусанный весь. Если бы она, покойная вернулась, я бы ей все это как-нибудь подсунула. Я буду делать все возможное и невозможное, чтоб переспать с ним и родить от него, а потом пусть женится, на ком хочет. Меня и ребенка он сможет содержать и работать не надо будет. Эх, жалко, что он сейчас ни на что не гож. А, может, попробовать все же? Сперва поглажу, языком пощекочу, а ежели поднимется, взберусь на него сверху - и в себя. А там все само собой произойдет. Ну, давай, мой бугай чик с тугим кошельком!
  Маша кинулась в спальню и, не выключая свет, принялась стаскивать брюки с Бориса. Ей удалось стянуть их до колен вместе с трусами, и она увидела спящую плоть.
  - Ну, давай мой голубчик, вставай, работать надо. Тебе будет хорошо, я тебя напою, как хозяина, пока тебя не вырвет.
  Она только взяла пальцами и приблизила губы, чтобы глотнуть, как Борис стал ворочаться и поджимать колени к животу. Затем он чисто механически опустил руку, схватился за штаны и потянул наверх. Но Маша не растерялась: улеглась рядом. Она терпеливо ждала, когда Борис повернется к ней лицом. И это действительно случилось в три часа ночи. Борис повернулся и даже прижался к ней. Она пропустила руку вниз к животу и обрадовалась: то, что она искала, было на взводе.
  "Теперь надо, чтоб он повернулся на спину. Но как это сделать?" Она уже у цели. Он был в ее руке. Она поневоле стала сжимать пальчики, и тут Борис проснулся. Он вскочил и с полуоткрытыми глазами помчался в туалет: полный мочевой пузырь давил на предстательную железу, которая вызывала эрекцию.
  Маша в это время накрылась одеялом и ждала. Он ведь ничего ей не сказал, значит, все хорошо. Он вернется, и она обнимет его, прижмется и заплачет у него на груди. Неужели он не пожалеет любящее сердце?
  Борис вернулся уже совершенно, проснувшись, и удивился: в его кровати лежала голая Маша.
  - Маша, ты не перепутала кровать? ну, вставай, живо!
  - Вы..., вы меня сами сюда затащили, я ни в чем не виновата. Честное слово.
  - Маша, мне нужна домработница, но не любовница. Любовниц у меня - море и если бы я в этом так нуждался, они бы у меня отсюда не вылезали. Ты иди в свою кровать, а завтра мы продолжим этот разговор. Иди, а то я спать хочу.
  Маша закрыла глаза ладонями, сделав вид, что плачет, и ушла в свою комнату. Борис закрыл дверь спальни изнутри, бросился на кровать и, накрывшись одеялом с головой, заснул, как младенец.
  В десять утра Маша постучала в дверь спальни, приглашая к завтраку.
  Борис сел к столу, долго смотрел на Машу в упор и, наконец, сказал:
  - Маша, я тебе даю расчет. Скажи, сколько я тебе должен, я все отдам и еще на месяц вперед, в виде отпускных.
  У Маши действительно появились слезы на глазах.
  - Это из-за моей глупой вчерашней выходки? Я была, как и вы, пьяна. Трезвая, я бы себе не позволила ничего подобного, я женщина порядочная и гордая. Если только этот вопрос, то давайте снимем его раз и навсегда.
  - Этот и много других. Это у тебя вторая попытка соблазнить, но даже не в этом дело. Дело в том, что я сейчас хочу побыть один, совершенно один. Пойми, я живой человек, мне сейчас очень трудно, я слаб, а ты рядом, - ну, почему бы ни проявить эту слабость и не соблазниться такими формами, как у тебя? А я не должен этого делать, не должен, иначе я не буду уважать самого себя, а тебя возненавижу и возможно прикажу тебя убить. Ты поняла это?
  Маша в ужасе кивнула головой в знак того, что поняла.
  - Ну, вот и хорошо. Отдай мне ключи и уходи, куда хочешь. Если так случиться, что ты понадобишься, я тебя разыщу и позову. Вот тебе тысяча двести долларов. Хватит?
  Маша наклонила голову в знак согласия. Она отдала ключи, нагрузила дорожную сумку своими личными вещами и взялась за ручку двери.
  - Я зла не держу на вас, - сказала она. - Понадоблюсь, звоните, телефон у вас есть. Помните, что я была предана вам, а если я того, замахнулась на большее, то это сугубо бабий каприз. Почему бы ни побыть с мужчиной, который тебе нравится. Я выросла в советской семье, где женщина пользовалась такими же правами, как и мужчина. Это право распространяется и на близкие отношения: не только нас берут, но и мы берем.
  - Хорошо, хорошо, Маша, я все понял.
  Когда дверь захлопнулась, Борис почувствовал облегчение. Теперь он один в огромной квартире волен делать все, что ему вздумается, не стесняясь свидетелей и не подвергаясь всевозможным соблазнам. Если бы Маша не проявляла такой настойчивости, может быть, он соблазнился бы ею, но не сегодня, не в ближайшие дни и даже месяцы. Но эта навязчивая идея неспроста держалась Маши. Что-то она, безусловно, замыслила.
  " Мне в доме нужна старушка, лет эдак под пятьдесят. Она не будет носить короткой юбки, сверкать телесами в надежде, когда богатый человек согрешит с ней, чтоб потом тянуть с него денежки. А если взять к себе этого ребенка, как ее, Матильду? Она точно не будет питать надежду на что-то, ведь она настоящий ребенок. И потом, даже когда она подрастет, я не позволю себе что-то непристойное по отношению к ней. Совесть не позволит, да и надобности нет; и не будет. У меня Ася. Эх, Ася! Потерпи немного. Я приду в себя и тогда...заберу тебя к себе. Не одному же мне в этих апартаментах жить, завтрак готовить, да посуду мыть".
  Позавтракав, Борис накинул на себя передник, этот передник всегда надевала Маша, и принялся мыть посуду. Он делал это лет десять тому назад. И отвык. Благо на кухне была горячая вода, а тогда, когда ему приходилось мыть посуду после себя, была в основном только холодная вода, и застывший жир плохо смывался. А теперь - одно удовольствие.
  Покончив с посудой, Борис обнаружил, что у него мятые брюки, да и рукава пиджака не мешало бы отгладить. Это результат того, что он вчера, бухой, бросился на кровать одетый. А Машка, стерва, не погладила, ну, заяц, погоди. Борис схватил утюг, нашел гладильную доску. Но утюг не работал. Должно быть, предохранитель перегорел, подумал он и бросился искать отвертку. Но найти отвертку не удалось.
  На полках он обнаружил щуп для измерения напряжения с маленькой отверткой на конце. В утюге действительно перегорел предохранитель: вина Маши, забыла выключить. Покончив с глажкой костюма, принялся убирать постель в спальне, а потом стал делать обход комнат. Пыль на стеклах книжных полок видна невооруженным глазом, мусор на кухне не выносился уже целую неделю, ванная и туалет на нижнем этаже не убирались уже давно.
  " Тут без домработницы не обойтись. Что если это поручить Матильде до приезда Аси? Не будет ли это для нее большой нагрузкой? Если да, то надо искать приходящую домработницу. Без этого никак не обойтись".
  Он снял трубку, набрал номер Тамилы. Но трубку поднял Тимур.
  - Прими мои соболезнования, - сказал он. - Однако, я уже испытываю некоторые неудобства из-за того, что ты так долго отсутствуешь.
  - Я квартиру убираю, брюки глажу, - сказал Борис.
  - Ты что, не можешь взять домработницу? Если ты так беден, то я буду посылать к тебе Тамилу, ей все равно делать нечего. А ты приходи сегодня на работу. Есть дело. Там опять фура из Германии, теперь уже со сливочным маслом.
  - Хорошо, я иду.
  
  26
  
   Матильда Звездычева с трудом привыкала к порядкам и строгой дисциплине на английский манер в элитной школе. В ее группе в составе девяти человек были одни девушки, а мальчишки, многие из которых походили на настоящих оболтусов и не проявляли никакого интереса к учебе, составляли отдельную группу в количестве семи человек. И в общежитии они жили этажом выше. Общение между мальчиками и девочками было крайне ограниченно. В основном оно сводилось к спортивным играм, где команда девочек выступала против команды мальчиков. Иногда, по вечерам, под наблюдением взрослых, в основном воспитателей проводились танцы, тут-то мальчики и девочки проходили практику галантных кавалеров и галантных дам.
  Нелегко было выдержать нагрузку по двенадцать часов ежедневно, кроме субботы и воскресения. Расписание, начиная от подъема в семь часов утра и до десяти вечера, соблюдалось всеми воспитанниками неукоснительно. Все предметы, кроме русского велись на английском языке, и воспитанники обязаны были общаться между собой тоже на английском.
  В классе мальчиков всегда было неспокойно: кто-то протестовал, кто-то просился домой, передавал записки матерям, которые как наседки, жирные и амбициозные, торчали по ту сторону забора, вытирая толстые щеки заграничными платками.
  - Ромка, кровинка моя дорогая, побудь ишшо здеся хучь немного, - кричала через железную решетку ограждения Соня Абрамовна, - потому как, ежели ты будешь здеся учиться, станешь дупломатом. Папочка так хочет, шоб ты стал дупломатом, просто ужасть.
  - Не хочу в дипломаты, - отвечал Ромка со слезами на глазах. - Тут от их наук сума сойдешь: ни тебе компьютерных игр, ни картишек, и даже сигарету выкурить невозможно. Забери меня и все тут: не хочу учиться.
  Матильда стояла, улыбалась. Ей некому было пожаловаться, к ней никто не приходил. Мать была слишком далеко. Почти две тысячи километров отделяли ее от матери, которой она не то что хотела поплакаться, а просто прижаться к ее груди хотя бы единожды в месяц. Но ради этого мать не вызовешь.
  На субботу и воскресение всех забирали родители, а она Матильда оставалась одна в своей комнате и общежитии в целом. Время коротала с дежурной нянечкой по этажу, а в редких случаях с дежурным воспитателем. Ее воспитатель Евдокия Петровна все выясняла, почему ее дядя Борис Петрович не забирает к себе на выходные, а Матильда только пожимала плечами. Что она могла ответить, если Борис Петрович, которого она всю жизнь любила сначала детской, а затем и юношеской любовью, не оставил ей даже номер своего телефона.
  - Дядя Боря и так много для меня сделал: он оплачивает мое пребывание здесь, что мне еще надо. А не навещает меня, потому что очень занят.
  - Да, дитя мое, - сказала Евдокия Петровна, - полторы тысячи в месяц за обучение не каждый родитель может выложить за свое чадо, а тут...Он тебе дядя по отцу, или по матери?
  - По матери, - покривила душой Матильда.
  - Хорошо, дитя мое, я постараюсь внушить директору, чтоб он воздействовал на твоего дядю, хорошо? Ты не будешь против?
  - Не надо, прошу вас. Зачем мучить благородного человека и такого щедрого дядю. Кто еще, кроме него, взялся бы мне помочь?
  - Ладно, твои пожелания будут учтены, - тешила ее Евдокия Петровна, однако разговор с директором все же состоялся.
  - Я пристыжу его, - пообещала директор школы Волкова Тамара Семеновна.
  Поскольку Борис Петрович ни разу не позвонил в школу, Тамара Семеновна сама разыскала его адрес и телефон в классном журнале.
  - Борис Петрович, - сказала она по телефону, - что-то от вас ни слуху, ни духу. Ваша племянница Матильда старательная девушка, у меня претензий к ней пока никаких нет: учится неплохо, поведение у нее примерное, но...она самый брошенный у нас ребенок. Так нельзя. Она ведь не круглая сирота. Мать далеко, но дядя здесь в Москве. Ну что вам стоит навестить ее хотя бы один раз в месяц? Она переживает: у нее прямо на лице написано. Я спрашиваю ее, почему дядя ее не навещает, а она только плечами пожимает. Вы что, так заняты? Обычно на воскресение мы отпускаем своих воспитанников по просьбе родителей и родственников, а Матильда всегда остается одна. Одежду надо менять, парикмахерскую посещать и многое другое. Похоже, ей не к кому ехать. А в Москве у нее дядя − финансовый король. Я приглашаю вас в пятницу на олимпиаду. И после...заберите ее домой на субботу и воскресение.
  - Благодарю вас за звонок, я виноват, конечно. У меня так много проблем..., хотя проблем всегда много. Вы могли бы и раньше позвонить и прочитать мне мораль в более жесткой форме. За нами, мужчинами, нужен контроль, контроль и еще раз контроль. Я обязательно буду присутствовать на олимпиаде. В котором часу начало?
  − В три часа дня.
  − Спасибо, постараюсь быть.
  Борис не знал, что родители остальных воспитанников элитной школы заказывали для своих чад специальные костюмы на конференцию, поскольку эта конференция являлась своего рода праздником для учащихся. Мало того: каждый класс имел свою форму, свое приветствие и так называемый свой девиз. На каждый кабинет отводилось тридцать минут. За это время участники конференции должны были произнести коллективное приветствие с шутками, прибаутками, вручить подарок для кабинета в виде какого-нибудь наглядного пособия, спеть песенку собственного сочинения, потанцевать, сыграть на скрипке и только потом им задавали вопросы по тому или иному предмету. За ответ и приветствие им выставляли баллы, которые потом подсчитывались, суммировались. В какой группе было больше баллов, та и занимала призовое место. Первые три места награждались подарками и поездкой в Англию, Италию или Германию сроком на две недели.
  Борис Петрович сидел на этой конференции красный как помидор и чувствовал себя страшно виноватым. Все ученики и ученицы были в рыцарских костюмах, а девушки в широких шляпах и длинных, волочащихся по полу платьях, одна только Матильда, стесняясь, шагала в школьной форме. Она чувствовала себя не в своей тарелке, ходила, опустив глаза, задавая себе один и тот же вопрос: когда все это кончится?
  " Надо было матери написать, может, она бы что-нибудь придумала или поговорила с Борисом Петровичем, а я пустила это на самотек. Он ни разу ко мне не пришел, и сейчас его нигде нет, я как сирота казанская одна-одинешенька. Лучше бы там сидеть в той школе, на берегу Днепра, где я была всегда передовая, − думала Матильда, заходя в компьютерный класс, где она ожидала для себя самые трудные вопросы и невыполнимые практические задания. − Вот тут, в этом кабинете я окончательно опозорюсь".
  Входя в кабинет, она увидела много взрослых, родителей учащихся. Мать Толика Сикорского тетю Мальвину, что сидела на двух стульях, и то они под ней поскрипывали, Матильда узнала. Тетя Мальвина была членом родительского комитета, и ее все невероятно уважали. Это уважение она наводила массой своего тела с двумя или тремя подбородками. Родительский комитет нередко проверял санитарное состояние спальных комнат, а Матильда однажды забыла лифчик под матрасом, за что ей очень крепко влетело.
  Далеко в глубине, почти на последнем ряду, сидел мужчина и вдруг, заметив ее, помахал рукой. Кто бы это мог быть? Ведь он махал рукой только ей, она это точно определила.
  Матильда даже замедлила шаг, хоть ее и толкали в спину одноклассницы. Неужели Борис Петрович? Не может этого быть. Он же ни разу не навестил ее ни во время занятий, ни после занятий, ни в субботу, когда у нее было времени хоть отбавляй. Она невольно улыбнулась и ускорила шаг. Группа уже готовилась сдавать рапорт заведующему компьютерным классом, который состоял из приветствия, изложенного хором и подарков преподавателю лично, а также подарков для класса. Это могла быть системная плата, монитор с плоским экраном на жидких кристаллах, либо какая-нибудь отдельная деталь к материнской плате. Все дарили, хлопали в ладоши, а родители, в основном мамы аплодировали еще дольше, еще усерднее и интенсивнее. У Матильды никакого дорогого подарка не было. И еще одна девочка прятала глаза, как и Матильда. Ее родители уехали за границу всего неделю тому назад, и обещали вернуться осенью.
   А у Матильды была только указка в руках. Это была автоматическая указка: нажмешь на кнопку − удлиняется, да еще и писать можно, опять нажмешь − превращается в обыкновенную ручку-самописку. Но стоимость этого подарка меньше пяти долларов. Просто смешно.
  Борис Петрович видел это и сразу понял, что он самый скромный "родственник" из всех присутствующих.
  Он быстро выскочил из класса и, не раздеваясь, направился в компьютерный магазин, взял самый дорогой ноутбук за две с половиной тысячи долларов и вернулся в класс. Матильда сидела за столом: ее задание было установить программу Windows 98 на новый системный блок.
  Борис Петрович подошел к ней, поздоровался, поцеловал в лоб и сказал:
  − Я виноват перед тобой, Матильда, прости меня. Возьми вот этот ящик и подари его заведующему кабинетом. Как только освободишься, я тебя жду. На улице стоит мой Мерседес.
  − Хорошо, Борис Петрович, я так рада, что вы пожаловали...- шепнула она ему, опуская глаза. - А ноутбук я оставлю себе.
  − Я тебе куплю другой, не жмотничай, − сказал Борис и вернулся на свое место. Он внимательно наблюдал за Матильдой и ждал, когда же она отнесет дорогой презент преподавателю. Но Матильда, выполнив задание, поднялась, встала в строй к девушкам, а ноутбук зажала под мышкой.
  "Ну и дела, − подумал он, − что делать? Пойти отобрать у нее? Пожалуй, нет. Возможно у нее неприязнь к этому долговязому нестриженному мальчику − программисту. Надо будет выяснить".
  Ждать ему пришлось еще часа два. Он сидел в машине, слушал современную музыку, поставив новый, недавно подаренный ему диск в CD ресивер, вмонтированный в переднюю панель автомашины.
  Матильда, накинув на себя легкое пальтецо, подбежала к нему и сказала, что она должна пообедать и только после этого будет свободна.
  − И еще, − сказала она, − если я буду отсутствовать больше двух часов, то у меня должен быть оправдательный документ. Может, вы напишете записку Тамаре Семеновне с указанием, когда я смогу вернуться в общежитие.
  Борис достал лист бумаги с грифом своей фирмы и ручкой накарябал: "Матильда Звездычева будет в школе в понедельник". Матильда прочитала, покраснела и повернулась, как волчок, чтобы убежать.
  − Матильда, на обед не ходи, пообедаем вместе.
  - Хорошо, Борис Петрович.
  Она вскоре вернулась в том же скромном платьице с ноутбуком под мышкой.
  - А это зачем?
  - Нельзя оставлять такую ценность в общежитии, могут национализировать.
  - Смешная. Я могу купить еще такой же.
  - Незачем деньги тратить.
  Матильда проворно открыла дверцу машины и уселась рядом с Борисом Петровичем.
  - Сегодня знаменательный день, вы не находите?
  - Чем же он знаменателен?
  - Тем, что вы навестили свою подопечную, сироту казанскую, да еще потратились на такой дорогой подарок, а то у всех девочек есть ноутбуки, а кто побогаче, то и по два. И ходят обладатели таких ценностей голову задрав.
  - Если так нужно, то и у тебя будут два ноутбука, - сказал Борис Петрович, поворачивая ключ в замке зажигания.
  Через десять минут Борис остановил машину у своего дома. - Приехали, - сказал он, чтоб что-то сказать. Когда поднялись на третий этаж и вошли в квартиру, Матильда воскликнула:
  − Как здесь красиво! А где все ваши?
  − Все здесь, − сказал он, сам раздеваясь.
  − Я имею в виду вашу супругу и ваших детей.
  − Моя супруга в длительной командировке, а что касается детей, то ты и будешь моим ребенком.
  − Да? о, если бы так, я была бы счастлива, − воскликнула Матильда и сделала шаг вперед, а потом остановилась. Ей хотелось обнять нового папу и поцеловать его, но что-то остановило ее. Она опустила глаза и стала ждать, что ей скажут дальше.
  − Сними обувь, умой личико и ручки, потом откроешь этот шкаф, там столько всякой одежды − на весь ваш класс хватило бы. Выбери, что тебе подходит, покажись мне в новой одежде и если все хорошо, поедем обедать в ресторан.
  − Я умею готовить, могу сбегать в магазин купить картошку, колбасы, мясо, лук и все такое. Давайте поужинаем дома. Это будет лучше всякого ресторана. Хорошо?
  − Никуда ходить сегодня не надо, ни в какой магазин. Открой холодильник, а то и в оба загляни, у нас два холодильника в доме, там найдешь все для приготовления ужина.
  Борис открыл шкаф, извлек несколько халатов с длинными рукавами и без рукавов, преподнес Матильде.
  − Выбирай, какой тебе нравится.
  Матильда выбрала самый короткий халат до колен и без рукавов, переоделась в ванной и принялась за ужин. Борис невольно заметил, что у нее только-только стала формироваться фигура взрослой девушки: едва заметно выделялись два небольших шара ниже ключиц, вырисовывалась талия, а под мышками чернели редкие, но толстые волосы. В живых темных глазах еще не было той тоски, которая бывает у девушек более зрелого возраста, а светилась некая девичья удаль: Матильда улыбалась и изредка посматривала на своего "папочку" более теплыми глазами, чем на всех остальных мужчин.
  Она просто танцевала на кухне вокруг стола с блюдами в руках, и вскоре был накрыт стол довольно искусно: правильно расставлены приборы, ножи и вилки, салфетки и зажжены две свечи.
  − Прошу к столу! − воскликнула она и захлопала в ладоши. − Как красиво здесь! И удобно. У нас с мамой ничего подобного дома нет и быть не может.
  Борис зашел на кухню, она показала ему куда садиться, сняла фартучек и сама присела напротив.
  − А ты неплохая хозяйка, кто тебя научил всему этому? Мама?
  − Нас учат в школе...всему. А в следующем году обещают читать курс семейных отношений, так что я буду знать, как вести себя...
  - С мужем?
  − Если когда-нибудь выйду замуж.
  − Ты все еще ребенок, Матильда. С замужеством не надо торопиться.
  - Я и не думаю об этом.
  Матильда сидела напротив Бориса Петровича с опущенными глазами, но видать проголодалась, поэтому кушала не стесняясь. Столовые приборы она расположила на столе правильно, вилку держала в левой руке, а нож в правой, как положено по этикету. Две салфетки из белоснежного полотна свернула кулечком, как и положено, и кушала медленно, не запихивая в рот ложкой, а пользовалась вилкой и брала ветчины понемногу, отрезая ножом по кусочку.
  Ей много хотелось рассказать Борису Петровичу, но она не была уверенна, будет ли интересен для него ее рассказ.
  - Как тебе живется в Москве, Матильда? не скучаешь ли по дому?
  - Некогда скучать. Нас слишком много загружают в школе. Иногда ложимся усталые до смерти, и я не могу заснуть, и тогда вижу образ матери.
  - Тяжело тебе, Матильда?
   - Ped astra ad astra.
   - Что это значит?
   - Через трудности к славе, - засмеялась Матильда.
  - Вы изучаете латынь? - спросил Борис.
  - Немного, для общего развития.
  - Ты хотела бы немного шампанского?
  - Нет, что вы. Я пробовала однажды, когда мне было двенадцать лет, мама угостила. До сих пор помню.
  - Ты молодчина, Матильда. Если ты будешь хорошо учиться и также хорошо вести себя, мне не придется сожалеть, что потратил на тебя большие деньги.
  - Я отработаю, я все вам верну. Я сделаю все, что вы скажете.
  Матильда, как только приехала в Москву с матерью, а затем переступила порог элитной школы, дала себе слово, что выполнит любой каприз Бориса Петровича. И теперь она, сидя за столом напротив Бориса, готова была ко всему. Но, похоже, Борис не проявляет к ней, как девушке, никакого интереса. Тогда зачем он притащил ее к себе в то время, когда нет никого дома?
  Поужинав, Борис включил телевизор, это было в 21 час, когда пошли новости, а Матильда убрала со стола, перемыла посуду, тщательно вытерла вилки и ложки сухим чистым полотенцем, и сложила в кухонный шкафчик.
  - Что дальше делать? - робко спросила она.
  - Что хочешь. Чувствуй себя свободной, как птица в этом доме и ни на что не обращай внимания. Можешь посмотреть со мной новости, но это тебе неинтересно.
  - Почему вы так думаете?
  Матильда уселась на стул за спиной Бориса, как будто смотрела передачу, но на самом деле рассматривала затылок хозяина, аккуратно подстриженные волосы, среди которых отчетливо проступали небольшие седины, свидетельствующие о полной зрелости их обладателя. "Когда у меня это начнется, я тоже хочу сверкать серебром, тогда он не считал бы меня за ребенка, а я была бы смелее, обвила бы его шею своими руками как плетями и впилась в губы, немного пухлые, строгие и волевые. Эх, посидеть бы у него на коленях, как в детстве, и сказать: женись на мне, папочка!"
  - Борис Петрович! - робко произнесла она.
  - Что тебе? - не поворачивая головы, спросил Борис.
  - Мне...скучно.
  - Ну, лапочка, а что я могу сделать? Ну, давай включим музыку.
  - И потанцуем.
  - Ого! Но тут нет кавалеров твоего возраста.
  - Будьте вы моим кавалером.
  - Я плохо танцую, - сказал Борис.
  - Я вас научу.
  - Да? вот это новость. А ты где научилась этому искусству?
  - В школе.
  - Ну, если в школе, тогда покажешь класс.
  Он поставил диск. Зазвучала музыка, медленное танго.
  - А что-нибудь поживее есть?
  - Хорошо, будет тебе поживее.
  Борис сменил диск, начался быстрый современный танец. Матильда встала, наклонила туловище и сделала реверанс как рыцари в Средние века.
  - Это приглашение?
  - Так точно, поднимайтесь.
  Матильда хорошо плясала. Казалось, она может двигаться в таком же ритме хоть до утра и ничего не почувствует, ничего не отразится на ее личике, кроме радости. А вот Борис попрыгал и утомился. Роса выступила у него на лбу, и сердце забилось более учащенно, чем обычно.
  - Ты меня ухайдакала, - сказал он.
  - И хорошо, и хорошо. Давайте еще, кто дольше, кто выносливее, тому приз.
  - Хорошо, Матильда, я сдаюсь. Пусть твоим призом будет ноутбук. Кстати, почему ты не отдала его в компьютерный класс?
  - Он слишком дорогой. Обычно дорогие подарки приносят те родители, чьи дети едва-едва успевают, а я все-таки стараюсь. Я, можно сказать, передовая, в особенности в области языков. У меня отличные оценки по русскому, английскому и французскому. Еще ни разу не было, чтоб я не выполнила задание, не ответила на уроке.
  - Молодчина. Ноутбук забирай себе и готовься для поездки в Англию, годика на два, на три.
  - Спасибо! - произнесла она и как козочка подпрыгнула, чтоб коснуться губами его небритой щеки. - Только в Англию мне не очень хочется. Там чужие люди, чужие нравы..., как я буду все это переваривать, не представляю.
  - Посмотрим, посмотрим. Если ты хочешь, я позвоню, чтоб отпустили тебя и на понедельник, поедем по магазинам и накупим тебе одежды.
  - Не надо, - сказала Матильда. - Скоро у нас каникулы и если вы меня пригласите к себе, тогда и навестим один магазинчик.
  
  27
  
  Борис в десять вечера отправился в спальню, закрыл дверь изнутри, надел пижаму и, устроившись в уютной кровати, стал листать газету "Аргументы и факты".
  Матильда осталась на кухне. Ей предстояло навести порядок: протереть стол, распределить по полкам холодильника такие продукты, как икра, рыба и колбасы разных сортов. На кухне был также японский телевизор с большим экраном, по которому транслировался концерт певцов убогой российской эстрады. Только этот звук нарушал тишину, но Матильда уменьшила его до минимума.
  " А что если я глотну немного шампанского? - подумала она и тут же достала хрустальный бокал, наполнив его на одну треть французским шампанским. - Что будет, то будет, - подумала она и сделала несколько глотков. - Я сейчас стану смелой, совсем смелой и тогда...начну петь, чтоб Борис Петрович услышал. Почему бы ему ни прийти послушать, как я пою? У меня голос неплохой, об этом мне сказала преподаватель кружка Ксения Ивановна, но я не могу сравниться с Селин Дион, а Борис Петрович только ее и любит, больше никого не слушает. Я от него ничего не хочу, мне ничего не надо, разве только прижаться, согреться и видеть королевские сны. Я совсем маленькая, совсем, совсем, мне всего шесть лет. Как тогда, когда я его первый раз увидела, а потом ждала каждый день и после работы сидела у него на коленях. Как было хорошо! Боже мой, как было хорошо! И зачем он куда-то уехал? Не куда-то, а в Москву и женился здесь. Ужасно. Теперь выхода нет и быть не может. Даже если я лягу к нему под бочок и...если я растворюсь в нем, он не сможет на мне жениться. У него уже есть жена и она в командировке".
  Она отпила из бокала и стала ждать, что будет дальше, и одновременно наводила марафет. Все делала тщательно и аккуратно. Двери холодильников закрывались и открывались бесшумно, вода в рукомойнике, горячая и холодная, текла обильно, а вентильные краны закрывались и открывались плавно, без особых усилий.
  " На такой кухне готовить одно удовольствие. Надо предложить Борису Петровичу свои услуги. Он мог бы взять меня в качестве повара, я бы ему украинский борщ готовила, видела бы его каждый день, и больше ничего мне не надо было бы в жизни. Пусть он живет со своей супругой хоть сто лет, мне-то какое дело? Я не имею на него никакого права. Он в рубашке родился, а я голая, голая, голая, голая. Или мне все-таки поехать в эту Англию и все три года зубрить науки, а вдруг? Я тоже могла бы кое-чего добиться в жизни...Еще глоток, всего один глоток и начну песни петь. Нет, не песни...постучу в его дверь. Какая я глупая, однако же. Но что делать, что мне делать?"
   Когда порядок был на кухне идеальный, Матильда решила принять душ и направилась в ванную. Она сняла с себя одежду и стала перед большим зеркалом. Оно отражало ее фигуру от пят до макушки.
  " Еще нет бедер и маленькая грудь, и вся я какая-то угловатая, ну куда мне до Бориса Петровича? Я не могу быть соперницей его супруги, красавицы, должно быть. Недаром говорят: молодо - зелено. Так и я...зеленая, а еще на что-то надеюсь. Нет, не буду стучать к нему в его спальню. Это не только глупо, но и преступно. Если в его семье возникнет скандал из-за меня, мне не видать ни Англии, ни этой элитной школы. Это уж совершенно точно. Что я скажу матери? Цыц, козявка! Не сметь думать глупости!"
  Постояв под душем и поработав мочалкой, а затем смыв с себя пену под теплыми струями воды, Матильда насухо вытерла свое порозовевшее тело, от которого теперь исходил удивительный аромат, и оделась. Тут же в ванной были мягкие пушистые тапочки, как раз на ее ногу, которыми Матильда тут же воспользовалась и, одетая, с распущенными волосами, вышла в коридор. В коридоре горел неяркий свет, и она прошла в одну из комнат, включила люстру и увидела большие книжные полки от пола до потолка. Здесь можно было просидеть всю ночь.
  " Лучше завтра, - решила она, - а сейчас надо преклонить голову и отдохнуть. Борис Петрович не сказал мне, где я могу прилечь. Спросить что ли его? - Она на цыпочках, как профессиональный воришка, крадущийся в осторожно отомкнутую дверь, подошла к спальне и остановилась. - Дергать за ручку или нет? А вдруг дверь откроется, и Борис Петрович увидит меня? Что дальше делать? Он может сказать: заходи, садись рядом, а потом..., его волосатые руки на мои плечи, потом... О, нет, нет ни в коем случае, - я ведь почти ребенок, а он совсем взрослый, взрослый...и красивый".
  Матильда повернула свои стопы назад, дернула за ручку двери другой комнаты, а там роскошная кровать. В этой кровати почивала Маша, домработница, но широкая кровать застелена белоснежным пахучим бельем и две большие подушки в изголовье. "Если вдруг заглянет Борис Петрович случайно, или просто проведает, как я устроилась, я буду очень рада. Я не боюсь его, не боюсь. - Матильда сняла халат и снова встала перед большим зеркалом, разглядывая грудь и черные кудряшки внизу живота. Их было гораздо больше, чем под мышками. - Я уже могла бы стать матерью его ребенка, ведь Юлия в нашем классе, откуда меня забрал Борис Петрович, уже родила девочку. И ничего страшного. Только у Бориса Петровича жена. И хоть жена не стенка, можно подвинуть, но не ради такой простушки как я".
  Она открыла платяной шкаф, достала совершенно чистую, новую, в упаковке ночную сорочку, разобрала кровать и юркнула под роскошное одеяло.
  "Да, нас больше, чем лиц мужского пола. И не только это. Немалая часть мужчин не стремятся к семейной жизни по разным причинам. Одни беспробудно пьют, другие стали голубыми, третьи предпочитают коллективный секс, четвертые не способны находиться рядом с одной женщиной и хранить ей верность. Только Борис Петрович не такой, он исключение из общего правила. Если бы другой был на его месте, он уже давно бы затащил меня в кровать, не спрашивая, готова ли я к такому повороту в своей жизни. Им что? побыл, насладился и смазал пятки салом, а мы, бабы, расхлебываемся. Мы все-таки не на Западе. Вот, когда я поеду в Англию, я непременно узнаю, как можно отдаваться без последствий".
  Матильда повернулась на правый бок, положила щеку на ладошку и блаженно закрыла глаза. В силу своего возраста, она не несла тяжелый груз личных, семейных и мировых проблем, - все вертелось вокруг одной особы, хозяина дома. Но хозяин был рядом, их разделяла только стенка. Мечты о том, что завтра утром они снова увидятся за завтраком, а потом, возможно куда-нибудь поедут, погрузили ее в глубокий и крепкий сон.
  Утром, когда она открыла глаза, солнечные лучи ослепили ее. Пришлось убрать голову под одеяло. "Нет, надо вставать, готовить завтрак", решила и вскочила на ноги.
  Борис Петрович уже был на кухне.
  - Доброе утро, Борис Петрович! Почему вы не разбудили меня? Я привыкла спать до тех пор, пока не разбудят. Такие порядки в школе.
  - Ты лентяйка, - сказал Борис Петрович.
  - Ничего подобного, обижаете, Борис Петрович. Бросайте картошку чистить, это не мужское дело. Я справлюсь лучше и быстрей. Я только умоюсь, хорошо? Ну, подождите, прошу вас.
  Матильда бросилась в ванную, промыла глаза и в халатике вернулась на кухню, выхватила у Бориса нож и начала чистить картошку.
  - Вот, воды в кастрюлю не налили, а без воды чищеная картошка чернеет и становится невкусной, сразу видно, что вы созданы для более высоких целей. Видать, вы куете золото и у вас, поэтому так много денег, не знаете, куда их девать и оттого такую клушу, как я, хотите послать за границу на учебу. Эх, достанется вам от супруги. Мне вас просто жалко, Борис Петрович, жалко, жалко и еще раз жалко.
  - Ты не только клуша, но еще и болтушка. Чисти свою картошку, а я нарежу колбасы и открою всякие баночки с салатом. Что ты видела во сне?
  - Рыцаря на белом коне, - не задумываясь, сказала Матильда.
  - Кто же был этим рыцарем?
  - Это был молодой человек, у которого я, когда мне было шесть лет, сидела на коленях, называла его папой и говорила ему: папа, когда я вырасту, ты возьмешь меня замуж. Но это были не вы, не вы. Это был молодой человек с поцарапанными ладонями, он работал, грузил ящики с гвоздями и у него была большая черная шевелюра. А вы..., вы уже седой и к тому же, вы уже женились. Так, что во сне я видела вовсе не вас. Так-то. А на лезвии ножа у вас картофельная кожура, - как же вы им колбасу режете?
  - Ах, да, точно. Это ты виновата.
  - Почему?
  - Ты меня заговорила.
  - Хорошо, я буду молчать. Или, нет, еще заговорю и похохочу над вами.
  
  Когда завтрак был готов, они сели к столу, как и вчера, напротив друг друга. Матильда брала вилкой тоненький кусочек колбасы и отрезала ножом крошечную часть, медленно несла ко рту и незаметно жевала. Борис Петрович посматривал на нее, слегка улыбался.
  - Что ты кушаешь, как птичка? Ешь, как следует, а то пойдем в город - проголодаешься и начнешь хныкать. Я куплю тебе жареных пончиков цвета табака. Их жарят в специальном приспособлении в одном и том же жиру, то ли свиное сало, то ли бараний жир, и сам не знаю. Помню только, что, когда жил у вас, ты тогда была маленькая, я утром бежал на работу, хватал три пончика по пять копеек каждый и на ходу съедал их все, а на работе запивал газированной водой. Вода была бесплатной. Эти пончики наградили меня гастритом. Ты хочешь подхватить такую болезнь?
  - Я вас вылечу. Не посылайте меня никуда, возьмите меня в качестве домашней служанки, повара, как хотите, - лечебное питание вам обеспеченно.
  - Спасибо. Но, давай, не будем обсуждать этот вопрос. Когда ты вернешься из Англии, тебе будет восемнадцать- девятнадцать лет. Если ты тогда примешь такое же решение, я, безусловно, дам согласие. А пока ты несовершеннолетняя, должна подчиняться мне, выполнять все мои капризы. Я обещал твоей матери, что буду заботиться о тебе, как о родной дочери. А сейчас кушай, как следует, и поедем в город. Хочешь в театр или в ресторан?
  - И туда, и туда.
  - Ишь ты!
  - Знаете что, Борис Петрович? Театр могли бы заменить Третьяковской галереей. Как вы относитесь к этому предложению?
  - Что ж, положительно, я давно в Третьяковке не был.
  - Только городским транспортом, хорошо?
  - Почему же городским транспортом, если есть машина? - удивился Борис Петрович.
  - Машина это хорошо, к тому же у вас шикарная машина, но эта роскошь мне не совсем по душе. Это изоляция от окружающего нас мира. Сели, и уже через десять минут там. Походили, побродили по залам, и снова в машину. Москва это огромный муравейник. Он создан для того, чтоб потолкаться в нем,- мы-то тоже крохотные муравьи. Вы, может быть, нет, а я - да, я точно, я муравей, и мне весело среди таких же, как я. Ну, пожалуйста, поедем на метро. У нас одна пересадка. До станции "Третьяковская".
  - Смешной ты ребенок.
  - Я вовсе не ребенок, неправда, - с обидой в голосе, сказала Матильда и принесла костюм хозяину. - Вот одевайтесь. Билеты на метро покупаю я.
  - Какая ты богатая. Ну, коли так, то и сама иди, одевайся.
  - Кто быстрее, - сказала Матильда и ушла в свою комнату.
  
  Они очутились на улице и стали подниматься в горку к метро "Новые Черемушки". Матильда шла рядом, пританцовывая, как девочка, а потом взяла Бориса под руку и пошла, как важная дама.
  На осмотр Третьяковской галереи они потратили четыре часа, а потом вернулись в центр и пообедали в ресторане "Берлин".
  Борис словно вернулся к забытому ритму жизни и как ни странно, это ему понравилось. Роскошная квартира, роскошная машина и огромные возможности, которые у него появились не так давно, поставили его только в другие условия, но не сделали счастливым.
  " Да, - подумал он, - эта девочка более счастлива, чем я. У нее все впереди. А я... я только рискую..., здоровьем, жизнью и всем, всем. И дни так похожи один на другой. Пожалуй, тебе, деточка, надо возвращаться в общежитие и находиться там, не то я могу натворить такого, что потом никто не разберется. А как же Ася? У нее мое дите".
  
  28
  
  Асю всякий раз клонило ко сну. Она много спала, часто и помногу кушала добротную, калорийную пищу. Это не могло не сказаться на ее фигуре. Однажды, когда появился Борис и долго не сводил с нее глаз, будто давно не видел, она кисло улыбнулась, а потом сказала:
  - Если разонравилась, то..., побудь немного у меня, а потом можешь быть свободен, - у тебя ведь слишком много дел.
  - Ты стала пышкой. Щеки у тебя, как у поварихи и уже третий подбородок вырисовывается. Это что, так положено? Что говорят врачи?
  - Гм, то, что у меня внутри, просит кушать. Он весь в тебя. А врачи ругают: мало двигаюсь, много ем и все такое...на то они и врачи, надо же как-то деньги отрабатывать. Ты им хорошо платишь? Я знаю: ты не жадный, а потом ты и не знаешь, что делать со своими миллионами. Мы теперь, я и тот, что внутри меня, потихоньку пожираем твои запасы. Тебе не жалко? Я тебе не подхожу такая толстуха?
  - Я...ничего, это так: хорошего человека должно быть много, - сказал Борис и поцеловал ее в пухлую щеку.
  - То-то же!
  Обида, возникшая так неожиданно в душе Аси, сменилась полным примирением. Борис оставил ей еще пять тысяч долларов, хотя у нее уже накопилось, лежало в ее кубышке пятьдесят тысяч, и, сославшись на занятость, распрощался и уехал. На этот раз даже попытки не было вступить в интимную связь. Это ее немного покоробило, но нисколько не обидело. Она помнила еще наставление покойной матери: если женщина почувствует, что она в тяжести, она не должна больше ложиться под мужа. Хотя врачи утверждали совершенно противоположное, но это же врачи, они часто отрицают очевидное и даже не испытывают угрызение совести при этом.
  Ася как будто забыла недоуменный взгляд Бориса и продолжала уплетать добротную пищу без каких-либо ограничений. И только врач Анна Ивановна, которая посетила ее дня через три после визита Бориса, сделала ей очередной выговор за то, что она много ест и мало гуляет.
  - Я стала ленивой, неповоротливой, признаю, - виновато говорила Ася. - Но ничего не поделаешь. Мой будущий муж выделил мне машину и шофера, вон она под окнами и сейчас дежурит. Стоит мне только выйти, водитель Генка выскакивает и тут же подходит ко мне и спрашивает: куда поедем? А Борька, он все время занят. И если посещает меня один раз в неделю, то тоже на машине.
  - Я позвоню вашему мужу и скажу ему, чтобы он посадил вас на голодный паек, - сказала Анна Ивановна.
  - Ничего не получится: он меня слишком любит и жалеет. А то, что я полнею, его мало тревожит, он убежден, что хорошего человека должно быть много.
  - Тогда я вас отправлю в санаторий будущих матерей, там будете сидеть на постном бульоне и чае без сахара.
  - Анна Ивановна, голубушка: я хожу в туалет только дома и больше нигде. Это точно. Вон он зовет меня к себе в Новые Черемушки, а я отказываюсь все по той же причине. Не знаю, что будет дальше. Вы мне лучше скажите другое. Могу ли я выполнять обязанности жены, или это категорически запрещается, - ребенок-то там уже, чай, живой. Вы мне уже говорили, что можно, но знаете, я такая капризная и такая недоверчивая, что даже вам нисколечко не верю. Не могу поверить, вот и все, хоть режьте. Мне кажется, что когда мой муженек, того, входит туда, он может травмировать ребенка, ведь эта штука у него не только твердая, как полено, но и длинная. Как тут быть?
  - Можно и даже нужно, - сказала Анна Ивановна. - От этого только польза. Сколько раз вам повторять одно и то же?
  - Ой, спасибо. Попробую, а потом скажу, что из этого вышло.
  Врач ушла, так и не добившись результата в плане внушения будущий матери, что необходимо больше двигаться, соблюдать меру в еде. После ее ухода, Ася легла на диван, развернула газету "Аргументы и факты", но на третий строчке у нее стали слипаться веки глаз, а потом все исчезло, как все исчезает после переселения человека в мир иной.
  Она проснулась в седьмом часу вечера и немного удивилась, что так быстро прошло четыре часа, ведь она совсем недавно прилегла на каких-то пять минут почитать газету, в которой всегда можно найти какие-то сенсационные новости. Открыв глаза и осознав, что это она, Анастасия Измайлова, мать будущего ребенка, который уже дает о себе знать и пока скромно просится в этот мир, полный, непредсказуемых сюрпризов и сплошных разочарований, она с трудом поднялась и медленной походкой подошла к большому зеркалу.
  − Тумба. Самая настоящая тумба. Не буду больше кушать. Объявляю голодовку на целых три дня, - произнесла она громко, зная, что никто ее не слышит.
  Она оправилась на кухню, с намерением убрать все в холодильник, но тут с ней произошло невообразимое: из холодильника что-то так пахло, что она отвернулась, а потом махнула рукой, отрезала большой кусок диетической колбасы, намазала толстым слоем свежего хрена и положила в рот. Эх, до чего же вкусно! Вот если еще слоеную булочку с вареньем и с чаем.
  Минут десять спустя Ася едва дышала и снова ушла на диван. Она впервые почувствовала тяжесть своего тела, и эта тяжесть лежала на прогнувшемся матрасе, отчего наступило необыкновенное блаженство и ощущение полного счастья. Как хорошо, что есть такой диван, очевидно с магнитом внутри, он все время манит, и нет никаких сил отказаться от того, чтобы полежать, побалдеть. А уж если приляжешь, никаких сил нет, чтобы подняться.
  Ее мысли переключились на своего возлюбленного. " Ну вот, теперь он от меня никуда не денется. Я ему двойню рожу. Мальчика и девочку. Мальчика назовем Борисом, а девочку Асей. Из роддома я сюда уже не вернусь, поеду к нему в Черемушки, а эту квартиру оставлю в том же виде, что и сейчас. Если мне мой Борька надоест, либо я уличу его в неверности, я сама здесь буду назначать свидания. - Она зевнула и перекрестила рот сложенными пальцами правой руки. - Интересно, звонил он мне, когда я спала? Неужели я бы не услышала? Не может такого быть. Значит, не звонил. Что если попробовать самой брякнуть? - Она тут же набрала рабочий номер, но секретарь сказала, что Борис Петрович сегодня не приходил. Ася тут же набрала домашний номер, а там никто не поднимал трубку. - Что это может быть? Загулял? А, может, о ужас! - убили его? ведь сейчас убивают на каждом шагу. Нет, я спать не лягу, пока не дозвонюсь".
  Ася твердо решила, что не ляжет спать, однако, сидя перед телевизором в роскошном кожаном кресле, уронила голову назад, а через некоторое время подвинула корпус вперед и засопела. Даже если бы во дворе бандиты открыли пальбу из ружей, она не услышала бы.
  А проснулась среди ночи, как ей показалось: телефон все время ревел.
  - Ало, я слушаю. Это ты? родной мой! весь вечер тебе звоню: никто трубку не брал. Разве? а который час? Час ночи? ого! Это я подремала немного перед телевизором. Он усыпил меня. Ты знаешь, такие передачи...только ко сну клонит. Ну, я виновата. Что-то меня все время на сон тянет. Вытащил бы меня хоть раз на прогулку. Поедем за город? Нет, не хочу ехать. Хочу ходить пешком. Мой врач уже стала мне угрожать каким-то санаторием, где меня посадят на голодный паек: слишком растолстела, говорит. И я боюсь..., что ты разлюбишь меня.
  После долгих заверений с той стороны, Ася, наконец, повесила трубку и стала прохаживаться по комнате. Сна уже не было. Ни в одном глазу. Вроде разговор с Борисом был легкий, доброжелательный и хороший, и все же в нем чего-то не хватало. Может быть, той пылкости, которая была еще полгода тому, может быть, того желания всегда быть вместе и только вместе, которое высказывал Борис во время каждой встречи, будь то мимолетной, будь то во времена жарких объятий, когда еще была жива его супруга.
  Асю это беспокоило не на шутку сейчас, а потом присоединились и другие нехорошие мысли и даже страхи, как пройдут роды и что будет потом.
  Человек существо сложное: он редко когда бывает доволен, редко чувствует, что он счастлив. И все это оттого, что он слишком много хочет, слишком требователен и придирчив не только к окружающим, но и к тем внешним, невидимым силам, которые определяют его судьбу.
  Несколько ранее, Ася почитала за счастье просто увидеться с Борисом, который так для нее так много значил и был так далек от нее, потому что принадлежал другой женщине и, как ей казалось, зависел от ее каприза. Теперь все изменилось. Борис был в ее руках.
  
  На следующий день в субботу Борис Петрович приехал к ней на своем Мерседесе, чтобы увезти загород на прогулку, но она закапризничала.
  - Меня укачивает в машине. Лучше погуляем здесь недалеко от дома в скверике, - заявила она и стала одеваться. Но оказалось, что подходят только резиновые сапоги: сунул ногу и пошел: нагибаться не надо, поскольку она доставала руками только до колен. И пальто не подходило: все было мало.
  - А, погуляю в комнате: от угла до угла восемь шагов. А ты сиди, считай: пять, шесть, семь, восемь.
  - С понедельника у тебя будет домработница, - сказал Борис. - А то, если хочешь - поедем ко мне в Черемушки, я вызову свою бывшую домработницу Машу.
  - Не нужна мне твоя Маша.
  - Почему же?
  - Сколько же лет этой Маше?
  - Она моложе тебя лет на пять.
  - Обойдемся без Маши. А вот если ты мне пришлешь хорошего человека сюда - не откажусь.
  - Ася, поедем ко мне.
  - Это приказ?
  - Считай, что приказ.
  - Ну, раз мой повелитель приказывает, придется подчиниться. И когда же намечается переезд?
  - Прямо сейчас.
  - Мне надо собрать тряпки и запереть квартиру.
  Ася достала старую сумку, с которой она когда-то ездила в Киев, но не сказала об этом Борису. В сумку поместилось немного барахла, а на себя она напялила старый, замызганный плащ.
  - Оставь это здесь, - сказал Борис.
  - Я так поправилась, что ничего на меня не лезет. Сколько я вешу, как ты думаешь?
  - Сто двадцать килограмм.
  - Хи-хи, хорошего человека должно быть много.
  
  В этот день Ася переехала в новый дом, а Борис приставил к ней домработницу Машу, с которой она, как ни странно, быстро сошлась, а вскоре и подружилась. Асю большего всего на свете интересовал вопрос отношений ее, почти законного пупсика Бориса, со своей бывшей женой, покойной ныне Людмилой, да будет земля ей пухом: были ли у них размолвки, а если были, то, как часто и на какой почве? Но Маша ничего конкретно не знала и удовлетворяла свою новую хозяйку сочинением надуманных историй.
  
  29
  
  Борис Петрович стал возвращаться домой очень поздно, но Ася всякий раз, то есть каждый вечер, не ложилась до тех пор, пока ее будущий муж не переступит порог дома; она отсыпалась днем. Домработница Маша иногда следовала ее примеру и даже устраивалась рядом, чтоб рассказать какую-нибудь историю из своей жизни, а когда у Аси смыкались глаза, она и сама, прислонив голову к плечу хозяйки, начинала дышать ровно и более протяжно. Само собой вышел тандем двух дам, что не могло не сказываться на здоровье одной и на порядок в доме другой.
  Поближе к вечеру Маша уходила домой, не убрав квартиру и не вымыв посуду, а Анастасия оставалась одна и с нетерпением ждала "мужа" с работы.
  Борис приносил какой-нибудь подарок лично для будущей матери, а потом, по ее просьбе, и вещи для новорожденного.
  - Ты, почему не спишь? У тебя никакого режима, - укорял ее Борис.
  - Я отсыпаюсь днем, - оправдывалась Ася и тут же наступала. - Ты так поздно стал возвращаться домой, будто дом для тебя некая ненадежная крепость, где нет ни тепла, ни уюта, и в который ты приходишь лишь по необходимости. А я тут страдаю, всякую ерунду думаю: встретили бандиты, избили, где-нибудь в кювете валяешься, помощи просишь, а я, видишь, в каком я положении: не могу подняться и броситься тебе на помощь. Иногда, по бабьей глупости, думаю: а может он, пупсик мой, ранен в самое сердце чьим-то соблазнительным взглядом и когда ему помахали пальчиком, не в силах был отказаться от сладкого предвкушения.
  - Уж это действительно по бабий глупости такие мысли лезут в твою голову, только прошу не обижаться: если человек сам на подобное способен, то он подозревает и других в этом.
  - Не будем углубляться, а то так можно углубиться, что трудно будет потом выбраться. Ну, а так, ради интереса, скажи: неужели ты не соскучился по здоровой женщине? Я бы совсем не прочь, но ты видишь: я не женщина, я - гора. Потерпи немного. Осталось несколько дней, и я освобожусь от всего. Тогда у меня будет два ребенка, и обоих я буду ласкать и баловать.
  Борис, который все больше и больше убеждался в порядочности своей будущий супруги, старался во всем ей потакать, и избегал любых, даже незначительных конфликтных ситуаций. Он обычно кивал головой в знак согласия, если этого требовала обстановка, а когда явно не соглашался с ее мнением, тактично и нежно высказывал свои возражения. И в этот раз он, случайно заглянув на кухню обнаружил грязную посуду, молча закатив рукава, принялся мыть тарелки, выгребать объедки в специальное ведро. Ася приковыляла и увидев, ахнула:
  - Это мы виноваты, а больше всего я. Я позволила домработнице вместе со мной похрапеть на диване, а посуда так и осталась немытой. Погоди, я ее завтра возьму за хобот.
  - Ты, Асенька, моя сладкая пышечка, лежа на диване, вместо того, чтобы прогуливаться во дворе вместе с Машей, думаешь, Бог знает о чем. Лучше переключись на нашего будущего малыша, на его воспитание, на то, как ты будешь за ним ухаживать, что станешь делать, если у тебя молоко пропадет.
   - Ух, ты! Откуда ты знаешь, такие подробности, - что ходил на курсы молодого отца?
  - Мне рассказывали...
  - Кто рассказывал?
  - Одна цыганка, черноволосая, черноглазая, с белыми, как снег зубами, большой грудью и бюстом, как у Афродиты.
  - Я сейчас запущу в тебя тапочкой! Срочно ко мне!
  Борис повиновался, подошел и сел рядом с Асей.
  - Целуй сюда, - потребовала она, подставляя пухлую щеку.
  Выпив по чашечке лимонада, они ушли в спальню, ту самую спальню, в которой еще не так давно он ложился с Людой. Ася об этом не думала, она не видела Люды, а вот Борис испытывал некий непонятный страх, смешанный с чувством вины перед Асей. Широкая двуспальная кровать находилась в более отчетливом беспорядке, чем когда бы то ни было, но он старался не думать об этом и помог Асе улечься на свою половину.
  Сам он улегся, выключил ночник и тут же заснул. Часа в четыре утра Ася начала усиленно толкать его и звать по имени. Он открыл глаза и поспешно спросил:
  - Что случилось?
  - Я потекла. Срочно вызывай "скорую".
  Борис бросился к телефону и набрал 03. На том конце тут же ответили и уже минут через семь "Скорая" была во дворе, а бригада врачей с носилками поднималась на третий этаж.
  Измерив давление, а оно было повышенным, врачи велели Аси одеваться и если может, спуститься вниз. Но Ася решительно отказалась, боясь сделать шаг в сторону. Ее на носилках доставили вниз в машину и увезли в роддом на Шаболовку.
  Борис сопровождал "Скорую" на своем Мерседесе, но затем вернулся домой: врачи сказали, что ему пока тут нечего делать.
  Домработница Маша пришла в восемь утра, бросилась на кухню и по новой начала наводить порядок. Хозяев уже дома не было, значит Ася в роддоме. Вскоре появился Борис Петрович. Он был озабоченный, перекусил и стал собираться на работу.
  - Я не опоздала? Извините, пожалуйста. Как Анастасия?
  - Она в больнице. Я сам не так давно вернулся и вот решил завтрак приготовить.
  - Я чувствую себя виноватой.
  - Квартиру надо содержать в чистоте, - буркнул Борис, уже будучи одетый.
  
  Бориса ожидал нелегкий день: азербайджанская мафия стала проявлять недовольство тем, что Борис поставил палатку под названием "Резка стекла", один угол которой попал на разделительную полосу и даже немного захватил их территории. Ребята требовали с него плату, как за половину палатки, что составляло тысячу долларов в месяц. Хотя палатка приносила неплохой доход, но тысяча долларов за угол, - не слишком ли это много?
  Вдобавок секретарь Женя встретила его нехорошим известием:
  - Звонили из роддома. Вашу супругу перевели в палату для одиноких, просили позвонить: телефон вы знаете, сказали.
  Борис прошел к себе в кабинет и тут же позвонил главному врачу.
  Врач сказал, что роды у Аси будут сложными и даже если придут к выводу, что надо делать кесарево сечение, возможно, придется выбирать, кого оставлять в живых: мать или ребенка. Он должен быть готов к этому.
  - Я уже сейчас могу сказать, что я выбираю мать. Конечно же, а как еще? Дети ведь будут еще, не так ли?
  - Детей у вашей супруги может и не быть больше. На завтра мы назначили УЗИ (ультра-звуковое исследование). Кстати, почему она так располнела, разве врача не было возле нее? И к тому же, надо было вам делать пешие прогулки почти ежедневно хотя бы по два часа. А вы, небось, катали ее на своем Мерседесе?
  - Почти так оно и было, - сказал Борис упавшим голосом, хотя он никуда ни разу не возил Асю за город. - Когда я могу снова позвонить?
  - Завтра в три часа дня, - сказал главврач.
  Борис только положил трубку и не успел прийти в себя после такого известия, как вошла секретарь и сказала, что звонит прокурор Дупленко.
  - Да, Владимир Павлович, я у телефона.
  - Надо увидеться. Мне сообщили, что на вашем рынке пропал очередной работник. Я должен возбудить уголовное дело по этому факту и кое-кого взять за хобот. Но...ты посети этого кое-кого и сообщи ему об этом. Я могу ждать до пяти вечера.
  - Сегодня?
  - Нет, завтра.
  - Владимир Павлович, у меня жена в роддоме. Завтра в три я должен быть там, - сказал Борис.
  - Поздравляю. Но мы могли бы встретиться завтра в одиннадцать на старом месте. Обменяемся информацией и все. Это займет не боле десяти минут.
  - Постараюсь.
  - Тогда до завтра, - сказал прокурор и повесил трубку.
  Борис знал, что обмен информацией будет состоять в том, что прокурор возьмет пакет с долларами, бросит его на заднее сиденье, не пересчитывая, а затем вернется к себе, чтобы возбудить уголовное дело и тут же положить его под сукно.
  
  Тимур выругался матом и стал заверять, что к пропаже помощника директора рынка Цветкова он не имеет никакого отношения. Это дело рук азербайджанской группировки.
  - Это все мусульмане, это их козни. Вырезать их надо на х... Мне придется поехать в Абхазию и привезти сюда человек двадцать-тридцать отборных ребят и устроить азербайджанцам баню.
  - Ты итак уж половина жителей Абхазии перетащил сюда, где остальных думаешь разместить?
  - Вырежем этих чурок и разместим своих.
  - Тимур, ты хорошо говоришь, но мне завтра к прокурору. В одиннадцать мне надо быть на месте. Хочешь, поедем вдвоем?
  - Ну да, нужен он мне больно.
  Тимур почесал затылок. Он не знал, где взять двадцать пять тысяч долларов. Действительно родственники атаковали, и он вытряс карманы. Был еще, правда, загашник, в его новом доме на окраине Домодедово, но ведь надо туда поехать и вскрывать полы, а полы из дорого паркета, просто жалко уродовать. Даже Тамила не знает об этом загашнике. Там четыреста тысяч. Это так, на всякий случай.
  Он снял трубку и сказал несколько слов на своем абхазском языке, потом повесил трубку.
  - Сейчас принесут, подожди немного. Эх, надоели мне эти дояры. Была бы моя воля, всех бы перестрелял.
  30
  
  Дима купил комнату, а затем выменял ее на однокомнатную квартиру в микрорайоне Ясенево, расположенную на тринадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, почти рядом со станцией метро "Битцевский парк". Когда-то на этом месте был прекрасный яблоневый сад, принадлежавший одному из Подмосковных совхозов. Обычно осенью яблоки охранял сторож, вооруженный охотничьим ружьем.
  Дима вспомнил, как он утром, в одно из воскресений, прихватив с собой бутылку водки и взвалив большой рюкзак на спину, отправился автобусом на окраину города в роскошный сад за яблоками.
   Крупные плоды антоновки валялись на земле и почти гроздями висели на ветках: бери, не хочу. Дима стал срывать яблоки и бережно укладывать в рюкзак. Но тут, совершенно неожиданно возник сторож с ружьем на прицеле.
  - Руки вверх! Считаю до трех: раз, два...т..
  Дима поднял руки и сказал:
  - Голубчик, у меня бутылка, вон под деревом, опусти ружье, а я опущу руки и подам тебе. Разопьем и яблоком закусим.
  - Ты бы с этого и начал, - миролюбиво сказал сторож, опуская ружье. - Разрешаю опустить руки и..., преподнеси уж свою бутылку, так и быть. У моей внучки сегодня день рождения.
  - Стакана у меня нет, - сказал Дима, передавая бутылку сторожу.
  - Ничего, из горлышка, - сказал сторож. - Сегодня, вернее вчера, я зубы почистил совершенно новой щеткой. У меня жена такая мегера, упаси Бог: ни за что не даст, ежели у меня изо рта несет. Зовут меня Павел. Сторож Павел. Яблок бери, сколько унесешь. Если мало, прихвати из дому два-три мешка, я помогу тебе упаковать, и тащи домой, заколоти в ящик и на балкон. На всю зиму хватит. Яблоки это витамины. За мою внучку Ксюшу.
  Сторож приложился к горлышку и вытянул две третьи бутылки волшебной жидкости.
  Дима вспомнил историю десятилетний давности, стоя у окна, и глядя на городской пейзаж, где некогда был роскошный сад. В квартире было чисто и уютно, белье в шкафу отстирано, выглажено. Скоро должна подъехать Тамила, тут кажется, наиболее безопасно, да и ей удобно: села на станции метро "Октябрьская" и до конца. А вот уже и звонок, два коротких звонка. Это она.
  Дима в мужском халате, длинном, до пят открыл входную дверь и сразу заключил гостью в свои объятия.
  - Я ненадолго, - сказала Тамила, снимая с себя плащ, - поцелую тебя раза два и бегу обратно. Кажется, за мной следят. Каких-то два хонурика стояли внизу и провожали меня подозрительными взглядами. Кто-то нас, может быть, видел вместе и доложил Тимуру. Я ему хоть и не нужна, но он знаешь: южный человек, а всякий южанин убежден, что его жена это его собственность и, следовательно, лишена всяких прав.
  Тамила говорила эти слова спокойно, глядя в глаза Диме и скрестив руки у него на затылке. Дима сначала посерел, а потом позеленел. Он стоял с опущенными руками и глядел куда-то мимо ее озабоченного лица.
  - Что с тобой? Ты не в настроении? Ну, посмотри на меня. В этих глазах ты увидишь любовь, которая не уменьшается, а возрастает с каждым днем, с каждым часом и...если бы твое сердце сжималось так же сильно и часто, как мое, когда тебя долго нет, мы могли бы все бросить и уехать далеко-далеко, на край света. А точнее...на Украину, к твоим или к моим родителям.
  - Тамила, - произнес Дима с некоторой ноткой страха в голосе, - потом, потом, обсудим и эту проблему, а сейчас совсем иная ситуация. Сейчас не до того. Сюда могут прийти: сломают дверь и пристрелят нас обоих, тебя и меня. Давай вот, что: у меня есть второй комплект ключей. Я тебе их отдам, а сам уйду. Если внизу никого нет, и возле дома никакие подозрительные личности не крутятся, я тебе перезвоню, и ты сможешь закрыть квартиру и свободно уехать домой.
  Сказав это, Дима, высвободился из ее объятий, спешно оделся и выскочил на лестничную площадку. Только здесь он обнаружил, что у него носки разного цвета на ногах, но возвращаться не стал.
  Из лифта на первом этаже Дима выходил медленно и очень осторожно. Он успокоился лишь тогда, когда убедился, что в вестибюле только одна уборщица. Но, чтобы вернуться к себе на тринадцатый этаж, где его ждет так много прекрасных минут, он уже не думал.
  Спустя час, он подходил к гостиничному комплексу "Севастополь", где в одном из зданий располагался штаб ОПГ (организованная преступная группировка), возглавляемый Тимуром. Не доходя до второго корпуса, зашел в телефонную будку и позвонил Тамиле, как условились. Но, похоже, Тамила уже ушла, не дожидаясь его звонка: на том конце никто не поднимал трубку.
  "Это добром не кончится, - сказал себе Дима и направился ко второму корпусу, такому знакомому и даже родному. - Надо с этим завязывать. Тимур меня собственноручно расстреляет. Зачем мне это? Успею отлежаться в сырой земле, это от меня никуда не уйдет. Все там будем, в том числе и Тимур, а пока надо пожить нормальной человеческой жизнью. Для чего нас Бог сотворил, чтоб мучились? ничего подобного: мы должны радоваться, петь и воздавать ему хвалу".
  Он уже поднялся высоко на этаж, где располагался их штаб, куда входил и он, Дима. В одном из номеров гостиницы, стояла одна-единственная кровать, за столом, сидел Тимур с телефонной трубкой у уха. Он был только в трусах и даже не повернул головы в сторону Димы.
  Дима кашлянул два раза, но безрезультатно: Тимур не среагировал. И только, когда положил трубку на стол, зло улыбнулся и сказал:
  - Ну что, Дон-Жуан, как дела? Хороший ты парень, но, знаешь, перестань волочиться за Тамилой. Мне, в общем, абсолютно все равно, однако, мы с ней все же муж и жена. Пойдут разговоры, и как я тогда буду выглядеть, скажи? Я могу тебе, конечно, яйца отрезать, но мы, мужики, сможем договориться, так ведь?
  Дима хоть и не кончал университетов, но природный ум помог ему быстро, на ходу сориентироваться. Он сказал:
  - Ты мог раньше сказать мне об этом. Я действовал как бы в твоих интересах, зная, что ты гуляешь с другими бабами и к ней не прикасаешься. В таких случаях баба только нервничает и не дает покоя мужику в доме. Зачем тебе это? Если все изменилось - прости, больше этого не будет, клянусь честью. Я могу на коленях просить у тебя прощения. Но я полагал...
  - Ладно, помолчи, а к Тамиле больше не подходи. И забудем этот разговор. Тут у меня есть одно дело. Займись им и если будет выгодно, начнем с этими ребятами сотрудничать. Вот тебе телефон. Позвонишь, встретишься, и если тебе предложат внедриться в их банду, побудь месяца два, а то и три. Потом мне доложишь.
  Тимур накарябал карандашом на листочке бумаги телефон, имя и фамилию человека, к кому следовало обратиться, и отдал Диме. Дима бледный как полотно покорно поднялся, зажав клочок бумаги в кулак, и вышел к лифту. Он понял, что его отлучают от солидной кормушки, где, худо-бедно, но получал раз в месяц по десять тысяч долларов наряду со всеми участниками ОПГ, хотя непосредственного участия в набегах и серьезных драках, в том числе и убийствах, пока не принимал.
  Уже на первом этаже гостиничного корпуса, где были не только огромные цветы, но и расставлены роскошные кресла, он присел на одно из них под большим фикусом и развернул, скомканную волшебную бумажку. Там было написано: Женя Бережной, т. 135 -18-80.
  Бережной, Бережной, неужели это тот самый Бережной в погонах старшего лейтенанта милиции, который года два тому назад изнасиловал тринадцатилетнюю девочку, а потом задушил ее и с высоты сбросил на железнодорожное полотно в районе Подольска? Где он сейчас, страж порядка?
  Дима ринулся к телефонной будке и дрожащей рукой набрал номер. Раздались гудки, но никто не поднимал трубку. Должно быть, Женя на совещании, или ловит бандитов, воришек и грабителей.
  В вестибюль вошел Бахтияр, и ни на кого не глядя, нажал на кнопку вызова лифта.
  - Бах! ты, что проходишь мимо? Задержись.
  Дима встал с кресла, посеменил к Баху и протянул руку.
  - А, твоя мать блят, ти куда пропадаешь? Дэнга получаешь наравне со мной и с другими ребятами, а делат ничего не дэлаешь, как так?
  - Я выполняю задание шефа, - сказал Дима. - Это важные задания, без которых нам всем не обойтись. Правительство, президент и особенно его администрация во главе с Волошиным, - все мои друзья.
  - А, Волошин? знаю, знаю. В бане с ним мылся, спину ему тер. Так что ты не очень-то задирай свой башка.
  Бахтияр приложил палец к черным кудрям и заскочил в раскрывшийся лифт.
  "Подлец, - сказал Дима вслед Бахтияру, - читает по слогам, а все лезет к Тимуру, хочет стать у него заместителем. Три собственных магазина в этом корпусе у него. Все три приносят солидный доход. Я мог бы тоже что-то иметь здесь, но на кой мне все это нужно?"
  Дима не знал, куда себя деть и решил вернуться домой: необходимо запастись продуктами на субботу и воскресение. Хотя и суббота и воскресение пройдут теперь в совершенном одиночестве. Тамила уже не приедет к нему, да если бы и вздумала приехать, надо отобрать ключи от квартиры и вежливо расстаться.
  Уже через час Дима был в своей квартире, и только сняв обувь, прошел в спальню. На кровати, неубранной, а только накрытой покрывалом - записка. Это ее записка, произнес Дима. Можно было наклониться и прочитать, что там написано. Дима так и сделал.
  "Мой хороший мальчик! ты думал найти меня в кровати, тоскующий и изнывающий по твоим ласкам, но, вместо меня ты найдешь записку. Завтра суббота, а после завтра воскресение и мы не сможем увидеться, а в понедельник я тебе позвоню и скажу, где и когда встретимся; целую миллион раз - Тамила".
  " Напьюсь, - твердо решил Дима. - А что? водка ведь тоже лечит. Особенно стрессовые состояния. - Он открыл холодильник, но там была только бутылка пива. - Нет, это не годится. Интересно, что задумал Тимур? может, меня там убьют. Женя Бережной, наверняка, скользкий человек, он говорит одно, а думает совершенно другое и поступает совершенно противоположно тому, что обещает и в чем клянется. Ну, посмотрим. Позвонить, что ли еще раз?"
  Дима набрал тот же номер 135-18-80 и стал ждать.
  - Алло, бомж слушает, - раздалось в трубке.
  - Послушай ты, харя. Это тоже бомж, от...Тимура, - сказал Дима.
  - Постой, постой, это от этого кавказца, маленького такого, плюгавенького, кавказского кобеля, я его в рот..., так и передай ему, слышишь?
  - Женя, это же Дима с тобой говорит. Дима Бельмега, помнишь?
  - Дима? не может быть! вот это да! На самом деле это ты? Давай все бросай, садись за руль и к нам. Тут такие девочки - закачаешься. Голенькие, сладкие, нет, просто медовые...сосут, да так классно, офонареешь.
  - У меня машины нет, - сказал Дима.
  - Какие пустяки. Ты где находишься?
  - В районе метро Битцеский парк.
  - Через сорок минут, чтоб стоял у западного выхода с газетой, свернутой в трубочку в правой руке. Водитель к тебе сам подойдет. Все, до встречи.
  Дима с трудом пришел в себя от такого поворота событий. Надо же принять душ, чтоб не несло потом, достать бритву убрать щетину и подмышки намылить.
  А время бежало со страшной скоростью. Еще находясь в душевой, он увидел, что осталось немного времени и надо срочно бежать к метро. А бежать минут десять. А что одеть, как выглядеть, нужны ли тапочки и полотенце?
  Дима ничего этого не успел взять с собой, он уже бежал: роскошная машина, она могла принадлежать только Жене, стояла почти рядом с метро, а дежурный милиционер о чем-то живо беседовал с водителем.
  
  31
  
  Машина "Ауди" последней модели подъехала к небольшому дому, похожему на сарай в районе метро "Академическая". Дима сидел рядом с водителем и был удивлен, почему никто из работников ГАИ их не остановил, хотя водитель даже на красный свет не реагировал.
  Они вошли в клетушку без двери, затем углубились в подземелье, открыли еще одну дверь, тяжелую, массивную, как на сейфах. Перед ними открылось нечто в виде метро с ярким освещением, мраморным полом, устланным ковровыми дорожками. Дима внимательно все рассматривал, но водитель шел так быстро, что ничего нельзя было приметить и запомнить. В конце ярко освещенного туннеля еще несколько дверей. В одну из них вошел водитель, а следом за ним и Дима. На них пахнуло паром, и потом человеческих тел. Раздались аплодисменты. Дима еще не знал, откуда они идут. Вдруг выскочила одна Афродита, стройная, высокая, улыбающаяся.
  - У, какой бычок! - сказала она и ухватилась за ремень Диминых брюк. - Снимай все. У нас тут - свобода, полная и окончательная. Ты сегодня - мой. Девочки, вы слышите? пока я из него не высосу все соки, никто к нему не подходите. От тебя немножко несет, как от перченого козла, но ничего, пойдем в душ.
  - А где Женя? Я хочу видеть Женю.
  - Женя обрабатывает роскишницу одной молодой особы, он выйдет позже.
  - А что такое роскишница?
  - "Роскишница" это украинское слово. Так называют на Украине женский половой орган. А, правда, точное название. Ведь это от русского слова роскошь. Сейчас ты испробуешь, идем. Меня Оксаной зовут.
  Дима молчал, он не хотел признаваться, что он тоже украинец, но покорно последовал за Оксаной. Оксана оказалась опытной проституткой, она делала все, чтобы понравиться Диме. Она занималась с ним больше часа и когда его привела к столу, там уже сидел Женя Бережной.
  - Вот привела, уже готового, обработанного, - сказала она и тут же ушла.
  - Дима, лапочка, садись рядом. Рассказывай, как у тебя дела. Ты так исчез неожиданно. Мы тебя разыскивали, но это было бесполезно. И вот ты объявился чисто случайно. Твой начальник Тимур был в прошлую субботу здесь. Это он сказал, что ты у него на службе. Так проговорился. Чисто случайно. Я просто обрадовался. По моему предложению, он отпустил тебя в нашу банду месяца на два. Если понравиться, я тебя выкуплю. Ты парень довольно крепкий, а нам такие, именно такие, крепкие и бесстрашные, во как нужны.
  - А что я буду делать у вас?
  - О, у нас работы полно. Вот, видишь этот нож?
  - Вижу, а что?
  - Так вот этим ножом часа три тому назад я отрезал голову одному чудаку, а теперь режу колбасу. Бери, поешь. - Женя проткнул кончиком ножа кусок колбасы и поднес к губам Димы. - Ешь, не стесняйся, мы здесь все свои. Правда, эти двуногие животные, у которых дырка между ног, не должны слушать наши разговоры: их дело подставлять дырку и сосать член, а вот вникать в мужские разговоры и производственные тайны, упаси Бог.
  - Ты, х.. собачий, не болтай лишнего, - сказал самый крупный мужчина из компании бандитов по фамилии Асталов.
  - Не беспокойся, шеф. Дима наш человек. Я его давно знаю и отвечаю за его моральное состояние. Мы с им вместе работали в магазине "Автомобили" на Варшавском шоссе.
  - Смотри, сука, а то головы лишишься, - грубо произнес Асталов.
  Женя Бережной наклонил голову к столу насколько мог и сказал:
  - Руби, шеф! Умереть от твоей руки это большая честь.
  - Живи, пока. Тем более, ты мне нужен.
  - Я к вашим услугам, шеф.
   Асталов расставил ноги и пальцами раздвинул жирные ягодицы.
  - Поцелуй меня здесь.
  - С радостью, шеф, - ответил Бережной и бросился выполнять приказание. Дима поморщился. Он присутствовал в такой компании впервые, и то, что он видел и слышал, почти повергло его в шок. Как бы драпануть отсюда? - подумал он.
  Тем временем Женя Бережной не только целовал зад Асталова, но и щекотал анальное отверстие языком.
  - Ну, ладно, - сказал Асталов, - хватит, я вижу, ты хороший жеребец. А теперь веди своего старика Гардиана.
  - Слушаюсь, шеф.
  Женя перешел на другую сторону, открыл массивный висячий замок и вывел оттуда старика-пенсионера с завязанными глазами и руками назад.
  - Посади его и дай ему выпить, - распорядился Асталов.
  У старика Гардиана затряслись руки, когда он услышал про выпивку. Он зашевелил руками и хрипло произнес:
  - Прикажите этим ослам развязать мне глаза и руки. Если уж вы проявляете ко мне гуманность, то делайте это до конца: я пью не только губами, но и газами. Когда я вижу бутылку - я вижу целый мир, поверьте мне, бывшему члену КПСС. Да здравствует КПСС и ее центральный комитет!
  - Хорошо, развяжи ему руки и сыми повязку.
  Женя тут же все сделал. Старик вытаращил глаза. Казалось: он такого в жизни своей еще не видел. Тут же подошли к нему две голенькие бабенки. Одна стала тереть грудью о его подбородок.
  - Раздевайся, - сказала одна из них.
  - Э, красотки, это бесполезно. Я от этих дел отрекся лет двадцать назад, а может и все тридцать. Я все променял на бутылку, даже свою супругу, она тоже была молодая и стройная, как вот вы. - Он схватил бутылку и присосался к горлышку. - За Ленина, за Сталина! - добавил он.
  - Пей до дна, пей до дна! - потребовали бандиты.
  Старик Гардиан выпил и только потом принялся за закуску.
  - Приехали, - произнес Асталов.
  Женя Бережной и Андрей Маньжов тут же, подошли к старику, взяли его под руки и повели почти в конец зала и привязали к мраморной колонне, закрепив одну веревку ниже подбородка, дабы он не приседал.
  - Ну, кто первый? - спросил Асталов, доставая пистолет.
  - Ты первым и будешь, шеф, - сказал Бережной.
  Асталов не долго целился и нажал на курок. Пистолет у него был с глушителем на конце. Раздался только хлопок. Старик Гардиан немного вскрикнул и выкатил глаза.
  - Слава КПСС! - прохрипел он чуть свесив голову набок.
  Теперь и другие бандиты начали извлекать оружие из карманов пиджаков. Это были пистолеты почти одного типа.
  - Целиться ниже пупка! - приказал главарь банды. - Надо продлить жизнь человеку. Пусть ему последние минуты покажутся десятилетиями. А паспорт его где?
  - У меня, шеф, - сказал Бережной.
  - Пли! - приказал Асталов.
  Бандиты изрешетили бедного старика, но он все еще оставался жив.
  - В голову не стрелять! кровь с мозгами забрызгает все вокруг, долго убирать придется. Пли!
  Старик широко открывал рот, но из-за хлопков его никто не слышал. Видя, что он уже изрешечен полностью и на нем живого места не осталось, Асталов выпустил пулю в область сердца. У того сразу повисла голова.
  - Иди, потуши бычок о его щеку, - приказал Асталов Бережному. Бережной исполнил приказание. Бычок был потушен - старик не пошевелился. Он уже не реагировал на боль.
  - Готов! - доложил Бережной.
  - Палец ему еще сломай. Средний палец на руке.
  Бережной выполнил и это деликатное поручение, а потом, видя, что старик без движения, захлопал в ладоши. Все бандиты, сидевшие за длинным столом, захлопали в ладоши. Они были довольны. Дима сидел, втянув голову в плечи и крепко закрыв глаза, будто заснул. Он такого никогда в своей жизни не видел и теперь был твердо уверен, что это кошмарный сон.
  - У старика двухкомнатная квартира, это как минимум восемьдесят тысяч долларов. Старик проживал один. Его искать никто не будет, так ведь господин Бережной? Ты ведь у нас участковый уполномоченный и хорошо знаешь стариков-одиночек. С паспортом этого Гардиана пойдешь к начальнику паспортного стола Земцову и скажи ему, чтоб переклеил фотокарточку. Вот эту фотокарточку ему отдашь. Это мой дедушка. Став собственником квартиры, мы с дедушкой продадим ее в течение месяца, а денежки разделим, понятно?
  - Так точно, понятно.
  - Труп старика обмыть из шланга, завернуть в брезент, забросить в багажник. Яма уже готова. Готова, Маньжов?
  - У нас несколько ям готово в Битцевском лесу, - сказал лейтенант Маньжов.
  - Жбанов, давай, действуй.
  Бандит Жбанов открыл шланг, смыл водой со старика кровавь и с бетонного пола тоже, затем завернул старика в какую-то дерюгу, взвалил труп на плечи и унес наверх, , а затем поехал с ним в Битцевский лес.
  - А теперь за девок, братва.
  Все проститутки на период экзекуции старика Гардиана находились в другой комнате, рассказывая всякие басни друг дружке, основанные, как правило, на реальных событиях, связанных с мужчинами. Оксана, например, положительно отзывалась о Диме. Она говорила так:
  - Член у него то, что надо, но доставить женщине удовольствие он не может: слишком торопится, думая только о себе. Но если с ним поработать, как следует, из него толк будет. Андрей Маньжов - говно, Женя Бережной - ни Богу свечка, ни черту кочерга, а этот их руководитель, Асталов, кажется, так его зовут, слишком жирный, да и вес у него сто пятьдесят килограмм, не меньше. С ним можно только сверху, а он внизу, иначе беда.
  - Девки! - произнес Асталов. - Сейчас будете сосать бананы, потому что бананы просто висят и ничего с ними поделать нельзя.
  - Отрежьте их, - расхохоталась Оксана. - Мне тот, новенький нужен, где он?
  Дима услышал этот страшный для его ушей звук и втянул голову в плечи. "Не хочу больше, не желаю с этими животными совокупляться. Лучше уйти отсюда и чем, скорее, тем лучше".
  Он уже приподнялся с места и направился в раздевалку, а остальные, не обращая на него никакого внимания, пошли к девкам поганиться. Дима обрадовался, что все так хорошо складывается, и быстро оделся. Но только он взялся за ручку массивной двери, чтоб выйти из бункера, как перед его глазами, как из тьмы, возникла женщина с пистолетом на боку.
  - Куда?!
  - Я...
  - Кру-угом ма-арш!
  - Кто вы такая будете?
  - Я Зоя Ненарокова. Сымй штаны! Ну, раз- два-а! Кому сказано. Доставай свой член!
  У Зои были злые глаза. За широким, как у собаки ртом едва скрывались длинные металлические зубы, отбрасывающие свет электрической лампочки. Требуя, чтоб он снял штаны, Зоя щелкнула затвором, и Дима понял, что если он сейчас же не выполнит ее требование, она с превеликим удовольствием нажмет на курок. Выхода не было, пришлось подчиниться.
  Зоя тут же поставила пистолет на предохранитель, стала на колени и схватила болтающуюся сосиску холодными пальцами и подобно голодной собаке стала ее глотать и слегка покусывать.
  - Больно, - съежился Дима.
  - Молчать! Пристрелю!
  Всякому действию, даже такому, приходит конец. И у Димы с Зоей все кончилось.
  - Одевайся, - потребовала она. - А теперь объясни, куда ты направлялся? и вообще, как ты сюда попал. У нас здесь избранный круг. Тут только свои. Ты не провокатор, случайно?
  - Меня привел сюда Женя Бережной, - сказал Дима.
  - А, этот ублюдок. Он уехал закапывать труп деда. Когда он вернется, он тебе поможет уйти, потому, как отсюда так просто не уйдешь. Так же как не войдешь просто так, так и не уйдешь просто так. Если бы тебя никто сюда не привел, тебя бы в эту ночь похоронили, как этого старика Гардиана. Ты богатый? у тебя квартира есть?
  - Нет у меня ничего, кроме сосиски и та уже пуста, - ответил Дима на языке Зои.
  - Все ясно: с тобой кашу не сваришь. Иди, облагородь кого-нибудь из наших девчонок. Это мой тебе добрый совет. Будь как все, чтоб не бросаться в глаза. А если этот ублюдок не вернется, подойдешь ко мне и я тебя выведу на улицу, а там на все четыре стороны. Есть вопросы?
  Дима с опущенной головой вернулся в раздевалку, затем, подходя к общему столу, за которым никто уже не сидел, увидел молоденькую девочку, которой по-видимому не хватило партнера.
  - Как тебя зовут красавица?
  - Юля.
  - Ты что-нибудь хочешь?
  - Если честно, то нет, ничего мне не надо. Если и вам ничего не нужно - давайте будем вместе до самого конца, - сказала Юля.
  - Это мне подходит. Расскажи о себе, Юля.
  - А что рассказывать?
  - Как сюда попала, откуда приехала и все такое...
  - А вы здесь новичок?
  - Да, новичок, - ответил Дима.
  - Тогда давайте сделаем вид, что мы заняты друг другом. Я сяду к вам на колени и начну мусолить вашу сосиску, а вы не обращайте на это никакого внимания. Дело в том, что если нас увидят, что мы просто разговариваем, то меня обвинят в том, что я симулирую, лишат меня зарплаты, а мой хозяин продержит меня в яме в течение двух суток.
  - Но, Юля, я же живой человек, а если вдруг...
  - Если вдруг, то я знаю, что делать, - сказала Юля и тут же уселась на колени Димы.
  Дима захлопал глазами и ничего не сказал. В это время открылась входная дверь, и на горизонте показался Бережной. Он выглядел бодрым и веселым.
  - Я вернулся за тобой. Одевайся быстрее. А ты, сучка, брысь отсюда, - произнес Женя и схватил Юлю за волосы.
  - Оставь ее, - попросил Дима. - Я мигом оденусь.
  
  32
  
  Женя Бережной усадил Диму на заднее сиденье, повернулся к нему лицом и впился в него водянистыми глазами.
  - Плохо вижу тебя, - сказал он. - Останови, я пересяду, - приказал он водителю.
  Водитель остановил машину. Женя пересел к Диме, положил руку ему на плечо.
  - Ну, как тебе понравилось у нас?
  - Женя, ты, где теперь работаешь? у них? - вместо ответа на вопрос Жени, спросил Дима.
  - Я работаю участковым уполномоченным в Юго-Западном округе. Ношу милицейские погоны капитана.
  - А как ты оказался у них?
   - Так же, как и ты.
  - Я пока нигде не оказался: это был мой первый и последний визит вашей банде.
  - Ну, это ты сказал так, не подумав. Если к нам один раз попал, считай: все! - Бережной рассмеялся и похлопал Диму по плечу.
  - А ты там зачем? Какой смысл? может, тебя внедрили в банду, чтоб потом расправиться с ней? - продолжал спрашивать наивный Дима.
  - Я внедрился сам и то случайно. Мне платят три тысячи баксов в месяц. И это в то время как в милиции я получаю всего триста. Как ты думаешь: мог ли я отказаться от такого заманчивого предложения?
  - И что у них делаешь? поделись, может, я действительно, того, примкну к вашей банде. Я ведь тоже состою в банде и получаю десятку в месяц.
  - Совсем неплохо. А теперь слушай и мотай на ус. Компания, куда я вхожу, называется просто "Паркет". Цель ее - продажа квартир. Я, как участковый, даю им адреса одиноких старушек и стариков, живущих в одно и двухкомнатных квартирах, желательно тех, у кого нет ближайших родственников. Я к ним захаживаю, стараюсь подружиться с ними. Вот этому Гардиану я пообещал путевку в санаторий. Старик обрадовался и дал согласие. Мы с ним собрали чемодан, он взял паспорт, затем мы закрыли квартиру и еще опечатали ее. Он сел ко мне в машину, и я его доставил в бункер, вместо санатория, конечно. Старика нет, а паспорт его у нас. Осталось переклеить фотографию другого лица и дело в шляпе: квартиру можно продавать. Все шито - крыто, комар носа не подточит. За этого старика я получу пятнадцать тысяч долларов не меньше.
  - Понятно, - произнес Дима, сдерживая раздражение, - а я-то вам зачем?
  - Побудь у нас месяца два. Если понравится - перейдешь в нашу банду. Я устрою тебя участковым в любой район, и ты станешь точно так же, как я выискивать стариков и старушек, имеющих приличное жилье и передавать на них сведения, а там ребята из общества "Паркет" будут отправлять их на курорт, а квартиры продавать южанам. Это денежные люди. Получится: им хорошо и нам хорошо.
  - А если мне это не подойдет?
  - Вернешься в свою банду, но тогда вы возьмете нас под свою крышу. Знаешь, у нас тоже есть проблемы. Мы ни с кем не делимся, а ребята из солнцевской группировки требуют: давай. А в общем, как скажет твой босс Тимур. Это они с Асталовым договорились.
  - Останови здесь, - попросил Дима, - мне недалеко до дома, я дойду пешком.
  - Не ври. Я все равно знаю, где ты живешь. И запомни, Дима, у нас должна быть честная игра. У нас все на этом держится. Если хочешь остаться живым - выкладывай все на чистоту. А завтра я тебе позвоню. Часов в 12 дня. Если будешь дрыхнуть в это время, подложи аппарат под подушку, звонок тебя разбудит.
  - Женя, друг, я умоляю тебя, оставь меня в покое. Забудь о том, что существует такой оболтус, как Дима Бельмега, а в качестве гонорара я тебе дам десятку. А десятка это десять тысяч долларов.
  - Не будь дураком. Твою судьбу решаю не я, а Тимур и Асталов. Так что сиди и не рыпайся, как говорится. Они уже решили, что ты должен делать, и ты будешь это делать, потому что стоит тебе сказать однажды "нет", и тебя могут четвертовать, упаковать в целлофановый мешок и опустить в яму с дерьмом. У нас, брат, дисциплина лучше, чем в армии.
  Женя приказал водителю обогнуть площадь возле метро и свернуть в переулок, где находился дом Димы.
  - Пока.
  Дима выскочил из машины, как ошпаренный и поплелся к своему подъезду. Оглядываться не было смысла: Женя Бережной знал не только номер дома, но и номер квартиры, в которой проживал Дима.
  Когда он зашел в свою довольно уютную однокомнатную келью, уже забрезжил рассвет. Дима зашторил окна и как был одетый, плюхнулся на кровать, не разбирая ее. Едва он закрыл глаза, как раздался звонок, один, другой, третий - длинный, настойчивый.
  Дима повернулся, взял трубку.
  - Это Бережной. Через час будь у метро, я за тобой заеду. У нас дело.
   Дима вскочил, кое-как перекусил, наспех оделся и, не успев приложить бритвенный станок к своей бороде, умчался к станции метро. Машина его уже ждала.
  - Сегодня у тебя боевое крещение, - загадочно произнес Женя. - Но сперва зайдем в кафе, заправимся керосином для смелости.
  Дима молчал. Машина остановилась у кафе "Лира". Два пассажира выскочили, остался только шофер. В кафе никого не было. Как только они вошли, явилась девушка в синем халате и белом переднике и спросила: что будете заказывать.
  - Бутылку и два бутерброда, - сказал Женя.
  Бутылка и закуска появились на столе. Женя разделил ее пополам и произнес короткий тост "за наше мокрое дело". Дима пропустил не то от страха, не то от любопытства, но волшебная жидкость обожгла его внутренности и, как ему показалось, сделала их более эластичными. "Э, черт, теперь можно и на дело, посмотрим, что из этого получится", подумал он, сладко причмокивая. Его немного удивило, что Женя был в милицейской форме, с погонами капитана на плечах и вел себя еще более развязно, чем вчера.
  - Ну, теперь вперед, - сказал он, когда бутылка оказалась совершенно пустой, а бумажные тарелочки просто пусты. Они сели в машину, водитель нажимал на педаль, невзирая на знаки, ограничивающие скорость движения и вскоре очутились в тупике, рядом с Профсоюзной улицей. Тут машина остановилась. Женя с Димой вышли и поднялись на восьмой этаж.
  Женя нажал на кнопку звонка 48 квартиры. Кто-то заглянул в глазок, затем отворилась дверь. В прихожей стояла молодая, довольно приятная девушка. Она даже обрадовалась.
  - Проходите, пожалуйста. Эй, Женя, к нам гости. А это кто? - спросила она, имея в виду Диму.
  - Это Дима...Подгородский. Он пришел смотреть вашу квартиру. Если ему понравится, он предоставит вам две однокомнатные малогабаритные квартиры и еще доплатит каждой из вас.
  - Люба,- представилась девушка. - Видите, какое дело. Наши родители, папа и мама, ушли из жизни почти одновременно, оставив нас двоих, а мы, хоть и из одного чрева выпали, как говорится, а характеры у нас разные. Нам надо жить врозь. И личную жизнь надо устроить. А Женя любезно согласился нам помочь.
  Дима молчал, в рот воды набрав. Он не знал, можно ли что-либо говорить, или лучше молчать, и выбрал молчание, поскольку молчание - золото, как говорил его отец.
  - Поедем сейчас посмотрим одну из однокомнатных квартир. Только паспорта возьмите с собой. И Женя и Люба.
   - Хорошо, хорошо, - согласились девушки.
  - А трудовую книжку не надо? - засмеялась Женя.
  - Копию надо будет в исполком, - сказал Бережной, - но это после. Сначала поедем, все как следует, посмотрим, а там уж вы решите сами.
  - Люба, давай поприличнее оденемся и наведем макияж, - предложила Женя, - а вы, мальчики, попейте кофе. Все на столе. Мы счас.
  Дима взял чашку, полную черной пахучей жидкостью и поднес к носу.
  - Ты что принюхиваешься? - спросил Бережной.
  - Да так, мало ли что.
  - Ты даже ничего не думай, это святые девочки, еще непочатые, и нам приказано..., впрочем, увидишь сам.
  Вскоре девушки явились, как куколки, одна другой лучше. Несмотря на разницу в два года, обе они были одинакового роста, обладали одними и теми же белокурыми волосами густой пеленой ниспадающими на плечи. И улыбались одинаково. Только Женя шире и чаще.
  - Поехали, - бросила клич Женя.
  Мужчины вышли вперед, а за ними и девушки. Когда Люба закрывала входную дверь, Бережной, как бы между прочим, спросил:
  - Паспорта не забыли?
  - Я не взяла, - призналась Женя.
  - И я забыла, - сказала Люда. - Надо бы вернуться, но дороги не будет: это дурная примета.
  - А где они у вас лежат? - спросил Бережной.
  - В спальне на тумбочке, - сказала Люба.
  - Дима иди ты забери, ты человек нейтральный, чтоб девушки не думали, если у них сорвется, что это их паспорта виноваты.
  Дима вернулся с паспортами и отдал их Жене.
  Все четверо спустились вниз, завернули за угол дома, где стояла машина. Бережной проявил элегантность: открыл заднюю дверь и пропустил девушек, а сам уселся за руль. Дима был рядом. Уже через десять минут они остановились. Дима захлопал глазами: это был тот самый бункер, в котором он уже был и совсем недавно.
  - Сюда, - сказал Бережной, открывая входную дверь.
  - Это подвал, что ли? - удивилась Женя. - Что нам здесь делать?
  - Идем, идем, здесь хозяин однокомнатной квартиры. Он на костылях. Поговорим с ним, возьмем у него ключи и поедем на смотрины. Здесь недалеко.
  Люба более доверчивая уже вошла и стала спускаться по ступенькам вниз, а Женя покрутила головой, иронически улыбнулась и какое-то время, повременив, тоже вошла. Бережной захлопнул железную дверь так громко, что даже Дима вздрогнул. В подземелье стояла темень.
  - Вы куда нас привели?! - раздался голос Жени. - Что это еще такое?
   Товарищ капитан! объяснитесь, вы же страж порядка.
  - Молчи, козочка, сейчас тебе станет все ясно, как Божий день, - успокаивал всех Бережной. Он долго лапал руками, пока не нашел выключатель и зажег тусклый свет. - Вот мы и в раю. Где наши ангелы? Должно быть еще спят. Вы тут присядьте, а я сейчас узнаю, в чем загвоздка, где наш хозяин квартиры на костылях.
  Девушки замерли у длинного грязного, того самого стола, за которым буквально вчера пировали эти безнравственные и аморальные уроды во главе с Асталовым.
  - Что здесь было, свадьба? - спросила Женя. - Дима, может, вы знаете, объясните нам.
  - Я..., я...ничего не знаю. Я здесь никто, ничто. Могу сказать только одно: зря мы сюда пришли, - произнес Дима и приложил палец к губам.
  В одной из комнат, дверь была чуть приоткрыта, раздался стук, будто упал шкаф, а потом гомерический смех. Потом все стихло. Дима догадывался, что могло произойти, но молчал.
  Вдруг дверь распахнулась на все сто, и оттуда вышел мужчина высокого роста, необычно толстый, с огромным, как у женщины на сносях животом. Он был совершенно нагой. Женя отвернулась, а Люба опустила глаза.
  - Ну, козочки, видите: у меня висит мое хозяйство. Требуется погладить, пощекотать язычком, а потом уж я суну его вам между ног.
  Он подошел к Любе, взял ее за подбородок, приподнял и, глядя в глаза, спросил:
  - Ты такое никогда не видела? Посмотри, это же прелесть. Когда я его воткну тебе в роскишницу - сознание потеряешь. Я Асталов Иван - большой человек, нет, великий человек.
  Женя в это время плюнула на пол. Иван посмотрел и сказал:
  - Ты, лапочка, все это вылежишь языком, но попозже. Пока ты мне нужна.
  Асталов тут же просунул жирные пальцы в разрез платья выше груди Любы и разорвал его пополам.
  - Сыми трусы сама, я разрешаю, - сказал Асталов. Люба медлила. Тогда он схватил ее под мышку и поволок в ту самую комнату, из которой недавно вышел. Вскоре появился и Бережной с подбитым глазом. Он подошел к Диме и спросил его:
  - Хочешь трахнуть эту козочку? Смотри, а то мне первому достанется, она же цела. Редкость по нонешним временам.
  - Нет, нет, что ты! Я не могу и не хочу. Вчера насытился, мне надолго этого хватит.
  - Ну, как знаешь. Эй ты, Женя! Ты Женя и я Женя - два сапога пара. Сбрасывай с себя все и получи удовольствие, а потом пойдем смотреть квартиру.
  - Козел! Да от тебя на десять метров несет.
  Женя схватила нож и направила его острие прямо в сердце. Но Бережной, как истинный страж порядка, молниеносным движением выбил нож из рук Жени.
  - Я не знал, что ты такая строптивая.
  Он схватил ее за кисти рук, отвел назад и связал веревкой. Схватив тот же нож, он разрезал на ней платье спереди и сзади, и по бокам, а также рукава. Женя осталась, в чем мать родила. Он взял ее на руки как маленького ребенка и направился в другую комнату. Женя пищала, как могла и колотила ногами.
  На крик вышел Асталов.
  - Эй, ты! я первый, отдай ее мне, а ты можешь взять ту, что лежит с раздвинутыми ногами, из нее, правда, течет кровь. Фу, какая мразь. Дай я эту обработаю и пора кончать с ними. Возможно, эта будет получше.
  Бережной передал Женю на руки Ивана Асталова, Женя еще больше стала брыкаться и впервые употребила, несвойственные русской речи слова. Асталов крепко зажал ее в руках и ударил теменем о косяк двери. Женя умолкла. То, что было дальше, в комнате, Дима не видел. Бережной тоже не заходил до тех пор, пока Асталов не позвал его.
  - Убери этих хрюшек, - приказал Асталов Бережному. - Если желаешь - можешь попользоваться, любой, а потом надо с ними заканчивать.
  - Как будем делать: отстреливать, или душить ремнем? - спросил Бережной.
  - Одну задуши, а вторую привяжи к столбу в конце коридора. Поупражняемся. Я что-то давно никого не отправлял на тот свет, рука чешется. А ты что сидишь, как на именинах? - обратился он вдруг к Диме. - Иди, оттрахай их обеих, сначала одну, а потом вторую. Ну, кому сказано?
  - Шеф, он новенький. Ему трудно привыкнуть, - пытался заступиться за Диму Бережной.
  - Откуда он взялся? - спросил Анталов.
  - Его Тимур прислал, у вас с ним был договор.
  - А, Тимур, главарь..., ну тогда это другое дело. Выше голову, парень. У нас здесь сплошной кайф. Где ты найдешь лучше, скажи? Денег полно, водки вдоволь, девочек - хоть пруд пруди, а еще эти двуногие животные, когда умирают, я просто балдею от удовольствия. Счас посмотришь, как будет эта вторая сучка корчится от полученных пуль. Эй, Бережанский, привяжи эту вторую к столбу и заряди мне пистолет.
  Женя находилась в полном отрубе, как говорят бандиты. Когда Бережной нес ее на руках к столбу, у нее голова висела, как у новорожденного ребенка. Бережной смог привязать ее к смертному столбу в сидячем положении.
  Асталов прицелился и нажал на курок. Раздался хлопок. Привязанная к столбу Женя дернулась: пуля попала ей в живот. И тут она подняла голову, и открыла глаза. Она смотрела в упор на убийцу и как бы улыбалась. Асталов выпустил еще три пули.
  - Не могу попасть в сердце, поэтому она, сучка, все еще жива. Добей ее ты. Разрешаю подойти ближе, - сказал Асталов. - А я пойду, придушу эту.
  Бережной исполнил свою черную миссию: он подошел на расстояние одного шага и сделал два контрольных выстрела в грудь. Женя затихла.
  - Наденьте на них мешки, крепко завяжите и в багажник. Если попадете в лес, но так, чтоб никто вас не запеленговал, можете их закопать, - приказал Асталов, бывший капитан ГАИ. - А, чуть не забыл. Где их паспорта?
  - Паспорта? Сейчас, - ответил Бережной и стал рыться в сумочке Любы. - А вот они, оба. Дима, подсоби. Ты держи мешок, а я возьму и головой вниз. Они уже, того, мертвы. Им все равно. Это трупы, считай: бревна, не морщи лицо, не будь киселем. Эх, беда мне с тобой, я не предполагал, что ты такой мягкотелый.
  - Я позвоню Тимуру, пусть пришлет другого, а этого пусти в расход, - произнес Асталов страшную фразу.
  Дрожащими руками Дима ухватился за мешок, а Бережной заворачивал трупы в кровавые простыни, перевязывал ноги и руки и опускал в мешок вниз головой.
  Дима тоже взвалил на плечи труп Жени или Любы, и тяжело ступая на каждую ступеньку, ведущую во двор, поднялся наверх и забросил ношу в багажник машины.
  Когда все было упаковано, Бережной сел за руль, и они поехали в район Битцевских прудов. Здесь они оставили машину на обочине дороги у самого леса, а сами углубились в мелкий кустарник и на небольшой полянке вырыли одну яму.
  Бережной принес оба трупа и сбросил в яму, а Дима разровнял рыжеватую глину и забросил место погребения ветками. Все было готово.
  - Вот мы с тобой заработали девяносто тысяч долларов, - сказал Женя Бережной.
  - Женя, пристрели меня: я не смогу так, я не из того теста сделан, ты же знаешь меня, - взмолился Дима.
  Бережной достал пистолет, щелкнул затвором и сказал:
  - Становись, вон к той сосне!
  Дима встал лицом к убийце. Бережной долго целился, потом убрал пистолет и сказал:
  - Живи, х... с тобой, но помни, если разболтаешь обо всем, что ты видел, я лично тебя разыщу, и смерть у тебя будет не такой легкой, как у этих сучек, которых мы только что похоронили.
  - Буду молчать, клянусь матерью, - сказал Дима. - А теперь разреши мне идти.
  - Я тебя подвезу.
  - Нет, нет, не надо. Ты знаешь: мне кажется, я заново родился и мне хочется побыть одному, послушать голоса птиц. Я и ночевать буду в лесу. Не желаю видеть людей. Никого, никого. Люди это звери, а звери, наоборот - люди.
  - А я кто?
  - Не знаю. Ты сам оцени себя. Это будет самое лучшее. Никто так не знает себя, как сам человек. Оцени сам себя, только не заблуждайся, это очень важно.
  - Дубина. Я не знал, что ты такой дурак. А теперь уходи и никогда не попадайся мне на глаза.
  33
  
  Дима спустился к лодочной станции, что у самого берега пруда. Он не шел, а почти бежал, изредка оглядываясь назад: не гонится ли кто за ним? Шум машин, бегущих непрерывным потоком по Окружной дороге как бы создавал впечатление погони, но этот шум становился все тише и постепенно сошел на нет.
  Дима прислонился к сосне и заплакал. То были слезы радости и освобождения от кошмарного сна, еще не рассеявшегося окончательно, но уже открывшего замок на тяжелых цепях.
  Какое это счастье - свобода! Мы не ценим ее и даже не задумываемся о том, что мы свободны, когда нас ничего не связывает, когда мы никому ничего не должны и нам нет необходимости выполнять чью-то волю. Конечно, человек существо сложное и противоречивое. Иногда он, будучи рабом, считает, что он счастлив, ибо как иначе объяснить, что почти трехсотмиллионный народ все семьдесят лет прожил в коммунистическом рабстве и при этом пел хвалу своим рабовладельцам-головорезам, придавая им качества, которыми они никогда не обладали.
  Даже сейчас, в двадцать первом веке, веке компьютерных и космических технологий, если бы маленькое, плюгавое ничтожество, трусливо моргающее узкими глазками, выпустило пар из широких штанов у микрофона на главной площади страны, тысячи северных к... были бы счастливы, и их рукоплесканиям не было бы конца.
  Но наш герой не был рабом, и рабство в любой форме было чуждо ему.
  Постояв у пруда минут десять, Дима двинулся дальше вглубь леса, такого тихого, такого мирного и ласкового. Иногда шелестел легкий ветерок, раскачивая верхушки деревьев, и в этом шелесте слышалась божественная космическая симфония, доступная не всякому уху.
  Дима, на радостях обнимал и целовал деревья. Ему казалось, что его сопровождают птицы, даже карканье ворон не было таким противным, как раньше. Под ногами тоже были живые существа. Это муравьи, перебегающие дорогу в поисках маленьких червячков, а то и соломинки для строительства своего жилища. Из людей никого: время позднее, почти шесть вечера. Пора возвращаться в город. Город это тоже своего рода муравейник, и в этом муравейнике встречаются поганые существа, для которых нет ничего святого. Имеют ли они право на жизнь, если так легко, даже с видимым удовольствием лишают жизни других, ни в чем не повинных существ. Не пора ли вернуться к нравам древних: кровь за кровь, зуб за зуб?
  
  Дима благополучно перешел Окружную дорогу, поднялся на горку, и уже рядом был его дом. Войдя в квартиру, схватился за телефон.
  - Тамила, ты дома? Мне нужно с тобой увидеться. Срочно. Ключи не забудь. Где? Где ты скажешь, туда я и подъеду. На Профсоюзной? Хорошо.
  Тамила ждала его у входа в метро "Профсоюзная" в районе головного вагона от центра. Не доходя до того места, где она стояла, он кашлянул, поманил ее пальцем, и она последовала за ним на некотором расстоянии в сторону Черемушкинского рынка.
  - Не торопись, - сказала она, когда они очутились на безлюдном участке бульвара, - я на шпильках.
  Дима остановился. Теперь он видел, что у Тамилы синяки под глазами.
  - Он что бил тебя?
  - Да, бил. Но ведь было за что, не так ли? Мы, бабы как кошки, согласны пострадать. Вот кошка в период половой охоты отказывается от пищи, ночует Бог знает где, и орет на всю округу. Ты можешь ее хоть убить, она все равно возьмет свое.
  Тамила взяла Диму под руку и прижалась к нему, как лиса.
  - Отдай мне ключи, - сказал Дима.
  - Вот они. Ты мне больше не доверяешь?
  - Мы ...видимся сегодня в последний раз. Твой муженек решил не убивать меня выстрелом в голову, а он отдал меня в руки ужаснейших головорезов, где ждет меня медленная смерть. Я не могу тебе всего рассказывать, это противно человеческой природе. И я не знаю, что мне делать. Если можешь, подскажи.
  - Мне кажется: Тимур хоть и абориген, кавказец, но в нем есть какая-то маленькая доля доброты, я бы даже сказала уличная интеллигентность. Попробуй найти общий язык с ним, попроси его, в конце концов, помочь тебе. Он не откажет. Он по-своему любит тебя и даже, возможно переживает. Он меня крепко отлупил, а потом просил прощения. Вдобавок бросил мне пятьдесят тысяч долларов и сказал: залечишь побои.
  - Я завтра подойду к нему. А теперь прощай! Не поминай лихом, как говорится. Помни: любви в банде нет и быть не может, а я уже повязан, если не с одной бандой, то с другой.
  - Тимур тебе хорошо платит?
  - Десятку в месяц.
  - Как десятку, что это значит.
  - Это десять тысяч долларов.
  - Жить можно, - сказала Тамила. - Держись его, старайся быть ему полезным. В его банде одни кавказцы, они все малограмотные и страшно тупые, а Тимуру нужна светлая голова.
  - У него уже есть такая голова, - сказал Дима.
  - Кто?
  - Громов Борис Петрович.
  - Знаю, - сказала Тамила и грустно вздохнула. - У Бориса другая баба. По-моему, он вскоре станет папой. Ты видишься с ним?
  - Очень редко.
  - Попытайся поговорить с Борисом, может он тебе поможет: вы же земляки.
  - Спасибо. Я не думал об этом. Дима схватил руку Тамилы, прижал к губам и убежал, как нашкодивший ребенок.
  
  На следующий день, во вторник утром, задолго до прихода Бориса на работу, Дима торчал в прихожей, изредка строя глазки секретарю Жене. Рядом с ним на стуле стояла массивная сумка с тремя бутылками дорогого французского коньяка и копченым угрем - самой дорогой рыбой, какую только можно было купить на Черемушкинском рынке.
  - Как вам работается с Борисом Петровичем? Не обижает он вас? А то я могу поговорить с им, внушить ему правила поведения со слабым полом.
  - Не "с им", а с ним, Дмитрий Дмитриевич. Но ни о чем говорить не нужно, у меня и так все хорошо. Да вы разденьтесь, вот вешалка в шкафу. Не мне же за вами ухаживать, коль вы такой рыцарь. Вон у вас пот на лбу выступил, - говорила Женя и приятно улыбалась.
  - А вы замужем?
  - Пока еще нет. Женитесь вы на мне, вот тогда я и буду замужем, - расхохоталась Женя.
  Дима покраснел. Он уже собрался сказать о том, что она большая шутница, и что если в ее шутке есть доля правды, то он готов сморозить что-то вроде того же, но в это время вошел Борис. Дима вскочил как ужаленный.
  - Здравия желаю, господин бузосмен.
  - Здоров, здоров! Что-то тебя давно не видно, ну заходи, - сказал Борис, открывая дверь и пропуская гостя впереди себя. Но Дима вдруг резко повернулся, схватил сумку и бодрым шагом прошел в кабинет.
  - Тут такое дело, Борис Петрович: я пропал. Мне одному не выпутаться, помогите. Всю жизнь буду в долгу.
  - Что случилось, Дим Димыч, докладывай, давай.
  Дима, опираясь локтями о крышку стола, вдруг схватил резиновый ластик, лежащий перед ним и стал отчаянно мять его, то левой, то правой рукой и, не глядя в лицо Борису, повел речь о своих, неожиданно возникших трудностях.
  - Должно быть, Тимур запеленговал меня, уличил в непотребной связи со своей супругой Тамилой и придумал не свойственную нам, русским, месть. Он впихнул меня в такое болото, из которого нет и не может быть выхода. Это убийцы, насильники, грабители, короче, человеческое отродье. Ловят одиноких стариков и старух, имеющих собственное жилье, убивают их, а потом это жилье продают по баснословным ценам. Здесь задействованы работники милиции и местных управ, вплоть до округов. Но эти уроды не просто убивают жертву, они еще и насилуют, а потом выставляют в качестве мишени и упражняются в меткости стрельбы. Помоги, Борис Петрович. Поговори с Тимуром, пусть вернет меня обратно в свою банду. В банде Тимура просто убивают и все. И то, если человек мешает, а так, никого не трогают. Тут можно жить. А то, что деньги идут прямо нам, а не государству, наплевать. Сейчас все воруют, как говорят от солдата до генерала.
  - Хорошо, Дима. Все, что смогу, сделаю. Позвони на днях.
  - На днях может быть поздно. Надо, чтоб Тимур позвонил некому Асталову, главному бандиту, командующему бандой головорезов и отозвал меня. Именно так и надо сделать, я уже это пронюхал, иначе...моя голова слетит с плеч, и мои похороны лягут на ваши плечи. Я даже боюсь идти домой ночевать. Надо брать номер в гостинице.
  - Хорошо, я сейчас позвоню, - сказал Борис и начал набирать телефон Тимура. - Тимур? привет, это Борис. Ты мог бы сейчас подскочить ко мне? Есть разговор, может быть не очень приятный, но необходимый. Хорошо? Я жду.
   Минут через десять в кабинет Бориса вошел Тимур. Он сразу понял, о чем будет идти речь.
  - А, вот ты где? Ну, как?
  - Ммм...
  - Борис, оставь нас двоих, - потребовал Тимур. - Я сейчас накостыляю ему, а потом начнем договариваться.
  Борис Петрович вышел в секретарскую и стал листать журнал. Что там происходило в кабинете, он мог только догадываться. Но, судя по тому, что там не трещали кресла, и не звенело битое стекло, переговоры рогоносца Тимура и Димы, происходили, как у цивилизованных людей. Они завершились через двадцать минут.
  Когда Борис вошел, на столе стояли бутылки с коньяком и копченый угорь.
  - Он работал вместо меня, - сказал Тимур. - Я бы ничего, терпел, но у меня здесь, в Москве, очень много родственников. Не знаю, как, но до их ушей дошел слух, что эта коза мне изменяет. И с кем? с моим сотрудником, членом моей банды.
  - Дима уже осознал. Тут и я немного виноват. Тамила с моей бывшей супругой, да будет земля ей пухом, были - не разлей вода. Я знал, что она тоскует, живая все-таки, а ты как кот, трахаешь всех подряд, - вот я и говорю однажды Диме: сходи, проведай Тамилу. Видать, Дима не растерялся.
  - Яйца ему надо отрезать, вот что, - сказал Тимур, опрокидывая очередную рюмку французского коньяка.
  
  34
  
  На второе воскресение Ася почувствовала себя настолько плохо, что дежурный врач позвонил Борису Петровичу и попросил его срочно приехать. Борис был дома. Он сидел на кухне, читал Бальзака и слушал музыку.
  Звонок врача вывел его из состояния равновесия. Уже через десять минут он мчался в сторону Шаболовки, а, приехав, не поставил машину на сигнализацию и влетел на второй этаж в седьмую палату, где лежала Анастасия. Она находилась в неописуемом состоянии: кричала, рвала на себе волосы, никого не подпускала. Бориса долгое время не могла узнать, а потом, узнав, стала обливаться слезами и спрашивала: Боренька, что ты со мной сделал?
  Борис крепко сжимал ее руку, затем влажным полотенцем, что подала медицинская сестра, вытирал ей лоб.
  - Уйди от меня! - вдруг потребовала она и сильно закусила нижнюю губу.
  Прибежал дежурный врач, тот, что вызывал Бориса, и стал спрашивать:
  - Что будем делать?
  - Я не врач. Вы лучше меня знаете, - сказал Борис.
  - Ей надо делать кесарево сечение и извлекать ребенка. Есть подозрение, что у нее двойня. Дети сросшиеся. Это редкий и уникальный случай. Нужны хирурги. А все наши хирурги сегодня отдыхают.
  - Разыщите их. Я им плачу. Я ставлю на это три тысячи долларов. А вам, если вы их найдете 500. Давайте, действуйте и как можно быстрее. Дорога каждая минута.
  Спустя два часа пять врачей хирурги, анестезиологи, медицинские сестры, были на месте. Среди них и сам главный врач Том Иванович Чикмарев, доктор медицинских наук.
  - Вы, голубчик, - сказал он Борису Петровичу, - поезжайте-ка лучше домой: операция сложная, тяжелая, мы вас в операционную пригласить не можем, это строго запрещено, да и к тому же вы нам будете только мешать. Операция может продлиться шесть, а то и больше часов. Это не аппендицит и не удаление гландов. Часов в восемь вечера можете позвонить, а то и приехать, внесете обещанную вами сумму независимо оттого, какой будет исход операции. А, еще. Если придется выбирать, хотя это маловероятно, но все же, кому оставить жизнь, ребенку или матери, какова будет ваша позиция в этом вопросе?
  - Какие могут быть сомнения на этот счет: мать должна остаться в живых, - ответил Борис и наклонил голову в знак того, что он не будет мешать им, выполнять свою работу.
  
  Профессор протянул ему руку на прощание и ушел собирать консилиум. Борис стал спускаться по ступенькам на первый этаж и увидев мужчину с сумкой в руках, извинился перед ним и попросил закурить. Незнакомец вытащил пачку сигарет, сунул ему в руку и поспешил наверх.
  - Да мне одну и то я не...
  - У меня нет времени, - сказал незнакомец, не поворачивая головы.
  У Бориса не было даже спичек: Борис не курил. Он смотрел на пачку с некоторым удивлением и отдал ее дежурному на первом этаже. " Мне бы глоток коньяку, - подумал он, - всего лишь глоток, не больше. Экая оказия. В машине должно быть нет. А зря".
   Он открыл машину, порылся в багажнике и нашел. Бутылка армянского коньяка валялась на самом дне. Он даже не мог вспомнить, откуда эта бутылка и как давно он положил ее туда.
  Борис приложился к горлышку и потянул. Это была спасительная жидкость, обжигающая внутренности и успокаивающее действуя на его бурлящую психику. Борис сел за руль, завел двигатель и направился в сторону Профсоюзной улицы. В воскресные дни на дорогах мало машин, можно прибавить газу; когда стрелка спидометра достигла цифры ста километров, Борис чуть ослабил левую ногу. Навстречу двигалась какая-то колымага, водитель которой был явно под мухой. Борис еще сбавил скорость. Но колымага вдруг сделал резкий поворот, да так неудачно и так молниеносно, что столкновение стало неизбежным. Весь правый бок Мерседеса оказался разбит. Выпивший водитель помахал рукой пострадавшему и поехал на той же скорости, но свернул в один из переулков.
  Борис расшиб лоб о переднее стекло, треснувшее наискосок. Но мотор продолжал работать. Он открыл дверь и вышел на краткий осмотр. Весь правый бок был разбит в лепешку.
  "Хорошо, живым остался и, кажется, травм никаких нет, - подумал Борис и снова сел за руль, чтоб доехать к своему дому. - Полоса невезения началась. И деньги не спасают. И не спасут, если что. Бедная Ася. И помочь я ей никак не могу. Вся надежда на врачей".
  Он приехал домой, поджарил яичницу и выпил несколько рюмок коньяку. Как будто полегчало. Включил телевизор. Шли новости. Новости всегда начинались, как и в давние времена: во весь экран - президент. Где был, с кем встречался, что сказал и даже как он относится к домашним животным. Как быстро человека портит власть! А люди радуются: наш, царь батюшка. Вот бы еще военную программу объявил, надо же возродить былую мощь, ничего, что пухли с голоду, зато нас боялись, весь мир дрожал перед советской мощью и возможным "освобождением".
  Борис выключил телевизор и бросился к телефону с намерением дозвониться в больницу, где лежала Ася, которой сейчас делают операцию, но трубку никто не поднимал.
  "Поеду, - решил он, - но уже не на собственной машине, а на метро. Сколько сейчас времени? А, всего-то лишь четыре, мало. Надо в семь вечера. А что делать до восьми? Напьюсь сейчас в дым. Так чтоб все было безразлично".
  Борис вышел из дому в плаще и без головного убора, поднялся на горку к станции метро "Новые Черемушки". Никто на него как будто не обращал внимание. Люди с рюкзаками и сумками возвращались из загородных дачных участков и у них были не только рюкзаки за плечами, но и часть инструмента: лопата, грабли, сапка. На даче не оставишь: утащат.
  До Шаболовки ехать недолго и уже в половине восьмого он был в больнице. Но пришлось ждать.
  Только в половине девятого вечера вышел профессор Чикмарев. У него был озабоченный вид.
  - Наши дела неважны, - произнес профессор, вытирая пот со лба. - Жизнь вашей супруги мы сохранили, а вот детей спасти не удалось, хотя там и сохранять было нечего. Это сросшиеся два существа. Даже если бы они и остались живы, надо было позже делать сложнейшую операцию по расчленению их тел. А исход там сами знаете.
  - Как чувствует себя Анастасия?
  - Рано вы задаете этот вопрос. Во всяком случае, около нее находится дежурный врач. Дежурство будет круглосуточным.
  - Я могу ее видеть?
  - Этого не стоит делать. Да и бесполезно: она все еще находится в состояние комы.
  Борис вытащил три тысячи долларов и сунул их в карман белого халата, в котором был одет профессор.
  - Я приеду завтра, это можно?
  - Приходите денька через три.
  - Она что так тяжело перенесла операцию?
  - Мы делали ей операцию, под наркозом естественно.
  - Она сможет родить еще одного ребенка?
  - Едва ли, - произнес приговор профессор. - Во всяком случае, беременность крайне нежелательна для нее.
  
  Возвращаясь к себе, Борис размышлял над приговором, который только что произнес профессор. Быть таким состоятельным человеком и не иметь собственных детей это просто ужасно. Кому достанутся его магазины, его миллионы? зачем копить, для чего, для кого? Ему одному уже вполне достаточно, даже если бы он прожил еще две жизни.
  " Пропью все, все просажу, - думал он, - я невезучий человек. Если мне повезло в бизнесе, то в личной жизни я явный неудачник. Надо что-то делать. Но что? куда деваться, где найти выход из трудного положения? Я загнан в угол. Даже если я и женюсь на ком-то еще, то может быть то же самое".
  Ася пришла в себя только на следующий день. Что с ней было за это время, не помнила. Был какой-то тяжелый сон, оставивший след на ее психическом состоянии. Она стала легко ранимой, быстро стала возбуждаться, закатывать истерику. Даже занавеска, обсиженная мухами, раздражала ее.
  Когда явился Борис, он был в белом халате, с повязкой, прикрывающий рот и нос, и тяжелой сумкой со всевозможными деликатесами, она сначала не узнала его и долго соображала, кто бы это мог быть.
  - Как ты чувствуешь себя, солнышко? - спросил он, присаживаясь на стул, что стоял поодаль от кровати, на которой она лежала на спине.
  - Боря, ты? Спасибо, что навестил, но я, видишь, лежу и встать пока не могу: я вся изуродована, словом, я не та, что была. От той Аси, которую ты знал и возможно любил раньше, почти ничего не осталось. Похоже, я не стала матерью и тогда мне как женщине - грош цена. Теперь ты...
  - Молчи, пожалуйста, успокойся, - ласково уговаривал Борис, пытаясь погладить ее руку. Его тронули слезы Аси, что полились вдруг, как из ручья. - Конечно дети - цветы жизни, но ведь цветы засевают, высаживают и выращивают. Была бы ты здорова и вопрос с детьми будет решен. Ты даже не тревожься сейчас об этом. Тебе надо думать о другом.
  - О чем мне еще думать?
  - О будущем, - сказал Борис, - оно не такое уж и мрачное, как ты себе представляешь.
  - У нас нет будущего, вернее, его нет у меня. Может это кара за мою незаконную связь с человеком, чья жена металась, как на сковородке, не зная, как избавиться от тяжкого недуга, а ее муж в это время путался с другой бабой. Но этой бабой была я, и я знала, что твоя жена страдает тяжким недугом, но втайне радовалась тому, что она не может быть моей соперницей в борьбе за богатого жеребца, - говорила Ася, и ее глаза, теперь немного навыкате, сверкали какой-то необъяснимой злостью.
   Слово "жеребец" кольнуло Бориса в самое сердце, он даже покраснел от этого и хотел, это было невольно, что-то сказать в ответ, но сдержался.
  - Ты дурно чувствуешь себя? Может, я не вовремя пришел?
  - Я теперь всегда буду чувствовать себя дурно. И ты поступишь правильно, если оставишь меня. Моя жизнь уже отравлена, зачем травить еще раз то, что уже отравлено? Ты..., что ты притащил полную сумку? забери все обратно, мне ничего, решительно ничего не нужно. Горько во рту. И противно глядеть на пищу, особенно на мясо.
  - Но...
  - Не будем спорить: забери и все. Отдай собакам.
  Ася тут же стала жать на кнопку вызова. Прибежала дежурная сестра. Она посмотрела на посетителя и сказала, как могла, вежливо, но твердо.
  - Побудьте, пожалуйста, в коридоре. Я скажу, когда вы сможете зайти.
  - Нет, нет, пусть он возвращается на работу, - сказала Ася, с трудом произнося слова. - Уходите, Борис Петрович. Ну, поживей, поживей, ох, как тяжело. Не могу больше, не могу!
  
  35
  
  Тамила тяжело пережила вынужденный разрыв с Димой. Она лишилась единственной радости, которую она так ценила и к которой всегда так стремилась особенно после смерти своей подруги Людмилы, с кем она могла пообщаться в любое время и высказать все свои душевные боли. А теперь куда, а теперь что? Роскошные апартаменты, заграничная мебель, высокие ровные стены и она одна. Как здесь холодно и как неуютно. Дома в Донецке всего этого не было, но там было душевное тепло - огромная ценность, которая ничего не стоит и так дорого стоит. Богатые люди могли бы заплатить миллионы долларов за это тепло, но это тепло не покупается. Это тепло может быть у нищих, а у богатых его может не быть.
  Тимур еще хуже стал относиться к ней и как мужчина забыл о ней. Он избегал ее как женщину, а если и случалось так, что они лежали рядом, когда он являлся домой на четвереньках, то никакая женщина не могла бы разбудить в нем мужчину: Тимур представлял собой живой труп.
  Надо что-то делать, как-то поменять обстановку, куда-то уехать, забыться, увидеть что-то новое, пусть не оригинальное, но другое, не то, что она видит каждый день и каждый вечер.
  Тимур давно вынашивал планы, как бы и чем бы занять супругу, чтоб она не натворила чего-то недопустимого, ведь его супруга - русская, вольнолюбивая, гордая и может бросить его. Если бы была абхазка никаких проблем не могло бы возникнуть, а эта...
  - Надо ее приобщить к хозяйству, - сказал Заур, племянник Тимура. - Нас много, а обеды и особенно ужины готовить некому, пусть твой жена этим и занимается, скучат нэ будэт.
  - Моя поддэрживает этот предложений, - добавил Артур старший брат Тимура. Тимур только улыбнулся, кивал головой в знак согласия, и уже к вечеру Тамила стояла у плиты вместе с дальней родственницей, то ли племянницей, то ли сестрой Тимура Мананой.
   Родственники Тимура приходили по вечерам, а в праздничные дни прямо с утра. Они вели себя очень свободно: не снимали обувь в прихожей, а порой и верхнюю одежду, курили в квартире и плевали на пол, покрытый ковром, иногда растирая носком сапога плевок, а иногда и так сходило. Они много ели, много пили, выражались нецензурно, ничуть не смущаясь Тамилы и Мананы. Особенно любили русский мат и всякие словечки на сексуальную тему. Они приходили даже тогда, когда Тимура не было дома. Это была сугубо мужская компания: женщины только подавали на стол и тут же уходили на кухню.
  Готовились в основном кавказские блюда, в которых Тамила разбиралась слабо и поэтому чаще выполняла подсобную работу.
  Среди кавказцев наиболее цивилизованным был все же Тимур, но эта цивилизованность куда-то уходила после второго-третьего стакана вина. Дикие пляски продолжались обычно за полночь, от чего соседи испытывали явные неудобства. Но Тимур всегда откупался от любого. Бывало иногда и так: сначала стучал в квартиру хозяин квартиры ниже этажом, а некоторое время спустя, приходила хозяйка той же квартиры и требовала прекратить безобразие. Но Тимур не жадничал.
  В этих условиях Тамила поставила перед собой задачу, во что бы то ни стало сменить обстановку. Она напряженно думала две ночи подряд, как раз в то время, когда ее муж занимался коллективным сексом с проститутками в компании видных лиц города. И, наконец, после долгих размышлений выход был найден. Она поедет в Донецк навестить родителей. Отец с матерью чувствуют себя неважно, им надо помочь, тем более, что Тамила у них единственное дитя.
  Она поделилась этими мыслями с мужем, когда он явился не то подвыпивши, не то не выспавшись.
  - Пошли им деньги, две-три тысячи долларов и хватит с тебя, - сказал он. - Пусть обращаются к врачам.
  - Им больше я нужна, чем деньги, не все измеряется деньгами, пойми ты это. Ты своих родственников и родных всех перетащил в Москву, а мои родители там остались. Это несправедливо. Я всегда у тебя живу в каком-то унизительном положении. Не знаю, зачем ты на мне женился. Я как жена тебе вовсе не нужна, у тебя проституток полно. Если только в качестве служанки. Обеды готовить этим мужланам, у которых что ни слово то мат, грубый беспардонный, как и они сами. Короче, все вы аборигены из черной Африки. Я не могу больше.
  - Я тебя сейчас ремнем отлуплю, тогда ты все сможешь, - сказал Тимур со злостью в глазах.
  - Ну, давай, чего же ты ждешь. Только не ремнем, ремень ерунда. Пистолет заряди и прикончи меня, раз я тебе не нужна.
  Глаза Тамилы стали мокрыми.
  - Нужна, нужна, если бы не нужна, я давно прогнал бы тебя. Ты - хозяйка дома. Я тебе ни в чем не отказываю, денег бери, сколько хочешь и трать, сколько хочешь. Потерпи немного: я перебешусь и потом успокоюсь. Я такой потому, что раньше у меня ничего не было, а бабы даже не смотрели в мою сторону. И если я кого-то стремился закадрить, в ответ мне раздавался только смех, а то и пальцем крутили у виска. А теперь мне руки целуют, хотя я такой же, даже намного хуже, чем был тогда. Я и в тюрьме сидел, а теперь мне большие начальники кланяются, у меня, вернее у нас с тобой дом в Испании, я уже веду переговоры, чтоб купить такой же дом во Франции, а потом и в Италии. И все это для нас двоих и для наших детей.
  - Детей? Ты не хочешь иметь детей. Ты расходуешь свою энергию где-то на стороне. Может, у тебя уже есть дети и не одно. А что касается наших законных детей, то, пожалуйста, я готова, хоть сейчас: подушки ждут нас, почему бы нам ни помять их, кувыркаясь, как положено молодым женатым людям.
  - Я к этому психологически не готов. Подожди с годик, два. Может, я брошу все, оставлю свою банду, удалюсь от этого криминального бизнеса, и мы уедем в Испанию. Там будешь рожать каждый год. Я еще не самый плохой у тебя: я не употребляю наркотики, как мои подчиненные. Вон Володя Струве - наркоман. Что с ним делать - не знаю. Придется отправить его на тот свет.
  - Тебя снова посадят за убийство на этот раз.
  - Он стоит пять тысяч баксов, не более того. Тома, ты знаешь, давай так: поезжай на недельку-другую к своим родителям, отвези им колбасы, рыбы дорогой и три штуки баксов, а потом возвращайся обратно.
  - Спасибо, дорогой неверный муж, - сказала Тамила и обняла его голову.
  - Я немного посплю, а потом на работу, а ты иди за билетами. А хочешь, я закажу, и тебе домой принесут. Ты поездом или самолетом?
  - Поездом поеду, самолетом страшно. Падают почти ежедневно, люди гибнут ни за что, ни про что.
  - Раньше, при советской власти тоже разбивались самолеты, но это было строгой государственной тайной, а теперь все, как на ладони. Да еще журналисты присочинят, - сказал Тимур, извлекая свой мобильный телефон. Он набрал номер, что-то сказал на абхазском и повернулся к супруге.
  - Этот мобильный я тебе дарю. Учти, я тебе всегда смогу позвонить. Ты уж, если будешь под кем-то лежать, поганиться, не отвечай на звонок, я не хочу, чтоб это для меня доходило.
  - В Донецке я организую дом терпимости, сама буду возглавлять его, а самых лучших прихожан стану отводить в специальную комнату и предлагать свои личные услуги, - смеялась Тамила. - Я-то живой человек. А ты забываешь об этом.
  - После возвращения ты будешь носить специальное приспособление, так что к твоей подружке никто не сможет добраться. А ключи будут у меня.
  - Давай, давай. Я тоже что-нибудь придумаю. Ты сможешь любить только глазами.
   Тамила впервые обменивалась шутками со своим мужем. И это вселяло надежду на лучшее.
  Билет на поезд принесли ей на следующий день. Она должна была ехать в мягком вагоне. Таких вагонов могло быть один, два на весь поезд.
  В воскресение она собралась в дорогу довольно быстро и вызвала такси. Тимур уехал по делам в Абхазию. И хорошо, поскольку он, вероятно не поехал бы ее провожать на вокзал, чем мог нанести ей обиду. Не было Люды, которая провожала бы ее.
  Мягкий вагон оказался действительно удобным: в купе не четыре, а два человека. И обслуживание здесь было совсем другое, не такое, как в других вагонах.
  До отхода поезда оставалось двадцать минут. Тамила присела на мягкое сиденье у самого окошка и глядела на улицу. Незадолго до отправки поезда в купе вошел молодой человек довольно приятной наружности. Он поздоровался, снял плащ, приподнял крышку, чтоб поставить свой небольшой чемодан.
  - Сергей, - представился он. - Мне просто везет.
  - Почему?
  - Такая симпатичная дама в одном купе, просто прелесть. Надо отметить встречу. Как вы к этому относитесь?
  - Вы пожиратель дамских сердец?
  - Нет, что вы! Боже сохрани! Просто я коммуникабельный. Люблю знакомиться, шутить, балагурить. А если выходит роман, что тут плохого? Вы куда едете?
  - До конца, - сказала Тамила.
  - И я до конца.
  - Тогда едем вместе. Вы в гости ездили в Москву? - спросил Сергей, садясь напротив.
  Тамила продолжала глядеть в окно, но чувствовала, что на нее смотрят, и это лишило ее того равнодушия ко всему, которое у нее было до появления Сергея и позволяло ей сосредоточиться на своих проблемах.
  - Что вы на меня смотрите, как кот на сало? - спросила она, не поворачивая головы.
  - Кот не только смотрит на сало, но и съедает его. Я стремлюсь к тому же.
  - Вы меня совсем не знаете. А вдруг я того, уколы принимаю, гонорею вылечиваю или что-то там похуже. Вы, Сережа, петух.
  - Каждый мужчина немного петух. И это хорошо. Если женщина возбуждает, значит, она, того, не как все остальные.
  - Можно подумать, что я чем-то отличаюсь от остальных, - сказала Тамила и посмотрела ему в глаза. Глаза у него коричневые с черными точками посредине, выражение их с грустинкой, довольно умные и приятные.
  - Мне кажется, да. Отличаетесь и во многом. Вы замужем?
  - Замужем и у меня трое детей.
  - В Донбассе?
  - Да.
  - Ваш муж бизнесмен?
  - Уголовник, - засмеялась Тамила.
  - С вами кашу не сваришь. Но давайте хоть...короче, составьте мне компанию. У меня коньяк, шампанское и неплохая закуска.
  - Я не употребляю, - солгала Тамила.
  - Тогда хоть символически, - сказал Сережа. - А то одному, как-то не лезет. У меня очень удачная поездка в Москву: я заключил выгодный контракт на довольно крупную сумму.
  Он проворно собрал на стол и даже извлек две рюмки.
  - Только шампанское пить не из чего, - сказал он.
  - Из кружки. Хотя тут есть маленький шкафчик, я сейчас посмотрю.
  Тамила достала два фужера под шампанское и уселась поудобнее напротив Сережи. Тост был обычный: за знакомство. Шампанское согрело внутренности Тамилы, и она немного подобрела. Теперь не только Сережа смотрел на нее в упор, но и она на него.
  "Жаль, что я так мало знаю его, а то..., он симпатичный малый и должно быть хорош в постели. А я..., проголодалась. Прошло более четырех месяцев после того, как я последний раз виделась с Димой. Мне сам Бог велел вести себя более раскованно, раз мой муж чувствует себя абсолютно свободным".
  И она позаботилась о том, чтобы полы халата выше пояса раздались в разные стороны, насколько это прилично и возможно, когда женщина сидит и слегка двигает руками в разные стороны. Ее наметанный глаз определил, что Сережины глаза впились в ее грудь. Тогда она осторожно взяла его за кисть руки и потянула к себе. Ладонь Сергея невольно очутилась у нее на груди.
  - Что вы чувствуете, Сережа?
  - Я...я, это..., это слишком хорошо, - произнес он дрожащим голосом, и Тамила почувствовала, как у него дрожат пальцы.
  - Успокойся, Сережа, ибо в таком состоянии ты ничего не сможешь.
  - Да, да, мужчина всегда хочет, но не всегда может, - пробормотал Сережа, наливая очередную рюмку коньяка.
  - Сережа, нельзя так. Встретились, поцеловались, соединились. Если мы оба едем в Донецк, то почему бы нам не отложить, по крайней мере, до завтра. Там есть хорошая гостиница. Снимем номер, посидим, пообщаемся.
  - Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?
  - Ну и плут же ты, - произнесла Тамила, расстегивая поясок халата.
  
  
  
  36
  
  Тамила сразу заснула, будто не спала целую неделю. Собственно она провалилась куда-то, неведомо куда, но сновидений никаких на этот раз она не видела.
  Девушка- проводница долго стучала в дверь, а потом дернула за ручку и вошла в купе: дверь была не заперта изнутри. Тамила открыла глаза, потянулась, как обычно и увидела девушку в форме с подносом в руках.
  − Чай принесла, − сказала проводник, приятно улыбаясь. − Стучалась к вам, но дверь оказалась не запертой изнутри: вы, должно быть, спали, когда ушел ваш сосед.
  − Как ушел? Разве он вышел на своей станции? − спросила она, как бы сама себя, но проводница услышала ее и охотно ответила.
  − Он давно вышел. Не доезжая Харькова. Он что − ваш знакомый? Чай будете?
  − Поставьте, − произнесла Тамила с неким безразличием и попыталась встать, но тут же легла снова, понимая, что на ней нет ни одной тряпки, даже миниатюрных трусиков. Краска бросилась ей в глаза и чтоб никого не видеть, закрыла их ладонью.
  Как только вышла проводник, Тамила спустила ноги на пол, посмотрела на крючок, где должен был висеть ее халат и платье на плечиках и ахнула: там ничего не было. "Сумка, − сразу мелькнуло у нее в голове. Она посмотрела под столик − там тоже − пустота. − Неужели? Унес, утащил! И платье, и лифчик и трусики и все-все! Вот это да! Вот так попалась на удочку неопытная клуша. Господи, Боже мой, что теперь делать?"
  Она стояла, совершенно обнаженная, лихорадочно соображая, что теперь с ней будет? Приподняв полку, на которой она спала, увидела сумочку, в которой был спрятан паспорт, деньги и всевозможные причиндалы для марафета, и этому она обрадовалась. Все это было прикрыто плащом, а в конце валялись ее туфельки.
  Тамила набросила плащ на голое тело, застегнула пуговицы, села на неубранную полку и расплакалась. Она плакала громко и навзрыд. Проводник проходила мимо, услышала плач: дверь купе не была закрыта до конца, просунула голову и спросила:
  − Что произошло?
  Она тут же вошла, видя, что пассажирка не поднимает голову, и плечи ее вздрагивают, как у человека, которого хлещут веревкой вымоченной в соляном растворе.
  − Что тут случилось? − повторила она, приседая рядом с незнакомкой. − Вас ограбили?
  − Почти, − ответила Тамила, не поднимая головы. − Этот пассажир по имени Сережа, так он себя назвал, унес все, что только мог: продукты, одежду и...
  − Он вас угощал?
  − Да.
  − Вино было его?
  − Да.
  − Вы с ним раньше не были знакомы?
  − Нет.
  − Но вы уже не девочка, как же вы могли? Он, конечно же, подсыпал вам снотворного, чтобы ограбить вас.
  − И не только это, − сказала Тамила. − Я вся...раздетая. Он, должно быть, еще и надругался надо мной. Вы видите: я сижу в халате, и на мне больше ничего нет. Я спала и даже снов не видела − никаких. Где он вышел?
  − Станция Малаховка, − сказала девушка. − Но толку-то что? Кто может сказать, где он живет? Вы же могли убрать и сумки под полку, почему вы это не сделали? Всякие люди попадаются. Он, правда, выглядел довольно прилично. А документы, деньги он тоже утащил?
  − Нет: сумка с документами и деньгами была под полкой, видать, он поднимал полку вместе со мной, но у него не получилось. А перенести меня на свою полку у него не хватило ума.
  − Ну вот, считайте, что вам повезло, могло быть и хуже. Все в дороге случается. Вы, видать, очень редко ездите по железной дороге. Сходите в ресторан, покушайте.
  − Как я пойду в таком виде? Впрочем, если у вас есть время, принесите мне завтрак в купе. И бутылку вина. Вот деньги. − Тамила извлекла пятьдесят долларов. − Сдачи не надо. Постучите три раза, я открою, а так никому открывать не буду. Какие все сволочи, однако.
  − Хорошо, − согласилась проводница и вышла из купе.
  Тамила сняла с себя халат и стала перед большим зеркалом закрытой двери. "Так тебе и надо, чтоб знала, с кем садиться за один стол, от кого принимать угощение, кому улыбаться и под кого ложиться, сука старая, − сказала она себе и ударила себя по лицу несколько раз. − Он, безусловно, заражен СПИДом, или гонореей, а то и сифилисом. Не вернусь в Москву, никогда не вернусь. Напишу Тимуру короткое письмо, признаюсь во всем, скажу ему, что я его не стою. Пусть он бандит и потаскун, с проститутками проводит вечера, но он не такой наивный и не так доверчив, как я. Это все же не Италия, где каждый человек − личность. У нас через одного − сплошное дерьмо. Ничего человеческого в этом Сереже нет. Да он и не Сережа вовсе, это он так назвал себя, врал, потому что живет на лжи. Может, наш, хохол, а может и русский, какая разница".
  Тамила набросила плащ на плечи и пошла в туалет, который был здесь же, в купе. Там на полке в мыльнице находилось мыло и тюбик с зубной пастой с названием "Бленд−а− мед" и ее зубная щетка. Она взяла ватку из стаканчика, намочила ее водой и стала тщательно вытирать те места, которые она сейчас больше всего ненавидела и тем не мене хотела отмыть их от возможных следов прикосновения пса в образе мужчины − вора.
  Намылив пальцы рук, почистила зубы, затем вымыла лицо и вытерлась полотенцем. А, должно быть, работает душ? Включила. Можно принять. Душ был хороший, прохладный. Тамила тщательно намылилась, вытерла тело насухо и, выйдя из душевой, облачилась в свой плащ.
  " Теперь непременно к врачу, − подумала она. − Осмотр, анализы. Если что − веревку на шею. За Людой. А чем я ее лучше? Она тоже непросто пошла на этот мужественный шаг. Тяжело лишиться жизни тому, у кого более-менее все хорошо, либо тому, для кого сносная пища и одежда − все, что требуется, и никаких других запросов и в помине нет. А у нее все было, кроме счастья и здоровья, конечно. Наши судьбы в чем-то схожи. Я, правда, не болею. Но, если что − зачем жить? А где мой мобильный телефон?"
  Она стала рыться в дамской сумочке, но там трубки не было. Значит, она была где-нибудь на столике, либо в сумке с продуктами, либо просто валялась на кровати. Но то, что Сергей ее похитил, не могло быть сомнения.
  "А если Тимур позвонит, а этот хорек ответит, что будет? Тимур пошлет за мной убийц, он такой...вспыльчивый, иногда не помнит, что творит. Что делать? Надо срочно отправить телеграмму: похитили мой мобильный телефон. Эх, голова два уха. Что тебе стоило вести себя, как подобает? Соблазнилась и на кого? На воришку, человека низменных инстинктов и качеств, фу, какой стыд. Никогда себе этого не прощу. И вообще, никаких дел, ни с кем иметь не буду. Был один Дима порядочный, и тот оказался трусишкой. А болгарин? Эх, болгарин, младший брат, и ты удрал, облапошив меня. Мужики пошли, куда не кинь − одна шваль. Где вы, Болконские, Безуховы? Где вы, рыцари прошлых веков? Но и мы обмельчали, не ценим себя, потеряли свое достоинство. Скоро мы все станем, как эти на Тверской: за копейку ляжем под любого грязного, вонючего кобеля, у которого, кроме животного инстинкта, ничего больше нет".
  В дверь постучали три раза. Тамила открыла. Проводник Татьяна в белой рубашечке с галстуком и темном пиджаке стояла с подносом, уставленным всякими яствами, шампанским и коньяком. Тамила раскрыла глаза от удивления. Она извлекла из сумочки еще пятьдесят долларов и протянула проводнице.
  − Посидите со мной, если у вас есть время.
  − Не откажусь, − сказала Таня. − Только попрошу своего напарника, чтоб поработал за себя и за меня.
  Тамила наливала себе и Тане, проводнице, выпивала до конца и не пьянела. Проводница пила мало, зато кушала по полной программе, жаловалась на свою судьбу: все время в разъездах, личной жизни никакой.
  − Иногда бывают знакомства, но это так от скуки. Пассажир, как правило, холост, если жены нет рядом, пытается завести знакомство, чтоб быстрее прошло время в пути, а потом, конечно забывает, как тебя зовут. Здесь каких-то романов, скрепленных сексом, нет и быть не может: у нас работа. Здесь есть начальник поезда, он следит за нами, и если бы кто-то из нас на что-то решился, он был бы тут же уволен.
  ─ А я поддалась. Этот подлец очаровал меня, − призналась Тамила. − У меня богатый муж в Москве, правда, все на сторону смотрит, петух, короче и я решила отомстить ему. И таким образом напоролась. Дура старая. Но это мне наука.
  − Учиться никогда не поздно, в том числе и на своих ошибках, − сказала Татьяна.
  − Самое главное, чтоб все обошлось, а то ведь можно подхватить такое: всю жизнь будешь лечиться, − со страхом произнесла Тамила. − Я как только приеду к родителям, обращусь к врачу немедленно, на следующий же день. А у вас не было подобных казусов?
  Татьяна помялась, а потом в общем плане, избегая называть вещи своими именами, поведала, что в десятом классе ее соблазнил мальчик, который ей очень нравился и она со страхом ждала, что у нее начнет расти животик.
  − Но все кончилось благополучно. Я так была рада, что сама себе сказала: до замужества никакого баловства. Если повезет: встречу того, кто мне будет дарован судьбой, вот для него-то я и пожертвую собой. Секс сам по себе никакой радости не приносит. Я убедилась в этом. Кроме боли, а затем и других последующих неудобств, я ничего не испытывала.
  − Мы, русские, малограмотны в этом вопросе...
  − Но теперь же все доступно. Сексуальная свобода хлещет через край, − сказала Татьяна.
  − И это все безграмотно, вернее, безнравственно. Может, мы насытимся этой безграмотностью и вернемся к старым традициям, − Тамила снова опрокинула бокал с шампанским.
  Татьяну позвали: начальник поезда появился в вагоне. Тамила осталась одна. Пить больше не хотелось. Наступило временное блаженство и какое-то безразличие ко всему.
  На столе остались еще некоторые блюда даже нетронутые: Тамила кушала мало, больше пила, стараясь забыться. Но образ поганца, которого она называла Сережей, не уходил из ее головы. Что если вернуться в эту Малаховку? ведь можно встретить его на одной из улиц. А что толку: и так уже оплевал, куда дальше. "Нет, забыть, выкинуть из головы и никогда больше не вспоминать о том случае. Да будет так".
  Тамила прилегла и слезы, теперь уже немного пьяные, снова полились из глаз. Вагон слегка покачивался, колеса стучали на стыках рельс. А в голове стучало, в душе становилось муторно, на сердце тревожно: что будет завтра, что день грядущий нам готовит?
  
  37
  
  Прибыв в Донецк, Тамила тут же позвонила Тимуру и рассказала, что с ней в дороге сучилось недоброе: ей подсыпали в чай снотворного, а потом, когда она отрубалась, обокрали, прихватив и мобильный телефон.
  − Деньги целы, а то пошлю телеграфом? − спросил Тимур.
  − Деньги были спрятаны в надежном месте.
  − Если что − звони, − процедил Тимур и повесил трубку.
  − Ну, теперь держись, Тамила, − сказала она себе и направилась к врачу.
  В поликлинике, куда она обратилась, стояла длинная очередь у окошка регистрации. Врачи, это могли быть и медсестры, и представители технического персонала, бегали туда-сюда, видимо показывая вид, что они очень заняты, либо совершали движение, помня известную мудрость: жизнь это движение.
  Тамила обратилась к одному белому халату, но белый халат, не поворачивая головы, произнес: мне некогда и продолжил движение, а затем, приостановился, подумал с полминуты и вернулся в обратном направлении.
  − Гм, так дело не пойдет, − сказала себе Тамила. Она тут же вытащила из кармана десятидолларовую бумажку и преградила путь одной полноватой, подслеповатой тетеньке в белом халате и сунула ей под нос эту самую волшебную бумажку.
  − Ой, спасибо, вы так щедры, а мы, медики, сидим на нищенской зарплате и то не вовремя получаем ее. Чем я могу вам помочь? говорите, не стесняйтесь.
  − Вы знаете, бес попутал, согрешила я с одним незнакомым жлобом и теперь все время думаю: а вдруг что? ведь он мог наградить меня любой болячкой. Надо срочно провериться, и если что вырезать и выбросить к чертовой матери, − я больше под мужика не лягу, даю слово. Мужики и то, что у них болтается − источник не только заразы, но и всяческих неприятностей в будущем. Не знаю, почему нас так создала природа: отдашься по глупости один единственный раз, и думаешь о последствиях: или заразу какую подцепила, или у тебя брюхо начнет увеличиваться. Аборт делать, или карапуза, растить до восемнадцати лет, а потом он тебе, вместо благодарности, дулю под нос сунет. И получается: один между ног сует, другой под нос сует.
  − Милочка, какая вы шалунья однако же: и туда сует и сюда сует; пойдемте со мной, я вас отведу к опытному врачу. И давно у вас этот грех был? если давно, то вы имеете застарелую форму гонореи, а то и сифилиса, а чтоб от него избавиться, нужно терпеть года два как минимум. Промывания, спринцевания, выворачивание влагалища наизнанку и все такое прочее. Ну, идем, идем, чего остановилась? испужалась? Надо знать, что после сладких ночей, наступают горькие дни.
  Врач в белом халате привела Тамилу к врачу в засаленном халате, они переморгнулись и показали ей специальное кресло, заставив освободиться от одежды до пояса.
  Врач осмотрела то, что подлежало осмотру, и нарочито громко ахнула.
  − Да у вас тут − о-го-го! Сперва надо спринцевание, промывание, прижигание, а потом уж анализы мочи, крови, ткани и ...волосяного покрытия.
  − А из того места, на которое я сажусь ничего не нужно? там все в порядке? − почти вскричала Тамила.
  − Милочка, так у вас это в извращенной форме? Вот это да! Я даже не знаю, как быть. Тут нужен профессор.
  − Вы не понимаете шуток! зачем меня сюда привели?
  − Милочка, что вы, что вы, успокойтесь, пожалуйста, мы только высказываем предположение. Можно просто сдать анализ и вся музыка. Потом придете, вам все скажут. А так...наблюдаются только некоторые признаки...гонореи, но это еще следует проверить путем анализа. Валентина Павловна возьмите у нее мазок, а потом отведите в лабораторию, пусть возьмут кровь из вены.
  Теперь белый халат приблизился к глазам Тамилы и стал подмаргивать. Это означало: позолоти ручку. Тамила вытащила двадцать долларов и положила на стол гинекологу.
   И мазок и кровь из вены взяли в лаборатории и сказали: прийти через неделю.
  Тамила не призналась родителям, куда и зачем она ходила. Мать Тамилы Зоя Петровна пыталась контролировать каждый шаг дочери. И не потому, что боялась, как бы дочь не потеряла девственность, как это было в молодости, а потому что давно не видела и страшно обрадовалась ее появлению у себя дома. Она ревновала дочь даже к кровати, на которую та ложилась и если бы Тамила сказала матери, что у нее, возможно, гонорея, мать не поверила бы, что такая никчемная болезнь как гонорея достойна ее дочери.
  − Ты, мое солнышко, только садись и посиди на этом поганом стуле, который не прогибается, а только поскрипывает, когда я на него сажусь, я тебе, солнышко мое, все подам: картошечка жаренная на сале, яйцо всмятку, огурец соленый, прошлогодний, правда, у нас этот продухт в дефиците, ничего не поделаешь: власть сменилась и только под себя гребет.
  Тамила кушала вяло и слабо: у нее в голове было одно и то же − как у нее дела? придется ли ей лечиться месяцами, а то и годами, как это предсказывали оба врача в белых халатах.
  Едва перекусив, она отправилась якобы на прогулку, а на самом деле держала курс на газетный киоск: в местных газетах всегда можно найти объявление о том, что такой-то врач оказывает помощь в лечение таких-то болезней, в том числе и на дому.
  Тамила тут же сделала звонок и услышала вежливый мужской голос. Этот был врач Цветков, тот чья фамилия была в объявлении.
  − Вы сможете прийти завтра в три часа дня?
  − Смогу ли я прийти? − удивилась Тамила. − Да хоть в двенадцать ночи.
  − Жду вас в три ноль-ноль.
  Врач повесил трубку.
  "Вот что значит платная медицина, − подумала Тамила. − Это не те хамы, которые работают в городских поликлиниках. Они так злы оттого, что получают от государства нищенскую зарплату и то не вовремя. Тогда зачем берут взятки. Дай им на лапу, да еще терпи их грубость".
  
  А пока Тамила решила, что пора навестить родителей Людмилы. Она остановила такси и поехала по хорошо знакомому адресу. Варвара Августовна и Савелий Андреевич были дома и очень обрадовались гостье.
  Тут же, как это положено, был поставлен самовар, и Варвара Августовна, значительно похудевшая, начала расспрашивать Тамилу о Москве, о том, как она живет, а потом коснулась своего наболевшего вопроса, и у нее полились слезы градом из глаз уже довольно увядших.
  − Это он во всем виноват. Сманил девчонку, насильно повел ее под венец, очевидно, предварительно обесчестив и ей бедной некуда было деваться, а потом, чтоб избавиться, решил отправить в эту проклятую Гишпанию. Там она и подцепила эту болезнью.
  − Варвара Августовна, вы заблуждаетесь: мы с Людмилой сами хотели куда-то поехать, развлечься, а когда Борис Петрович с Тимуром предложили нам поездку в Испанию, мы очень обрадовались. А то, что так случилось, − кто в этом виноват. Говорят, диабет это наследственная болезнь.
  − Но мы же с Савелием Андреевичем до сих пор живы, но мы всегда вместе, мы неразлучные и таким образом всякие переживания в том плане: кто кому изменил, нас не касаются.
  − Не говори рунду, − вмешался Савелий Андреевич. − У нас все было: ты целый месяц вся черная ходила от ревности, даже я сам переживал. А вот то, что наша дочка, царствие ей небесное, так рано завершила свой жизненный путь, никто не повинен, причем тут Борис Петрович, он хороший человек. Бог так дал. Что теперь делать?
  − Я хочу посетить ее могилу. Может, мы бы втроем поехали, я беру такси, пожалуйста, не отказывайте мне в этом, - настаивала Тамила.
  − Поедем, − дал согласие отец Люды. − Пусть Варя остается дома, поскольку ей вредно часто ездить на могилу дочери, мы не так давно были там, а потом я ее отхаживал и не один день. Приготовь нам лучше хорошую закуску, чтоб после возвращения помянуть наше единственное дитя.
  
  Савелий Андреевич, умудренный горьким опытом, стал ловить "Ниву", поскольку своя, подаренная Борисом Петровичем, была в ремонте; добраться до его дачного участка на любой другой машине всегда, в любую погоду было трудно.
  Стоя на обочине проспекта, он вытянул руку, когда увидел движущуюся "Ниву", и она остановилась. За рулем сидела девушка.
  − Садитесь, − сказала она. − Куда ехать?
  − Далековато, километров сорок: мы поедем туда и обратно, платим, сколько скажете.
  − Нет проблем, − сказала девушка, нажимая на педаль и набирая скорость. У широко раскинувшей ветви старой сосны, они остановились, и Тамила увидела небольшой холмик уже поросший травой с воткнутым деревянным крестом. Она замерла, чувствуя сильную дрожь внутри и резь в глазах. Спазм сковал ей горло, не давал вымолвить ни одного слова. Кто был рядом, она перестала понимать, ей казалось, что она одна стоит перед тем страшным местом, где лежит ее лучшая подруга, и она ни за что никогда не сможет подняться, чтобы спросить: как у тебя настроение, Тамила?
  − Люда, зачем ты это сделала? − произнесла она внутренним голосом. − Прости меня за то, что я не была рядом в трудную для тебя минуту. Ты бросила вызов этой земной обманчивой и страдальческой жизни. У тебя не хватало мужества переносить страдания. У меня их скоро тоже не хватит, но как бы ты ни звала меня к себе, у меня не достанет сил наложить на себя руки. Каждому из нас уготована нелегкая судьба, но мы должны пройти огни и воды, уготованные нам провидением. Да простит тебя Бог за то, что ты сделала. Ты не имела права лишать себя жизни.
  Савелий Андреевич положил венок живых цветом, постоял над могилой дочери, сделал крестное знамение, потом дотронулся до локтя Тамилы и сказал:
  − Пойдем, Тамила, пора уж.
  − Ах, да, да, идем. Мы еще тут, мы живы, но когда нас не станет, а это будет очень скоро: время движется с космической скоростью, − придет ли кто-нибудь нас навестить?
  − Мы с Варей, часто думаем так же. Надо было иметь побольше детей. А один ребенок, это, это..., вот мы и подошли со своей старухой к одинокой безрадостной старости.
  − Не мучайте себя, это бесполезно, − сказала Тамила. Влага высохла на веках глаз, но краснота все еще не прошла и потому, как страдающий человек она не могла успокоить убитого горем отца.
  Машина стояла в десяти метрах от них и за рулем уже сидела девушка, но она не торопила пассажиров: сама скрючилась, несколько опустив голову, задумалась.
  Тамила обошла вокруг три раза, перекрестила крест и поцеловала его и только потом направилась к машине, все время оглядываясь.
  " Мне надо поступить точно так же, если я узнаю, что подхватила какую-нибудь дрянь в результате этой постыдной и случайной связи, − как будто решила она на обратном пути. − Если бы не мои родители..., ведь это убьет их, сведет в могилу раньше срока. Нет, нет, надо дождаться результатов обследования, а потом уже решать, что делать дальше".
  
  Две недели неизвестности не прошли даром: Тамила плохо стала засыпать, но когда врачи сказали ей, что она может не беспокоиться, ибо у нее все в порядке, радости не было конца. Она со всеми здоровалась на улице, а дома прыгала, целовала мать и говорила, что она теперь вполне счастлива.
  Зоя Петровна уже заподозрила дочь, не влюбилась ли она в кого в этом городе.
  − Ты, дочка, гляди. Такого богатого мужа, как твой Тимур здесь не найти и потом надо помнить поговорку: нечего менять шило на мыло.
  − Мамочка, все хорошо, все очень хорошо, я так счастлива. Со мной такого еще не было и никогда больше не будет, никогда, никогда!
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"