Варга Василий Васильевич: другие произведения.

Прощай солнце-3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Василий Варга
  
  Нравы новых русских
  
  
   социально-психологический роман в трех частях
  ( если читатель проявит интерес к этому роману, будут добавлены 1 и 2 части)
  
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (Сокращена).
  1
  
  Главарь абхазской криминальной группировки Тимур Амиджба приобрел еще один дом в Париже и вел переговоры о покупке двухэтажного особняка в Риме поскольку дом в Испании, купленный им несколько лет тому, не приносил ожидаемой прибыли, а скорее был убыточным. На покупку нового дома в Париже и произведенный там евроремонт он ухлопал около миллиона долларов, а что будет с покупкой еще одного, третьего дома в Италии, он просто не задавался вопросом. А вот зачем эти дома, ради кого и ради чего он их приобретает, этот вопрос встал перед ним, когда появились слухи о возможности выкупить один из корпусов гостиницы Севастополь. Гостиница это вещь, это баснословная прибыль. К тому же это в Москве, а не в далекой Франции или Италии
  Тимур серьезно задумался по пути в Южный округ, где его ждало одно известное лицо по фамилии Забродин.
  ми же друзьями, ты слышишь, Борька. Баламут ты, вот, кто ты есть. Я сейчас сама встану и пойду к тебе и изнасилую тебя. Неужели ты откажешься от такого кайфа, дурачок?"
  Когда дверь издала глухой звук, она просто вскочила и стала прислушиваться. Но опять наступила глухая тишина. Никто даже муха в ночной мгле не нарушала эту тишину. Борис разжевал таблетку, запил ее водой на кухне и бесшумно прокрался к себе в спальню и вскоре заснул.
  
  В десять утра Борис постучал в дверь, она еще спала.
  − Уже десять часов. Вставай, полуночница. Завтрак готов.
  − Брось мне халат, а то я...голенькая. Ты не боишься меня?
  − Боюсь, − сказал Борис. − Я не столько тебя боюсь, сколько самого себя.
  − Моралист, − как бы с упреком сказала Тамила. − Мы оба в одинаковых условиях: постимся. Ты так, любишь свою Асю?
  − Я жду тебя на кухне.
  Борис повернулся и ушел. Тамила побежала в ванную, умыла лицо прохладной водой и в халате Люды, вошла на кухню.
  − Я должен появиться на работе, а ты вернешься домой. Если мне удастся, я поговорю с Тимуром. Тебе надо хоть какую экономку пригласить в дом. А пока покушаем, вывалим все, что в этом мешке, пересчитаем.
  − Я голодная как волк, − сказала Тамила и набросилась на пищу. − Ты хороший муж. Мне бы такого. Чтоб поднял часиков этак в десять − одиннадцать и пригласил к столу. А посуду ты сам моешь?
  − Когда как. Но, как правило, сам.
  После завтрака Борис принес сумку с долларами, и все всыпал на пол. Тамила ползала на коленях, складывала пачки. Вышло пятьсот пятьдесят тысяч долларов.
  − Сегодня же я поговорю, как их отправить за границу, в швейцарский банк. Позвони мне вечером.
  − Боря, дорогой, спасибо тебе за все. Если этот наркоман меня прикончит, оставь себе эти деньги, а пятьдесят штук отвези моим родителям.
  − Не говори глупости, и не смотри так мрачно на жизнь.
  
  11
  
  Матильда старательно осваивала гуманитарные науки в Лондоне и к концу второго года обучение уже читала Шекспира в оригинале. Кроме английских, бегло читала французские и итальянские газеты, выходящие в Лондоне. Она очень старалась, дабы доказать своему благодетелю Борису Петровичу, что он не зря потратил значительные деньги на ее заграничное образование. Этот благородный жест никак не вмещался в ее голове: за что ей такие блага? Борис не родственник, и не друг семьи, - неужели она, по существу еще девочка, нравится ему?
  " Не может такого быть, - размышляла она, - угловатая, грубоватая, с прыщиками на носу, вон Зоя и Жанна надо мной посмеиваются, я простофиля, а у него такие возможности...Не может быть, чтобы я ему нравилась. Это у него просто барские замашки, не более того. Но все равно, я должна доказать, что я по крайней мере не дура. А если я ему действительно немножечко нравлюсь, о тогда я буду самой счастливой на свете".
  Освоить чужой язык, находясь среди англичан, оказалось не таким трудным делом, как это представлялось ей в родном городе, а потом и в Москве, где она пробыла два года.
  Вместе с ней в группе учились еще две девочки, Жанна и Зоя. Отец Жанны работал в министерстве иностранных дел России, а Зоя была дочерью крупного бизнесмена Валуева, в чьем ведомстве находились многие заправочные станции Москвы.
  Зоя и Жанна каждый день меняли платье, два раза в неделю посещали лучших парикмахеров Лондона, разгуливали по городу, знакомились с молодыми людьми.
  В колледже господствовала дисциплина с соблюдением правил поведения, но только во время учебы, с понедельника по пятницу, а в субботу и воскресение студенты были предоставлены самим себе. Но они были предупреждены еще на первом курсе, что любое задержание полицией в непотребном виде приведет к немедленному исключению из колледжа, а учащиеся из других государств будут высланы из страны.
  Матильда держалась особняком, она не могла рассчитывать на то материальное обеспечение, которое было у Жанны и Зои. У девочек из обеспеченных семей всегда водились евро в кошельках, в любом количестве.
  − Кто у тебя отец? − спрашивала Зоя.
  Матильда не знала, что ответить: врать не хотелось, но и правду говорить не торопилась.
  - А может, тебя прислал какой-нибудь старичок, которого ты уже много раз ублажала в Москве, либо богатый родственник, признавайся, не темни, - настаивала Зоя. - Знай: все тайное становится явным.
  - С какого возраста ты стала его любовницей, с пятнадцати? Впрочем, я в пятнадцать отдалась мальчику, - сказала Жанна.
  - А я в тринадцать, - сообщила Зоя.
  - Ну и как? - спросила Матильда.
  - А никак, он был моего возраста, а в этом возрасте у мальчиков гнется и они не могут пробраться вглубь. Он меня только топтал как петух курицу. Ну, так с какого возраста ты с ним живешь? Только не темни.
  - С девяти, - рассмеялась Матильда.
  - Ну, будет тебе шутки шутить. Если бы ты начала заниматься сексом с этого возраста, то у тебя уже были бедра ого-го! И кроме того, ты шлялась бы по улицам Лондона, как сучка во время половой охоты, а ты ведешь себя, как монахиня. Тебе надо сменить платье и выходить в свет, хотя бы по выходным, − не отставала Зоя. − Если твой любовник так беден, или так скуп, мы с Жанной могли бы тебе помочь, у нас денег куры не клюют.
  Матильда нахмурила брови, а потом выжала из себя скупую улыбку и сказала:
  − Спасибо. Выходить в свет мне еще рано, с этим можно и повременить, да и охоты у меня особой нет. Вернусь в Москву − наверстаю упущенное.
  − Не будь дурой, − покровительственно произнесла Жанна, − у тебя довольно приятная внешность. Хорошее, модное платье, соответствующий макияж и ты сможешь подхватить какого-нибудь короля Гвинеи-Бисау, а лучше всего, богатого англичанина. Останешься здесь, чего там в Москве делать? Москва − нищий город. У тебя любовник-то кто, ты так и не сказала.
  − У него фирма...
  − На грани банкротства? − не отставала Зоя. − Назови фамилию и его фирму, я напишу отцу, мой отец нефтяной король, может он возьмет его к себе.
  − У него хоть среднее образование-то есть, или всего два класса? − с ехидством спросила Жанна.
  − Пока мне ничего не нужно, спасибо за заботу. А что касается помощи моему благодетелю, надо у него спросить, я напишу ему об этом. Если он попросит помощи − я буду только благодарна за содействие. А что касается короля Гвинеи-Бисау, я не хочу быть королевой: корона тяжелая, а у меня шея тонкая, может не выдержать, − рассмеялась Матильда. − Когда ты, Зоя, или ты, Жанна поработишь короля Марокко, пригласите меня на свадьбу в качестве подружки, может, и я займусь ловлей королей и шейхов, а то и принца Англии на крючок поймаю, коль принцесса Диана приказала долго жить.
  − Хитрая ты, однако, − сказала Зоя, − на чужих плечах хочешь выехать.
  В колледже, наряду с литературой, историей, преподавались и другие предметы, в том числе и взаимоотношение между противоположными полами, с показом видео фильмов и муляжей, а также правила хорошего тона, виды танцев, музыкальные жанры, − словом здесь "выращивали" светских дам, как бы возрождая традиции золотого девятнадцатого века.
  У Матильды, начиная со школьной скамьи, был свой рыцарь. Он витал пока в облаках, иногда являлся во сне, а когда этот рыцарь вызвал ее в Москву и она его увидела, и узнала естественную, но такую щемящую новость, что он женат, этот рыцарь отдалился от нее на непреодолимое расстояние. С этой мыслью она и отправилась в Лондон два года тому, а теперь, когда она полностью сформировалась, как девушка и когда зеркало говорило ей: ты хороша, ты победишь, и твой рыцарь будет побежден, Матильда решила ждать. Она стала надеяться, что время работает на нее.
  Раньше она не звонила и не писала в Москву Борису Петровичу, считая неприличным беспокоить его по пустякам. Да и что писать, не имела понятия. Написать, что любит его? Но ведь он наверняка это знает. А потом, какой толк? у него жена и возможно куча любовниц.
  Теперь же, когда Зоя предложила услугу, Матильда уцепилась за это. Она села за письмо. Письмо вышло коротким и чересчур сухим. Пришлось его порвать и бросить в печку. Второе письмо вышло слишком нежным, оно дышало бескорыстной симпатией, от которой всего шаг для признания в любви. Оно было самое хорошее, даже несколько капелек слез упало на него, но это письмо нельзя посылать. А вдруг прочитает жена Бориса Петровича. В семье разразится скандал, и все может кончиться тем, что Борис Петрович вынужден будет отказаться от финансирования ее учебы в Лондоне.
  
  "Уважаемый Борис Петрович! Нет, дорогой Борис Петрович!
  Здесь, вдали от Родины, я все чаще думаю о том, кто послал меня сюда осваивать науки и культуру Запада и не могу найти объяснение Вашему поступку. Неужели Вы так добры и так великодушны? Я ничем не заслужила такого отношения к себе и поневоле приходит мысль в голову, чем я буду расплачиваться, когда вернусь в Москву. О, да, я готова на любые жертвы, если таковые потребуются. Только Вы...не забывайте меня, не выбрасывайте меня из своей души и сердца. Знайте, что нет, не было и не будет души более преданной Вам, чем моя душа, в которой так много несбыточных надежд.
   Я уже могла бы написать это письмо на английском языке, но пока не решаюсь: не хочу затруднять вас. Мои дела не так уж и плохи, думаю, что Вы сможете когда-нибудь гордиться своей "дочкой". Со мной здесь учатся две девушки из Москвы − Зоя и Жанна. Я по сравнению с ними, веду довольно скромный образ жизни. А у Зои отец нефтяной магнат. Зоя говорит: если у твоего папы трудности и его фирма на грани банкротства, я могу попросить отца, он поможет ему. Я посмеялась в душе, а потом подумала: а вдруг вам пригодится такое знакомство. Почему бы ни воспользоваться им? Такое редко бывает в жизни. Сообщите мне, пожалуйста, письмом или телеграммой: Лондон, Лобби стрит, 10. Звездычевой Матильде".
  Через две недели на ее имя пришла телеграмма из Москвы: "Срочно открой счет в любом банке Лондона и сообщи свой номер счета телеграммой, я вышлю тебе тысячу долларов − Борис".
  В кошельке Матильды было всего сто пятьдесят долларов. Она тут же побежала в ближайший банк и открыла счет, положив сто долларов. Банковский клерк высоко поднял брови и когда выдавал карточку, спросил:
  − Вы, должно быть, русская? Только в России люди так бедны, что могут положить в банк сто долларов. Но не беспокойтесь: тайна вашего вклада гарантирована, − и расхохотался.
  Прошла неделя. Матильда решила снять пятьдесят долларов, чтоб обменять их на евро. Когда служащий банка достал ее карточку, у него стали квадратные глаза.
  − Ого! все о′кей! У вас на счету шестьдесят тысяч долларов. Давайте еще раз возьмем образец вашей подписи и поменяем вам карточку.
   Матильду бросило в жар: новость, которую она только что узнала, буквально ошеломила ее.
  "
  − Да, был, − призналась Ася. − Я недавно вернулась из Греции, отдыхала в Салониках. А там без этого обойтись невозможно: там столько соблазнов. У меня был болгарин, а потом англичанин.
  − Придется лечиться. Лечение длительное, кропотливое. Лишь бы не сифилис, − сказала врач, тщательно намывая руки.
  После посещения врача, Ася немного остыла к немедленному свиданию с Борисом. Так она сделала только начальный шаг к непримиримости, а если они помирятся, и она его наградит его тем же трихомонозом, тогда прости − прощай всякие связи, не то, что близкие, но даже товарищеские.
  Но Асю прижимал другой вопрос - вопрос безбедного существования.
  " Помириться надо, − решила она, а что касается постели, придется повременить, пусть помучается мой Бориска. Вылечусь окончательно тогда и уступлю ему: ценить больше будет". Это было разумное и окончательное решение Аси.
  Теперь она сама стала браться за телефонную трубку. Но номер телефона был не тот: поменялся, видать. И Ася решила поехать на Нахимовский проспект. Эта поездка результатов никаких не дала: Борис не оказался на месте, а секретарь пожимала плечами, а сообщить новый номер телефона вежливо отказалась. Было ясно, что здесь что-то не то.
  − Может быть, Борис Петрович, потерял мой номер телефона? я могу оставить. Запишите, пожалуйста.
  Женя посмотрела на Асю, будто видела ее впервые и не поняла, что от нее требуют, и снова уткнулась в бумаги. Ася постояла, глядя на секретаря оценивающим взглядом, но решила идти до конца. Свой замысел хоть как-то дать понять, что она ищет контакта с хозяином этого кабинета, решила довести до конца.
  − Бумагу и карандаш, − произнесла она повелительным тоном.
  Секретарь, не глядя на нее, положила листок бумаги и карандаш на край стола и снова уткнулась в компьютер. Когда номер телефона был написан, она так же, не глядя на гостью, убрала бумажку с телефоном и положила ее под календарь, книгой развернутый на столе.
  − Передайте, будьте добры.
  − Угу, − произнесла секретарь.
  Ася ждала три дня, но Борис Петрович не позвонил. Его молчание становилось пыткой для Аси и чтобы не натворить глупостей, она в четверг помчалась к подруге Жанне.
  Жанна сказала, что если она на гране белой горячки, то делать нечего, надо бросаться в атаку, хуже ведь не будет.
  − Если ты виновата, а из твоих слов выходит, что так оно и есть, тогда тебе искать встречи с ним, а не ждать, что он позвонит первый. Даже если он и тюхтя, как все мужчины, то все равно у него есть своя гордость. Иди, проси, не теряя времени. Знаешь, в этих делах есть одна, на первый взгляд, непредвиденная опасность. Такие люди как твой Борис Петрович, благодаря своему богатству, да и внешности тоже, пользуются спросом у женщин, в том числе и у молоденьких девушек. У тебя есть надежда на победу только до тех пор, пока какая-нибудь молоденькая девчонка не покорит его воображение. А потом все: ты его ничем не вернешь. Даже танки тебе не помогут, не говоря о твоих чарах.
  − Да, ты права. Спасибо. Значит так: я побежала. Как только мы помиримся, я тебе тут же позвоню.
  Когда Ася примчалась на Нахимовский проспект, был уже седьмой час вечера, офис Бориса был закрыт. "Завтра с утра, − мелькнуло у нее в голове. −Я буду не я, если завтра с ним не встречусь и не очарую его".
  На следующий день Ася поднялась с дивана раньше обычного и целиком, не разжигая плиты, занялась своим туалетом. На это ушло два часа. Перед самым уходом из дому, зеркало стало говорить ей, что она вполне хороша и что Борис, каким бы он ни был черствым, не устоит перед ней. Ася улыбалась и даже подмаргивала самой себе, а потом сказала: пора брать крепость и выскочила на лестничную площадку, трижды повернув ключ в замочной скважине двери.
  Путь до метро "Нахимовский проспект" показался очень длинным и нудным, хотя на самом деле она доехала быстро. Была половина девятого утра. Дверь офиса оказалась еще запертой. Без пяти девять появилась секретарь. Ровно в девять появилась машина Бориса, он сам сидел за рулем. Ася смотрела на него широко раскрытыми глазами, и холодный пот прошибал ее оттого, что он, закрыв дверь машины и поставив ее на сигнализацию, направился к входной двери, не обращая ни малейшего внимания на когда-то родного человека, так нуждающегося в нем сейчас в эту самую минуту.
  Ася не растерялась и последовала за ним. Когда он открывал дверь своего кабинета, она стояла позади и так же, не говоря ни слова, последовала за ним.
  − Я пришла, − бросила она самую глупую фразу. − Я немного виновата перед тобой, но ты человек добрый: простишь глупую бабу за то, что она сделала один неверный шаг.
  − Я зла на вас не держу, не думайте, Анастасия Ивановна, просто я убедился в том, что женщины все на один манер, и потому я решил взять тайм аут.
  − Почему "вы", а не "ты"? Я ночей не сплю...от любви к тебе, казню себя за свой поступок, а ты так встречаешь меня. Почему?
  − Анастасия, не пытайтесь вызвать меня на откровенный разговор, ибо все, что я мог бы сейчас сказать, было бы оскорбительно для вас. Рана, которую вы нанесли человеку готовому сделать для вас все, пока еще кровоточит. Как только эта рана заживет, я позвоню вам сам и скажу, какое решение я принял. А до тех пор прошу меня не беспокоить, да и самой попусту не нервничать.
  Ася залилась слезами. Борис посмотрел на нее, кисло улыбнулся и произнес оскорбительную фразу:
  − Оказывается, сучки тоже могут плакать.
  Он тут же нажал на кнопку вызова, и в кабинет вошел Дима.
  
  21
  
  Дима заплатил двести долларов заведующий загсом Полине Анатольевне: сто за ускоренную регистрацию брака, сто за регистрацию этого брака на дому, при свидетелях, как это положено по закону, который был принят еще советской властью.
  − Мы это делаем в исключительных случаях, − сказала Полина Анатольевна, − и то весьма неохотно, но коль вы так уж просите...
  − Это и есть исключительный случай: моя будущая супруга внучатая племянница самого президента Путина. Возможно, и он будет присутствовать, если его не вызовут в Америку, либо у Хранцию. Вы только подготовьтесь, как следует. Речуху там хорошую произнесите, проздравьте всех, не только нас молодых, но всех присутствующих и так же родственников и самого президента, даже если он и не будет присутствовать, ему все равно передадут.
  − Хорошо, хорошо, я постараюсь.
  Полина Анатольевна поверила Диме. Ее просто хватил мандраж: шутка ли, сам президент, который созванивается с Бушем и говорит часами по телефону, прибудет на свадьбу. Да тут язык может, неожиданно подвергнутся параличу. Что тогда делать? мычать? Надо потренироваться.
  Поэтому день регистрации был назначен на четверг. Это рабочий день. В субботу президент уезжает на дачу, а в субботу у него еще рабочий день. Наговорится он по телефону с лидерами других стран и пожалует, чтоб отдохнуть на свадьбе внучатой племянницы.
  В первый четверг июня, в пять часов вечера в торжественной обстановке на квартире Ерофеевых, состоялось бракосочетание под руководством Полины Анатольевны. Правда, долго ждали президента, Дима всем обещал, что он непременно будет, поскольку он, президент с ним советуется по многим вопросам, и даже звонил по мобильному телефону в канцелярию президента. А потом, швырнул трубой и громко произнес:
  − Президента неожиданно вызвали в Токио, вопрос Курильских островов будут решать с Мицуки Хотаямой, или как его там, уже подзабыл малость. Уже год прошел, как мы с им встречались.
  Присутствовавший на регистрации Борис Петрович хитро улыбался: Димина болтовня, замешанная на хвастовстве, веселила его, а теща надулась как лягушка на мороз. Она переполнилась гордостью за свою дочь, которая выходит за такого знаменитого человека. И только Николай Харитонович понимал всю пустоту болтовни зятя, но не мешал никому чувствовать важность, если не сказать историчность момента.
  Как только сообщение Димы прозвучало о том, что сам президент укатил в Японию, Полина Анатольевна приступила к церемонии бракосочетания.
  Марина была в белом платье, высоко держала голову, но при этом старалась делать два дела одновременно: пощипывала Диму, и тут же подмаргивала Жоре, который стоял рядом с Линой, и держал ее руку для отвода глаз. Аглаша Селивановна заметила это первая, подошла к тыльной стороне и шлепнула Марину по мягкому месту. Марина вздрогнула и тут же чмокнула Диму в щеку.
  − Согласны ли вы, гражданка России, Ерофеева Марина Николаевна, вступить в брак с...
  − Нет, не согласна. Мы поедем в Италию с Димой, а вы мне предлагаете по России, − рассеяно ответила Марина.
  Тут раздался уже более громкий хлопок по пятой точке. Марина даже повернула голову.
  − Будь повнимательнее, дитя мое, − сказала мать.
  − Повторяю еще раз... согласны ли вы вступить в брак?...
  − Согласна, согласна, а как же?! мы уже поженились в постели неделю тому назад, и хорошо, не правда ли, Димульчик? − уже лепетала Марина. − Где тут расписываются? Дим Димович, солнышко, давай подпишем бумаги и сядем к столу, я уже проголодалась.
  Марина поставила свою подпись первой, но так небрежно, что если бы криминалисты взялись когда-нибудь сличить с ее подлинной подписью, они стали бы пожимать плечами. Дима на это не обратил никакого внимания, он рад был, что его богиня стоит рядом с ним и на все соглашается. Сегодня он останется в ее комнате навсегда. Его тут пропишут, и он станет полноправным москвичом, и никто ему не может сказать: лимита проклятая.
  Тут раздались аплодисменты и зазвенели бокалы с шампанским. Марина не допив шампанское до конца, плесканула как помоями в лицо Диме, а потом швырнула пустым бокалом в угол.
  − На счастье, − сказала она, как только раздался звон разбитого бокала. Дима заморгал глазами, но тут же прилип к губам Марины. Она впилась ему в губы со всей страстью и мусолила его до тех пор, пока он на радостях не уронил свой не допитый бокал на пол и не придавил его ногой.
   Прокурор Владимир Павлович хлопал в ладоши, как и все остальные, и в то же время думал о своем. Ему повезло, у него жена всегда знает, что ей нужно, как себя вести в общественном месте и ни разу не была замечена в чудачестве, граничащем с хулиганством. Тимур стоял в стороне и посмеивался. Он хорошо понял, что Марина с Димой − два сапога −пара.
  Борис Петрович тоже был занят своими мыслями. У него в кармане лежала телеграмма из Лондона: прилетаю в Шереметьево в субботу в пятнадцать часов дня московского времени −Матильда.
  Тимур посматривал на шикарный стол и с нетерпением ждал, когда все усядутся, и готовился произнести кавказский тост. Жора нервничал. Он не привык к тому, чтобы Марина в его присутствии кого-нибудь целовала. Дима, какой он муж, это так для прикрытия и как источник доходов. Теперь не он, а она будет рассчитываться в ресторане, либо ему сунет пачку долларов: на мол, мне неудобно как-то.
   Лина пожирала глазами Бориса. Он казался ей не только богатым, но очень симпатичным, а это так важно. Почему бы ей ни очаровать этого скромного с виду, но должно быть весьма заносчивого мужика? Но как это сделать? напоить и потащить в постель? Но он же потом скажет: я ничего не помню. Надо подключить Свету.
  А Света в это время витала в облаках. Сейчас ей было все доступно. Из бедной провинциальной девочки, которая и мечтать не могла о такой жизни, она вдруг, как по мановению волшебной палочки, превратилась в знатную даму, владелицу огромных богатств. Ее муж уже угрохал четыреста тысяч долларов на строительство огромного двухэтажного особняка на берегу Пахры и совсем недавно купил ей роскошный "Мерседес" последний модели.
  "Я, конечно, не Татьяна Дьяченко, дочь Бориса Ельцина у которой банковский счет в Австралии, − подумала она с некоторой завистью, − но иметь особняк в Испании, или Италии пара пустяков. Мой муженек давно причислен к когорте новых русских, а где он - там и я. Как только он приобретет особняк в Италии, либо в Греции, я попрошусь у него туда на несколько месяцев, и отхвачу себе какого-нибудь смуглого грека. Они страстные должно быть", размышляла Светлана, чувствуя, как у нее в одном месте увеличилось количество влаги.
  − Гражданка Дупленко! отчего вы так размечтались? − спросил прокурор Дупленко.
  − Хочу, чтоб ты купил особняк в Греции, либо в Италии, − сказала она ему на ухо.
  − Потерпи немного, моя радость, не все сразу. Но я обещаю: будет тебе особняк за границей, − сказал муж.
  − И я буду там проводить лето?
  − Думаю: да. Почему бы нет? Я буду здесь произносить обвинительные приговоры, а ты будешь лежать на берегу Эгейского моря, пока твоя кожа не превратится в шоколадный цвет.
  − Ах, ты мой дорогой, до чего же ты у меня умный!
  − Го −о −рько! − произнес Тимур.
  Молодые встали. В этот раз Марина перестаралась: у Димы пошла кровь. Марина перекусила ему губу...в порыве страсти.
  − Прости! но я так тебя хочу, просто не могу. Выпей этот коньяк, а я тем временем посмотрю, в какой комнате мы могли бы уединиться.
  Дима кивнул головой в знак согласия. Марина поднялась с места и громко сказала:
  − Музыка! Где музыка? гости не должны скучать.
  Музыка тут же загремела.
  − Дамский танец! − произнесла Марина и схватила Жору за руку. Лина поднялась и подошла к Борису, а Света пригласила своего мужа. Один Дима остался. Почувствовав одиночество, он налил себе еще и заметив, что Тимур тоже не у дел, поманил его к себе пальцем.
  − А, может, покурим ...анаши? − спросил Тимур.
  − Сперва коньячку тяпнем, − сказал Дима и налил стакан.
  Они отпили немного, потом Тимур спросил:
  − А где твоя Дульсинея? Почему ее так долго нет?
  − Она пошла, искать интимный уголок. Мы давно не трахались. Она сейчас вернется и позовет меня, − не без гордости произнес Дима.
  − Брось ты, ее, должно быть, трахает этот амбал с бородкой. Видишь: он тоже исчез.
  Дима вскочил, будто его кто-то уколол шпилькой в бок. Тимур приподнялся и незаметно последовал за ним. Дима приложил ухо к двери спальни Марины и тут же услышал радостные вздохи. Отступив на шаг он со всей силой ударил ногой в дверь и очутился в спальне. Марина лежала полностью раздетая под Жорой. Жора, с перепугу стал натягивать на себя простынь. Дима схватил его за волосы и стукнул несколько раз коленкой в подбородок.
  − Дима! ты? оказывается, я тебя спутала с этим Жорой, будь он проклят. Иди ко мне, мой козлик!
  Дима накрыл ее одеялом и стал ждать. Жора выплюнул два зуба и стал одеваться. Тимур подошел и приставил пистолет к виску.
  − Прощайся с жизнью, кобель вонючий, − сказал он и взвел курок.
  − Не надо, Тимур! прости его, он не совсем виноват, − запричитала Марина, пытаясь встать.
  − Хорошо. Пусть он, кобель, разденется, − потребовал Тимур. − Ну, кому сказано? считаю до трех: раз..., два...
  Но Жора покорно стал снимать с себя то, что на нем было.
  − А теперь дуй отсюда, в чем мать родила. Спасай свою шкуру, − потребовал Тимур.
  Мать Марины Аглаша Селиванова схватилась за голову при виде голого человека, который смотрел на всех и никого не видел, кроме двери, куда он стремился как угорелый, а остальные гости поддались слабости и начали неистово хохотать.
  − Согласно брачного кодекса, если один из супругов в первый же день уличен в измене, то..., − сказал прокурор для устрашения, но дальше говорить было не о чем. Ни один кодекс не может предусмотреть все оттенки нравственных поступков одного из супругов.
  − Дима, давай уедем отсюда, − предложил Тимур.
  Дима стал собираться. Но и Марина оделась.
  − Куда ты, туда и я, − сказала она. − Меня отец выгонит из дому. Накажи меня ты. Я, правда, перепутала тебя с ним, верь мне, дорогой. Я больше никогда так не поступлю, слово чести.
  − Если бы у тебя была честь, − сказал Тимур.
  Дима начал колебаться. После некоторого размышления, он произнес:
  − Ладно, посмотрим, как будут развиваться события в дальнейшем.
  Услышав эти слова, Марина впилась ему в покусанные губы и находилась в таком положении, пока все гости не разъехались по домам.
  
  
  
  22
  
  Вылет самолета из Лондона откладывался ровно на один час из-за густого тумана. Матильда услышала объявление об этом по радио на английском, а затем и на русском языке. Из ручной клади у нее была только одна довольно увесистая сумка на колесиках и сумка через плечо. В сумке через плечо она везла красивые часы −будильник для Бориса Петровича и его супруги, а в большой сумке платья, туфли, босоножки, и еще костюм для матери. Матильда планировала побыть несколько дней в Москве, а затем уехать в Днепропетровск к матери на все лето. Она была уверена, что уж теперь-то, на этот раз она обязательно познакомится с женой Бориса Петровича и постарается понравиться ей. Если это произойдет, она задержится в Москве еще на некоторое время. В ее мозг пробивались и другие мысли, но она отгоняла их от себя путем переключения на какую-то другую проблему.
  " Если Борис Петрович пришлет за мной машину, очень хорошо, а если нет, я пристроюсь к Жанне или Зое. За ними уж точно приедут родители". И она тут же закинула удочку насчет того, чтобы уехать с ними в город, если ее никто встречать не будет в Шереметьево.
  − Если будет свободное место, почему бы нет? − сказала Зоя.
  − А за мной и женихи приедут, − похвасталась Жанна. − Поедем вместе, не переживай.
  
  Самолет приземлился в Шереметьево в шестнадцать часов. Матильда спускаясь с трапа самолета, всматривалась в толпу встречающих, но толпа была слишком далеко, и кто приехал встречать, приехал ли кто-нибудь вообще, не определишь. "Если бы приехал сам Борис Петрович, но не судьба: Борис Петрович не мой, не мой. Он принадлежит другой женщине, а я так. Если только жена в отпуске, или в командировке. А почему бы нет, ведь я же люблю его с самого детства, неужели я не заслужила...побыть с ним наедине, как взрослая со взрослым, а там будь что будет. Ведь может быть все, что бывает мужчиной и женщиной, особенно, если она сильно любит его, как я Бориса Петровича. Только Борис Петрович может быть моим первым мужчиной. Только он и никто больше". Слова "только он и никто больше" так разволновали ее, что она стала чувствовать, как у нее подкашиваются ноги. Она совсем забыла, что у нее там чемодан и надо зайти в специальный зал, куда выгрузят вещи пассажиров.
  Перед выходом она замедлила шаг и стала пристально всматриваться в толпу. "Нет его, не суждено. Что ж, на "нет" и суда нет, а то ишь что задумала. Разве такой человек, как Борис может быть один? Да если бы я была его супругой, он бы у меня никогда не был один. Не был, не был".
  Она уже стала догонять Жанну: Жанна была впереди, и Матильда ускорила шаги. Но не прошла она и десяти метров, как ее схватили за локоть.
  − Матильда! Куда? − произнес Борис, с сияющей улыбкой на лице.
  − О, Борис Петрович, дорогой, как я рада! − неожиданно для себя воскликнула Матильда и повисла у него на шее. Такое уже было с ней. Еще в детстве она кидалась ему на шею и сейчас не могла поступить иначе. В ответ он тоже обнял ее и прижал к себе, чувствуя ее тугие шары на груди.
  − Я не думал, что ты так изменилась. Ты расцвела: я с трудом узнал тебя, − сказал Борис, глядя ей в широко раскрытые глаза, не выпуская ее руки. − Поздравляю: ты просто красавица. У тебя вещи есть?
  − Есть чемодан. Чемодан без ручки: нести тяжело и бросить жалко, - рассмеялась Матильда, и этот смех делал ее еще более прелестной. - А вы? почему так много денег выслали на мое имя? Вы...купили меня? Что ж! покупатель достоин товара. А где ваша жена? Почему...
  - Матильда, оказывается, ты способна говорить глупости. Больше ни слова о цене, о товаре, о покупателе! Я запрещаю тебе говорить об этом. Побудешь денек, и я отправлю тебя к матери. Так будет лучше для нас обоих. Вернешься осенью, а там определимся, что делать дальше.
  − Тогда пройдем в зал заберем чемодан. По поводу немедленного отъезда к матери... вы меня гоните?
  Ее чемодан сделал несколько кругов на движущейся ленте, Матильда, как бы забыла о нем. Ее глаза были прикованы к Борису.
  - Где наш чемодан? - спросил Борис.
  - Да вот же он! О, оказывается, и ручка есть, и колесики выросли. Я сама!
  Она ухватилась за чемодан, это был последний чемодан, все уже разобрали, и волокла его рядом с собой, а Борис шел налегке.
   − Как ты там, не скучала по Москве?
  − Скучала, конечно, а как же. Если бы вы мне хоть одно письмо написали...
  − Но я же посылал тебе телеграммы и деньги. Шесть миллионов долларов. Ты теперь богатая невеста, не так ли?
  − Я уже их прогуляла, Борис Петрович, я такая транжирка - ужас!
  - Правда, что ли?
   - Если бы! Но это не мои деньги, они ваши. Я, правда, израсходовала пятнадцать тысяч долларов за все это время, но вы мне сами разрешили тратить. Теперь я ваш должник, − лепетала Матильда, уже сидя рядом с Борисом в машине.
  − Придется возвращать с процентами, − сказал Борис.
  − С удовольствием. Возьмете меня к себе на работу, и если я за два года заработаю такую сумму, считайте, что я все верну с процентами.
  − А где и кем бы ты хотела работать у меня? − спросил Борис.
  − В вашем офисе секретарем: я каждый день буду вас видеть.
  Борис ничего не сказал на это. Он включил музыку, последний диск Селин Дион.
  В течение полутора часов, пока не подъехали к дому Бориса, Матильда выбирала тактику поведения на ближайшую ночь. Что если Борис один, как прошлый раз? Что ей делать, как вести себя? Если три года тому, когда он пригласил ее к себе на субботу и воскресение из элитной школы в Москве, она порывалась к нему в спальню, но все же не пошла, то теперь она...нет, нет, ничего такого не будет. Это так дурные мысли лезут в дурную голову.
  Матильда сидела тихо, как мышка, слушала музыку и в то же время напряженно думала, как ей поступить. Сценарий, однако, часто менялся, вплоть до того, что она ( если супруга Бориса дома, уйдет в гостиницу), а о том, чтобы соблазнить Бориса забудет раз и навсегда. Свет клином не сошелся на ее благодетеле. Подумаешь: меценат. Много их было в России. Борис Петрович начал возрождать эти традиции, ну и молодец.
  - О чем ты думаешь, Матильда? - спросил Борис, не поворачивая головы.
  - О том, о сем. А куда вы меня везете?
  - Пока к себе домой, а там...отвезу тебя в гостиницу.
  - У вас жена, должно быть, очень ревнивая.
  - Да, берегись: глаза может выцарапать.
  - Я все время буду прятаться за вашу спину.
  - Разумно. Если и я не получу по кумполу, то я буду для тебя надежным прикрытием.
  - Сойдет, - сказала Матильда.
  
  Когда они поднимались на третий этаж, ей казалось, что сердечко выпрыгнет из груди. Ноги подкашивались, пальцы дрожали.
  Но Борис не нажимал на кнопку звонка, он сунул ключ в замочную скважину уже знакомой двери и повернул его дважды.
  - Входи, - сказал он.
  - После вас, - едва выговорила Матильда.
  Матильда вошла, прислушиваясь и ожидая появления грозной супруги, но в квартире была тишина. Никто не выходил встречать ее. "Нет ее дома, о Боже, что теперь будет. Никого нет, только он и я. Как я должна вести себя?"
  - После дороги положено принять ванную, - сказал Борис, когда они, убрали вещи. - Ты отдохни, потом прими душ, а я тут займусь на кухне, кое-что приготовлю перекусить. Только не стесняйся, будь как у себя дома.
  - О мой дом далеко, - произнесла Матильда и покраснела.
  Борис ушел на кухню, а Матильда извлекла модный халат из своего чемодана, достала новые тапочки, хотя возле входной двери стояли те же тапочки, что и три года тому назад. Как и тогда, в прошлый раз, в квартире было чисто, листочки цветов протертые от пыли, влага в горшках свидетельствовала о том, что женская рука прикасалась ко всему совсем недавно. Матильда заглянула в "свою" спальню, где она ночевала тогда, а также в спальню Бориса и только потом отправилась в ванную.
  В это время Борис возился на кухне. У него ничего не получалось: и ножи оказались не точены, и кофе свежего не было и колбасы не те, и икра черная кончилась. Куда смотрела эта клуша Маша, почему она не наполнила холодильник свежими продуктами, если он оставляет ей немалую сумму денег на питание.
  "Матильда, как она выросла и похорошела! а что если... попытать счастья в последний, третий раз? Она родила бы мне ребенка, а потом пусть бы нашла себе молодого и вышла за него замуж, - я обеспечил бы ей хорошую жизнь. Надо поговорить с ней об этом. Но что скажет мать? а она скажет: так я и знала, сманил, соблазнил, заставил рожать. Нет, этого не стоит делать. Она слишком юная, а я уже старик. Разница у нас почти двадцать один год. Она вполне могла бы стать моей дочерью, но никак не женой. И потом, я обещал ее матери...завтра же я отправлю ее домой, а сегодня, после ужина в гостиницу".
  Борис напряженно думал, перебирал разные варианты, но ни один из них не годился. Как ни крути, а разница в возрасте налицо, тут ни убавить, ни прибавить. " Она, должно быть, еще девственница, никого не любила, ни в чьих руках не была и не знает, что это такое. Возможно, я смог бы ее соблазнить, возможно, она дала бы согласие на брак со мной, и мы прожили бы несколько лет в любви и согласии, а потом что? Первый же контакт с молодым мужчиной мог бы вывернуть ее наизнанку. Взять хотя бы Натали, и ее благодетеля Раскорякина. Да она спит и видит молодого кобеля, способного не только разогнать ее бешеную кровь, но и усмирить эту кровь. Нет, нет, я должен держаться, быть мужчиной. Никакого контакта с Матильдой у меня не должно быть".
  Он стал у окна, отодвинул занавеску и невольно обратил внимание на детишек, играющих во дворе, и может быть, впервые задумался о своей судьбе. Он богат, все у него есть, а вот счастья нет. Нет семьи, нет детей. Кому достанутся его миллионы? Зачем они ему? А если Матильда? Пусть она родит ему ребенка, а там, как хочет: он не будет препятствовать ее счастью, она так молода. Только уговор: ребенок останется с ним. Если надо, он его выкупит у нее. Шесть миллионов долларов он уже перевел на ее имя и переведет столько же. Решено. Сегодня Матильда будет у его постели. Ему даже секс с ней не нужен, ему нужен от нее ребенок.
  - Можно войти? - раздался голос Матильды, прозвучавший музыкой в его ушах. - Ужин уже готов? Я проголодалась. И, кроме того, я соскучилась по русскому столу, обильному, сытному, не то, что в Англии. А почему здесь все пусто? не получилось?
  - Да я, вот, ножи не точены, холодильники пусты, моя экономка Маша совсем разленилась. Я кажись, накостыляю ей, - как-то бессвязно говорил Борис, как провинившийся мальчик.
  - Сейчас все будет, - произнесли розовые пухлые губки Матильды, наполнивший кухню свежим ароматом. - Я тоже кое-что привезла из Лондона.
  - Я спущусь за хлебом и принесу шампанское, коньяк и еще, - пробормотал Борис и выскочил в коридор. Он захлопнул за собой дверь и только на лестничной площадке обнаружил, что у него нет сумки, куда можно уложить покупки. Пришлось нажать на кнопку звонка. Матильда тут же открыла, на ней уже был передник.
  - Что? что-то забыли? - быстро спросила она.
  - Хозяйственную сумку.
  - А где она?
  - На кухне.
  - Я сейчас принесу, подождите, пожалуйста.
  Она тут же вынесла сумку, он схватил ее помчался вниз, не вызывая лифта.
  - Чудак, - произнесла Матильда едва слышно, мой дорогой, мой любимый чудак, мой серебряный старичок. Я сегодня останусь здесь. Я не должна уходить в гостиницу, не должна, не должна. Напьюсь, и пусть он меня тащит на руках, он же носил меня на руках, когда я была маленькая.
  Матильда обошла все комнаты, заглянула во все шкафы, чтоб обнаружить что-то женское, что свидетельствовало бы о том, что кроме Бориса в этой квартире есть кто-то еще. Но беглый осмотр ничего не дал, он скорее был утешительным: в шкафах, где висела женская одежда, был хаос: все валялось мятое, плечики оголены, гора платьев внизу, примятая каким-то ящиком. Но, надо бежать на кухню.
  В двух холодильниках она нашла икру, колбасу сервелат, всякие паштеты и две бутылки с шампанским.
  Вскоре появился и хозяин с тяжелой сумкой в руке.
  - О, тут на десять человек. Кто-нибудь придет еще?
  - Я никого не приглашал, - сказал Борис. - О, я вижу: стол уже накрыт, откуда все это?
  - Я помахала волшебной палочкой, и все появилось, - засмеялась Матильда. - Присаживайтесь, Борис Петрович. Я буду шампанское, напьюсь и буду хулиганить.
  − Сейчас будет и шампанское, садись вот сюда. Сначала немного закусим, как в Лондоне, а уж потом напьемся и начнем песни петь. Матильда кушала как-то неохотно, и все поглядывала на шампанское, находившееся в корзине со льдом. Борис открыл бутылку и наполнил бокалы.
  − Коньяку подбавить?
  − Несколько капель, − согласилась Матильда.
  − За твой приезд! − произнес тост Борис.
  − Спасибо.
  Матильда выпила бокал до дна и попросила налить еще. Видно было, что спиртное снимает ее стрессовое состояние. На ее прелестном личике появился румянец, и как-то по-другому заблестели глаза. Эти глаза все чаще посматривали на Бориса.
  Борис стал посматривать на часы. Стрелки приближались к десяти вечера. Пора, решил он. Пусть она ночует в гостинице, а завтра или после завтра отправлю ее к матери...самолетом.
  - Что вы посматриваете на часы, вы опаздываете?
  - Просто так, - сказал Борис вместо того, чтобы сказать: нам пора.
  
  
  23
  
  - Я уже пьяная, - сказала Матильда, - мне больше не наливайте.
  - Пожалуй, ты права. К тому же нам уже пора.
  - Что значит пора, вы меня прогоняете? я должна ночевать на улице?
  - Я решил отправить тебя в гостиницу, - произнес Борис страшную фразу, от которой ее передернуло.
  - Налейте еще! - потребовала она.
  - Только немного, хорошо?
  - Полный!
  Она тут же опрокинула бокал, встала с места и сказала:
  - Я пошла одеваться.
  " Все хорошо, все идет хорошо, - думал про себя Борис Петрович, - все что ни делается, делается к лучшему. Я обещал ее матери и не имею права нарушить этого обещания. Матильда еще дитя. Это видно по ее поведению, по...ее лицу. А я гожусь ей в...отцы".
  Он выпил еще рюмку коньяка и стал присушиваться, ему показалось, что Матильда плачет. Он напряг слух. В доме царила тишина, но в этой тишине раздавались какие-то неясные звуки. Он поднялся со стула, направился в спальню и увидел Матильду лежавшую поперек кровати, положив личико на раскрытые ладошки. Она лежала вниз головой и всхлипывала. "А может обговорить вопрос рождения внебрачного ребенка? - мелькнуло в его голове. - Самый раз. А почему бы нет? Отчего же она плачет? Сама себя боится и в гостиницу не хочет. Странно, однако.
  - Матильда, что с тобой, отчего ты плачешь? - спросил он, стараясь оторвать ее ладошки от заплаканного лица.
  - Уйдите от меня, не хочу вас видеть! - сказала она, и еще пуще вдавила лицо в розовое покрывало.
  - Чем я перед тобой так провинился, что ты не хочешь меня больше видеть?
  - Тем...
  - Ну-ка встань и посмотри мне в глаза.
  - И не встану.
  - Экий ты ребенок, ты все еще маленькая.
  Она резко вскочила и как-то зло посмотрела на него все еще детскими заплаканными глазами. Расстегнув халат, она резкими движениями рук сбросила его на пол и предстала перед Борисом, в чем мать родила.
  - Я давно уже не ребенок, я...давно вас люблю, люблю, люблю, я буду вашей рабой, вашей любовницей, вашей служанкой, только не гоните меня. Зачем мне эта гостиница? Я вот, вся ваша, - лепетала она, сверля кулачками свои глазные яблоки. - Я давно решила, что только вы будете моим первым мужчиной. Я берегла свою невинность для вас и если это будет хоть каплей благодарности за все, что вы для меня сделали, я буду счастлива. Я не требую, чтобы вы женились на мне и ребенка от вас не собираюсь заводить. Можете не сомневаться в этом. Возьмите меня на руки, покружитесь, сделайте это как в детстве, когда мне было шесть лет. Я с шести лет люблю вас. И чувство любви никогда не покидало меня.
  - Что ты делаешь со мной, Матильда, ведь ты мне в дочери годишься, я старше тебя на двадцать один год. Я не хочу портить тебя, ты, мне кажется, еще девушка. Однако не думай, что я деревянный. Вот сейчас возьму тебя и положу на кровать. Ты потом жалеть будешь. Может быть всю жизнь. Хотя, если ты родишь мне ребенка, я переведу на твое имя еще десять миллионов долларов, ты станешь богатой невестой и выйдешь замуж по любви за своего сверстника.
  - Да мой милый, да мой дорогой, возлюбленный мой старичок, каждая клетка моего бархатного тела хочет соединиться с твоей, смотри, разве я не хороша? И я на все согласна, я нарожаю тебе кучу детей и никакие миллионы мне не нужны. Даже если у тебя было много невинных девочек, то пусть я буду одна из них. Еще подростком я говорила матери, что ты у меня будешь первым мужчиной и только ты. Еще тогда, когда ребенком приехала в Москву по твоему вызову, я дала себе слово, что ты у меня будешь первым, а если ты откажешься, я покончу с собой. Ты слышишь? покончу с собой. Я даже не спрашиваю, где твоя жена и есть ли у тебя она.
  - Ну, ну, это глупости, - бормотал Борис, прижимая ее к себе и водя рукой по бархатной коже. Погладив тугие шары, он не мог удержаться и положил ладонь на бугорок ниже пупка. Он понял, что воля покидает его, и если эта девочка решила пожертвовать собой, то...
  Дрожащими ручками Матильда стала расстегивать пуговицы на рубашке Бориса Петровича. На очереди был брючный ремень. Одежда Бориса и Матильды валялась на полу. Как Адам с Евой они стояли друг против друга и любовались друг другом.
  
  Матильда быстро заключила его в свои объятия, прижалась всем телом, так что он чувствовал биение ее сердца, а вдоль щек из ее счастливых глаз полились слезы.
  - Ты чего?
  - Не обращай внимания, это слезы радости, - произнесла она как в бреду, а потом впилась в его губы.
  - Ты что так дрожишь? - спросил он, подхватывая ее на руки.
  - Не знаю, - ответила она, все теснее прижимаясь к нему.
  Он покружился с ней как в детстве и унес в свою спальню.
  - Постой, - сказал он, откидывая покрывало и поправляя подушки. - А теперь прыгай туда.
  - Подушку под попку, - потребовала она.
  - А ты откуда знаешь это?
  - Я теоретически подготовлена, ходила на курсы гейш, но отказалась от практики, а теперь эту практику можно пройти с человеком, которого я всегда любила, люблю сейчас и буду любить всю жизнь. Это так здорово! Я немножечко и боюсь, но должно же это когда-то случиться.
  Свет в спальне был ярким, и Борис видел, как меняются краски на личике Матильды. Он сделал первую попытку и увидел, как она морщится от боли.
  - Тебе больно? Почему слезы?
  - Мне и больно и хорошо. Это слезы радости. Не жалей меня, милый. Эту боль и эту радость я буду помнить всю жизнь. Я хочу стать женщиной, давно хотела, но только с тобой, мой первый, мой любимый мужчина...
  
  Матильда проснулась в восемь утра. Свет за окнами разыгрался в полную силу. Лицо Бориса, освещенное лучами утреннего солнца, проникающими через окно спальни, походило на изображение молодого апостола Андрея, оно слегка покрылось густой темной щетиной. Матильде так хотелось провести ладошкой по щеке, но она прикоснулась щекой, и почувствовала тысячи иголок, и это было так хорошо. Потом стала прикасаться губами, и это возбудило ее. Просунув бархатную ручку под одеяло, она нашла то, что можно было найти, обвела ладошкой и слегка сжала. Борис открыл глаза.
  − Милый мой, хороший мой, любимый мой, я..., не удержалась, − лепетала она, впиваясь ему в губы. Затем последовало молчание вперемежку с радостными стонами, отдых, короткий, правда, потому, что Борис, казалось, был неистощим. Он сам удивлялся, откуда у него берутся силы. Этого у него не было с Асей. Матильда была нечто необычное, не сравнимое, и если бы она сутки напролет лежала, в чем мать родила, на белых простынях с разбросанными черными волосами до плеч, сверкала тугими шарами и оформившимся бюстом, он, как мужчина, не смог бы лежать равнодушно. Это была какая-то бесконечная симфония любви. Борис и не знал, что такое возможно. Ни его миллионы, ни шикарная квартира, ни положение, которое он занимал в обществе, не приносили ему столько радости и счастья, как это существо, в чьих объятиях он сейчас находился. Нет, перед ним было не обычное женское тело, которым можно насытиться и думать о том, что пора сматывать удочки, − перед ним лежал вулкан нежности и красоты. И еще. В чисто физическом плане Борис не испытывал ничего подобного ранее. "Роза" Матильды состояла из мышц и эти мышцы работали во время близости и приводили его в необычное состояние, какого он не испытывал ни с одной женщиной до этого.
  Как хорошо, что ни один мужчина до него, не любовался этим телом, не целовал эти губы, не лежал на этой роскошной груди!
  Матильда лежала тихо и с ее лица не сходила восторженная улыбка.
  − Я сейчас приготовлю завтрак, − сказала она и тут же вскочила. − Где же мой халат? все так перепуталось, перемешалось, и получился радостный хаос. Сколько мы так будем жить?
  − До конца дней своих, − ответил Борис.
  - А семья? Где твоя семья?
  - Ты и я - вот это и есть семья.
  − Правда, что ли? Мне кажется: все это сон. Не может быть, чтоб так было хорошо в реальной жизни. Теперь надо вызвать маму, либо я поговорю с ней по телефону, как ты думаешь?
  - Ее надо вызвать и пусть она останется с нами, - сказал Борис.
  - А что ей еще сказать?
  - Скажи, что ты собираешься менять фамилию. На днях мы посетим загс.
  − Нет, этого я говорить не буду, − произнесла Матильда, (разговор продолжился уже на кухне), я скажу, что ты меня соблазнил, и я очень довольна, нет, просто счастлива. А то могу сказать, что я сама тебя соблазнила. Прилетела из Лондона, попросилась к тебе на ночь, а так как никого больше не было в квартире, я ночью, когда ты спал, тихонько, на цыпочках, забралась к тебе под одеяло и...
  − Если ты так скажешь, мать тебя просто отшлепает.
  − И не отшлепает, я уже большая, я уже женщина. Как долго я ждала этого момента, если бы кто знал.
  − Но ты могла это сделать раньше, гораздо раньше, ведь девочки сейчас после пятнадцати уже становятся женщинами, это просто стало модно.
  − Да, это так, но я ждала..., я тебя ждала. Я знала, что моим первым мужчиной будешь ты и только ты, − я этого хотела с шести лет, неосознанно правда, но хотела. Помнишь, я тебе говорила, что когда вырасту, я выйду за тебя замуж, а пока ты будешь моим папой?
  − Я всегда воспринимал это, как детский лепет, хоть и любил с тобой поиграть. Ты и тогда была прелестной девочкой, такой говорливой и ласковой.
  После завтрака Борис вышел в прихожую и увидел начищенные до блеска туфли, повязанный галстук и только что отглаженную рубашку.
  − Не делай этого больше, − сказал он Матильде, − у нас для этого есть домработница Маша, она вот-вот должна подойти.
  − А я что буду делать? лежать на кровати и набирать вес? Ты меня быстро разлюбишь, а я не могу допустить этого. Я должна двигаться и даже нервничать. Если бы не возвращаться в Англию на эту учебу, я бы устроилась на работу, я еще и работать хочу.
  − В Англию ты больше не поедешь. Это тебе уже ничего не нужно. Если только в банк съездить, но это будет нескоро. Ты у меня богатая невеста: у тебя шесть миллионов долларов приданое.
  − Не смейся надо мной: это твои деньги, − сказала Матильда, − а все мое приданое со мной и все мое богатство вмещается в одном чемодане, как это было в советский период.
  − Выкинь это из головы, − произнес Борис, надевая пиджак. − Раз и навсегда, хорошо? Все, что в этом доме, все, что в моем кошельке − отныне наше. Я не хочу думать, что мои деньги тебя привлекли. Это было бы ужасно. И не давай повода мне больше так думать. Одно условие: когда я буду тратить крупные суммы на что-то, я буду согласовывать это с тобой, а ты должна делать то же самое, исключая мелочь, конечно. Тысяча, две, до пяти тысяч долларов будем считать мелочью и ни с кем согласовывать не станем.
  − Хорошо, возлюбленный мой! − певучим голосом произнесла Матильда, целуя его.
  24
  
   В спальне над кроватью уже не было семейного портрета Бориса и Люды, но Матильда нашла альбом и все же увидела свадебную фотографию. Она никогда не видела эту женщину и стала думать, что Борис с ней в размолвке, а точнее в разводе. Она перелистывала альбом несколько раз, но нигде фото ребенка не находила.
  "Должно быть, у них не было детей, − подумала Матильда, − ведь если бы были дети, хоть один ребенок, то его фото было бы здесь в альбоме на руках у матери, либо у отца, либо они втроем красовались бы на одной из семейных фотографий. Нет, больше смотреть не буду, а вдруг что там такое обнаружится, и я расстроюсь. Не хочу расстраиваться. Мне так хорошо, Боже, как мне хорошо! За что, за какие заслуги? Что может быть лучше любимого человека, да еще такого богатого? Я собственно, кроме молодости, ничем не выделяюсь. Борис мог бы найти себе что-то получше..., какую-нибудь балерину или певицу, известную на всю страну".
  Она вернулась на кухню, где висело изображение Бога в образе человека. Никто не знает, так ли именно выглядит Бог, но такому изображению поклоняются христиане во всем мире, а это так просто. И Матильда стала на колени, начала молиться. Этому ее научили в Лондоне, она там молилась дважды в день: утром, после умывания и вечером перед тем, как ложиться спать.
  И сейчас она, стоя на коленях, молилась со слезами на глазах, благодарила Бога за счастье, которое он ей дал. Она меньше думала о том, что сказочно богата, а о том, как она счастлива, потому что любит, и ее наверняка любят.
  Только в молодости и только у неразвращенных натур любовь выше всякого богатства. Даже неимущие, у кого вместо подушки кулак под головой, могут быть счастливы, если они не бросаются в пламя любви с закрытыми глазами, совершенно не думая, а что их ждет завтра. Матильда бросила семена в благоприятную почву, возможно за нее это сделала ее судьба в день ее рождения и потому она воспринимала свою любовь, как распустившийся цветок розы, который никогда не увянет.
  Как здесь все красиво и хорошо, подумала она и стала кружиться как в детстве от счастья, когда приезжал отец. Вдруг раздался телефонный звонок.
  − Вас слушают, − сказала она, поднимая трубку.
  − Ласточка, − произнес Борис мажорным голосом, − машина уже около дома. Можешь, если хочешь совершить экскурсию по городу, а потом, к четырем часам подъехать к Курскому вокзалу.
  − Спасибо, любимый. Ты сам, когда вернешься?
  − Возможно к шести вечера.
  − К шести мы с мамой будем тебя ждать, и ужин уже будет на столе.
  Матильда не стала совершать экскурсию по городу, ей было хорошо и дома. Все так ново, так прекрасно.
  Вскоре появилась Маша, домработница. У Маши свои ключи от входной двери, и когда она вошла и поняла, что в квартире есть человек, насторожилась.
  − Простите, кто вы? − спросила Маша.
  − Я Матильда..., невеста Бориса Петровича, а вы, должно быть, Маша, Борис мне говорил, что вы придете. Садитесь, раз вы уже здесь. Мы могли бы отметить мое новоселье, ибо я здесь буду жить. Вот шампанское, присоединяйтесь.
  Матильда была так обворожительна, что Маша сразу поняла, что эта юная особа надолго и в серьез.
  − Я впервые познакомилась с Борисом Петровичем, когда мне было шесть лет и с тех пор...
  − А вы откуда приехали?
  − Из Лондона. Я там училась.
  − Тогда за ваш приезд, − сказала Маша, поднимая бокал и разглядывая ее лицо.
  Матильда верно определила, что Маша многое знает, и не ошиблась. Маша ей рассказала всю историю Бориса с Людмилой и о его связях с Асей Измайловой после смерти Людмилы. Только где сейчас Измайлова, не знала.
  − Долго ли эта Ася была здесь? − с тревогой в голосе, спросила Матильда.
  − Я бы не сказала. Но недельки две точно. Но вообще Борис Петрович довольно цельная натура и в этом плане вам крупно повезло. Только не выдавайте меня, он вам сам все расскажет, когда посчитает нужным. Мы, бабы, не можем долго держать язык за зубами. Но если вы меня не выдадите, я может еще когда что-то расскажу.
  − Не надо. Я полностью доверяю Борису Петровичу. Вы могли мне и этого не говорить. А теперь я собираюсь на вокзал встречать маму. Вы отправляйтесь в офис к Борису Петровичу, он вам скажет, что делать дальше.
  Оставшись одна, Матильда надела модное платье и дамскую шляпу с большими полями. Став перед зеркалом, сама себе улыбнулась: она походила не на молоденькую девочку, а на солидную даму.
  − Пожалуй, мать не узнает меня, − сказала она себе. − Может мне надеть простое платье, или джинсы, а то я собралась как на бал.
  Она глянула на часы: стрелки показали пять минут четвертого. Надо бежать. Машина давно во дворе.
  − Проводить вас? − спросил водитель Гена, когда остановил машину недалеко от Курского вокзала.
  − А как же, разве можно допустить, чтоб дама одна толкалась в этой толпе? У меня кошелек, а в кошельке деньги. К тому же я приехала встречать маму, а у нее, должно быть два чемодана битком набитых, один с салом, другой с чесноком и солью, − лепетала Матильда, покровительственно глядя на водителя.
  − А мне кусочек сала достанется?
  − Если будете тащить оба чемодана и довезете нас с мамой без тряски и всяких там происшествий, тогда получите целый килограмм, мне не жалко. Дайте же мне руку, а то споткнусь и упаду. Эх, если бы вы были водителем в Лондоне, там бы вас живо научили, как обращаться с пассажирами, особенно, если это слабый пол.
  − Прекрасный пол, − сказал водитель.
  − Вот именно, прекрасный. Побежали, слышите, объявляют о прибытии поезда?
  Но Матильда бежала впереди, водитель едва поспевал следом за нею. Она спешила к десятому вагону. Именно в этом вагоне находилась ее мать. Она первой увидела ее и громко закричала:
  − Ма−ама! я здесь. Гена, срочно хватайте у нее чемодан, а авоську она сама потащит.
  Гена подбежал, вырвал чемодан из рук Вероники Семеновны и стал рядом с Матильдой. Дочь бросилась матери на шею.
  − Я так счастлива, мамочка, так счастлива, ты представить себе не можешь. Я такой не была, никогда, никогда, я знаю. Я за двоих счастлива: за тебя и за себя. Вот так вот.
  − Это он? − сурово спросила мать, глядя на Гену.
  − А что, не нравится? Парень то, что надо. Только молодой уж больно, почти мой ровесник, а это мне не подходит.
  Матильда все время болтала и все время целовала мать то в глаза, то в щеки, то в губы.
  − Что с тобой, дочка? я не узнаю тебя. Ты такой действительно никогда не была. А выросла как! Наверное, уже выше меня.
  − Сто семьдесят четыре сантиметра, а у тебя только сто семьдесят, мамочка, так что я тебя переплюнула. Ты видишь: я выше Гены. И потому он мне не подходит. ...Мама, он мой шофер. Правда, Гена, ты мой шофер?
  − Истинно так, сеньора.
  − Перестаньте дурачиться, − потребовала мать.
  Матильда села к матери на заднее сиденье и скомандовала:
   − Поехали.
  В машине негромко зазвучала музыка, водитель профессионально сдвинулся с места так, что никто этого не почувствовал. Вероника Семеновна находилась в объятиях дочери и слушала ее болтовню о том, как она счастлива.
  − Мамочка, теперь я тебе скажу самое главное, − почти шептала она матери на ухо, − я потеряла девственность. Это было так здорово, ты представить себе не можешь, ты уже и не помнишь, когда это у тебя было и как это было. А я помню, и всю жизнь буду помнить.
  − Это все, что ты можешь сказать матери? Для этого ты меня позвала в Москву? И кто же тебя соблазнил? Этот водитель?
  − Не меня соблазнили, а я соблазнила, мамочка. Ты меня родила такой нетерпеливой, разве я в этом виновата, скажи?
  − О Боже, час от часу не легче, − вздохнула мать, когда они уже подъезжали к "Новым Черемушкам". − А куда мы едем?
  − К себе домой. Теперь мы будем жить вместе.
  − Ты что вышла замуж? так скоро?
  − Нет, еще нет.
  − Тогда, какого черта ты это сделала?!
  Водитель остановил машину у подъезда, выскочил из кабины, открыл заднюю дверь и подал руку Веронике Семеновне и Матильде.
  − Чемодан мы унесем сами, а ты возвращайся в офис, скажи: теща приехала, − приказала Матильда, хватаясь за чемодан. − А ты сало привезла, мама, а то я обещала Гене половину чемодана за то, что он нас довез.
  Но водитель уже повернул ключ в замке зажигания, и машина плавно сдвинулась с места. Они поднялись в квартиру на третий этаж. Матильда вытащила длинный ключ с перьями вразлет и быстро открыла входную дверь.
  − Входи, мамочка, теперь это наш дом.
  − Я не пойму..., ты...с Борисом Петровичем, что ли? Он ведь мне обещал, прохвост эдакий. Обманул меня, значит. Ну и как же ты, кто ты ему будешь − любовница, временная подстилка?
  − Не знаю, кто буду для него я, а вот он для меня − все: муж, любовник, друг, наставник.
  − Ты веришь в то, что он женится на тебе?
  − Мы на днях идем в загс. Если ты Фома неверующий, пойдешь с нами и убедишься в этом.
  − И пойду, и пойду, почему бы ни пойти: я так переживаю за тебя.
  − Хорошо, мамочка, теперь будем переживать вместе.
  Она тут же сняла трубку и позвонила Борису.
  − Дорогой мой, поздравь тещу с приездом, − сказал она, подавая, матери трубку.
  Вероника Семеновна выслушала все, не перебивая Бориса Петровича, а потом произнесла всего оду единственную фразу:
  − Что ж! дай вам Бог счастья.
  − Ну, вот видишь, мамочка, все хорошо, не правда ли? А что касается соблазна, то никто никого не соблазнял, все само собой вышло. Бывает так в жизни: хочешь ты или не хочешь, а оно само выходит. Я могу только одно сказать: я никогда не была так счастлива. Мы, как только сыграем свадьбу, это будет приблизительно через неделю, сразу же уедем в Италию, либо в Грецию недельки на две, а ты останешься здесь. Надо же кому-то сидеть на мешках с деньгами. У Бориса так много денег, девать их некуда. Он и мне в Лондон выслал шесть миллионов долларов, и я открыла счет в банке. Так-то, мамочка, я родилась в рубашке, да еще под счастливой звездой.
  − Но Борис Петрович был женат в то время, когда мы сюда приехали, где же его жена теперь?
  − Она умерла. У нее была ужасная болезнь.
  − Какая?
  − Сахарный диабет. И ребенка ему не оставила. Я должна нарожать детей, пять человек не меньше, если не разленюсь и не испорчусь как эти жирные дуры, жены новых русских.
  Матильда провела мать в ванную, выдала ей новое белье и показала комнату, где она будет ночевать.
  − Да, это квартира, не то, что у нас в Днепропетровске. Видно, что Борис Петрович не простой человек. Если ты не возражаешь, я полежу с часик, а потом поднимусь и займусь кухней. Ты можешь посидеть рядом со мной: я так давно тебя видела, теперь не нагляжусь.
  − Хорошо, мамочка, отдохни, а я...я к зеркалу: скоро должен прийти Борис, и то как я выгляжу, очень важно, ведь основное наше оружие − красота, помноженная на аккуратность.
  В шесть часов вечера явился Борис, как и обещал. У него был несколько измученный вид: он тащил две увесистые сумки с продуктами. Матильда открыла дверь, схватилась за сумку, но сумка оказалась неподъемной.
  − Ах, да, кажется, я немного ослабла, − произнесла она, целуя его в губы. − Мать отдыхает. Она, должно быть, заснула. Я буду стряпать сама. Меня этому учили в Лондоне. Была ли у тебя Маша, и что ты ей сказал?
  − Я отправил ее в отпуск на два месяца, − сказал Борис.
  − Надо было на шесть: я буду кормить тебя сама, и квартиру стану убирать, и мать поможет мне в этом. А, вот, она уже проснулась. Мама, я сейчас.
  Вскоре вышла Вероника Семеновна в длинном светлом халате, худая, стройная с приветливой улыбкой на лице.
  − Ну, зятек, где твой чуб? Сейчас от него ничего не останется, − сказала она, подходя к Борису и подставляя щеку для поцелуя. − Отобрал у меня дочку, сначала заманил и пользуясь тем, что нет материнского глаза, околдовал. Ишь, ты!
  − Это я, это я околдовала Бориса Петровича, − залепетала Матильда, повиснув на шее жениха.
  − Так уж вышло, Вероника Семеновна, − сказал Борис, усаживаясь в кресло напротив Вероники Семеновны, будущей тещи, которая теперь смотрела на него как на родного провинившегося мальчика. − Сначала я относился к Матильде как прелестному ребенку, и мне даже в голову не приходило, что мы с ней можем стать единым целым. Потом, когда она подросла, я стал доверять ей как самому себе. Она может подтвердить это. Я на ее имя перевел шесть миллионов долларов, будучи уверен, что она никогда не станет претендовать на них. А потом...потом, это случилось буквально на днях, когда я встретил ее в аэропорту Шереметьево, передо мной предстала вполне взросла прекрасная девушка.... она буквально очаровала меня. Вы, Вероника Семеновна, не переживайте: ваша дочь попала не в самые плохие руки.
  − В плохие, в плохие, − протараторила Матильда.
  − Почему? − удивился Борис.
  − Потому..., надо было это сделать гораздо раньше, − произнесла она, прыгая жениху на колени. − Гм, а у тебя тут прыщ вскочил, − не унималась она и не стесняясь матери, поцеловала в подбородок, где светился прыщ.
  − Матильда, лапочка, принеси нам сюда шампанское и закуску, − произнес Борис, поглаживая ее по голове.
  Матильда вскочила и вприпрыжку побежала на кухню. Мать смотрела ей вслед, поморщилась и сказала:
  − Она все еще ребенок.
  − Нет, Вероника Семеновна, это не так. Матильда вполне серьезная, талантливая и одаренная девушка, а то, что она так ведет себя, это от хорошего настроения. Возможно, она нашла то, о чем мечтала. Кстати, я тоже изменился. Я стал смотреть на мир другими глазами. Моя бывшая супруга, которую я похоронил в прошлом году, не оставила мне ребенка, а знакомство с другой женщиной страшно разочаровало меня. И я, несмотря на свое состояние, остался один, как перст. Вроде невест много, а выбрать некого. Сейчас время немного другое. Жена богатого человека, такого как я, непременно должна иметь кучу любовников, иначе будет выглядеть белой вороной среди таких же, как она сама. Да любовники еще ладно, а то еще и на Тверскую выходят в качестве проституток. Это жены новых русских. Я еще не сказал о наркотиках, о групповом сексе и остальных ритуалах современной цивилизации. А Матильда девушка не испорченная, она сумела сохранить свою невинность, она как бы представитель другого мира, вернее другого века, 19 го века. Поэтому она для меня бесценный клад. А деньги, что такое деньги? Деньги способствуют тому, чтобы человек был счастлив, но сами по себе не приносят счастья. Это счастье состоит из многих составляющих.
  − О чем это вы тут судачите? − спросила Матильда, входя с подносом на руках и расставляя все на столе. − Мама, давай напьемся сегодня. В дым! Пусть видит Борис Петрович, кого и что он выбирает. Можно, я сяду напротив, рядом с мамой, мне так удобнее, а то я сижу рядом и тебя не вижу. А ты смотри на нас и сравнивай. В будущем я буду такой как мама, хи−хи−хи.
  Матильда уселась напротив Бориса и все время смотрела на него, будто только что вернулась из Лондона. Она поддерживала все тосты, но только касалась губами бокала: она уже была пьяна...любовью. Ей хотелось, чтоб все скорее завершилось, чтоб мама ушла в свою комнату, а она вместе с Борисом в спальню, где они оба будут брать от жизни то, к чему, через определенное время потеряют интерес. Нет вечной любви, а если и есть, то она принимает иные формы, а затем уступает привязанности и только сейчас, быть может, считанные месяцы, пока она не почувствует в себе новую жизнь, они оба так ненасытны. И надо спешить, нельзя обкрадывать себя.
  − Ты о чем задумалась? − прервал ее размышления Борис.
  − Я? − встрепенулась она. − Я думаю: как хорошо, когда..., когда..., ну, Боря, я скажу потом. Могут же у меня быть секреты от мамы?
  Вероника Семеновна была от природы не только скромной, весьма вежливой, но и предупредительной женщиной. Она как бы незаметно поднялась и пошла на кухню, ставить чай.
  − Какие же у тебя секреты от матери? − спросил Борис, когда теще ушла на кухню.
  − Я думала, как хорошо, когда человек становится вдруг таким близким таким родным, что каждая черточка его в нем тебе нравится. И еще я думала о том, чтоб скорее мать ушла в свою комнату, положила голову на подушку, а мы с тобой отправились в нашу спальню и там наслаждались друг другом до самого рассвета. Ну-ка, дай, я проверю: на месте ли тот, кто уносит меня в иные миры. − Матильда быстро расстегнула молнию на брюках жениха и ловко просунула руку. − О, вот он, уже просыпается, едва я его коснулась. Нет, нет, отдыхай, мой сладкий. Тебе сегодня предстоит трудиться, как никогда.
  − Шалунья, − сказал Борис, застегивая молнию. Как раз в это время и теща вошла с подносом на руках.
  Но чаепитие затянулось. У Вероники Семеновне было слишком много вопросов и как всякой женщине, не лишенной такого качества, как любопытство, ей непременно все хотелось узнать, все выяснить.
  Ее интересовало даже то, как они назовут своего сына, если будет сын? как мужчины переносят тот период, когда супруга ходит в тяжести и половая связь для нее нежелательна?
  − Я найду способ, я уже знаю, − вмешалась Матильда. − Сейчас это модно. Я, правда, еще не пробовала, но...
  − Молчи, бесстыдница, − сказала мать.
  − А что? девушки, с которыми я училась в Лондоне, уже испробовали и говорили: это такой же кайф, как и традиционный способ.
  − Эх, молодежь, до чего вы дойдете? − вздыхала Вероника Семеновна. Она встала из-за стола, пожелала молодым спокойной ночи, а сама ушла в свою комнату и накрылась с головой.
  
  
  25
  (Эта глава может быть опущена)
  
  − Мы так делать не будем, − сказала Матильда в кровати, - я боюсь, что нам обоим понравится и тогда естественный способ любви отойдет на второй план, а я хочу рожать, рожать, рожать. У нас будет много детей, и тогда ты никуда из семьи не уйдешь, не так ли мой дорогой...муж, друг, любовник? Кроме этого, естественный способ физической близости между мужчиной и женщиной крепче соединяет их какими-то невидимыми нитями, влияет на психику, потому что оба парнера получают наивысшее наслаждение при естественном способе. А оральный секс - баловство и распутство.
  − Матильда, откуда ты так много знаешь об интимных связях, ты же новичок в этом вопросе, не так ли? − спросил Борис, поглаживая ладонью по ее бедру.
  − Нас учили этому, показывали на всяких муляжах. Я изучила устройство ствола досконально, знаю его строение, приблизительные размеры, его реакцию на ласку, что с ним происходит, когда он находится в пещере, почему у нас растет живот после этого, как предупредить беременность, как доставить партнеру набольшее удовольствие. Я не завершила обучение в школе гейш и хотела бы это сделать, если есть такая школа в Москве. Я теперь могу пользоваться и муляжами, до тех пор, пока не смогу удержать вес в четыре килограмма, как японки, и тогда я твой ствол сожму так, что ты будешь лететь на собственных крыльях. Тогда ни одна женщина не сможет сравниться со мной. Ты мне изменить не сможешь. Я привяжу тебя к себе невидимыми нитями.
  − Что ты испытывала во время учебы, не хотелось ли тебе попробовать, как это в реальной жизни?
  − Хотелось, даже очень, − серьезно сказала Матильда.
  − И почему же ты не...
  − Я тебя ждала. Разница между мужчиной и женщиной состоит в том, что женщина пойдет на все, но только с тем мужчиной, который ей нравится, а мужчина..., ему подавай любую.
  − Это не совсем так, − сказал Борис. − Мне любая не подойдет. Ты, кажется, уже гейша. Я ни с кем еще не испытывал то, что с тобой.
  - Давай тренироваться: сегодня ты лошадка, а я наездница, согласен?
  − Я не возражаю.
  − Тогда будь моим учеником и если ты не возражаешь, я проведу с тобой занятие по вопросу близости, вернее перескажу то, чему меня там учили, − предложила Матильда, приподнимаясь на локоть.
  − И я буду твоим учеником? Вот это да! Ну что ж, начинай.
  − Сначала теория. Только ты молчи, даже если тебе все это уже известно. Итак, вот он состоит из...ну ты сам знаешь..., но я, меня не туда повело : я не то хотела сказать. Секса вне любви не должно быть. Секс вне любви − распущенность, сползание к статусу животного. Мужчина любит глазами, а женщина − ушами. Если ты начнешь смотреть на меня, в чем мать родила, с тобой будет твориться что-то невероятное. Почему? да потому что я всегда перед тобой в одежде, а в костюме Евы появляюсь в редких случаях. А вот, немки как нудисты, даже за грибами ходят раздетые. Мужчины привыкают, и нет никакого кайфа. А если ты произносишь ласковые слова, о том, как ты меня любишь, обожествляешь и даже как ты меня хочешь, то я начну терять волю, и мое сопротивление будет равняться нулю. Женщина всегда сопротивляется, хоть так же хочет, как и мужчина. Исключение составляет муж, любовник. У женщины тоже есть эрогенные зоны, их много, вот почему лесбиянки отказываются от естественной любви. Когда влюбленные ложатся в одну кровать, на них не должно быть одежды: половая связь длится всего несколько минут, и люди в этот период не принадлежат себе. Эстетическое, духовное наслаждение начисто отсутствуют. Секс как таковой приносит радость после предварительной подготовки, любованием друг другом что ли. Именно это дольше помнится и ярче светится. Теперь о размерах. Многие мужчины страдают оттого, что у них не двадцать и даже не шестнадцать сантиметров. Это сущая ерунда. Женщина, как партнер способна приспосабливаться, она так устроена.
  − А ты теоретически хорошо подкована, − сказал Борис.
  − А теперь будем проходить практику, − произнесла Матильда, целуя Бориса в губы. − Лежи. Ни ты, ни моя мать не знаете, как я счастлива во время прохождения этой практики. Даже если ты завтра прогонишь меня и не захочешь больше видеть, я не буду сожалеть о том, что проходила эту практику. Такое может быть только один раз в жизни, когда тебе восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я ждала этой практики с шести лет, хоть и не понимала тогда, что это такое. Это мог быть просто природный инстинкт, который толкал меня к тебе.
  − Матильда, любимая моя девочка, больше не говори ничего, поскольку мне может показаться, что все это сон, такого не может быть в реальной жизни. Должно быть, я тебя тоже ждал и очень долго, только не знал этого. И то, что ты здесь − это щедрая улыбка судьбы. Я так хочу, чтоб ты всегда была счастлива со мной и все для этого сделаю. Если деньги для тебя что-то значит, то считай, что шесть миллионов долларов, что выслал тебе в Лондон − твои.
  − Нам обоим хорошо, милый, − сказала Матильда, запрокидывая голову. − Я ...хочу жить ради тебя, ты мое все, ты мой сладкий любовник, мой наставник, мой отец. Ты весь во мне и я тебя проглочу всего, всего, - говорила она, а затем впилась ему в губы, и радостный стон вырвался из ее груди.
  - А теперь отдыхай, мой милый.
   Они ворковали в объятиях друг друга долго за полночь и заснули только под утро.
  Вероника Семеновна, которая проснулась где-то около четырех часов, заходила в ванную и обратно на цыпочках, а в восемь утра отправилась на кухню готовить завтрак. Она была несказанно рада, что так повезло не только дочери, но и ей, уже планирующий, как она будет нянчить внука или внучку.
  Борис с Матильдой сели к столу в десять утра.
  − Мам, мы с Борей отправляемся в загс сразу же после завтрака. Если хочешь, поедем с нами.
  − Спасибо, детки, езжайте сами, чего мне, старухе мешаться, я тут на кухне начну наводить порядок, вон пауки по углам гнезда вьют, холодильник надо бы разморозить и помыть. Если бы ты, моя деточка с месяц тому сюда приехала, тебе бы от меня здорово влетело.
  − Я не виновата. Это Борис Петрович плохо за своей домработницей смотрел, − произнесла Матильда, нарочито подозрительно глядя на Бориса.
  − Виноват, исправлюсь. Хотя, теперь я тебе доверяю эту почетную миссию.
  − Не обижай тещу. Тещи надо поручить смотреть за домом, правда, мамочка?
  − Если мне доверят, почту за честь, сказала Вероника Семеновна.
  
  В загсе Юго−Западного Административного округа Борис подал оба паспорта с заполненными заявлениями и подписями жениха и невесты. В оба паспорта было вложено по сто долларов. Заведующая загсом Капитолина Ефимовна, освободив паспорта от лишних бумажек, вскинула брови и негромко спросила:
  − Будут ли какие пожелания?
  − Будут, − сказал Борис Петрович. − Если можно, сократите нам срок регистрации до двух недель, а то и до одной недели. Нам предстоит поездка по Европе. Точной даты отъезда я пока не знаю, но желательно не затягивать этот вопрос.
  − Сейчас посмотрю журнал подачи заявлений, надо куда-то вписать вас, ведь срок регистрации два месяца с момента подачи заявлений. А, вот, нашла, повезло вам. Первое июля в 12 часов дня. Это устроит вас?
  − Какой это день?
  − Пятница.
  − Вполне устроит, − сказал Борис Петрович и раскланялся.
  Уже в машине Борис спросил свою невесту:
  − Где будем играть свадьбу?
  − Дома, − ответила Матильда с сияющей улыбкой на лице. − Я бы хотела, чтоб было поменьше народу. Ты, я и мама.
  − Так не получится. Куда девать свидетелей? Да и знакомых полно. Скажут: жадный, нехорошо.
  − Я хотела бы в тот же день венчаться в церкви, скажем в Елоховском соборе.
  − Поехали в Елоховский, − скомандовал Борис водителю.
  Машина вскоре подъехала к Красным воротам, а там недалеко Елоховский собор, уступивший первое место храму Христа Спасителя.
  Здесь венчание назначили на день позже загса. Это была суббота. Борис отдал на нужды церкви пятьсот долларов. Его благодарили и обещали провести венчание в максимально торжественной обстановке.
  − Давай, совершим круг почета, − предложил Борис, когда они вышли из храма.
  − Какой круг почета? − не поняла Матильда.
  − Круг почета это объезд Москвы по кольцевой дороге длиной в сто пять километров. Сейчас кажется реконструкция кольцевой подходит к концу. Теперь эта дорога соответствует европейским стандартам. Заслуга мэра Лужкова.
  Матильда с интересом вглядывалась в лесные массивы, которые, казалось, уходили в бесконечность.
  − Завтра или после завтра поедем на Красную Пахру, посмотрим, как идет строительство нашей дачи, − сказал Борис, когда машина пролетала над Калужским шоссе. Маму возьмем с собой тоже.
  − Так всего много, голова кругом, − сказала Матильда. − Ты не перегружай меня, а то я не выдержу, помни: я существо слабое.
  −А что такое?
  − Как что? Ты, загс, Елоховский собор, сказочное путешествие вокруг Москвы, эти прекрасные места, ничем не хуже загородных вилл Лондона, − как все это можно вместить в голове одновременно? А ты еще и дачу. Я никак не приду в себя, после одного события, а ты...
  − Что это за событие?
  − Встреча с тобой. Это самое большое событие.
  − Хорошо, дачу отставим. А как насчет путешествия по Европе?
  − Если б ты увез меня куда-нибудь в глухую деревню, чтоб я и ты и больше никого. Медовый месяц прошел, баба успокоилась и тогда хоть на край света.
  − Матильда, не переживай: посмотрим.
  Машина сделала разворот на Калужском шоссе и выехала на Профсоюзную улицу.
  − Это наша улица, запомни. Когда ты окончишь курсы водителей, я подарю тебе машину, и ты станешь ездить по этому шоссе и по этой улице: на дачу и обратно.
  − Я хочу джип, чтоб был как танк, − сказала Матильда. − Если кто врежется в меня, чтоб я не пострадала. От многих событий и впечатлений Матильда впервые чувствовала себя усталой и как только она переступила порог дома, сразу нацелилась принимать душ. Поздний обед уже был готов. Мать давно ждала их возвращения.
  Матильда долго плескалась в ванной, а потом вышла, окутана в темный халат, с длинными распущенными мокрыми волосами и весело улыбаясь, присела к столу на кухне.
  − Я выпью немного вина, − сказала она. − От шампанского отказываюсь. Нельзя пить шампанское каждый день. А ты, мамочка, поздравь нас: сегодня мы подали заявление, а через две недели у нас свадьба.
  − Я очень рада. Поздравляю вас и желаю вам счастья.
  − Как только я Бориса Петровича захомутаю, мы установим над ним строгий контроль, не так ли, мамочка? нас двое, а он один. Меньшинство подчиняется большинству, меня этому учили еще, когда я носила пионерский галстук. Вы не боитесь, Борис Петрович?
  − Не обращайте на нее внимания, − сказала теща, − это она от радости такая. И в школе с ней было то же самое.
  − Я уже назначил тебя главнокомандующим в этом доме, − сказал Борис. − Дальше уж некуда. Не хватает только генеральских погон.
  − Я куплю погоны, − заявила Матильда, перебираясь к Борису на колени.
  
  
  26
  
  После пышной свадьбы, состоявшийся в ресторане "Арбат", на которой присутствовало много друзей Бориса Петровича, среди которых были мужчины с молодыми женами, примерно одного возраста с Матильдой, молодые намеривались совершить свадебное путешествие по Европе. Но в их планы ворвались непредвиденные обстоятельства, и поездку пришлось отменить, по крайней мере, отодвинуть ее на какое-то время.
  Бориса Петровича срочно вызвали в Брест по вопросу нелегальной поставки тушенки из Германии. От этой поездки нельзя было отказаться, поскольку вопрос касался законности не только поставки, но и покупки тушенки на многие тысячи долларов. Матильда хоть и сожалела по поводу временного расставания с мужем, но в принципе, несостоявшееся турне по Европе, восприняла с некоторым удовлетворением. Уж больно ей не хотелось мотаться по городам, по пляжам, ночевать в разных гостиницах и при этом всегда быть на высоте перед своим возлюбленным.
  Мать тоже поддержала ее в этом.
  Борис Петрович вылетел в Минск через два деня после свадьбы, а потом добрался в Брест поездом и каждый вечер названивал в Москву. Матильда подходила к телефону, будучи твердо уверенна, что может звонить только ее любимый муж, которого она теперь воспринимала совсем иначе, чем до загса и венчания в церкви. Муж говорил ей по телефону слова, от которых она просто млела, слушала, не перебивая, и только потом щебетала как птичка о том, как она без него скучает.
  Но однажды, ближе к вечеру, она услышала женский голос, когда подняла трубку и немного удивилась.
  − Кто это? − спросила она.
  − А я хочу знать, кто вы, вернее, кто ты? Домработница, что ли? Говори, − раздалось в трубке.
  − Я жена Бориса Петровича, − сказала Матильда с гордостью. − Может, вы перепутали телефон?
  − Мы ничего не перепутали. Мы с Борисом Петровичем уже два года трахаемся, и у меня от него были дети. Так что, прошу любить и жаловать, как говорится.
  Матильда первая повесила трубку и расплакалась.
  А на том конце в трубке раздавались гудки. Ася не знала, что делать. Рядом стояла ее подруга Соня и хлопала глазами.
  − Что случилось? − спросила Соня.
  − Он..., женился, ты представляешь, женился, что я теперь буду делать? Я думала, он подуется, подуется, а затем растает, а он... и все это так быстро. Только два дня тому я пересчитывала свои сбережения, и оказалось, что все на исходе. Что теперь будет?
  − Попроси в долг, может, не откажет?
  − Уже просила: отказал. Не то, что отказал, но не предложил, а раз не предложил − не даст, я его хорошо знаю.
  − Тогда превратись в Медею.
  − Что это значит, какая еще Медея?
  − Это древняя ревнивая женщина, которая убила своих двоих детей в качестве мести, изменившему супругу.
  − Но у меня же нет детей, − посетовала Ася.
  − Тогда надо попортить ему нервишки и, прежде всего, его супруге.
  − Гм, молодец, − сказала Ася. − Всякая женщина мстит. Неужели я такая дура, что оставлю все так, как есть и сама при этом останусь на бобах? Подумаешь, я там поцеловала одного грека, кажись и одного американца, а он мне умудрился засаду устроить. Избавиться хотел, видать. Я же не изменила ему в том плане, что вообще и надолго связалась с другим, или вообще ушла от него навсегда. Один трах это еще не измена, один поцелуй, какая же это измена? А вот он, подлец, втрескался в какую-нибудь сучку, и тут же женился, вот это и есть измена. А измену простить невозможно. Тем более, что я лишилась материальной поддержки. Куда я теперь без денег? Где найти замену? Как выйти из этого проклятого положения, неужели надо устраиваться на работу? Хотя я тоже дрянь порядочная. Послал меня человек на свои деньги в эту Грецию, будь она проклята, а я..., мне мужик понадобился. Слюнявили они меня оба, а толку то что? Дуры мы дуры, каких свет Божий не видел.
  − Поедем на Тверскую, может там найдется мужик не хуже Бориса, − предложила Соня.
  − Нет, это не для меня. Во всяком случае, не сегодня. Зайдем лучше ко мне домой, и составим план действий. У меня есть вино, напьюсь сегодня до потери пульса.
  − Ты несколько грубовато разговаривала с его супругой, а могла бы быть ласковой и предупредительной, назначила бы ей встречу и обрисовала всю картину в самых ярких красках, − советовала Соня.
  − А толку-то что?
  − Как что? Если не все, то хоть что-то. Может мне ей позвонить? я представлюсь твоей сестрой, начну жалеть вас обоих, а вдруг что получится?
  − Может, это и пригодилось бы, − сказала Ася, открывая дверь своей квартиры. В квартире был спертый воздух и душно при закрытых окнах. Ася, сбросив с себя туфли, грохнулась на кровать в спальне. Это была та самая кровать, на которой они с Борисом получали удовольствие друг от друга чуть меньше года тому.
  Соня решила ее не беспокоить. Она прошла на кухню, порылась в холодильнике, а также в ящике, где обычно хранилась картошка и приступила к прозаической процедуре приготовления ужина.
  Ася лежала на животе, размазывая слезы по лицу и поверхности подушки, запустив пальцы в свои все еще роскошные волосы, подвергшиеся сейчас испытанию на прочность и отражаясь болью для того, чтобы унять душевную боль. Но это удавалось плохо. Ее мысли были настолько хаотичны и неутешительны, что она не могла найти себе места.
  " А чем виновата эта девушка, которую он, должно быть, привлек, как и меня своим несколько заманчивым трагическим взглядом больших коричневых глаз и густых черных бровей? А потом эта показная вежливость, молчаливость, прячущаяся за меткими убийственными фразами и, конечно же, финансовое могущество, на что мы, женщины так падки и так бессильны перед словом "нет", способным спасти нас от перспективы очутиться у разбитого корыта. Я должна принести ей свои извинения. Если примет их − хорошо, если нет, Бог с ней".
  Наконец, она поднялась, зашла на кухню и стала шарить глазами по полкам, а затем открыла холодильник. Там, в бутылке, все еще находилась успокоительная жидкость. Это было красное грузинское вино "Ахашени".
  − Прости, но это единственный способ избежать чего-то более ужасного, − сказала Ася, наливая вино в двухсотграммовый стакан.
  − Ася, ты делай свое дело, а на меня не обращай внимание, садись вот сюда, а я составлю тебе компанию. Скоро ужин будет готов.
  Ася выпила залпом, достала сигарету и закурила. Прохладное вино согрело ее внутренности, а дым заволок бурю в голове так тесно связанную с неким комком, распиравшим грудную клетку.
  − Ты знаешь, − сказала она, глядя в глаза подруге, − я поступила весьма неосмотрительно и грубо повела себя с этой женщиной. Если правда, что он женился на ней, то теперь никакие силы не могут изменить сложившуюся ситуацию. Я Бориса потеряла навсегда. С этим надо смириться. Единственное с чем трудно будет смириться, так это с нищетой, которая у меня уже на пороге.
  − Нет такого положения, из которого нельзя было бы выйти, нет такой ошибки, которую невозможно было бы исправить. Давай, я позвоню этой женщине, и все объясню ей. Я реабилитирую тебя в ее глазах.
  − Попробуй, − сказала Ася, наполняя второй стакан.
  Когда все было готово, Соня положила картошку, заправленную соусом, кусок телячьей отбивной и широкие литья крест салата.
  − Бери. На сытый желудок настроение намного улучшится. Попробуй, посмотришь.
  Но Ася не притрагивалась к еде.
  − Попробуй, позвони ей. Вот его телефон, телефон Бориса, а она там. Я поеду к ней, я должна ее увидеть.
  Соня набрала номер и стала ждать. Гудки раздавались, но трубку никто не поднимал. Соня стала пожимать плечами.
  − Набери еще раз, − предложила Ася, − а то, давай, я наберу.
  − Пожалуй.
  Ася стала набирать дрожащими руками, держа трубку у левого уха. Там сняли трубку. Ася быстро передала Соне.
  − Мы вам уже звонили, − произнесла Соня, − разговор у нас получился несколько далек от интеллигентного. С вами говорит Соня подруга Анастасии, которая вам несколько грубовато представила свои отношения с вашим мужем, а теперь переживает. Вы извините ее. А чтобы это получилось, представьте себя на ее месте. Ася не работала. Борис Петрович выделял ей значительные суммы, они какое-то время состояли в гражданском браке. У нее были неудачные роды, не так давно, между прочим, всего с полгода тому, а потом Борис Петрович, как бы исчез. Как всякий мужчина, а Ася еще не вполне оправилась от этих родов, которые едва не отправили ее на тот свет.
  − Сколько ей нужно денег? − невольно вырвалось у Матильды.
  − Я...не могу сказать. Можно, я передам ей трубку?
  Ася взяла трубку и сказала:
  − Я приношу вам свои извинения. У офиса? во сколько? Хорошо: через час мы будем вдвоем с моей подругой Соней. Будем стоять у входа в офис.
  − Куда ехать, и зачем? − спросила Соня подругу.
  − Поедем и побыстрее. Я хочу видеть свою соперницу.
  − Ася, причешись.
  
  Матильда вызвала водителя, села в машину и направилась к метро "Нахимовский проспект", где рядом находился офис Бориса.
  − Гена, вы мой охранник, − сказала она, прежде чем выйти из машины. − У меня тут встреча с двумя дамами и...мало ли что? сейчас такое время: от любого гражданина свободной страны можно ожидать всего, что угодно. Вы рядом, Гена, ни на шаг от меня. Я передам одной даме деньги, и мы тут же вернемся обратно.
  − А я уже приблизительно знаю, в чем дело, − сказал Гена, открывая дверь и подавая руку Матильде. − Одну из этих дам я хорошо знаю. Положитесь на меня. Ведите себя с достоинством и сохраняйте спокойствие.
  Они подошли к ступенькам, где стояли Ася с Соней.
  − Кто из вас Ася? − спросила Матильда.
  − Я, − ответила Ася, делая шаг вперед.
  − Что ж! у Бориса Петровича неплохой вкус, − сказала Матильда. − Я принесла вам тысячу долларов. Это вам на лечение, хотя трудно предположить, что вы в этом лечении нуждаетесь.
  − Ей надо лечить психику, а это похуже всяких других болезней, − сказала Соня. − Вы уж нас простите.
  − И вы меня простите, − сказала Матильда, поворачиваясь к машине. − Гена, поедем, у меня почти нет времени.
  Ася держала деньги в дрожащей руке, и все силилась вернуть их владелице, но Соня схватила эти деньги, свернула их в трубку и положила в сумку.
  − Борису Петровичу не говорите, если можно!
  Но Матильда уже сидела внутри, и машина начала движение.
  
  27
  
  Прокурор города Иваненко пошел на повышение благодаря своим связям с прокуратурой России, а на свое место рекомендовал земляка Дупленко Владимира Павловича.
  Владимир Павлович с трудом поверил в то, что случилось, хорошо зная, что Иваненко не жаловал своих земляков. Мало того, он недолюбливал их за слишком ретивое отношение к службе и унизительное, слишком очевидное лизоблюдство. И вот тебе на.
  − Чтобы хохол хохла поддержал, да этого просто не может быть, − твердил он своей жене Светлане, чьи корни были исконно русскими. В глубине души он гордился тем, что у него жена русская и сам считал себя таковым, поскольку уже давно мыслил на русском языке.
  − А я не вижу разницы между русскими и украинцами, − сказала Света. − И честно никогда не задумывалась, что сам-то ты у меня хохол. По-моему, все это выдумка политиков. А вот твой Иваненко..., вполне возможно, что ты ему просто понравился по каким-то другим причинам, а землячество тут ни причем.
  Вроде бы так оно и вышло. Иваненко вызвал его и сказал:
  − Ты человек слова, тебе можно доверять, а коли так, то связь у нас не будет прекращаться и в дальнейшем. Здесь возможностей гораздо больше, чем в твоем Южном округе. Здесь банкиры сами приносят. Один Гусинский чего стоит. У него по всей Москве собственные банки.
  − А вы у кого будете работать? − спросил Владимир Павлович.
  − Я буду со Скуратовым. Он − генеральный прокурор России. А ты..., я тебе скажу, кого убрать, назову тебе ненадежных людей. На них нельзя положиться: продадут. А возможно, и сами следят, что делает прокурор города. Говорят: Скуратов и сам вскоре лишится должности. Дело связано с кредитом США почти в пять миллиардов долларов. Верхушка станы прикарманила эти деньги, а Скуратов хотел расследовать этот вопрос. Тут, брат, дело очень и очень рискованное и сложное. Может, тебе пойти по моему пути. Бери дань с прокуроров округов, как это делал я. А сам..., если только иметь дело с Гусинским. А что касается Березовского, то он уже номенклатура правительства страны и президентской администрации.
  − А баньку посещать будем?
  − Это сложный вопрос. По-моему, Скуратов на этом погорел. Во всяком случае, надо быть максимально осторожным. Я тебе оставляю ключ не только от своего кабинета, но и от трех сейфов. В этих трех сейфах у меня три миллиона долларов, это мизерная сумма. Я несколько позже, как только закончится отделка моей дачи, заберу эти деньги.
  Иваненко был особенно разговорчив и добр к Владимиру Павловичу. Все же повышение благотворно повлияло на его психику и вдобавок вселяло надежду на то, что с уходом Скуратова, он вполне возможно, станет Генеральным прокурором.
  − Дачу, − продолжал Иваненко, − отгрохали в три этаже с двумя подземными гаражами и бункером в шесть метров глубины. Я уже израсходовал на ее строительство чуть меньше миллиона долларов и еще столько же надо на отделку. Тысячу двести квадратных метров полезной площади. Это все жена с дочерью. У нас дача должна быть ничуть не хуже, чем у господина Дубинина, или Чубайса, − твердит она мне до тех пор. Я окончательно сдал свои позиции.
  − Я..., я тоже собираюсь построить дачу. Я не так давно женился, вы...помните мою Светку, молоденькую, красивую, вы же были на свадьбе у меня. Так вот, она хочет дачу. А раз она хочет, то..., ничего не поделаешь. Я уже веду переговоры о выделение участка где-нибудь на берегу Пахры, а может и в Архангельском, − сказал Владимир Павлович.
  − О, это прекрасные места. Там одна сотка земли стоит до восьми тысяч долларов. Правда, это пустяки, не так ли, дорогой?
  Владимир Павлович поерзал в кресле, затем почесал за ухом и дипломатично произнес:
  − Думаю, что на этой должности, которую до сегодняшнего дня занимали вы, уважаемый Пантелеймон Григорьевич, я значительно поправлю свое финансовое положение и тогда восемь тысяч долларов за сотку площади под стройку, будут не так кусаться. Я, конечно, не буду забывать и о том, что я перед вами в вечном долгу.
  − Закури, Владимир Павлович, − предложил Иваненко.
  − Я думаю, − сказал Дупленко, − что мое назначение надо отметить в ресторане. Как вы к этому относитесь?
  − Положительно.
  − Не мешало бы нам взять своих жен. Как вы думаете?
  − Положительно. Только у меня еще двое деток, их тоже придется взять, − сказал Иваненко.
  − Я буду только рад, поскольку я их еще не видел.
  
  В четверг вечером в ресторане "Юбилейный", куда нередко захаживают представители элиты Москвы, чтоб посмотреть на других и самим показаться, свыше десяти человек заняли небольшой зал, рассевшись за двумя сдвинутыми столами. Дети Иваненко уже были вполне взрослые, в особенности сын Михаил, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, а дочь Зоя, уже дважды побывавшая замужем и оба раза неудачно, в возрасте двадцати трех лет, была в самом соку. Ей не очень нравился этот зал, похожий на некий замкнутый круг и она уже наметила себе в подружки Светлану. Как только в большом зале начнется музыка, они обе выйдут на свет и начнут плясать так, чтоб люстра содрогалась. А там кавалеры сами налипнут, как пчелы на мед.
   Супруга Иваненко, дама солидных размеров по имени Марьяна, заняла два кресла одновременно, и то одно из кресел под ней поскрипывало, издавая раздражающие звуки, на которые никто из гостей не обращал внимания.
  Супруга Владимира Павловича Светлана давилась от смеха, а потом шепнула своему мужу: ущипни меня за попу. Муж ущипнул, но не за попу, а выше колена, да с таким старанием и прилежанием, что она взвизгнула и вынула палец изо рта, который она нещадно грызла.
  Сама Светлана заметно подобрела, она уже была беременна, но по-прежнему выглядела как куколка.
  Миша, сын Иваненко, сидел напротив Светы и бессовестно пожирал ее глазами. Губы произносили слова, которых никто не слышал. Это был внутренний монолог, означающий самые серьезные намерения уложить эту красотку в постель, снять с нее всю одежку, если она сама этого не сделает и доставить ей величайшее удовольствие, которое она не познала и познать не может с этим морщинистым и немного пузатым стариком.
  Но Света никак не реагировала, она глядела на толстуху Марьяну и все думала, что же надо делать, что кушать, сколько двигаться, чтоб не быть такой толстой и неповоротливой, как эта прокурорша. Она, бедная, тащит на своих ногах лишних сто двадцать килограмм и это должно быть очень трудно и неудобно, а сделать уже ничего нельзя.
  Миша в это время просунул руку под стол, чтоб нащупать колено Светланы, но по ошибке, ухватился за колено Дупленко, слегка сжал пальцы, а затем принялся массировать. Владимир Павлович вытаращил глаза и не знал, что дальше делать. Самое лучшее: дать по физиономии этому сопляку, получившему дурное воспитание в семье, а проще никакого воспитания, как у всех великих людей, но..., как это сделать? Честь жены и его собственная честь, а они должны быть защищены, может слишком дорого обойтись. Иваненко уже прокурор России, а он еще не прокурор города: приказ пока не подписан.
  По этой причине Дупленко только поморщился и ограничился этим. Светлана слушала смешную историю о том, как Зоя, переодетая в мужчину, пыталась отобрать себе подругу на ночь на улице Тверской и не могла это сделать: от каждой девицы легкого поведения исходил дурной запах.
  Когда Миша Иваненко понял, что это не женское колено, он со злобой одернул руку и немного покраснел. Но не надолго. Схватив бокал с шампанским, он стал произносить тост за знакомство, не забыв пожелать отцу успешной работы в масштабах всей страны.
  − Через год, два, я хочу видеть тебя, папа, в должности Генерального прокурора России. В этом случае я перевожусь в юридический институт и пойду по твоим стопам, пахан.
  Каждый осушил свой бокал до дна и взял на себя дополнительное обязательство: поцеловать прокурора республики в щеку. Только два человека: Марьяна и Владимир Павлович наградили Иваненко поцелуем в губы. После бурных аплодисментов, послышались звуки музыки со сцены большого зала.
  − Света, пойдем, − сказала Зоя, но Миша преградил ей путь. Он неуклюже наклонил голову и тут же ухватился за кисть руки Светы.
  − Я ждал этого момента, − сказал он Свете на ухо. Света приятно улыбнулась. Ей, как и любой женщине, казалось очень важным то, что она кому-то еще нужна и ее судьба не замкнулась на одном Владимире Павловиче.
  − Вы давно поженились с Владимиром Павловичем?
  − Скоро будет уже год.
  − Ну и как? Разница в возрасте не сказывается?
  − Ничуть, − сказала Света. − Владимир Павлович мужчина в соку. У нас будет ребенок, я уже ...того, беременна.
  Это сообщение сильно разочаровало Мишу и теперь, танцуя со Светой, он уже глядел по сторонам. Вскоре к ним присоединились Зоя с Владимиром Павловичем, и Света тут же обхватив шею мужа длинными руками, сказала ему очень хорошую фразу, которая сразу сняла всякие подозрения мужа по поводу ее поведения:
  − Какой противный этот сынок Иваненко, не правда ли, дорогой?
  − Знаешь, он меня за коленку схватил, наглец, перепутал меня с тобой. Я бы ему выбил два передних зуба, да отец у него..., мы друзья с его отцом. Ты не обращай на него внимания.
  − Если ты разрешишь, я потанцую с его отцом, он куда приятнее сына.
  − Это надо бы сделать для пользы дела. Ты у меня просто умница, − сказал Володя, целуя свою жену.
  Следующий танец Светлана танцевала с Пантелеймоном Григорьевичем и очень ему понравилась.
  − Я возьму вас к себе на работу, если только Володя отпустит, − сказал Иваненко.
  − Спасибо. Но я собираюсь стать матерью, а потом, через какое-то время, если вы не забудете свое обещание, разговор может быть возобновлен.
  − Я никогда не забываю то, что говорю, в особенности то, что кому-то обещаю, − сказал Иваненко, усаживая Светлану за стол.
  Жена прокурора не обращала никакого внимания на поведение мужа, она была занята своими делами: активно уплетала ветчину, съела три порции салата, а потом почти половину торта с чаем. Света тоже много ела, поглядывая на жену прокурора. Все были на месте, не оказалось только Михаила, он прилип к кому-то в общем зале.
  − Спасибо за компанию, − сказал Иваненко уже в первом часу ночи, − пора по домам.
  Этой команды все с нетерпением ждали. Пиршество, немного скучноватое, подошло к концу.
  
  
  28
  
  Борис Петрович долго улаживал дела в Бресте, связанные с поставкой тушенки, которая направлялась в Россию в качестве гуманитарной помощи. Это согласование и улаживание обошлось ему не так уж и дорого, всего шестьдесят тысяч долларов. На границе с Польшей вагоны с тушенкой загоняли в тупик и продавали по довольно приемлемым ценам не только Борису, но и другим новым русским.
   Сам он очень спешил. Дома его ждала молодая жена, которая была не только женой, но и необыкновенной любовницей, что бывает чрезвычайно редко, если вообще такое бывает, чтоб жена, всегда доступная, всегда под боком, а то что доступно и под боком, теряет остроту, оставалась желанной, новой, необыкновенной. Он названивал почти каждый вечер и рад был тому, что она брала трубку, весело балагурила, тонко, как-то невзначай намекала, на то, что не спится одной, что перед сном ей нужен массаж, который уносит ее за пределы реального мира. И только однажды в ее голосе не было той искренности и любви, к которой он так привык и так ей радовался.
  Но на другой вечер Матильда была такой как раньше, она долго щебетала, рассказывала о том, как они с матерью совершают экскурсию по Москве и возвращаются поздно, усталые, измученные валятся с ног.
  − Ты старайся не звонить раньше десяти вечера. Я покажу матери все, что смогу до твоего приезда, чтоб быть свободной и всегда находиться рядом. Когда ты вернешься? уже вторая неделя пошла. Разве можно молодую жену оставлять так надолго, а то я тут, знаешь, разоденусь и выйду вечером на прогулку. Вот так-то!
  − Потерпи немного. Осталось два-три дня, ну четыре от силы, − лепетал Борис, но сам старался управиться как можно раньше и вернуться домой. И так и вышло. Он вернулся на второй день. Уже в шесть вечера он был дома. И Матильда с матерью оказались дома. Она была немного растрепана, поэтому перепугалась и обрадовалась одновременно. Только Борис мог уловить, что она про себя решала, куда бежать: к зеркалу срочно наводить марафет, или предстать перед ним непричесанной.
  Но Матильда бросилась на шею Борису, и ему показалось, что она тащит его в спальню: она повисла у него на шее и прижалась всем телом к нему, будто ее приклеили скотчем.
  − Ну, как ты там? никаких неприятностей не тянется за тобой хвостом? Я так переживала, а теперь..., миленький, хорошенький мой и только мой. Тут какая-то дама, Ася, кажись, устроила мне сцену ревности по телефону, потом я согласилась встретиться с ней, отдала ей тысячу долларов, потому что она плакалась: денег нет.
  − Зачем ты это сделала? Она..., она...не достойна такой помощи. Она...
  − Ты можешь мне не рассказывать. То, что было до меня, то ушло, и его нет, кошки на душе не скребут, а вот если что-то будет в дальнейшем, это меня очень сильно огорчит. И я, пожалуй, не смогу простить. Ну, давай раздевайся и, если хочешь, иди в ванную. После дороги это полезно, снимает усталость. А я голодная, учти.
  Они ужинали втроем. Раньше всех из-за стола встала Вероника Семеновна. Она отправилась к себе в комнату, включила телевизор на повышенную громкость, а молодые, оставив вина и закуски, вскоре ушли в спальню. Это было место, куда они стремились оба без каких-либо намеков. Здесь их ждал некий неведомый, но добрый и страстный зазывала, который бывает только в молодости и служит тем парам, которые сгорают от любви друг к другу.
  Контакты между противоположными полами так похожи один на другой, что, кажется, нет смысла искать чего-то нового и необычного, но в тоже время это та точка соприкосновения, которая может принести ни с чем не сравнимое счастье и сцементировать союз двух существ на долгие годы.
  Люди, которые опустились до того, что считают это простой необходимостью и идут на такой контакт по зову похоти, как курильщик, достающий сигарету, лишили себя самого главного − получения несказанной радости от контакта с любимым человеком. Для этих людей нет, и не может быть любви.
  Борис, умудренный опытом и немолодой годами, впервые почувствовал, что с ним происходит нечто необычное. Он носил в своем сердце не просто образ красивый девушки, а некий драгоценный сосуд, к которому надо бережно относиться. Он слишком хрупкий и слишком ранимый этот сосуд.
  Матильда старалась не подавать вида, что встреча с Асей очень огорчила ее. Она внушала себе, что это ее не касается, не имеет к ней никакого отношения, но не могла справиться с живущим в ней чувством собственности. Как это так, человек, который значит для нее все и который ее обожествляет, был в каких-то других руках, целовал чьи-то губы и говорил кому-то красивые слова. И в то время, когда ей было очень хорошо, она старалась делать ему больно: кусала ниже подбородка, щипала в районе спины.
  Борис думал, что это от порыва страсти и прощал ей нестандартные выходки.
  В это утро они спали очень долго, что свидетельствовало о бессонной ночи, и мать Матильды притаилась на кухне, стараясь припомнить свою молодость и отношения со своим мужем, который, подарив ей трех дочерей и одного мальчика, сбежал от нее навсегда.
  Первой поднялась Матильда, напялив халатик на голое тело, и зашла на кухню.
  − Мама, я так счастлива, так счастлива! спасибо, что ты меня родила. Я никогда не думала, что в жизни могут быть такие великолепные минуты, − лепетала она, обнимая седую голову матери и целуя ее в бледные, покрытые морщинами щеки. − У тебя этого не было, я знаю, мама, и мне тебя очень жаль. Упущенного не вернешь.
  − Я за тебя счастлива, дочка. Мне кажется: ты это я. Ты это почувствуешь, когда станешь матерью. Счастье ребенка это счастье матери.
  − Я нарожаю много детей, я буду хорошей мамой, такой, какой была ты. Ты нас не бросила в самую трудную минуту, как это сделал наш папа. Мужчины, должно быть, ненадежные люди...за исключением Бориса Петровича, правда, мама? Ты веришь, что он надежный человек, что он человек, на которого можно положиться?
  − Борис Петрович, безусловно, хороший человек, но, к сожалению, успел наделать ошибок. Правда, возраст такой, что можно было еще больше наделать, а он только однажды был женат и однажды состоял в гражданском браке с какой-то..., как ее, уж не помню.
  − Мама, он меня никогда не бросит: я прошла хорошую теоретическую подготовку в Лондоне, я знаю, как вести себя с мужчиной, чтоб он никогда не смог найти другую, лучше меня.
  Матильда уселась напротив матери, глядела на нее восторженными глазами, а потом сказала:
  − Мы с Борисом уедем недельки на две, сделаем круиз по Европе, а ты останешься здесь и будешь ждать нашего возвращения.
  − Поезжай, дочка, конечно, не стоит отказываться, − сказала мать, поглаживая руку дочери. − У меня не было никакого свадебного путешествия. Я не знаю, что это такое и зачем это нужно, но раз муж предлагает, надо ехать.
  − Я пойду, умоюсь, а потом и его разбужу, пора за стол садиться.
  Матильда недолго находилась в ванной, она дольше пропадала в спальне, но зато вывела мужа сонного из спальни и отвела к умывальнику.
  Борис поцеловал тещу, а потом, став лицом к иконе, перекрестился. Его примеру последовала Матильда, а затем и Вероника Семеновна.
  − Я предлагаю за завтраком ничего не пить, − как вы к этому относитесь? − произнес Борис.
  − Я поддерживаю, я поддерживаю и ты, мамочка поддерживай, − стала тараторить Матильда, садясь напротив мужа. − А теперь, а теперь, мой дорогой муженек, гм, какое это хорошее слово "муженек", так вот мой золотой муженек, какие наши планы на ближайшее будущее?
  − Мы должны отправиться в небольшой круиз по Европе. Вылетаем во вторник, а в субботу, а может быть, и в воскресение уже вернемся обратно.
  − А если я там захочу остаться? вот захочу и все, что ты будешь делать?
  − Возьму тебя на руки и отнесу в самолет, − сказал Борис и рассмеялся.
  В это время зазвенел телефон.
  − Я возьму трубку, − сказал Борис и поднялся с места.
  У Матильды запрыгало сердечко: она.
  − Не обращай внимания, − сказала мать, − кушай.
  − Я хочу вина, − заявила Матильда и стала прислушиваться.
  − Тут таких нет, − сказал Борис и повесил трубку. Он вытащил шнур из розетки и со спокойным видом, вернулся к столу.
  − У меня есть предложение, − вдруг заявила Матильда.
  − Какое, солнышко?
  − После завтрака садимся на твою колымагу и едем на Красную Пахру, глянем на дачу и погуляем в лесу. Леса там просто божественны. Не жарко, комары не кусают, и, кажется, сырости нет. Кто за?
  − Я за, − сказал Борис. − Вот только надо вызвать водителя. Я не хочу вести машину. А так, поедем, проветримся.
  − Мам, поедем с нами, а? ты просто не видела Подмосковье. Это такая прелесть. Здесь даже есть своя Швейцария, кажется на Москва − реке. Я так хочу туда поехать! Вернемся из свадебного путешествия, поедем, хорошо, муженек мой дорогой?
  − Можем даже сегодня поехать, если тебе так хочется, − сказал Борис.
  − Хочется. Сегодня едем на Пахру. Мама, собирайся.
  Борис вызвал водителя, и уже через полчаса они все втроем стояли на первом этаже.
  Был конец июня. Погода действительно способствовала отличному настроению. Зеленый ковер расстилался по обеим сторонам шоссе, а дальше шли девственные леса. Затеряться в таких лесах, побродить по влажной земле, послушать пение птиц, что может быть лучше для горожанина, изолированного от красот природы?
  Матильда вела себя как ребенок: прыгала, пряталась за деревья от Бориса, и если он находил ее и ловил, награждала его поцелуем. Водитель Гена с Вероникой Семеновной остались у машины и принялись готовить шашлык.
  Молодые надолго затерялись в лесу, а потом явились с красными лицами, но тихие умиротворенные. Гена сразу понял, что молодая супруга соблазнила мужа прямо на природе ради спортивного интереса.
  Шашлык подали с сухим вином и свежими помидорами. Матильда уплетала больше обычного, и все подмаргивала Борису, словно он был ей не мужем, а любовником.
  
  29
  
  Свадебное путешествие Бориса и Матильды длилось целых двадцать дней.
  Получилось так, что первую неделю они загорали в Салониках в тех самых местах, куда не так давно ездил Борис с Тимуром, чтобы отдохнуть, а заодно проверить и Анастасию. В том, что Борис купался теперь не только в солнечных лучах древней Эллады и целебных водах Эгейского моря, но и в сказочных лучах любви юной Афродиты, которая, казалось, отдавала ему не только свое тело, но и свое дыхание, основную роль сыграл Тимур. Он с кавказской настойчивостью и прямотой взялся за разоблачение очередной женщины, которая по природе своей слаба и безвольна, если только на ее глаза попадаются мнимые сильные личности, и доказал, что это так и есть на самом деле. Поэтому он и к Тамиле относился с неким пренебрежением, зная, что и она небезгрешна.
  Но Матильда, практически еще юная и не успевшая подпортить свой внутренний мир такими липкими и въедливыми бациллами современной цивилизации, как что хочу, то и ворочу, держалась своего мужа, как растение влаги. Для нее Борис был самым лучшим пловцом, самым изящным кавалером, а что касается любовника, поведения его в постели, то о лучшем она просто не мечтала. Она была всегда рядом и ему не позволяла отлучаться ни на шаг.
  Прекрасное знание английского языка пригодилось им как нельзя лучше. Она всегда брала инициативу в свои руки и договаривалась с любым иностранцем.
  Как-то на танцплощадке к ней подошел белобрысый парень, он был немного под мухой, и оригинальным способом пригласил ее на танец.
  − Я танцую лучше всех в Америке. Если вы хотите, чтоб нам вся танцевальная площадка аплодировала, пойдемте, потанцуем.
  − Спасибо, но я во время быстрого танца могу натворить..., короче, у меня проблемы с кишечником. Извините, пожалуйста.
  Американец захлопал глазами и отошел.
  − Что ты ему сказала? − спросил Борис.
  − Я не хочу повторить то, что сказала человеку, которого больше никогда не увижу.
  − Тогда, ладно, пойдем, потанцуем.
  Матильда предпочитала медленные танцы. Борис это знал. И сейчас она обвила его шею тонкими длинными руками и прилипла к нему всем телом.
  − Скажи, Матильда, а если бы я отправил тебя одну сюда, где сам воздух пропитан любовью, что бы ты делала? только честно.
  − Не знаю. А зачем ты спрашиваешь?
  − И все же?
  − Не могу сказать. Хотя...− Матильда задумалась. − Я бы сюда одна не поехала. Зачем испытывать судьбу? Человек сам себя не знает до конца. Человек это сложная живая машина с непредсказуемым поведением. Надо избегать подобных прецедентов, дабы бес не попутал, как говорится. И ты не пытайся куда-нибудь от меня уехать надолго. То, что ты был в Бресте, еще мириться можно: служебный долг, а что касается всяких там экскурсий − ни, ни.
  − Но нельзя быть рабом любви.
  − Можно и даже нужно. Любовь − расширяющийся сосуд. Когда мне будет под тридцать, я, возможно, изменю свою точку зрения, а пока я остаюсь в стане консерваторов. Есть такая партия в Англии. Это хорошая партия. Многие традиции прошлого она сохранила, это хорошие традиции. Люди не должны превращаться в животных в половых вопросах, это очень опасно.
  − Я расстался с Асей именно здесь, в Салониках. Я послал ее сюда подлечиться после неудачных родов, а месяц спустя, решил навестить ее. Когда мы приехали с Тимуром, он еще со мной поспорил, что Ася тут берет от жизни все, оказалось, что это на самом деле так. Тимур поймал ее с поличным, я даже не показывался ей на глаза. Мы вскоре с Тимуром улетели в Мадрид отсюда.
  Матильда долго молчала. Она только теперь поняла, что в том, что она рядом с Борисом, в качестве жены, заслуга Аси. Именно Ася уступила ей место. Добровольно, по собственной инициативе.
  Они уже сидели за столиком под большим навесом. Матильда постукивала пальчиками по столику и едва заметно покусывала пухлую нижнюю губу.
  − Ты и сам виноват, − наконец высказалась она. − Мог послать ее в Подмосковье и самому чаще наведываться, а то послал...к черту на кулички. Хотя, после такого стресса, как неудачные роды, броситься в объятия первому встречному поперечному..., я это не могу объяснить и конечно, не могу одобрить. Твоя Ася хорошая кошка..., прилипла к тугому кошельку. Но я не Ася и никогда ею не стану. Надеюсь, ты мне не дашь повода мстить тебе в вопросах верности друг другу.
  − Матильда, твои слова музыкой отдаются в моих ушах. А как бы ты вела себя в случае моей длительной болезни? Все ведь может быть?
  − Как бы я себя вела? Да нормально. Изменить человеку, который прикован к постели это просто кощунство. На это способны только животные, а мы, надеюсь, к ним не относимся, не так ли? Без секса человек может прожить, как без табака, например, или без сала, скажем, хоть это и не способствует нормальной психике, но люди от этого не слепнут.
  Эти слова, сказанные Матильдой, резанули по живому грешного тела Бориса. Он помнил, как дурно вел себя, когда его жена Люда была прикована к постели тяжелой болезнью. Даже перед тем, как поехать к ней на Донбасс, провел ночь с проституткой Мариной в сауне, а затем и с Анастасией, высосавший из него все соки, и он как пустой сосуд, с опустошенной душой, спешил в аэропорт, чтоб не опоздать на рейс самолета, вылетающего в Донецк. И это было тогда, когда она его так ждала. И если у нее не было здоровое тело, то был здоровый дух, гораздо лучше, чище, чем у него самого.
  Борис тут же схватил бутылку с вином, налил себе полный фужер и выпил залпом, как путник прохладную воду после длительного похода. Он и второй бокал порывался наполнить, но Матильда схватила его за руку.
  − Что с тобой, рыцарь мой на белом коне? − спросила она, глядя ему в глаза.
  − Подлец я, вот кто я есть, − процедил Борис сквозь зубы.
  − Этого не может быть. Я не могу поверить в то, что ты сейчас сказал. Ты кому-то сделал подлость и решил покаяться? Но здесь не место, Борис Петрович, опомнись.
  − Я дурно вел себя в тот период, когда моя жена лежала почти на смертном одре...Ты со своими взглядами, правильными взглядами, которые свойственны только цельным натурам, таким, как ты, задела мое больное место, дремавшее где-то на дне души.
  − Ты путался с Асей в это время, не так ли? А она знала, что творится с твоей женой? Если знала, значит, она сама виновата. Вот Бог и наказал ее. Я помню ее жалкий вид, когда я передавала ей тысячу долларов возле твоего офиса незадолго до твоего приезда. Передо мной она стояла как нищенка с протянутой рукой. Я ее жалела, а теперь не жалею. Что касается тебя и твоей бывшей жены, то...поставь ей хороший памятник на могилу. Это будет незначительной реабилитацией в собственных глазах, по крайней мере.
  Борис хотел сказать, что Люда не просто умерла, а повесилась и в этом его тоже немалая вина, но сдержался. Эта девушка, с ангельской душой, могла возненавидеть и отвернуться от него.
  Он снова сделал движение в сторону фужера и бутылки, в которой было уже меньше половины вина, но Матильда сидела спокойно, не шевелясь, и о чем-то напряженно думала, словно теперь ей было все равно, сколько муж выпьет, и как он будет потом выглядеть. И он выпил, и еще заказал бутылку. Матильда даже поддерживала его: каждый раз старалась пригубить бокал с вином и ставила его на место.
  И Борис окосел. Это было даже интересно. Матильда смотрела на него, радуясь тому, что муж ведет себя абсолютно спокойно и во всем соглашается с ней. Она знала, что немалая часть сильного пола, особенно среди русских, если чуть выпьют, кулаки обнажают, ищут возможности, как бы кому-то задвинуть и в ответ самим получить. А Борис даже не намекал на это, не куражился.
  − Ну, мой дорогой муженек, ты танцевать уже не в силах, может, пойдем в свой номер, да и завалимся спать. А чем плохо, а?
  − Пожалуй..., а почему бы нет? Хотя, давай еще немного посидим. Отяжелел я что-то, не поднимусь самостоятельно. Ты уж извини. Я не пьяница, ты не думай, нет. Я только дважды был крепко выпившим. Один раз, после демобилизации из армии и вот теперь. Это от расстройства. Надо же когда-то расстраиваться, не всю жизнь улыбаться, − я что, американец, что ли?
   Впервые Матильда тащила своего дорогого мужа, повисшего у нее на плече в номер на второй этаж, в тот самый номер, в котором Ася грешила с неким американцем, прозванным ею "о′кей, о′кей". Она бережно уложила его на широкую кровать, сняла с него туфли и постепенно раздела до трусов. Он только бормотал и выговаривал довольно членораздельно всего одно единственное слово "виноват".
  Матильда притушила свет в номере, сбросила халат и юркнула под простынь.
  "Вот он мой большой ребенок, а я совсем взросла и разумная женщина, шефствую над ним, таким могущественным человеком, который когда-то носил меня на руках, качал на качелях, а я говорила: когда вырасту − выйду за тебя замуж. Это было сказано в счастливую минуту, потому, что оно так и вышло, как по мановению волшебной палочки. Видимо, мысль материальна и если что-то сказать в счастливую минуту, должно сбыться. Как много в нашей жизни того, о чем мы не имеем ни малейшего представления. Боже, что я должна сделать, чтоб все это так осталось, без бурь и потрясений, поскольку мы не более маленьких букашек, невидимых невооруженным глазом. Вот Ася потеряла тебя, лишилась своего счастья не только по своей глупости, но и благодаря своему поведению. Разве можно отнимать мужа у больной жены? Видать, когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Я не хочу лишиться разума, не хочу, не хочу".
  Она улеглась рядом, обняла его и прижалась, как когда-то к материнскому телу.
  
  Они опоздали на завтрак. Борис все извинялся перед Матильдой за вчерашнее, а она только хохотала в ответ.
  − Давай уедем отсюда. Это нехорошее место. Здесь была та, кто предал тебя, − зачем здесь оставаться? Куда бы ты хотел поехать, милый?
  − В Италию, − сказал Борис.
  − Поедем в Италию, я там никогда не была. Италия − сказочная страна.
  − Если тебе очень понравится Италия, будем искать дом на окраине Рима. Я куплю его, сколько бы он ни стоил. Я подарю тебе этот дом.
  − Ты, кажется, подарил мне свое сердце, а это гораздо больше, чем какой-то дом на окраине Рима. Давай пока достроим дачу в Пахре, а там посмотрим. А сейчас я хотела бы позвонить матери, как она там? У тебя работает эта штука, по которой можно связаться с Москвой?
  − Мобильный, что ли? Работает: звони.
  
  30
  
  Одну неделю Борис Петрович со своей супругой Матильдой отдохнули в Италии, а затем вылетели в Испанию. В Испании их принимали, как им казалось более тепло и дружелюбно, чем в Италии. Заслуга русской нации перед испанцами все же была: в 1937 году русские солдаты воевали в Испании, а затем, после полного захвата власти Франко, многие испанцы иммигрировали в Советский союз. Матильда уже склонилась к тому, что здесь можно было бы купить особнячок, тем более, что тут и Тимур имеет дом.
  И вот Тимур, легок на помине, позвонил Борису в Мадрид и стал жаловаться на свою горькую судьбу.
  − Задавили суки со всех сторон. Теперь им уже не по десять тысяч надо отваливать в месяц, а по сто. Х. им в рот. Никому ничего не дам. Они за мои деньги дачи себе отгрохали, любовниц содержат и все им мало.
  − Надо в Испанию перебираться, − сказал Борис в трубку
  − Я уже думал об этом. Возьму свою клушу Тамилу и уеду к чертовой матери. Но, тут есть одна задержка. Если уж удирать, то надо гостиницу продать. Купи у меня, недорого продам. Десять миллионов долларов и гостиница твоя.
  − Я не так сказочно богат, как ты думаешь, − сказал Борис. − Пока давай отложим этот разговор до моего возвращения.
  Борис отключил телефон и задумался. Если собрать все, что у него есть и не покупать никаких особняков в далекой стране, которые никакой радости не принесут, кроме забот и нервов, то такую сумму он мог бы собрать. В течение пяти −десяти лет эта гостиница могла бы окупиться.
  Борис чувствовал по голосу, что с Тимуром происходит что-то неладное, и искал причину, как бы скорее вернуться в Москву. Борис по − своему любил Тимура: он многим был обязан именно ему, Тимуру. Да, Тимур руководит одной из так называемых бандитских группировок, у него много денег, добытых не совсем честным путем, но кто теперь, в этой суматохе, ведет честную игру? Куда девались пять миллиардов долларов, выделенных всемирным банком, кто их украл, бывший президент со своим окружением? А сколько их, людей в милицейских погонах, по долгу службы обязанных следить за соблюдением законов, в том числе и экономических, сами становятся отъявленными казнокрадами?
  А Тимур..., он где-то справедливый и даже добрый, во всяком случае, не тот, кто любит стрелять из-за угла в спину своему приятелю.
  Борису удалось заказать два билета на Москву только к концу недели, а Тимур в это время пил водку с расстройства, а потом баловался и наркотиками. Ему поступало много звонков от друзей, которые предупреждали его, что над ним сгущаются тучи, но Тимур не придавал этому значения. И в этом его трагическая ошибка. Он сидел на мешках с долларами, не зная им счета, и был уверен в своей неуязвимости, словно находился в бетонном убежище, в котором ему ничего не грозит.
   Люди, сидевшие в мягких креслах, чесали затылки, наливались яростью до тех пор, пока не пришли к единому выводу: Тимур лишний, а всякий лишний должен уйти с дороги. Если он это не сделает добровольно, ему надо помочь.
  Так была разработана нехитрая операция по физическому устранению того, кто отказался платить сто тысяч вместо десяти.
  Теперь все разговоры Тимура фиксировались службой прослушивания, благо, техника позволяла это делать, и в один вечер, довольно поздно, когда все уже видели сны, к гостинице "Севастополь" был послан стрелок, который устроил засаду.
  Тимур вышел из новенького роскошного Мерседеса с небольшой сумочкой под плечом, которая была набита опять же долларами. Долларов было много, каждая бумажка достоинством в сто долларов. Тимур даже не знал, сколько у него денег в этой сумке.
  Была глубокая ночь. Даже рестораны закрылись. Во всех номерах гостиничного комплекса свет был потушен и только не первом этаже, куда направлялся Тимур, горел яркий свет, а дежурный сидел в кресле и клевал носом. Обычно, рядом с дежурным находился вооруженный пистолетом работник милиции, так как вход в гостиницу не закрывался ни днем, ни ночью. Но в этот раз такого дежурного не было. Вроде бы и приходил с вечера, а затем ушел в неизвестном направлении и больше не появлялся.
  Тимур вышел и стал насвистывать мотив какой-то песенки, направляясь к ступенькам, ведущим к входу на первый этаж. Эта лестница была ему знакома, как собственные туфли, поэтому он не поворачивал голову во все стороны и был крайне рассеян.
  Вдруг из темноты появилась незнакомая мужская фигура и преградила Тимуру путь.
  - Что надо? Тебе нужны деньги? возьми, - произнес Тимур, расстегивая портмоне и извлекая сто долларовую бумажку.
  - Мне нужна твоя жизнь, - произнес убийца спокойным ледяным тоном. - Убери деньги.
  - Я тебе дам много денег.
  - Ты, коротышка, слишком долго ходишь по земле и следишь, мне это не нравится.
  У Тимура тоже был пистолет. Он болтался у него сзади на ремешке через плечо. Он бросил свой портмоне на асфальт и стал доставать свое орудие защиты, но убийца хладнокровно поднял бесшумный пистолет и дважды выстрелил ему в голову. Кровь, смешанная с мозгами брызнула на лицо. Он упал как подкошенный и лежал без движения, но убийца, как положено по инструкции, произвел еще один контрольный выстрел, спокойно повернулся и ушел к машине, которая ждала его недалеко от гостиницы. Он даже не взглянул на портмоне, которое Тимур выронил еще до того, как получил первую пулю.
   Где-то на рассвете дежурный по первому этажу вышел просвежиться на свежий воздух. Уж сильно клонило ко сну в районе пяти утра. И ступеньки, и часть территории, включая и крышку водосточного колодца, были ярко освещены, и труп Тимура сразу бросился ему в глаза. Он его узнал. Тимур часто приходил поздно и давал ему десятку зеленых запросто так. Увидев окровавленного Тимура, хозяина гостиницы, он закричал не своим голосом. Но никто не отзывался: все крепко спали.
  Как и всякий служащий он знал, что надо срочно звонить по телефону 02. Дрожащими руками он крутил барабан телефонного аппарата, дважды уронив трубку из рук. Наконец, там ответили и пообещали приехать. Но приехали только через час и "милицейская", и скорая. Труп был опознан, составлен акт и приобщены к делу портмоне с долларами. Подчиненные Тимура попрятались. Кто занял туалетные комнаты, кто наспех оделся в женскую одежду и драпанул, кто залез под кровать.
  Но вскоре подъехала еще одна машина, и труп увезли в морг. Члены группировки облегченно вздохнули, что их никто не собирается расстреливать, и собрались на экстренное совещание. Надо честно признать, что это были щуплые, безвольные ребята, такая же шпана, как и уличная, и поэтому нет ничего удивительного, что они проявили такую трусость и разлетелись как перья на ветру в трудную минуту, минуту гибели своего командира, которого они просто боготворили при его жизни.
  Борис с Матильдой едва совершили посадку в Шереметьево, как Бахтияр, обливаясь слезами, путано докладывал о чрезвычайном происшествии.
  − Я еду, − сказал Борис Петрович, − завезу жену домой и к вам, подождите меня, ничего пока не предпринимайте.
  Борис тут же созвонился с Димой Бельмегой и поручил ему съездить в морг и выяснить, что надо для того, чтобы получить труп для похорон.
  В два часа дня в офисе Бориса собрались все родственники Тимура. Женщины плакали, а мужчины куражились, гадали, кто же такой подлец и преступник, кто мог осмелиться поднять руку на Тимура, великого человека. Сразу же была организована группа во главе с Шония, призвавшего брать в руки автоматы Калашникова и идти на азербайджанцев.
  − Успокойтесь все, − сказал Борис, − сейчас не время для выяснения отношений. Погибшего надо получить и достойно похоронить. Решайте пока эти вопросы. Где хоронить и как хоронить. Гроб надо заказывать и всякие другие неотложные дела решать, а выяснять отношения будете потом.
  − На Пицунда хоронить будем, − сказал Шония, − памятник поставим нашему великому земляку. Пусть в Грузии будут два памятника самые дорогие для нашего народа. Первый памятник установлен зятю Грузии Грибоедову, а второй такой же будет Тариэлу Аджба. Увезем на самолете, похороним с почестями, а потом вернемся сюда, и перестреляем всех армян, азербайджанцев, таджиков, киргизов и всякую сволочь, кто незаконно проживает в Москве, городе нашего великого земляка Сталина.
  Вскоре примчалась и Тамила вся в слезах, упала на грудь Бориса, как бы ища в нем выход. Она никак не могла понять, почему же это произошло. Тимур хоть и был гулящим, и немного пьющим, и возможно давал команды кого-то убрать, но сам производил впечатление доброго человека. И ее не обижал в том смысле, что не давал волю рукам.
  Борис не заметил, что родственники Тимура несколько косо посматривают на невестку, наследницу огромного состояния, а Тамила вообще не думала об этом в эти тяжелые для нее дни.
  − Тамила, ты должна поехать вместе со всеми, принять участие в похоронах мужа, а потом уж вернешься в Москву, − сказал ей Борис.
  − Конечно, какие могут быть вопросы. Квартира на сигнализации. Я думаю, что с обыском никто не придет, даже если убийство Тимура дело рук милиции.
  Вскоре Дима сообщил, что труп можно получить в любое время. Его заморозят, и он будет пока в морозильной камере, а затем специальный гроб запаяют и только в таком виде он может быть посажен в самолет.
  Убийство главаря абхазской группировки произвело тягостное впечатление на земляков покойного Тимура, работающих на рынке. Некий Саша Габрия, дальний родственник покойного, слывший не лучшем представителем Кавказа, узнав о трагической гибели своего земляка и родственника, так перепугался, что у него произошло непроизвольное мочеиспускание в присутствие своей помощницы Анны Ивановны. Она не только работала у Саши, но и ублажала его. Саша бросил свои магазины, а затем, переодетый, то ли в муллу, то ли в раввина, с наклеенной бородой и усами, никем не узнаваемый ходил по рынку, беседовал с продавцами, пытаясь узнать, как они относятся к убийству Тимура, и будут ли преследовать его дальних родственников.
  Ничего толком не узнав, он бросил свои магазины, в срочном порядке продал роскошную четырехкомнатную квартиру в Москве и уехал в неизвестном направлении. Возможно, у него в кармане лежало достаточно денег, чтобы достойно прожить где-нибудь на одной из Абхазских гор с видом на море.
  Не будем осуждать его, он, возможно, поступил более разумно, чем все остальные, кто так или иначе был связан с Тимуром, или превратился из пастуха овец кавказской породы в "великого чэловэка" благодаря Тимуру.
  На похороны в Пицунду поехал только Дима Бельмега, да супруга Тамила, остальные члены группировки русской национальности, остались в Москве. Бахтияр тоже не поехал. Обезглавленная группировка решала сложный вопрос: что с ними будет дальше. Родственники покойного теперь образовали свой клан. Война за сферы влияния и передел собственности, начнется уже через неделю, после того, как все возвратятся в Москву.
  
  31
  
  Тимур не оставил никакого завещания, и огромное его имущество теперь как бы повисло в воздухе. Тамила знала, что у них есть дом и торговый магазин в Испании и что ему принадлежит один корпус гостиничного комплекса "Севастополь", а то, что у него дом в Париже и Риме, а также двенадцать миллионов долларов в швейцарском банке, просто не имела понятия. В сейфе хранилось два с половиной миллиона долларов, но код от замка сейфа ей был неведом. То, что было в ее распоряжении, составляло около двенадцати миллионов долларов.
  Четырехкомнатная квартира, обставленная итальянским оборудованием и мебелью, в которой был произведен евроремонт в прошлом году, тянула на полмиллиона долларов. Тамила понимала, что ей одной в таких лабиринтах просто нечего делать. Если все это продать − на всю жизнь хватит. Жаль: Борис женился, а так она могла бы быть ему хорошей женой. Но что делать, если счастья нет. Да его и никогда не было. Людмила могла быть счастлива, но здоровье, а затем и смерть в молодые годы, лишили ее этого счастья. А тут все наоборот: здоровья хоть отбавляй, а счастья ну ни капли. Лишь в течение короткого периода, когда она встречалась с Димой, было что-то похоже на то, что можно бы назвать счастьем. Но Дима испугался, сиганул в кусты, а затем женился на девице, которая ему тут же наставила рога в день свадьбы.
  Грузия христианская страна. Родственники и земляки убитого Тимура ждали поминок, которые во всем христианском мире отмечаются на сороковой день и не предпринимали никаких шагов по разделу не только имущества покойного, но и сфер влияния на рынке.
  Тамила нередко задумывалась над тем, будут ли ближайшие родственники Тимура претендовать на квартиру в Москве, дом в Испании, или же она сможет жить спокойно, не подвергаясь давлению, а то и угрозам со стороны многочисленной родни ее покойного мужа.
  По истечении месячного срока со дня гибели мужа, в продолжение которого ниоткуда не дул сквозняк, Тамила успокоилась, и уже собралась, было, навестить Бориса. Она намеревалась посоветоваться, как поступить в сложившейся ситуации. Но тут нагрянул сороковой день. Готовились грандиозные поминки. Она, как жена погибшего, не могла остаться в стороне от этого. Мало того, близкие родственники решили, что именно в ее квартире будут справлять эти поминки.
  На поминках присутствовали Борис Петрович со своей молодой супругой и даже Дима с супругой, но подойти к ним Тамила не решалась. Поминки проходили как обычно по христианскому обычаю, но ближе к концу Артур брат Тимура поссорился с племянником Зауром в результате чего возникла небольшая потасовка, закончившаяся битьем дорогостоящий посуды. Заур, кроме того, что состоял в банде своего дяди Тимура и получал не десять тысяч долларов в месяц, как другие члены банды, а пятнадцать, промышлял еще и наркотиками на Москворецком рынке. Наркобизнес приносил ему вдвое больше прибыли, чем зарплата у дяди.
  Несчастье подавляющего числа наркодельцов, и Заура в том числе, в том, что он не только поставлял наркотики на рынок, но и сам баловался чудодейственным зельем. И сейчас он нанюхался до такой степени, что не узнал Артура и потребовал, чтоб он убрался отсюда к такой-то матери, так как его рожа не внушает абсолютно никакого доверия. И только вмешательство дедушки, отца покойного Тимура немного успокоило Заура.
  Тамила, глядя на гору разбитой дорогой посуды, начала возмущаться и высказывать недовольство почти что непрошенными гостями. Действительно никто ее не спрашивал, где проводить поминки, и согласна ли она, чтобы это происходило в квартире, где она была теперь прописана и имела больше юридических прав на эту площадь, чем кто бы то ни было.
  − Ти что это возмущаешься? − спросила племянница Тимура Манана. − Если твоя недовольна, или тебе что-то мешает, можешь достать свой чемодан, упаковать вещи и уехать к своим родителям. Что ти будешь здесь делать одна, без мой дядя Тимур? Ишь приросла к богатому мужчине!
  − А тебе-то что? Ты, какое имеешь отношение к тому, что я здесь? − невозмутимо спросила Тамила.
  − Тимур сказала дедушке Гиви, а дедушка Гиви отец Тимура, что когда он тебя бросит и женится на испанке Изабелле, эта квартира будет принадлежать дедушке. А я его любимая внучка. Так что пошла на п. отсюда.
  Тамила почувствовала слабость в ногах от этих слов. Она ничего не сказала Манане на ее бестактность. Уйдя в одну из комнат, зажгла свет и закрылась изнутри, а потом, уткнув голову в подушку, долго плакала. То, что ей не дадут здесь жить эти кавказцы, было совершенно ясно, как божий день.
  В доме все затихло, и как Тамила ни прислушивалась, нигде ни шороха. Надо закрыть входную дверь, подумала она и встала с кровати. В комнатах свет был потушен, и только над входной дверью горел ночник. Убедившись, что никого в доме нет, она достала ключи, затем подошла к двери, сунула ключ в замочную скважину и попыталась повернуть его дважды вправо, как обычно, но это было невозможно: дверь оказалась уже закрытой. Значит, у них есть ключи. Они или у Мананы, или у Заура.
  Тамила побрела в свою комнату, улеглась, но сон оказался зыбким и каким-то тревожным. В шесть утра она уже поднялась. За окнами едва забрызжет рассвет, а в комнатах все еще темень, видны только контуры отдельных предметов. Пришлось включить люстры, но картина представшая глазам Тамилы, привела ее в ужас.
  Везде все было облевано, изгажено, а от ковров несло мочой. Она давно знала, что абхазы спустились с гор, и стали жить в Пицунде не так давно, и всякие там удобства цивилизации в быту были им чужды. И ничего удивительного нет в том, что кто-то из них перепутал ворсистый ковер на полу с зеленой лужайкой, которую можно полить из собственного краника и от этого будет только польза.
  Несколько глотков кофе вместо завтрака, и хозяйка, засучив рукава, принялась наводить порядок. Она добросовестно трудилась весь день как проклятая. Решение принятое ею, когда-то о том, что если будет возможность, они с Тимуром, как только остепенится, поменяют свою слишком просторную квартиру на более маленькую и уютную, теперь только укрепилось и приняло силу окончательного вердикта.
  В минуты краткого отдыха Тамила названивала Борису в надежде на то, что она упросит его назначить ей встречу для краткого совета: что делать, как быть дальше. Но попытки связаться с Борисом оказались тщетными: то он куда-то уехал, то у него в кабинете полно народу, то он с немцами отправился ужинать в гостиницу "Севастополь".
  Надо позвонить Матильде, решила она.
  Матильда оказалась дома, была с ней чрезвычайно вежлива и даже приглашала к себе на чашку кофе, но Тамила все откладывала, пока не наведет порядок после поминок.
  − Мне очень нужен Борис Петрович, − держалась своего Тамила. − Мои дела он знает лучше, чем кто-либо другой. Его совет для меня очень дорог. Как он скажет, что мне посоветует, то я и сделаю. Если он скажет: пакуй чемодан и уезжай, как можно скорее, я тут ни минуты не останусь.
  − Если вам что-то угрожает, бросайте все и к нам: здесь вы будете в безопасности. Делайте это срочно. Я дома. А вечером и Борис Петрович явится, он позже восьми, ну девяти вечера, не приходит, боится получить от меня выговор,− щебетала Матильда в трубку.
  − Я еще перезвоню, − выдавила из себя Тамила и повесила трубку. Ни она, ни Матильда не могли догадаться, что их разговор прослушивался. Близкие родственники Тимура, в особенности Заур и Артур следили за каждым шагом Тамилы. Любой звонок в квартиру или из квартиры прослушивался.
  Около семи вечера Тамила вновь позвонила Матильде и сказала, что выходит из дома и минут через двадцать позвонит в дверь. Повесив трубку и набросив на плечи легкий плащ, она спустилась на первый этаж и вышла из дому. Ей предстояло пройти метров сто, чтоб сесть на транспорт и доехать до метро "Новые Черемушки".
  Вдруг перед ней возник Заур.
  − Привет, как дела? У меня к тебе дело. Может, вернемся, поговорим.
  − Меня ждут, я сейчас не могу, − сказала Тамила.
  − Надолго? − спросил Заур.
  − Не знаю. Думаю: нет.
  − Садись, подбросим. Мы с Артуром едем в центр, закажем памятник Тимуру, а на обратном пути, если ты скажешь, где будешь стоять, заберем тебя и дома втроем, обговорим все проблемы.
  За разговорами они дошли до машины "Ауди", и тут же перед глазами Тамилы открылась задняя дверь.
  − Садись, невестка, − произнес Артур.
  Тамила как-то не соображая, подчинилась приказу и юркнула на заднее сиденье. Заур последовал за ней, уселся рядом. Машина тут же двинулась с места. Выехав на Профсоюзную улицу, Артур повернул не направо, в сторону метро "Новые Черемушки", а налево, к Кольцевой автомобильной дороге.
  − Куда вы меня везете? − спросила Тамила, сообразив, что они не в ту сторону едут.
  − За кольцевую, − спокойно ответил Артур. − Там, в одном месте, недалеко от Калужского шоссе, в лесочке, зарыт железный ящик, набитый долларами. Мы его выкопаем, погрузим на машину, а дома вскроем и честно разделим. Таково было решения покойного брата Тимура, с которым мы прятали эти деньги не так давно. Тогда он мне и сказал: если что случиться со мной, Тамилу не обидь. А мы, кавказцы, люди чести, люди слова.
  − Но это можно было и в другой день сделать, − я просто не подготовлена к этому. Можно же было сказать мне вчера об этом. А сегодня, что за спешка? Меня там ждут люди, я уже договорилась.
  − Мы быстро вернемся и извинимся за опоздание, либо ты извинишься от нашего имени, − сказала Артур, прибавляя скорость.
  Переехав мост через Десну, они свернули налево, Артур сбавил скорость и Заур, которому так не терпелось кончить дело как можно раньше, обнял ее за шею и сильно прижал к себе. У Тамилы помутилось в глазах.
  − Что ты делаешь? − выдавила она из себя.
  − Молчи, сука, − сказал Заур.
  − Оставь ее пока, еще не прибыли на место, − не поворачивая головы, приказал Артур.
  Наконец машина углубилась в лесную чащу. Кругом ни души.
  − Теперь действуй! − приказал Артур.
  − Что вы собираетесь делать? − в ужасе спросила Тамила. − Отпустите меня, я все вам оставляю, и в чем мать родила, уеду к родителям в Донецк.
  − Поздно уже, невестка. Семейный совет вынес решение отправить тебя на тот свет, вслед за Тимуром. − произнес Артур, останавливая машину. − Это древний обычай абхазов. Заур, действуй, чего ты ждешь?
  Заур быстро сунул мокрую тряпку в рот Тамилы, та брыкалась немного и затихла. Артур набросил ей веревку на шею, она была смазана жиром, и сильно потянул на себя, придавив ее к подголовнику сиденья, на котором сидел. Послышались хрипы, и едва заметное подергивание рук и ног. Артур не отпускал до тех пор, пока не убедился, что у Тамилы стали коченеть руки и ноги.
  Заур вышел из машины и вытащил Тамилу за ноги. Артур работал штыковой лопатой, он рыл яму в темноте, потому она оказалась неглубокой: убийцы торопились. Они разровняли едва заметный холмик и забросали место захоронения старыми сухими ветками, замели следы. Все было сделано в высшей степени профессионально и аккуратно. Они возвращались в Москву с зажженными фарами. Надвигающаяся темень одинаково накрывала, как их грязные души и жестокие звериные сердца, так и место захоронения страдалицы Тамилы, которая никого никогда не обидела, не обманула, никому не сделала зла. Она жила честно и как всякое живое существо, страстно желала счастья. Кто знает, почему это счастье обошло ее стороной, кто и за что ее так тяжко наказал?
  
  32
  
  Семейный клан Тимура, который теперь уже не ведал, что творят его ближайшие родственники, не спешил занять четырехкомнатную квартиру, отлично зная, что Тамилу будет искать милиция. Соваться туда или заявлять претензии на эту жилую площадь пока преждевременно и опасно. Когда улягутся страсти, можно будет решить вопрос наследования в течение недели. Доллары самые надежные и верные помощники в любом вопросе. В России и мать родную продадут за доллары. Кавказцы более щепетильны в таких вопросах. Правда, они тоже, хоть и плетутся в хвосте, но все же шлепают за мировой цивилизацией, которая, сама того не зная, медленно, но верно катится к закату. Кавказцы не только пьют и курят, но употребляют наркотики, грабят и убивают друг друга и норовят там, где это возможно, вести распутный образ жизни.
  Из всех только Гиви, отец Тимура, поморщился, когда услышал, что его невестка Тамила отправилась на небеса, а там всего полно, там коммунизм, который обещал им их великий земляк Джугашвили, уничтоживший не один миллион русских. Эх, Русь − матушка! каких только казусов не происходило в твоем живучем чреве.
  Татары согнули твою гордость, но не сломали ее, ничтожный кровавый маньяк, в жилах которого текла частичка еврейской крови, с невиданной беспощадностью уничтожил твои храмы и покрыл страну виселицами, да концлагерями, обезглавил мозг нации − интеллигенцию!
  Жестокий грузин Джугашвили на протяжении тридцати лет топтал твою грудь, подрезая жилы и наслаждаясь реками крови, боготворивших его граждан. Он был лидером русской нации, хотя ни одного русского слова не мог произнести без грузинского акцента. Он был духовным сыном кровавого маньяка с бородкой задранной кверху и даже перещеголял его. Он уничтожил не тринадцать миллионов, как Ленин, а все шестьдесят, а может и того больше безвинных людей, наших отцов и дедов. И оба их трупа до сих пор на Красной площади − главной площади страны. И многие люди, не вышедшие из комы, считают их гениями. Да, они гении, только чего? Добра? или зла? История робко начинает раскрывать глаза на правду. Она все еще ждет, когда уйдут те, кто со дня рождения находятся в состоянии комы и считают головорезов благодетелями и даже гениями.
  
  Семейный клан бывшего руководителя организованной преступной группировки, теперь уже во главе с Артутром ринулся на рынок, пытаясь удержать этот рынок в своих руках, но теперь война приняла совершенно другой характер. Артур был застрелен у своего дома буквально через неделю после убийства Тамилы. А через три дня без вести пропал Заур.
  Гиви, отец Артура и Тимура одним из первых бросил разумный клич: пора возвращаться домой, пока живы. Зачем трупы возить в такую даль.
  Похоже, в стране начали происходить позитивные изменения, иначе как объяснить, что за границей очутились самые богатые евреи Гусинский и Березовский, Мавроди, за которым началась охота.
  Гостиница, вернее один из ее корпусов, оказался брошенным, четырехкомнатная квартира пребывала под замком и никто не претендовал на владение ею.
  Мелкие сошки из бандитской группировки, такие как Володя Струбе, да Бахтияр − это то жалкое, что осталось от могущественного клана. Струбе накурился до такой степени, что не помня себя, вышел навстречу движению и был раздавлен движущимися машинами, как бездомный щенок. Бахтияр бросил свои магазины и растворился в неизвестности.
  
  Дима Бельмега, случайно затесавшийся в банду и чудом избежавший бандитской пули, расхаживал теперь спокойно, хоть и с некоторой озабоченностью по поводу материального благополучия. Он никого не убивал, не участвовал ни в каких драках, ни с кем из противников не вел никаких переговоров, а имел дело исключительно с прокуратурой и в особенности с милицией. Он у Тимура был посредником между бандитами и властью.
  Его супруга Марина уже ходила в тяжести. Дима оберегал ее, как мог, и старался не посвящать в возникшие проблемы. Он аккуратно приносил домой деньги, с шиком приезжал на слегка подпорченной машине "Волга" в одной руке волоча сумку с продуктами, а в другой цветы.
  − Ты, почему так поздно? − спрашивала Марина, нахмурив брови.
  − Да я сидел в приемной Путина, − уверенно заявил Дима. − Там народу, не продохнешь. Я сперва шел прямиком, не обращая ни на кого внимания, да перед самой дверью мне преградила путь женщина с повязкой, оказалось, что она активистка этой очереди и следит, чтоб никто на халяву не пролез. Я тут и остановился и стал ощупывать карманы в поисках удостоверения. А его и след простыл: нет удостоверения и все тут.
  − Но Дима, ты все мило шутишь. Какое там удостоверение? Они, эти удостоверения продаются на каждом шагу. Даже дипломы можно приобрести. Я ведь собираюсь купить диплом кандидата наук. А что? ты по приемным мотаешься, с президентами за ручку здороваешься, а я, хуже тебя что ли? Отвали мне одну тысчонку и дело в шляпе: твоя жена не просто студентка четвертого курса факультета журналистики, а кандидат... юридических наук, а то и медицинских. Практику буду проходить на тебе. Вырежу твои шарики и посмотрю: годишься ты в мужья или не годишься.
  − Но, но, Мариночка, солнышко мое ясное, лучик света в темной келье, я... на такую прахтику не могу согласиться при всем моем уважении и при всей моей великой любви к тебе. А что касаемо тысчонки, то чичас посмотрю, − сказал Дима, доставая свой портмоне. Но там было всего двадцать долларов. − Знаешь, повелительница моя, я все денежки отдал прокурору Дупленко, он теперь прокурор города, второй человек после Лужкова, или Лужмана, как его иногда называют. Он у меня занял.
  − И что не отдает? Я позвоню Светлане, она ему даст под хвост, − произнесла Марина и тут же взялась за телефонную трубку.
  − Не надо, моя дорогая, прошу тебя. Я, знаешь, пошутил малость, прости.
  − Ах, так ты мне соврал! Ну, бесстыдник! Если будешь мне врать, − я разлюблю тебя. А пока, на этот раз прощаю тебя, ты голоден как волк, по глазам видно. Переоденься, вымой руки и садись к столу: соловья баснями не кормят. Знаешь, кто сказал это?
  − Это говорил покойный Тимур, − как ни в чем ни бывало, произнес Дима и стал снимать пиджак.
  За столом он сидел, как солдат в армии и все что подавала Марина, уничтожал.
  − Рюмочку не мешало бы, − осторожно произнес Дима, зная, что лучше попросить, чем самому лезть в холодильник.
  Марина была на четвертом месяце беременности, и свои супружеские обязанности она исполняла добросовестно и с большим воодушевлением. Отсюда исходило стремление прощать мелкие грешки Диме, кормить его добротной пищей и налить рюмку − другую, если он просит.
  Несмотря на то, что она уверовала в свои способности заглядывать в душу человека и отчетливо видеть, что там творится, внутренняя борьба мужа проходила мимо нее. Когда она, после жарких объятий, сладко засыпала, Дима ломал голову, где же завтра достать денег, что б не раскрылась голая правда перед глазами Марины. С ней может быть истерика. Она, не помня, что делает, выгонит его из дому, а он так ее любит, он просто не сможет без нее жить.
  " Я кругом должен. Даже некоторым женщинам. У кого мне одолжить еще хоть пять десять тысяч долларов? − размышлял он, лежа рядом с Мариной, лежащий на спине с раскинутыми ручками и ножками. − Борису я должен, кажется, уже восемьдесят тысяч, а у него я мог бы взять в долг до...лучших времен. К Дупленко не подойдешь: жадность его мучает. А, небось уже миллионер. И сестра у меня учится в институте. И обучение у нее платное, это не то, что было раньше, куда бы завтра поехать, к кому обратиться за помощью?"
  Дима ворочался, думал, размышлял, но верного решения так и не нашел.
  Рано утром, Марина еще спала, он тихо поднялся, прошел на кухню, выпил чашку кофе и, оставив записку на кухонном столе о том, что к десяти его ждет президент, а он должен быть первым в очереди, ушел из дому.
  По дороге Дима вспомнил владельца прачечной Карапетяна и направился в сторону Водного стадиона на другой конец города. Карапетян просил за свою прачечную, а ее можно было переоборудовать под складские помещения для хранения тушенки и даже три магазина, оснастив их предметами домашнего быта, − пятьдесят тысяч долларов. Это пустяковая сумма. Он же брал у Бориса шестьдесят тысяч в долг, не вернул, правда, но разбогатеет − вернет, но проблем, а почему бы этому Карапетяну не подождать годик-два, пока он, Дима Бельмега, не разбогатеет и тогда все отдаст. Да еще проценты прибавит.
  Карапетян оказался на месте, да еще обрадовался ему, как покупателю.
  − Так дэнга нужна, так нужна, − сказал он Диме, − если твоя тут же отдает дэнга, я уступаю еще пять тышш. Итого сорок пять тышш, и весь здание твое, делай, что хочешь. Бордель можешь организовать. Прибыльное дэло я те скажу. Ну, по рукам?
  − По рукам, а как же, − с радостью произнес Дима, − только, у меня сейчас, в сию минуту нет денег.
  − Поезжай домой, привези.
  − И дома нет, − простодушно сказал Дима.
  − Ти что, смеешься надо мной? Ти прохвост, дурачок?
  − Да нет, это совсем не так. Президент Путин мой друг, а с Лужковым я в бане парюсь, − сказал Дима, гордо задрав голову.
  − Ти, значит, оттуда, сверху?
  − Да, а как же.
  − Если так, я тебе этот прачечный дарить, но только после того, как ти мне сдэлаешь один дэло.
  − С удовольствием. Что надо сделать − говори.
  − Мне нужен допуск на участие в конкурсе покупки завода. Я завод куплю дешево, за два тысяч доллар. А прибыль этот завод двадцать тысяч в месяц, а потом и все двести.
  − Завтра я буду у Лужкова и решу этот вопрос, − сказал Дима, протягивая руку Карапетяну.
  − А как я буду знать, что ти договорился? − спросил Карапетян.
  − Я сам к тебе приеду, − пообещал Дима, огорченный, что халтура не вышла.
  33
  
  Никто не заметил исчезновения молодой женщины Тамилы, которую лишили самого ценного: права на жизнь. Если муравей вышел за добычей из огромного муравейника, а потом заблудился, или его кто-то раздавил чисто случайно по пути за добычей, никто этого не заметит. На следующий день с раннего утра муравьи, как обычно отправятся на поиски пищи и за стройматериалом для своего муравейника.
  Так и Тамила. Вышла из дому и не думала, что больше не сможет вернуться обратно в свою квартиру.
   Где-то за тысячу с лишним километров были родители. Они через полгода, через год забили бы тревогу. А пока... хорошо: был друг − единственный и потому бесценный в этом огромном человеческом муравейнике. Это Борис.
  В день ее убийства Борис вернулся домой довольно поздно, около девяти вечера. Матильда встретила его, как обычно: расцеловала, поухаживала за ним и пригласила на ужин. Она не задавала лишних вопросов: где был, почему так поздно вернулся, почему не позвонил, и это всегда обезоруживало Бориса. Он сам стал чувствовать вину перед ней и уже хотел объясниться.
  − Не надо ничего говорить, я знаю, что у тебя были неотложные дела, даже позвонить мне не смог, − сказала она, сидя напротив и любуясь тем, с каким аппетитом муж уплетает все, что она подала на стол. − Тут звонила твоя знакомая Тамила, жена Тимура. Она обещала быть к определенному часу, но не пришла, может с ней сучилась оказия какая, позвонил бы ей.
  Борис тут же схватил трубку и набрал номер Тамилы. Гудки были, но трубку никто не поднимал. Это насторожило Бориса. Куда она могла деваться? обычно она не выходит из дому, да и уходить ей некуда.
  − Нет ее дома.
  − Может, вышла на прогулку, подожди немного, − сказала Матильда.
  − А она тебе не перезванивала, что прийти не сможет?
  − Нет, ничего не было.
  − Тогда дело труба. Тамилу могли убрать либо те, кто убил Тимура, либо родственники Тимура. Это борьба за наследство. Скорее, это дело рук родни покойного Тимура. Гостиница "Севастополь", особняки в Испании и других странах и возможно счета в швейцарских банках − это огромное состояние, на всю Абхазию хватит, а не то, что на родственников Тимура. А Тамила − жена убитого. Она имеет право на имущество, и она не последняя в очереди на долю.
  − И что теперь делать?
  − Позвоню Владимиру Павловичу, − сказал Борис и стал набирать номер прокурора города.
  Дупленко уже был дома. Он теперь не ходил по саунам, не путался с девицами легкого поведения: Света родила ему сына, которого они с супругой назвали в честь отца Владимиром.
  − Тамилу могли убрать ближайшие родственники Тимура, члены его банды, − сказал он Борису, когда тот доложил ему о таинственном исчезновении Тамилы. − Люди, которые убрали Тимура, свою задачу выполнили профессионально, а его женой они не интересовались и не должны были интересоваться. Обстановка сейчас несколько меняется. Многие главари бандитских группировок удирают за рубеж. А за ними следом драпают и те, кто незаконно награбил миллионы долларов. Это мы с тобой люди бедные, сидим здесь, потому что нам нечего и некого бояться. Где будем Новый год встречать? по домам?
  − Можно на даче, − сказал Борис. − Моя дача скоро будет готова, так что приглашаю.
  − С удовольствием приму приглашение.
  Владимир Павлович был как никогда любезен. Он сам страшился перемен. Он чувствовал, что борьба со взяточничеством начинает набирать обороты. И если его уличат однажды, он потеряет не только престижную должность, но и нажитые миллионы нечестным путем.
  − А как все же быть с Тамилой? − спросил Борис, желая получить ответ от прокурора.
  − Я переговорю завтра с начальником управления милиции Москвы Дойкиным, − сказал Владимир Павлович.
  − Это тот Дойкин, у которого три Мерседеса?
  − Да, это тот самый.
  − Так он за "спасибо" не возьмется, − сказал Борис Петрович.
  − Ладно, разберемся, у меня с ним свои расчеты, − сказал прокурор. − А, извини, Света зовет. Малыша купаем. Вдвоем, представляешь? А тебя, когда можно будет поздравить с наследником?
  − Я пока не могу ответить на этот вопрос, − ответил Борис.
  − Заставь жену провериться у врача: они знаешь, какие? вставят себе пружинку и ходят королевами. А, иду, иду, лапочка, − сказал прокурор жене Светлане.
  − Всех благ, извини, − произнес Борис, вешая трубку.
  Матильда во время разговора Бориса с прокурором находилась в другой комнате и не могла слышать, о чем муж говорил с представителем закона города. Она как всегда заботилась о своем теле, принимала душ перед сном, долго выстаивала перед зеркалом, разглядывала свою фигуру, еще лучшую, чем раньше. Пока на то, чтобы раздаваться вширь и намека не было. У нее в соответствующем месте действительно была вставлена пружинка: наслаждайся, сколько хочешь и последствий никаких.
  "Сегодня я лягу раньше Бориса, − думала она,− согрею ему постель, а когда мой Борька ляжет, согрею его горячим телом, прижмусь своей подружкой к его достоинству, а потом возьму двумя пальчиками за эту штуку, потом обниму всей ладошкой, и буду ждать... Эх, хорошо-то как! С детьми надо повременить, ну, хотя бы год, два. В двадцать три, двадцать четыре года рожать в самый раз, а до тех пор пусть будут полные наслаждения, каждый день. Потом это кончится и начнется материнское счастье. Я ему так и скажу, если он начнет спрашивать, почему детей нет".
   Матильда не заходя на кухню, сразу направилась в спальню. Она надушилась какими-то новыми, возбуждающими духами, была горячая как печка и легла в теплую кровать, раскинув ручки и ножки и ничем не накрываясь. Она так и продолжала лежать, пока не появился Борис. Даже когда он вошел, она продолжала лежать в такой же позе, только ноги соединив.
  − Ты настоящая Обнаженная Маха, − сказал Борис, любуясь ее фигурой.
  − Я лучше. Обнаженная Маха полная, а я у тебя, как Наталья Гончарова, жена Пушкина. Разве не так? А ты у меня Аполлон. Раздевайся и свет оставь включенным. Мужчины любят глазами. Но я тоже не прочь полюбоваться твоей фигурой и еще кое-чем.
  В этот вечер, уже довольно поздно, когда, казалось, оба насытились ни с чем не сравнимой пищей, Борис осторожно намекнул Матильде, что их прелестный и всегда желанный труд в постели не приносит результатов.
  − В этом я виновата, милый, − сказала Матильда.
  − У тебя что, не будет детей? − с дрожью в голосе спросил Борис.
  − У меня там пружинка. Я вставила сразу же после свадьбы.
  − Ты не хотела согласовать этот вопрос со мной?
  − Виновата. Но я хочу стать матерью несколько позже. А вдруг что? А вдруг я не подойду тебе?
  − Ты мне подходишь, подходишь, и никогда не думай о том, что я разочаруюсь в тебе. Знай, что лучше тебя нет на свете, для меня во всяком случае. И я хочу стать отцом.
  − Не торопись. Кажется, я довольно страстная натура, и постель для меня так много значит, что я уже с обеда думаю, когда ты вернешься домой, чтоб я могла взяться за ремень твоих брюк и освободить тебя от одежды. Давай сначала насытимся, друг другом и тогда, пожалуйста, я начну рожать и не одного, а несколько..., троих, четверых, сколько захочешь.
  − А если меня убьют как Тимура? Ты останешься одна, а одной трудно. Видишь, как обошлись с Тамилой. Быть женой богатого человека это и не только хорошо, но и очень опасно.
  − Я думаю, что после рождения ребенка уже буду не та и разонравлюсь тебе.
  − Ты мне никогда не разонравишься, не переживай. Дети только цементируют семью. Уже больше года как мы женаты, пора.
  − Я подумаю над этим, − пообещала Матильда, прижимаясь к бочку мужа.
  Борис заснул первым. Он видел Тамилу во сне. Она в черном платке плыла на лодке в каком-то грязном мутном пруду, и все время махала ему рукой. Он сел на катер, чтоб догнать ее и взять к себе, но когда катер приблизился к тому месту, где покачивалась лодка с Тамилой, все исчезло: ни Тамилы, ни лодки.
  
  Утром, когда он проснулся, Матильды рядом уже не было: она в ванной стирала белье. Борис набросил на себя халат, прошел на кухню, а потом заглянул в ванную.
  − Доброе утро, солнышко, ты уже трудишься? − спросил он Матильду.
  − Труд облагораживает человека, − ответила Матильда, держа над ванной руки, с которых стекала мыльная пена.
  − Надо вернуть домработницу. Тебе нет необходимости заниматься стиркой, убирать квартиру, готовить, что ты? Побереги себя, солнышко.
  − Мой дорогой муженек! если я перестану трудиться, я тут же растолстею, − сказала Матильда. − И не только это.
  − А что еще?
  − На работу ты меня не берешь и не разрешаешь самой устроиться. У меня времени полно. А если я еще и дома стану барыней, я умру со скуки. Это может кончиться тем, что я ринусь за развлечениями, как это делают жены всех новых русских. Узнав, что я этим занимаюсь, и ты пойдешь по бабам. И вот тебе новая семья, семья новых русских. Когда у нас появится ребеночек, тогда у меня будет занятие. И домработница понадобится, а пока я одна справляюсь.
  − Матильда, я тебя отведу к врачу.
  − Зачем?
  − Снимать пружинку.
  Матильда расхохоталась. Она не сказала ни да, ни нет, а это означало, что она не будет категорически возражать против того, чтобы стать матерью.
  − Потерпи пять минут, − сказала она, − я тут закончу и примусь за приготовление завтрака. Хорошо, милый? А ты займись гимнастикой. Кстати, не мешало бы нам посещать какой-нибудь корт, а то и в сауне побывать. Только в приличной компании, без всякой там групповухи.
  − Если хочешь, можем пойти в закрытую сауну только вчетвером: мы и супруги Дупленко.
  − Это тот, городской прокурор?
  − Это тот, которому я вчера вечером звонил по поводу Тамилы.
  − Я не возражаю.
  
  34
  
  По всей видимости, идея посетить сауну, самим показаться и других посмотреть, возникла и у Светланы, жены прокурора, потому что в тот же день она позвонила Борису и высказала ту же идею: сходить вчетвером в сауну.
   − Я одобряю, − сказал Борис, − Мы с Матильдой уже говорили на эту тему. Если мы договариваемся и назначаем дату, то я могу позвонить в гостиницу "Россия" своей старой знакомой Елене Акимовне, сделать заказ на четверых.
   − Очень хорошо, Борис Петрович, но я боюсь, что состав может расшириться. Если узнает Марина, а где Марина там и Лина, они от меня не отстанут. Им тоже захочется. Кроме того, Марина все еще влюблена.
  − В кого?
  − В Бориса Петровича, так что берегитесь, − лепетала Света.
  − Я весьма польщен, − ответил Борис, − но мое сердце принадлежит другой.
  − Мы все это знаем, но для сравнения, чтоб еще больше оценить свою молоденькую жену, следовало бы вам попробовать, как ведет себя Марина в мужских руках, ведь когда мы выбираем какой-то плод, мы его пробуем на вкус, снимаем пробу, так сказать, что тут поделаешь.
  − Света, у вас уже есть опыт в этом вопросе? Вы убедились, что пробовать и сравнивать это хорошо? А вдруг понравится, что тогда?
  − Я не пробовала, что вы?! Тут Марина мне все время внушает: надо рискнуть. Я пока стойко держусь. Думаю этой стойкости мне хватит надолго.
  
  В подвалах гостиницы "Россия" так много помещений, оборудованных под сауны, что можно обслужить одновременно целый квартал. Сюда тянутся городские начальники, нередко бывают мелкие и средние сошки из Белого дома и Кремля, которые всегда ведут себя покровительственно и высокомерно по отношению к тем, кто ниже рангом. Редко, но все же попадается кто-то из финансовых воротил, тогда чиновники за рюмкой распускают язык, рекламируют свои знания всевозможных инструкций и постановлений правительства по налогам и в государственном регулировании экономики в целом.
  − Инструкция номер 765439999/ 986 от 29. 15. 003 года, − читают они наизусть, как стихи с трибуны, и ждут реакции богатого человека, имеющего два, а то и три высших образования, но не имеющих среднего.
  − Ммм, − произносит, какой-нибудь новый русский и семенит в раздевалку, чтоб достать очередную пачку долларов.
  Правда, Борис Петрович, ни разу не находился в такой ситуации. Во-первых, он имел одно высшее образование после среднего, не тратился на покупку дипломов у книжных и газетных киосков, во-вторых, усвоил нехитрую, но довольно сложную методику лавирования между бандитской группировкой, курирующий рынок и правоохранительными органами. Тимур, главарь банды и прокурор Дупленко стали его не только доильными аппаратами, но и друзьями.
  Теперь он названивал Елене Акимовне, самой влиятельной женщине в подвальных помещениях гостиницы Россия, чтоб заказать парилку на десять-двенадцать человек.
  Дима Бельмега узнал, что они с Мариной пойду в сауну почти в то же самое время, что и Светлана. Такая информация поступила из других источников. Он несказанно обрадовался, потому что теперь в узком кругу своих друзей, которые так прочно стояли на ногах, а его дела сильно пошатнулись, после убийства Тимура, решил блеснуть прочными связями с Белым домом. А вдруг это подействует, и тогда занять еще каких-то шестьдесят тысяч ему будет проще простого.
   Он сагитировал одного еврея, который сильно шепелявил и носил сверхмодную прическу и представил его влиятельным работником Белого дома, у которого кабинет на том же этаже, что и у Касьянова.
  − Господа, − сказал он, − позвольте мне представить вам моего друга, одного из влиятельнейших людей в Белом доме Франка Шенкеля.
  Шенкель привстал, царственно наклонил голову. Пряди рыжих волос наполовину покрыли его лицо, он величественно поднял руку, вернул их на место и сел.
  Дима разочарованно посмотрел на своего друга. Он ожидал, что Шенкель тут же толкнет речь, но Шенкель скромно сел и даже, чтоб подтвердить свою скромность, опустил голову.
  −Ф-франк Моисеевич, вы скажите пару слов от имени правительства России, дайте так сказать установки на ближайшую перспективу. Хотя мы не при галстуках и у нас тут интим, наши дамы все голенькие, как вы видите, и мы при них, но воспринять и внять полезным советам ничего не мешает. Даже если мы начнем заниматься сексом со своими женами. Секс и правительство − близнецы и братья, как сказал один поэт, кажись Соломон Абрамович.
  Шкенкель выпрямился, величественно тряхнул головой, оглядел всех и устремил глаза к потолку.
  − Наше правительство во главе с Кусьяновым проявляет неустанную заботу об отдыхе народа. Свидетельством тому наса сауна. Здесь свет и тепло. Мы увелицили поголовье скота, просу просцения, мы увелицили энергоснабзение и ведем борьбу не на зизнь, а на смерть с Цубайсом Анатолием Борисовицем. Анатолий Борисовиц требует: плати за каздый киловатт и все тут. А если пенсионер ресит посетить сауну, ему и пенсии не хватит. В этом вопросе и наса неоценимая заслуга с Димой Буль−Бульмегой. Он дает полезные советы, а я их тут зе Кусьянову под нос. Вот и не повысаются тарифы на баньку.
  − Ура! − воскликнул Дима и захлопал в ладоши, но его, кроме Марины, никто не поддержал.
  − Поцему такое относение к...слуге народа? − с возмущением спросил Шенкель. - Я зе цлен правительства. Мы с Артюховым и Свыдким родственники.
  − Я часто бываю в Белом доме, − произнес Дупленко, хитро улыбаясь, − но что-то не замечал этой выдающийся личности. Должно быть, мне просто не везло. Либо Франк охраняет общественное место премьер-министра, и все время пребывает в нужнике, там есть такая будка с глазком: сидишь внутри всех видишь, но тебя никто не видит, либо господин Шенкель...
  − Господин Шенкель человек очень скромный, − сказал Дима, − он все время сидит у себя в кабинете и думает о благосостоянии народа.
  − Кажется, я видел этого человека, − сказал жених Лины полковник Обормоткин. − То ли в охране, то ли среди дворников, точно не помню.
  − Быть этого не может, − не сдавался Дима. − Франк, ну ты скажи им, чего скромничать? Скромность хоть и украшает человека, но она не всегда уместна, господа.
  − Господа, − не растерялся Шенкель. − Не место красит целовьека, а целовьек место. Одно непродолжительное время я был правой рукой Бережовского, а когда Бережовский отправился на экскурсию по западным страна и раздумал возвращаться обратно в Россию, я перешел помочником и советником премьера по интимным делам. Давайте выпьем, как следует, а потом я нацну давать консультацию как вести себя на свободе, как мы сейцас, когда на нас нет никаких одияниев, огранициваюсцих наши действия. Если зенцины сейцас потанцуют перед нами в натуральном виде, мы выберем луцшую, и я награзу ее поцелуем.
   Шенкель выпил рюмку водки залпом и поцеловал в донышко.
  − Франк, произнеси здравицу за нашего прокурора, − шепнул Дима на ухо Шенкелю.
  − За насего прокурора, за его покойного, царствие ему небесное, − произнес Шенкель, не вставая, а только поднимая стакан.
  ─ Наш прокурор еще живой, слава Богу, ─ зачем вы его хороните раньше времени? ─ спросила Света, жена прокурора.
  ─ По моим наблюдениям одни прокуроры умирают, а другие нарождаются, и занимают освободившиеся мета. И не только прокуроры, но и банкиры, такие как господа Гусинский и господин Бережовский, ─ произнес Шенкель и выпил вторую рюмку.
  Владимир Павлович нахмурился. В словах Шенкеля, которые воспринимались всеми участниками коллективного отдыха в сауне, как грубая и неуместная шутка, свидетельствующая о невоспитанности Шенкеля, была только им, прокурором, уловлена реалистическая нотка, или хорошо замаскированная насмешка над чиновничеством высокого ранга, которые выдвинулись при бывшем президенте Ельцине. А теперь новая метла по-новому стала мести и потому над ним, городским прокурором, давно уже стали сгущаться тучи. Конечно, об этом его жена Светлана, пока что не знает и не догадывается.
  Высокая должность во всех отношениях хороша, но она, как и все в окружающем нас мире, имеет свои минусы: она порабощает человека до того, что становится для него всем, она выше любви, выше счастья, выше самой жизни. Человек не может с ней расстаться добровольно. Собственно таких случаев в мировой истории единицы. Кажется, только Вацлав Гавел добровольно покинул свой пост в начале третьего тысячелетия. Марксистские вожди, даже на смертном одре, держались за власть когтями и зубами. Власти они лишались только вместе с жизнью.
  Владимир Павлович не был исключением, потому что у него на это было много причин, основная из которых молодая жена, жена прокурора города, основательно уже подпорченная славой мужа и маленький сын Владимир. Ему бы вырасти, скажем, лет до семнадцати и оставаться сыном прокурора города, совсем бы не помешало, а там уж почетный пенсионер, увешанный орденами и медалями. Что поделаешь, годы берут свое. Но чтобы так, ни с сего, ни с того лишать такого человека места, нет, нет, такого быть не может.
  − Борис Петрович, выйдем, покурим, − предложил Дупленко, устремив свой ясный взор на Громова.
  − Так я же не курю, − произнес Борис не совсем уместную фразу.
  − Тогда поддержи компанию.
  
  Из присутствующих здесь дам, чьи мужья занимали высокое положение в обществе, только Марина, супруга Димы, находилась в наиболее шатком, если не сказать подвешенном состоянии, хоть и старалась показать, что у нее дела ничуть не хуже, чем у всех остальных. Она, хоть на душе скребли кошки, шутила, смеялась, рассказывала смешные анекдоты.
   Она давно поняла, что ее супруг мастер навешивать лапшу на уши и это может привести семью на грань ниже прожиточного минимума. Все чаще раздаются звонки кредиторов, требующих вернуть деньги, взятые Димой в долг под покупки магазинов и других помещений. А у Марины сын, Тарасик, ему всего полтора года, что его ждет в будущем и не только его, но и ее тоже, неизвестно. Все игрушки в доме для единственного и потому любимого сына, тоже приобретены на полученные деньги мошенническим путем.
  Марина с завистью смотрела на Матильду, красоту которой она нарочно не замечала: ее муж Борис был не только богатый, но и выглядел лучше остальных. Он был моложе, сохранял спортивную фигуру и вдобавок не пил, не курил, − одни положительные качества от которых Марине было тошно и завидно в одно и то же время.
  "Повезло этой пигалице Матильде, ─ думала Марина. ─ Неизвестно, откуда она взялась и кто она такая. Молчит все, хитро улыбается, должно быть оценивает каждого, кто здесь находится. А оценивать-то особенно нечего, вон какие все пузатые: карманы не только тянут вниз, но и распирают вширь. Светка, как ты выдерживаешь, когда ночью такая туша на тебя навалится, фу. Должно быть, дых у тебя спирает, как и у меня от моего жирного поросенка Димы".
  После многочисленных тостов и катастрофического падения закуски, Борис с полковником Обормоткиным отправились в парилку вместе со своими дамами. Марина моргнула Светлане, и они обе направились туда же.
  ─ Борис Петрович, если ваша супруга меня не поколотит, я сяду рядом с вами, ─ сказала Марина полушутя и, глядя на Матильду.
  ─ Не стоит волноваться. Присаживайтесь, пожалуйста. Лишь бы ваш муж не превратился в Отелло: он ведь не знает, где вы и с кем вы. А мой супруг у меня на глазах, ─ сказала Матильда и приятно улыбнулась.
  Марина села рядом с Борисом, ее обнаженное тело впервые касалось того, на кого она глаз положила в первый же вечер, года три тому.
  ─ Я не просто так села рядом с вами, Борис Петрович, ─ сказала она. ─ Вы могли бы оказать мне услугу, и тогда я была бы вашим вечным должником.
  ─ Говорите. Что смогу, то сделаю, ─ сказал Борис Петрович, глядя на Марину.
  ─ Мой супруг, как я думаю, из вашей команды, но он ни кого из вас не похож. У него колоссальные связи, как он сам утверждает и он же кругом в долгах, как в шелках. Я боюсь, что скоро явятся кредиторы и возьмут нас с ребенком в заложники.
  ─ Он и мне должен, ─ сказал Борис.
  ─ Много?
  ─ Не так уж и мало.
  ─ Сколько же? ─ с нетерпением спрашивала Марина.
  ─ Каких-то семьдесят тысяч долларов.
  ─ О Боже! И вы ни разу нам не позвонили. Что же делать? Что делать? Борис Петрович, что мне с ним делать? Бедный мой Тарасик. Ему придется расти без отца. Вы-то с ним говорили хоть раз на эту тему? Он что, не работает нигде?
  ─ У меня он не числится.
  ─ А где же он числился раньше?
  ─ Пока был жив Тимур, Дима у него выполнял отдельные поручения и получал неплохую зарплату, а теперь...вся беда в том, что Дима все еще продолжает верить в чудеса. Если бы он пришел и выложил свою просьбу и заверил, что будет добросовестно трудиться, я бы его определил куда-нибудь, а так...
  ─ Пусть ко мне обратится, ─ неожиданно произнес полковник Обормоткин. ─ Мы его возьмем интендантом.
  ─ Спасибо, ─ сказала Лина своему жениху. ─ Только Диму следовало бы отправить куда-нибудь на Урал. Марина, бедняжка, уж измучилась вся. Сделай, Сережа, доброе дело: мы с Мариной будем тебе благодарны.
  Лина раньше не думала, что ей придется стать женой военного, да еще четвертой женой. Полковнику не везло с женами. Раньше он терпел, как мог. Офицеру нельзя было менять жен как перчатки, несмотря на то, что жены, мягко говоря, могли бы быть гораздо лучше, но теперь, когда наступила демократия, полковник Обормоткин развелся уже в третий раз.
  Лина, как и Марина со Светланой окончили факультет журналистики еще в прошлом году, но никто из них по специальности не устроился. Света стала женой прокурора, а Марина вышла замуж за кремлевского авторитета Диму и только она, Лина вынуждена была подыскивать работу, чтобы как-то существовать.
   Ей удалось устроиться референтом в министерство обороны, где она и познакомилась с Обормоткиным, старше ее на двадцать лет.
  Лина, как и Марина отдалась любви и подкрепила эту любовь постелью до загса, как будто ничем не рискуя, благодаря современным достижениям медицины, так изменившим отношения между противоположными полами.
  ─ Я сейчас приведу своего муженька, будущего интенданта, ─ сказала Марина, вставая.
   Она вскоре вернулась с Димой. Дима был навеселе, а когда он находился навеселе, он болтал, не умолкая.
  ─ Господа! Я рад видеть всех вас. Мой друг Шенкель, а он непростой человек, он сейчас заместитель премьера, только что сообщил мне по секрету, что президент Путин пошел на мировую с мэром столицы, а это значит, что в Москве все останется по-старому. Кто, какую должность занимал, в той и останется. Я, к примеру, как был связным Лужкова с Кремлем, так и останусь с им.
  ─ Не с "им", а при нем, ─ толкнула его в бок Марина.
  ─ Мне что-то не нравится Волошин, руководитель президентской администрации. На днях я встречаюсь с президентом и скажу ему: снимай Волошина с должности. Зажрался человек.
  ─ Молчать, ефрейтор Бельмега! ─ скомандовал полковник Обормоткин.
  Дима захлопал глазами и тут же встал, руки по швам.
  ─ Мною подготовлен приказ о зачислении вас, господин ефрейтор, на должность интенданта войск стратегического назначения. Это назначение согласовано с президентской администрацией.
  ─ А мне присвоят очередное воинское звание? ─ спросил Дима.
  ─ После прохождения курса молодого бойца вам сразу присвоят офицерское звание, ─ сказал полковник.
  ─ Что ж, я люблю дициплину, ─ произнес Дима и уставился на Марину, свою супругу. ─ Думаю, это скажется и на поведение моей любимой женушки. Появится уважение и все такое прочее. А я буду служить вплоть до енеральского чина.
  ─ До чего здесь скучно, ─ шепнула на ухо Борису его супруга Матильда. ─ Мы не можем удрать раньше отсюда?
  ─ Потерпи немного, ─ ответил Борис Петрович.
  ─ Этот Дима..., у него не все дома.
  ─ Ты не знаешь Диму, ─ сказал Борис. ─ Он не такой глупый, как кажется. Все, что он сейчас говорил ─ не более, чем шутка.
  ─ Вы меня простите, ─ произнес Дима со всей серьезностью, ─ я должен вернуться. Надо оказать помощь прокурору. С ним и так уже плохо. А вы, Светлана, не смотрите за своим мужем, вот что я вам скажу.
  
  35
  
  Дупленко был снят с должности городского прокурора. Несмотря на свои огромные финансовые запасы, составляющие около двух миллионов долларов, он воспринял потерю должности как жизненную катастрофу и готов был к самым решительным действиям. Эти действия могли быть самыми разными, начиная от протеста с плакатом в руках, обжалования в президентскую администрацию, и кончая уходом из жизни в знак протеста против несправедливого, ничем неоправданного решения. Уход из жизни решал только его проблемы, но ведь у него оставались два дорогих ему человека − супруга и маленький сынишка. Двух миллионов хватило бы супруге, она наверняка вышла бы замуж во второй раз, и нарожала бы детей, забыла бы о нем, а вот сын..., он всегда будет чувствовать себя чужим в новой семье.
  "Нет, нет, я не должен допустить этого: ребенок ни в чем передо мной не виноват, − размышлял Владимир Павлович в то время, когда жена еще ни о чем не знала. − Я пошел бы прокурором и в один из округов Москвы, даже в свой Южный округ мог бы вернуться, но мне никто не предлагает. Они что, сговорились против меня? Я готов с ними делиться, но никак не определю, откуда же ветер дует, кто инициатор моего смещения в прокуратуре республики?"
  Но ни на один из задуманных шагов он окончательно не решился и практически ничего не предпринял для своего восстановления или направления его на такую же должность в другой город, скажем в Санкт─Петербург.
  Его решительным шагам мешала супруга. Когда она увидела его: в этот четверг он вернулся домой гораздо позже обычного, она сразу поняла, что с мужем творится что-то неладное.
  ─ У тебя неприятности по работе? ─ спросила она, целуя его в холодные сомкнутые губы.
   Владимир Павлович с трудом освободился от одежды, выдавливая из себя дежурную улыбку, чтоб показать, что ничего серьезного с ним не произошло, но у него это не получилось. Светлана стояла перед ним в качестве семейного прокурора и ждала ответа. Он попытался пройти в свой кабинет, находившийся в одной из комнат, но жена преградила ему путь.
  ─ Я больше не прокурор, ─ сказал он, наконец, и повис на руках у жены.
  ─ Что ты, что ты? Ну-ка возьми себя в руки. У тебя жена, ребенок и...денег полные карманы, чего тебе бояться? подумаешь, должности лишился. Наплевать на эту твою должность. Ты сам себе никогда не принадлежал. Девяносто процентов своего времени ты отдавал работе и только десять семье и, наверное, самому себе тоже. А теперь... , ─ Света запнулась, она и сама не знала, что же они должны делать дальше. Но пока она потащила его на кухню, открыла холодильник, достала бутылку охлажденной водки и закуску.
  ─ Я хочу выпить вместе с тобой. Не отказывайся. Давай обмоем это событие, пусть оно для тебя не очень радостное, но для нас, для семьи, оно много значит. Уедем на дачу... на все лето, и пусть нам будет хуже.
  Она налила мужу полный стакан, который он схватил и тут же жадно выпил, как путник, миновавший пустыню, из чистого родника.
  ─ Ну, вот, тебе скоро станет легче. Выпей еще.
  Второй стакан он выпил с такой же жадностью, но состояние внутренней дрожи не покидало его. Он чувствовал себя таким немощным и таким жалким, что расплакался, уронив голову на колени жены.
  Света вспомнила фильм, вернее всего один эпизод из фильма, в котором некогда могущественный человек России Николай Второй плакал на груди своей супруги, тяжело признаваясь в том, что он вынужден был отречься от престола. Теперь она не только испытывала жалось к супругу, но и беспокоилась за его дальнейшее здоровье.
  - Я с тобой всегда, и везде буду рядом, куда бы тебя ни отправили, если ты в чем-то очень провинился. А, может, нам уехать на какое-то время в глушь, подальше от всех и ото всего? Я с удовольствием поеду.
  Слова жены, к которой он вначале почти не прислушивался, были бальзамом на его бушующую душу. Спиртное разогревало внутренности, расширяло сосуды, препятствуя неминуемому инфаркту, благотворно влияло на его воспаленный мозг. Он как бы ухватился за волшебное слово "глушь", где можно пересидеть грозу и сказал:
  ─ Ты говоришь: глушь? Это хорошее слово. Мне сейчас не мешает добровольная ссылка... на годик, а то и на два. Я не знаю, как поведет себя Лужков и конечно, Устинов, новый Генеральный прокурор. Но лучше исчезнуть. На всякий случай. Это будет разумнее. Нет человека ─ нет проблемы. У меня на Волыни двоюродная тетка, может, махнем туда на какое-то время? Она приют нас первое время, а потом мы купим домик, обставим его по всем правилам.
  ─ А я цветы буду выращивать, а возможно и помидоры, огурцы, картошку, мне это нравится. Я уже давно выписываю журнал "Приусадебное хозяйство" и кое-какие знания есть. К тому же я выросла в деревне в Тамбовской области. Мои родители на кусочке в десять соток около дома выращивали лук, чеснок, помидоры, огурцы и картошку до тех пор, пока Хрущев не отрезал им участок по самые углы дома. Мать рассказывала и плакала при этом.
  ─ Когда Хрущев отбирал у крестьян последние крохи земли, тебя еще на свете не было, ─ сказал Владимир Павлович.
  ─ Да, это так, я росла в более благоприятное время. Родилась, когда Леонид Ильич формально правил страной, а потом насупили горбачевские времена. Я хоть и моложе тебя, но успела пережить много. Так что добровольная ссылка для меня вовсе не трагедия. Там ведь тоже люди живут, а не звери, надеюсь. Язык наших младших братьев я освою уже через месяц. А не понравится, на Тамбовщину махнем.
  ─ Это так. Но все же Украина теперь другое государство. Мы, как бы удираем за границу, ты понимаешь? И это хорошо, пока сохраняется безвизовый режим. Никто знать не будет, где я.
  Стремление скрыться, как можно быстрее, где-нибудь в далекой глуши, объяснялось некоторой передозировкой мздоимства прокурора по отношению к совершенно случайным людям, в том числе и тем, кто совершал убийства и крупные хищения государственной собственности. Это были и должностные лица города. Они остались на местах, а ему самому пришлось покинуть свой пост, видать, его уже заложили, подставили ему ножку.
  " Мне давали, я брал. Брали и сейчас берут все, даже те, кто сидит в Белом доме и в Кремле. Только она, взятка, как бы вне закона, а я по своей должности обязан был следить за соблюдением этого закона. С меня вдвойне спрос. Но что делать? Если бы у меня была настоящая зарплата, я, может быть, реже поддавался бы соблазну, а так..., не взять, когда предлагают, было просто глупо, когда кругом берут все. Я выглядел бы белой вороной среди волков, а мои подчиненные, они ведь тоже брали и берут сейчас, называли бы меня промеж себя Дон─Кихотом. Они еще, должно быть не знают, что я уже не их начальник. Надо завтра собрать всех и попрощаться. Скажу, что сам попросился в отставку: поверят ─ хорошо, не поверят это их дело".
  Владимир Павлович размышлял, ворочаясь в кровати, когда была глубокая ночь. Супруга уже видела сны. Она была с ним ласкова и нежна, будто он долго отсутствовал и только что вернулся, а потом заснула, словно провалилась, куда-то и тихо посапывала. А у него сна ─ ни в одном глазу. Так все неожиданно и так несправедливо. Да если бы он знал, что ждет его на этой престижной должности, где он просидел чуть больше года, ему лучше было оставаться в Южном округе и ничего такого с ним бы не сучилось.
  Он спустил ноги на мягкий ворсистый ковер и, осторожно ступая в темноте, прошел на кухню, зажег свет. Было три часа ночи, а сна ни в одном глазу. Как успокоить бушующие нервы. Димедрол? Нежелательно после спиртного, но все же выхода просто нет. Половина таблетки. Должно помочь.
  Он проглотил таблетку, запил ее несколькими глотками воды и лег под бочок молодой жены. Ее тело было горячо, как бывает в молодости. Володя прижался к ее спине, плотно закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Где-то глубоко в сознании мелькнула спасительная мысль: а ведь, у него не так уж и мало зеленых хрустящих бумажек, с ними нигде не пропадешь, только удирать надо как можно быстрее и дальше.
  ─ Вставай, мой дорогой, завтракать пора, ─ тормошила его жена в восемь часов утра.
  ─ Да? уже пора? куда? я... я ...
   ─ Ты чего? ─ удивилась Света. ─ Давай поднимайся. Ты, видать, поздно заснул.
  Только сейчас могущественный вчерашний прокурор города осознал, что его будит супруга, а не конвойный и немедленно вскочил с кровати.
  ─ Да, я заснул довольно поздно и то при помощи димедрола, ─ произнес он, радуясь, что жена так и не догадалась о его замешательстве.
  В десять утра, после плотного завтрака, Владимир Павлович надел новый костюм и после осмотра внешнего виды супругой и сладкого поцелуя, вышел на лестничную площадку, чтоб спуститься на первый этаж. Внизу как обычно, жала его служебная машина и тот же водитель. Обычно водитель выскакивал, чтоб открыть дверь, а сейчас сидел, обхватив руками руль, будто о чем-то задумался.
  Владимир Павлович взялся за ручку задней двери и как обычно занял место на заднем сиденье.
  ─ Доброе утро, ─ произнес он. ─ О чем задумался? Что-то случилось?
  ─ Случилось, а как же, ─ сказал водитель, не поворачивая головы. ─ Или вы не знаете? Вчера вечером передали по московскому телевидению, что...вы больше не...прокурор, а я, мне вас жаль. Значит, последний раз, так?
  ─ Что последний раз? ─ спросил Владимир Павлович.
  ─ Последний раз я вас везу на работу. А новый прокурор, у него, должно быть, свой водитель. Водитель у большого начальника это что-то вроде подстилки, но проверенной подстилки, к которой полное доверие, не так ли? И мне придется искать работу.
  ─ Не переживай Толик, я переговорю с вновь назначенным прокурором и он тебя оставит при себе, ─ пообещал Владимир Павлович и погрузился в свои размышления.
  Значит, уже сообщили. Должно быть, работники городской прокуратуры, его вчерашние подчиненные, уже знают, что он, Дупленко, не их начальник.
  Подержанный служебный Мерседес мчался на обычной повышенной скорости, не всегда реагируя на запрещающие знаки дорожного движения. На первом же перекрестке машину остановили работники ГАИ. Как и раньше, Владимир Павлович извлек из внутреннего кармана удостоверение прокурора города и ткнул в нос стражу порядка на дорогах. Тот козырнул и сделал шаг в сторону.
  Водитель улыбнулся и нажал на газ еще сильнее. Машина рванула с места и забрызгала грязью постового милиционера, работника службы дорожного движения.
  - Прибавь скорость, - приказал бывший прокурор. - Смотри только, чтоб не сбил кого-нибудь из пешеходов. Остальное...положись на меня.
  - Да, ваша волшебная книжечка все еще действует, - сказал водитель, нажимая на педаль акселератора.
  Машина двигалась с недозволенной скоростью.
  - Включай мигалки! - приказал бывший прокурор.
  После включения мигалок, работники службы дорожного движения стали не только козырять, но и останавливать движущиеся потоки на зеленый, разрешающий движение сигнал светофора. А машина с бывшим прокурором города мчалась даже на красный свет, будто ехал по трассе сам президент.
  Владимир Павлович хохотал до упаду. Но хохот его был несколько необычным, хоть и торжествующим, как у приговоренного к повешению, уверенного, что веревка непременно оборвется.
  
  36
  
  Его кабинет, теперь уже бывший его кабинет, все еще был свободен. Приказа об его освобождении от должности никто пока еще не видел и сам он в том числе. Это так ползли только слухи.
  Владимир Павлович, как обычно вошел в приемную с торжествующим видом. В приемной сидела все та же секретарша Ангелина с длинными роскошными волосами на голове, но она только поздоровалась, даже не приподнялась с кресла, как это она обычно делала, когда входил, широко распахивая дверь, ее могущественный начальник. Она только кивнула головой и уткнулась в свои бумаги.
  Эти бумаги она обычно приносила на подпись в двенадцать часов.
  Владимир Павлович сам открыл свою дверь, повесил в шкаф верхнюю одежду и уселся в свое мягкое кресло, теперь уже как будто чужое кресло и стал ждать. "А что если не подчиниться приказу свыше? Собрать коллегию и вынести решение: пересмотреть подход к личности прокурора города и оставить его в прежней должности. С минуты на минуту должны появиться помощники и заместители на традиционную ежедневную летучку, на которой выслушивались сообщения замов и краткая постановка задач на текущий период. Вот тут-то и надо осторожно намекнуть на решение коллегии Московской городской прокуратуры, сказать, что земля полна всякими слухами, и напомнить, что дыма без огня не бывает.
  Однако часы пробили десять ноль-ноль, но никто из замов не пришел. И вообще в его кабинет никто не заходил. Некий внутренний протест у Владимира Павловича нарастал с каждой минутой. Наконец, он не выдержал и нажал на кнопку вызова секретаря. Ангелина вошла ленивой походкой и уставилась на своего начальника немигающими глазами.
  - Вызови ко мне всех. Срочно.
  Не сказав, как раньше "слушаюсь", Ангелина ленивой походкой повернулась и исчезла за массивной дверью прокурора города. Но прошло немало времени, а никто не появлялся. Наконец вошла прокурор Федосеева. Она заняла кресло без приглашения, подняла нахальные глаза, прежде такие робкие, масляные, угодливые и уставилась на Владимира Павловича, как директор детского дома на нашкодившего воспитанника.
  - Ну что, Владимир Павлович, вы уже не наш начальник. Какого рожна, я вас спрашиваю, вы собираетесь усадить нас, занятых людей, в эти кресла ровно на два часа, чтоб переливать из пустого в порожнее? Придет новый человек, должно быть, выдающийся юрист свободной демократической России, тогда мы с ним начнем балагурить, улыбаться, кивать головами в знак того, что мы со всеми его установками на ближайшую перспективу согласны. А вы-то кто теперь будете, Владимир Павлович? почетный пенсионер? Так что, сдайте ключи от сейфов и адью, как говорится. Чего голову людям морочить? Ну, чего, скажите на милость. Я от имени всех, ваших бывших подчиненных, пришла поговорить с вами.
  − Я..., я это слышу впервые и, и как вы так можете? Я же вас брал на работу, собственно, я вас вытащил из грязи да в князи, как говорится, а вы, эх, Мария Федоровна, не, неблагодарный вы человек. А что касается моей должности, то никакого приказа я не видел и видеть его не хочу. Сейчас в эпоху развития социалистической демократии, вернее, не социалистической, а народной демократии, можно собрать коллегию и вынести решение: не подписывать приказ об увольнении прокурора города Дупленко. Вот что надо сделать, Мария Федоровна, а вы..., эх вы, Мария Федоровна! Самый близкий мне человек и...и, по непонятной причине, этот близкий мне человек, ждет не дождется, когда же я покину по праву принадлежащее мне прокурорское кресло. Да я не хочу видеть никакого приказа и не подчинюсь ему. Так и передайте всем: не подчинюсь!
  Для подтверждения своих слов Владимир Павлович стукнул кулаком по столу, да так что у Марии Федоровны самопроизвольно закрылись глаза, и голова вошла в плечи на необыкновенную глубину. И только тогда, когда она почувствовала, что капли влаги потекли по ее ногам и достигли колен, только тогда она повернулась к двери и произнесла: есть доложить ваше мнение всему коллективу московской городской прокуратуры! Позвольте идти!
   − Идите! Но через пять минут все должны быть здесь.
  − Есть! − произнесла Федосеева и скрылась за дверью.
  Но прошло более двадцати минут, и никто не появлялся. Что бы это могло значить? Если гора не идет к Магомеду..., то надо идти к горе.
  Владимир Павлович встал из своего, пошатнувшегося, но все еще мягкого прокурорского кресла и решил сам пройтись по своим заместителям.
  Первый зам Драпочкин Юрий Селиванович с трясущимися руками и немного отвисшей нижней челюстью, встретил его как работник занятый неотложным делом: он все мычал, произносил через нос "мгм, мгм" и тыкал пальцем в какой-то параграф уголовного кодекса. Он был довольно слабым работником и не самым грамотным юристом. Как-то они познакомились в сауне. Драпочкин тогда работал прокурором Северного округа столицы, а прокурор города в то время Иваненко, не любил его и при первом удобном случае издал приказ об его Драпочкина освобождении от должности с последующим само устройством.
  Драпочкин прямо рыдал в кабинете Дупленко, когда тот еще был прокурором Южного округа.
  - Потерпи, - сказал тогда Владимир Павлович, - я скоро перейду в городскую прокуратуру и возьму тебя к себе, ты будешь моим заместителем.
  - Благодарю, благодарю, дорогой друг, - лепетал Драпочкин, целуя Дупленко в ладони обеих рук.
  Так Драпочкин стал первым заместителем городского прокурора и на протяжении всего периода службы смотрел в рот своему начальнику, уверяя себя и Владимира Павловича в том, что он просто боготворит его.
  Теперь же, когда волею рока, Дупленко сам остался у разбитого корыта, Драпочкин, а он немало сделал для того, чтобы дискредитировать своего начальника, стал просто неузнаваемым замом.
  - Ммм, постойте за дверью, господин бывший прокурор, - почти закричал Драпочкин, - я занят: жду звонка от Генерального прокурора. Впрочем, идите и подготовьте к сдаче дела. Кажись, я у вас буду принимать. Там, - он поднял указательный палец кверху, - подготовлен приказ о моем назначении на должность главного прокурора города. Генеральный сейчас согласовывает вопрос о моем назначении с мэром столицы. А так уже все на мази.
  Произнося последние фразы, Драпочкин уже стоял в проеме двери, как бы выталкивая и преграждая путь своему вчерашнему начальнику, которого он так боготворил.
  - Я все понял, - произнес Дупленко и направился к себе в кабинет.
  - Еще вот что..., - Драпочкин медлил, то ли капля совести едва просыпалась где-то на дне души, то ли он боялся, что приказ все еще не , - впрочем, потом, потом, это успеется. И он тут же закрыл дверь. Драпочкин знал, что в сейфе прокурора с секретным наборным замком, хранится определенная сумма, до пятидесяти тысяч долларов в виде некоего "нз", так на всякий случай, о чем не знает даже собственная жена. И эти денежки, конечно же, он не решится унести так сразу, до ознакомления с приказом о его смещении.
  Но в секретном сейфе было совсем немного, всего двадцать тысяч долларов. Они вместились во внутренний карман пиджака Владимира Павловича. Он предусмотрел это и вынул деньги из сейфа, как только вошел в свой, теперь уже чужой кабинет.
  "Вот тебе и Драпочкин, - подумал Владимир Павлович, - пригрел змею у самого сердца. - А он ведь бывший комсомольский работник, окончил юридический институт заочно, а потом написавший диссертацию на тему "Ленин и право". Это человек ленинской морали, где все аморальное морально".
  Всего каких-то полчаса спустя, секретарь Ангелина получила приказ по факсу о назначении господина Драпочкина Юрия Селивановича городским прокурором и об освобождении от этой почетной должности Дупленко Владимира Павловича. Ангелина тут же поднялась и, на радостях помчалась на второй этаж к Драпочкину. Она ноготком поводила по дверному полотну, обтянутому кожей малинового цвета и просунула свою кудрявую головку в дверную щель, дрожащий рукой удерживая волшебную бумажку.
  - Прика-а-з-з, Юрий Селиванович, - едва выговорила она, захлебываясь от восторга.
  - Давай срочно, - молвил Драпочкин повышенным и повелительным голосом.
  Ангелина двинулась к столу Драпочкина кошачьей походкой, Юрий Селиванович почти вырвал у нее драгоценную бумажку и знаком руки велел Ангелине немедленно удалиться. Прочитав все предложение приказа, а затем, по словам, потом по буквам, он трижды поцеловал бумажку и как в былые советские времена, промолвил: слава КПСС!
  Истинное дитя КПСС, ее продукт и моральное уродство, Драпочкин закрыл кабинет изнутри, зная что сейчас все ринутся с поздравлениями, трижды вприпрыжку оббежал вокруг стола и, запыхавшись, остановился у большого зеркала. Теперь он сам себе нравился, как никогда в жизни.
  - Позвонить надо...жене Янулечке, срочно, пре срочно и провозгласить здравицу в честь КПСС, нет, КПСС кончилась, а в честь ... за здравицу мэра можно.
  Он тут же ринулся к одному из телефонных аппаратов, но в кабинет стали стучать кулаками, локтями и ногами.
  − Проздравляем!!! − ревела толпа.
  - Чичас! - воскликнул Драпочкин, открывая дверь.
  Толпа сотрудников городской прокуратуры ввалилась в кабинет, чуть не повалив на пол великого человека Драпочкина, и каждый наперебой стал провозглашать поздравление. Дамы были с букетами цветов, приготовленными заранее, мужчины, а их было большинство, с пакетами и даже с бутылками французского коньяка и колбасой "сервелат".
  - Ура нашему дорогому коллеге! - провозгласила одна дама, сумевшая пробраться ближе всех к новому прокурору.
  -Ура-а! - поддержали мужчины.
  - Спасибо, - скромно выговорил прокурор. - Я благодарен всем, кто пришел меня поздравить с назначением на высокий пост. Меня долго уговаривали в прокуратуре республики, и сам мэр столицы постоянно мучил меня, пока я не дал согласие. И вот я решился... Надеюсь, все мы будем трудиться добросовестно на благо нашего народа, не то, что мой предшественник, который заботился только о своем кармане. Кстати, он сейчас в своем, бывшем своем, а теперь уже моем кабинете, прячется. Я думаю: мы его всем миром попросим освободить этот кабинет.
  - Вышвырнем его оттудова, - предложила Федосеева. - Кто со мной? все? тогда пошли, господа и госпожи. И вы с нами, Юрий Селиванович, дорогой.
  Драпочкин, зажав приказ о своем назначении в правой руке, не закрыв даже дверь за собой, последовал на третий этаж за разъяренной толпой на расправу с бывшим прокурором.
  Но Дупленко уже сидел в приемной: Ангелина сообщила ему о том, что приказ о новом назначении поступил по факсу, и она только что отнесла его Драпочкину.
  - А, он здесь, голубчик! - произнесла Федосеева, распахивая дверь приемной. - Ну, тогда другое дело. А то знаете, как сейчас бывает? не подчиняются некоторые начальники приказам свыше. Вон директора некоторых предприятий! их сымают с должности, а они закрываются в своих кабинетах и ни в какую: никому не уступают своего мягкого кресла. А Владимир Павлович оказался сознательным юристом, теперь уже пенсионером. Проходите в свой кабинет, господин Драпочкин и занимайте свое законное мягкое кресло. А вы, Владимир Павлович, коль вы проявили такую сознательную дисциплину и решили поступить честно, можете зайти выпить с нами рюмку и поздравить нашего выдающегося коллегу Драпочкина с назначение на высокий пост. А вдруг он смилостивится и вам какую-нибудь должность предложит, пусть маленькую, но все же, вы не будете совсем уж выброшены на улицу.
  Владимир Павлович слушал эту словесную тираду без особого интереса, но учитывая свое состояние, готов был пройти со всеми и выпить...целую бутылку водки, но Драпочкин прошел мимо него, даже не повернув головы, что значило: не входи сюда, бывший, ты не нашего поля ягода.
  - Ну, идите, что ж вы! - сказал секретарь Ангелина.
  - Да нет, обойдусь, - сказал Владимир Павлович.
  - Какой гордый! - произнесла Ангелина.
  - Нет. Просто в отсутствии всякой гордости у кого бы то ни было, вам кажется, что я гордый.
  - Подождите, - сказала Ангелина. - Я пойду, спрошу, можно ли вам уходить, или к вам есть какие претензии.
  - Идите, я подожду.
  Ангелина исчезла за массивной дверью и долго не возвращалась. Владимир Павлович уже было собрался уходить, как Ангелина просунула голову и, моргая слегка пьяными глазками, сказала:
  - Можете быть свободными: Юрий Селиванович верят в то, что вы порядочный человек и оставили бумаги в надлежащем виде.
  Дупленко вышел во двор и по привычке стал искать глазами служебную машину. Но машины не было.
  - Возьму такси, - сказал он вслух и вышел за ворота.
  Было три часа дня. Когда он сел в какой-то джип, похожий на танк, водитель спросил:
  - Куда ехать?
  - К ресторану "Пекин", - произнес Дупленко все еще прокурорским голосом.
  
  
  37
  
  Владимир Павлович, вместе с супругой, взял такси и отправились на автомобильный рынок, присмотрели и купили подержанный джип на солярке за двадцать пять тысяч долларов и в тот же день отправились на регистрацию по месту жительства. Здесь его еще знали и относились к нему с почтением.
  Начальник ГАИ Козюлькин взял всего пятьсот долларов за оформление, хотя Владимир Павлович совал ему тысячу. Пока шло оформление, Света, жена бывшего прокурора столицы, уехала на такси домой и принялась собирать вещи. Отъезд намечала на пятницу после пасхальных праздников. Оставался, таким образом, всего один день до отъезда.
  Оформив машину, Владимир Павлович, закрылся в своем гараже, смастерил второе дно в багажнике и спрятал туда девяносто тысяч долларов. Завинтив шурупы и всякие другие крепления, он взял напильник, изрядно поцарапал бока машины, а затем деревянным молотком начал стучать по крыше и обоим крыльям, делая небольшие вмятины.
  На эту нехитрую операцию ушло три часа. Он залюбовался своей изуродованной колымагой, на которой ни один пост патрульной службы нельзя было пройти ни в одной стране, кроме России и других бывших республик. У машины был изуродованный вид, будто она побывала в нескольких авариях, но при этом всякий раз легко отделалась.
  По его звонку подошла Светлана и схватилась за голову.
  - Что ты натворил? - спросила она. - Да я на таком драндулете никуда не поеду. Есть же поезда, самолеты. А это колхозный трактор, настоящий трактор. В такой машине могут ехать только жулики, либо озорные мальчишки, а ты все-таки прокурор города, хоть и бывший теперь уже.
  - А ты знаешь, что в этом драндулете почти сто тысяч долларов на самом дне?
  - Ну и что?
  - Как что? На этой колымаге мы будем спокойно ехать до самого места, и никому из дорожных бандитов и в голову не придет, что мы что-то везем, равно как и тем, кто рыщет по дорогам в поисках приличных автомобилей. Они зажмут нас со всех сторон, убьют, а машину отберут и продадут в другой город. А на этот драндулет никто не станет обращать внимания. Поедем по Минскому шоссе и даже столицу Белоруссии объедем, город останется справа, и на Волынь. Все. Все проблемы. А там, на месте я отдам ее мастеру, он выправит и заново покрасит. А то и в Польшу махнем на какой-нибудь авто центр по ремонту. Так-то, лапочка.
  - О Боже! Никогда не думала, что все так сложно. Я могу идти?
  - Идем, я уже все сделал. Теперь надо набрать продуктов: там, на Волыни, должно быть, ничего нет, кроме отцветающего национализма. Мои дорогие земляки все свои беды перекладывают на русских. Нет хлеба - русские виноваты, разворовывают национальные богатства страны и продают за рубеж - опять русские виноваты. Так что готовься. Ты там будешь москалькой. А кто буду я, еще не знаю. Во всяком случае, я смогу общаться с местной знатью только на русском.
  - Ты не пугай меня, а то я откажусь ехать. Еще не хватало, чтоб нас там вырезали.
  - Будем надеяться, что до этого дело не дойдет.
  
  В пятницу на рассвете семья в составе трех человек выехала за пределы Кольцевой автомобильной дороги и взяла курс на Минск. Владимир Павлович был одет в потертый спортивный костюм, с кепкой на голове, сдвинутой немного набок, и выглядел довольно забавно. Света с ребенком сидела на заднем сиденье и видела его в зеркало заднего обозрения. Иногда она строила ему рожицу и даже показывала язык. Он в ответ моргал ей, но ни разу не повернул головы. Скорость колымаги достигала ста километров. Машин на трассе было так мало, что просто становилось скучно. В час дня они сделали остановку недалеко от Крупок, где хорошо пообедали, а Света даже выпила немного вина.
  Мальчик Володя, которому исполнилось полтора года, всю дорогу спал от качки и не ведал, куда его везут и зачем они это делают. Случись катастрофа, он бы просто не знал об этом.
  В десять часов вечера они достигли Волыни. Тетка Владимира Павловича жила в деревне Клевань, почти в двадцати километрах от города. Проехать двадцать километров не составляло труда. Но они потратили еще около часа на поиски дороги, ведущей в эту самую Клевань.
  В Клеване было темно, хоть глаз выколи. Энергетики регулярно, как только стемнеет, вырубали свет. Просто так, чтоб потешиться над простыми людьми. У них был составлен график отключения: каждый день по четыре часа. Начальник РЭС давал команду отключать только с наступлением сумерек. От злости. Народ не желал платить за энергию, к тому же все бесстыдно воровали: счетчики были отключены, но лампочки во многих домах горели. Довольно хитрую операцию, как отключить электросчетчик и получать ток все селяне освоили очень быстро. И поймать никого нельзя.
  Джип Владимира Павловича остановился у дома тетки Пелагии, осветив фарами не только дом, но и улицу. В домах кое-где все же мелькал едва заметный свет. То горели керосинки, как в прошлом веке, в виде подарка от президента "незалежной Украины" и коррумпированной Верховной Рады.
  Тетка Пелагия поднялась с кровати и прилипла к маленькому окошечку.
  - Ой, лышенько мое! - воскликнула она и бросилась к входной двери, запертой на засов, как в прошлом веке. - Володя, племянничек, ты? какими судьбами? сколько лет тебя не видела? почему не писал и даже не сообщил, что едешь, а вдруг бы я уже концы отдала, где бы остановился? А это твоя половина? какая красивая и молодая. Не боишься, что начнет погуливать через некоторое время?
  - Только если он первым начнет, - сказала Света, - а так, пусть не надеется. У вас тут хорошо, свежо так.
  - Я так рада, а то скучно одной, - тараторила тетка Пелагия и все спрашивала, что да как. - А вы надолго? небось, завтра же и укатите.
  - Мы на все лето, если не прогоните, - сказал Владимир Павлович.
  - Я чичас возвернусь, - сказала тетка Пелагия и направилась в погреб, где у нее хранился крепкий самогон.
  Света тоже достала закуску из чемодана и всякие напитки, закупленные в Москве. Получился шикарный стол. Пелагия зажгла три свечи, и ей казалось, что свет в комнате такой яркий, просто глаза колет.
  Маленький Володя стал капризничать, пока мать не покормила его. Владимир Павлович все посматривал на супругу, пытаясь уловить ее настроение в связи с переменой места жительства и изменением условий быта, который так много значит для женщины. Но Светлана держалась бодро. Ничего не говорило о том, что Света тяжело переносит отсутствие электрического света, теплой воды в доме и то, что туалет во дворе, а на дворе темень, хоть глаз коли.
  Тетка Пелагия положила их в большой комнате на широкую деревянную кровать с периной, и хоть в комнате не было протоплено, они спали все втроем, как дети в коляске.
  На следующий день разнесся слух по всей деревне, что к бабке Пелагеи, у которой нет ничего около дома, кроме одной дохлой козы, хромающий на левую заднюю ногу, приехал племянник на старой задрипанной колымаге, способной развить скорость не более десяти километров в час.
  Утром появилось электричество. Света привезла с собой утюг и стала гладить мятые вещи.
  Владимир Павлович отправился на своей колымаге к начальнику рай отдела милиции майору Кушниренко. Знакомству способствовало удостоверение прокурора города, и Владимир Павлович сразу приступил к делу.
  - Мы с супругой решили поменять обстановку, - сказал он. - Она у меня гораздо моложе, а молодая жена требует особого внимания и не только внимания, но и постоянного наблюдения, а проще сказать контроля, и это возможно только в том случае, если постоянно находишься рядом. А у меня работа с восьми утра до десяти вечера и довольно часто без выходных. Я пришел к выводу, что если я буду находиться на работе, я потеряю семью. А семья для меня дороже всякой работы. Поэтому я подал в отставку. Что касается финансов, то я позаботился о том, чтобы какая-то копейка осталась на черный день. У меня в Клеване тетка Пелагея Литвиненко. У нее мы нашли прибежище. Но поскольку мы, как братья, стали жить врозь, Украина пожелала стать независимой, полагая, что с приобретением этой, так называемой независимости, сразу наступит рай, то получается, что с супругой приехали из другого государства. А я-то по национальности украинец. Я и хочу тут пустить корни. Для этого мне нужен украинский паспорт и моей жене тоже. Сколько это будет стоить, меня мало интересует. За два паспорта я предлагаю две тысячи долларов. Только вы не думайте, что я подосланный, чтоб вас скомпрометировать. Можете сесть со мной на мой джип, я отвезу вас к своей тетке Литвиненко и познакомлю с женой.
  - Я согласен, - сказал начальник милиции. - А вы можете взять на себя еще одного человека.
  - Кого?
  - Начальника паспортного стола. Подбросьте ему пятьсот долларов и дело в шляпе.
  Через неделю два новеньких паспорта были вручены гражданам иностранного государства. Владимир Павлович и Светлана Дупленко стали гражданами Украины.
  Дальше все пошло как по маслу. Владимир Павлович купил старенький дом и довольно солидный кусок земли и построил двухэтажный особняк, какого не было не только в этой Клеване, но и в районном центре.
  Местные жители были шокированы непрошеными гостями, которые стали пускать корни в селе Клеване и, похоже, надолго.
  Задрипанный джип был отремонтирован, покрашен заново и превратился в нечто сверкающее на солнце, отчего у местных жителей стали побаливать глаза. Особенно действовал на психику двухэтажный особняк. Ни у кого нет ничего похожего. Даже старуха Пелагея туда перебралась. А какой сад посажен на участке, сколько молодых деревьев, просто ужас.
  - Кипятком надо поливать молодые деревья, - предложила Лена Сморчок.
  - Фары ему разбить на машине, шоб не мог ездить на колесах, пущай ходить пешком, как мы, - предложила Парасковья Заголяйко.
  - Самое лучшее поджечь дом, - добавил Василий Чирь. - Принесите мне керосин, бензин на худой конец, я перелью в пластиковую полутора литровую бутылку, просверлю отверстия в пробке и оболью стены, как поливает хозяйка грядку, а потом спичкой чирк и готово.
  - Так-то оно так, но ить дом-то у него, у этого Дупленко, из кирпича, не загорится ни от керосина, ни от бензина, вот в чем вся проблема, - посетовала Заголяйко.
  - Малыша надо похитить и продать цыганам, либо мериканцам, - внес предложение бывший колхозный бригадир Пропади Надия.
  В дом к ним зачастила некая Мария, прославившаяся пристрастием к спиртному и мужчинам любого возраста. Она всегда просила одолжить ей пятерку на хлеб детям. А детей у нее было шесть человек мал, мала, мал. Света давала ей деньги без каких либо вопросов, жалела ее, но однажды Мария явилась совершенно бухая, в разных носках и разных кедах со слезами на глазах.
  - Одолжите мне пятерку, - слезно попросила она.- Я тебе уже должна, кажись, пятьсот гривен, но я отдам, клянусь тебе пузом и...тем местом, откуда растут ноги. Знаешь, сколько там побывало...палок? Если все их сложить, вернее выстроить, то отсюда да самой Москвы хватит, га−га−га!
  - Тебе на хлеб, или на какие другие нужды? -нахмурив брови, спросила Света.
  - На бутылку, - честно призналась Мария.
  - Тебе не стоит унижаться ради бутылки, это просто ужасно. Ты же женщина. Как смотрит на это твой муж?
  - У меня нет мужа, и никогда не было, - ответила Мария, гордо вскинув голову. - А что касается бутылки, то вы не сможете понять меня. Вы, видать, никогда плохо не жили и не знаете, почем кусок хлеба, а я всю жизнь маюсь, и мучаюсь. Я плохо сплю, и все думаю, почему так? А бутылка...она уносит меня в другой мир, в мир, где я забываю все свои беды, и мне кажется, что я не мучаюсь, а царствую на земле. Вы не знаете этого мира, да он вам и не нужен. У вас реальный мир, в котором вы счастливы.
  - Но как же детишки? разве вам их не жалко? - допытывалась Светлана, касаясь самых уязвимых материнских чувств.
  - Нисколько не жалко. Вы видите, какой у меня синяк под левым глазом? Меня старший сын Миша наградил. Он тоже потягивает: пошел по материнским следам.
  - Мария, надо же что-то делать, нельзя так.
  - Уже все поздно. Да и я не одна, таких много. Нищий человек тянется к тому, что доступно. Вам это не грозит. Среди богатых людей нет алкоголиков, должно быть.
  - Всякое бывает, - сказала Света.
  - Но мы зря болтаем. Я не затем пришла. Одолжите мне пятерку, я верну вам сегодня к вечеру, клянусь честью. Мне очень плохо, так плохо, так плохо, не рассказать.
  Светлана дала ей пятерку в очередной раз, зная, что Мария не вернет долг: у нее просто нет, и не может быть денег. Пособие, которое она получает на детей, тут же раздает долги, иначе самогон ей не продадут и на веру в долг не дадут.
  У Марии была своя жизнь. Постоянные пьянки, драки, мат на всю округу.
  Владимир Павлович знал ее бабушку Лену. Бабушка Лена вела несколько необычный образ жизни. Она изменяла мужу на его глазах, любила выпить, но поведение ее было вполне приличным: в доме никогда не было драк и беспробудных запоев. Бабушка Лена вела хозяйство, держала домашний скот и довольно прилично содержала семью. У внучки же Марии не было даже курицы, она предпочитала жить на подачки, а пособие на детей пропивала до последней копейки.
  
  38
  
  Маленького Володю никто не похитил. Когда все работы по строительству и благоустройству дома, двора и прилегающей к нему территории были полностью завершены, семья бывшего прокурора отправилась в кругосветное путешествие. Пятилетний малыш не понимал, почему они все время в дороге, то на поезде, то в самолете, а то и пешком: он воспринимал мир однообразно, его интересовало тепло и пища, а больше ничего. В этом плане мальчик походил на ягненка, но все тяготы пути переносил стойко и уже через три месяца спрашивал у матери: а поцему мы никуда не едем?
  Много впечатлений получает каждый человек от поездок в другие страны. Однако в результате контакта с другими народами, знакомство с их культурой и бытом, приводит все к той же мудрой поговорке: все люди человеки. Как жизнь одного животного похожа на жизнь другого животного, в какой бы стране это животное ни находилось, так и жизнь одного человека похожа на жизнь другого - китайца, русского, француза, немца.
  И любого путешественника тянет домой, в свой уголок, свою норку, туда, где его знают, где его любят и ненавидят, где стараются подлить крутого кипятка в корни посаженных им молодых деревьев, дабы они не прижились, где на него могут настрочить донос, или сделать еще какое зло. Просто так, от злости, ненависти к себе подобным, от зависти, если опередил кого-то.
  
  Владимир Павлович, кому судьба так щедро улыбнулась, втайне от своей семьи, мучился тем, что он в своей жизни поступил подло по отношению к своей первой супруге, которая избавила его от бродячего образа жизни, ночлега на садовой скамейке, или в шумном вокзале, где-то на бетонном полу. Она была той стартовой площадкой, откуда он совершил прыжок в новые русские, а затем женился на молодой, красивой и жизнерадостной девушке, подаривший ему свое чистое сердце и раскрывший перед ним свою непорочную душу.
  А как же та, где она, с кем она? все также считает копейки, складывает грошик к грошику, чтобы в праздник купить кусок некачественной колбасы, или раз в году заменить поношенную юбку? За что ей Бог послал такую тяжкую судьбу? " А я, такое ничтожество, способное только на подлость и предательство тех, кто сделал мне добро, разъезжаю по миру, просиживаю денежки в дорогих ресторанах и этим деньгам, добытым нечестным путем, нет, и не будет конца. Я должен отыскать ее, во что бы то ни стало. И если я ее найду, я подарю ей...сто тысяч долларов. Я частично искуплю свою вину перед ней и перед Богом".
  - Я должен явиться в Москву, - заявил он Светлане однажды.
  - А почему так, вдруг? - спросила Света.
  - У меня в Москве есть еще незавершенные дела. Кроме этого, мы там не были три года. Похоже, что мы напрасно метали икру. Никому я не был нужен. Таких, как я, разбогатевших неожиданно легко и быстро, тысячи, если не десятки тысяч. Все в каталажку не поместятся. Руководство страны занято более масштабными личностями. У таких как Березовский, Гусинский, Ходорковский, не миллионы, а миллиарды, нажитые нечестным путем и незаконно вывезенные в другие страны, а я по сравнению с ними, мелкая сошка. Всего лишь.
  - И когда же ты хочешь уехать?
  - Как можно раньше. Кроме того, надо платить за квартиру, посмотреть на дачу, а может, ее уже разграбили.
  − Хорошо, поезжай и скорее возвращайся.
   Он рассказал Свете о своей первой супруге, о том, насколько он виноват перед ней и как ему хочется хоть как-то загладить свой гадкий поступок, который теперь все больше и больше будоражит его душу.
  - Ты что, любишь ее? - задала сугубо женский вопрос Света.
  - Когда женился на ней, мне казалось, что я ее люблю. Но, не в этом дело. Любовь и нравственность, любовь и человечность - разные категории. Когда любовь уходит - человек не должен превращаться в животное. Я трусливо сбежал от нее в самую трудную для нее минуту и не знаю, где она, что с ней, не наложила ли она на себя руки? Только я виноват перед ней. И..., если она жива, я переведу на нее сто тысяч долларов, пусть она, как и я, не знает нужды. Ты не будешь возражать?
  - Я рада, что ты способен на благородный поступок. Если только это еще больше не растравит ее душу, то это будет очень хорошо.
  - А почему ты думаешь, что она расстроится еще больше?
  - Женская душа непредсказуема. Ты не знаешь этого, должно быть. Но, может ей очень тяжело, и она согласится принять у тебя эти деньги.
   Светлана проявила нейтралитет к его намерению, она горячо не одобряла, но и не возражала против стремления мужа хотя бы частично искупить свою вину. Володя был рад в душе и благодарен ей за это.
  В сентябре, в разгар бабьего лета, в Подмосковье необыкновенно красиво. Умирающая зелень приносит человеку радость и в тоже время зарождает в его душе и сердце нежную любовь к своему отечеству.
  Владимир Павлович вернулся в Москву и сразу же приступил к поиску своей первой жены. Он поехал по старому адресу на Большую Академическую улицу, но оказалось, что Валя там уже не живет. Новые жильцы стали пожимать плечами, мол, не видели, не слышали, знать, не знаем. Пришлось прибегнуть к помощи работников паспортного стола. Они, надо отдать им должное, быстро нашли адрес Вали Жуковой. Он очень волновался, отправляясь к ней домой без предварительной договоренности.
  " Сегодня суббота, она, должно быть дома, - думал он, выходя из станции метро "Сокол". Хорошо бы, чтоб она оказалась замужем, но тогда, как представиться, не внесет ли мой визит недоразумение в ее семью? Как представиться, что сказать?"
  С волнением он нажимал на кнопку звонка в одной из комнат старого двухэтажного барака. Поначалу никто не отвечал. Он стал ждать. Через некоторое время появилась сгорбленная старушка, вся седая с костылем в руках.
  - Кого вы ищете? - безразлично спросила она.
  - Я ищу Валю Жукову. Этот адрес я получил в паспортном столе города, вот бумажка, посмотрите, пожалуйста.
  - Она выехала в неизвестном направлении, - сказала старушка, близко поднося к глазам и рассматривая бумажку с адресом. - Я плохо видеть стала.
  − Давно?
  − Несколько дней тому назад.
  − Передайте, что ее разыскивает ее бывший муж. И...и этот пакет.
  - А что тама в пакете?
  - Деньги.
  - Сколько?
  - Пять тысяч долларов.
  - Деньги я не возьму. Оставьте свой адрес. Когда Валентина Алексеевна вернется, я ей передам, пущай к вам приедет...в гости, али как?
  − У меня есть семья.
  − А коли семья, то зачем вам Лексеевна? − спросила старуха. − Все дело в том, что Лексеевна одинокая женщина. Все время вспоминает какого-то Володю и плачет при этом. Омманул ее, подлец. Ну и она, видать, продолжает его любить.
  − Я и есть тот подлец, − сказал Дупленко. − Приехал, чтобы просить у нее прощения.
  − Ну, ну, давай. Лучше позже, чем никогда. Я передам ей, а ты наведайся эдак через месячишко. И деньги отдашь, коли в долгу перед ней. А мне зачем оставлять, а вдруг я, того, расходую все это добро...
   − Спасибо.
  Владимир Павлович побывал на даче, уплатил за квартиру все долги и еще за год вперед. Он твердо решил, что весной будущего года они с супругой и сыном вернутся в Москву, и все лето будут жить на даче. Вроде бы он никому не нужен. Перелистав прессу, он нигде не нашел свою фамилию, значит все, что он делал против закона, ему простилось. И хорошо.
  Был февраль, очень холодный месяц. Владимир Павлович взял билет до Минска, а оттуда добирался до Волыни на перекладных и порядочно окоченел уже на подъезде к дому. Дома он был на рассвете. Супруга с ребенком еще видели сны. Он постучал по раме окна. Света тут же вскочила, прилипла к стеклу и узнала мужа.
  − Водка есть? − спросил Владимир Павлович, входя в дом.
  − Нет ни грамма. А для чего?
  − Я весь окоченел.
  − Давай ложись, я тебя согрею.
  − Мне нужно и внутреннее согревание, иначе беда.
  − Хорошо бы чай с мятой, но вот, мяты нет. Ложись так.
  Владимир Павлович разделся, бухнулся в постель, но согреться не мог. Даже Света не помогла. А вечером сердечный приступ. В доме никаких лекарств. Света схватилась за голову.
  Бабушка Светы, когда была еще жива, говорила ей, что в доме, в каждом доме, должен быть перечень самых простых лекарств: нитроглицерин, анальгин, аспирин, димедрол.
  Пришлось вызывать врача. Местный врач, у которого вчера были именины, находился в состоянии похмелья. Врач явился с улыбкой до ушей, долго доставал тонометр (прибор) для измерения давления, который показал 240\190.
  − Давление немного повышенное, − сказал врач, доставая таблетки давно просроченного дибазола. − Лижите спокойно. Если сердце здоровое, все обойдется, а это примите, и все как рукой снимет. Желаю вам скорейшего выздоровления. Позвольте откланяться, меня все еще ждут друзья. Спиртное...раз в году, оно, безусловно, очень полезно.
  Врач ушел. Владимир Павлович, после нескольких бессонных ночей, вдруг почувствовал облегчение и заснул. Он полежал неделю и стал приходить в себя.
  "Лишь бы не повторилось, - думал он. - Черт с ней с этой работой, здоровье дороже".
  39
  
  После окончательного разрыва с Борисом Петровичем Ася Измайлова долго время пребывала в нескончаемом стрессовом состоянии: сон был нарушен, даже снотворное не помогало, а прием алкоголя еще больше усугублял нарушенное психическое равновесие. Подруги Аси склоняли к новым знакомствам, в надежде, что она влюбится и эта любовь поможет ей начать новую жизнь. Так начались ее новые многочисленные знакомства. Они всегда кончались постелью, а после постели либо уходил мужчина, либо сама Анастасия не хотела больше видеть своего кавалера.
  Словом, сама того не замечая, она катилась вниз медленно, но верно, без остановки и дошла до того, что постель не мыслилась без выпивки, а выпивка без постели. Кавалеры попадались случайные, наградили ее массой всяких болячек, которые обычно появляются у женщины, ведущей беспорядочный образ половой жизни.
  Она уже страдала от своих привычек, от болячек, но выйти из порочного круга, куда ты попал однажды, не так-то легко. У нее не было для этого ни условий, ни силы воли, а свое кредо: будет день-будет пища, держало ее крепкими цепями неблагосклонной судьбы, возможно уготованной ей еще до ее рождения.
  
  В один из воскресных дней она собралась на свидание к новому знакомому Юрию Пенькову. Выйдя на метро "Арбатская" ровно в семь вечера, Ася долго стояла у колонны, опершись плечом, и всматривалась в движущуюся толпу, вываливающуюся из эскалатора, но парня с усиками и небольшой лысиной так и не увидела. "Застрял где-то, - подумала она. - Ну и черт с ним. Пойду, пройдусь по Арбату".
  У выхода она подошла к палатке с мороженым. Плечистый мужчина в засаленном халате бойко предлагал свой товар. Крепкие волосатые пальцы, желтые как воск от никотина, сжимали стаканчик с мороженым, а другой рукой он, растопыривая пальцы, брал мелочь.
  Ася встала сбоку палатки, вглядываясь в его лицо, будто где-то когда-то она уже его видела. Когда ни одного покупателя не было, он сам обратил на нее внимание и сказал:
  - Подойдите ближе, не стесняйтесь, я вам подарю самое вкусное мороженое. И денег мне не нужно.
  - Мне кажется, я вас где-то уже видела, или я ошибаюсь? - произнесла Ася, подходя к окошку.
  - Да, да, я вас тоже помню. Мы были в сауне, только вы с Жорой, а я с другой девушкой. Я Толик Шарапов. А вы Анастасия.
  - Толик, вот это да! А где же твоя подружка?
  - Мою подружку отобрал у меня Жора. Я всегда думал: если вас увижу - захомутаю, а потом скажу: вот Жора, ты отобрал у меня Розу, а я у тебя Асю. Теперь мы квиты.
  - Ну и хитер же ты, Толик Шарапов. И до какого часа ты работаешь сегодня?
  - Да я могу закрыть хоть сию минуту.
  - Тогда закрывай, - сказала Ася, уплетая мороженое.
  Толик набросил немного потертое пальто на свои могучие плечи, закрыл палатку на замок, поиграл ключами перед глазами Аси и дыша на нее винным перегаром, сказал:
  - Здесь у меня ключи и от гаража. Гараж отапливается, там свет, раздвижной диван, холодильник. Если не возражаешь, можем уединиться. У меня давно не было никаких встреч и в плане "вверх- вниз" я голоден как волк.
  - Ну хорошо, посмотрим, на что ты способен.
  Ася взяла его под руку, прижалась к его плечу своей все еще прелестной головкой, чувствуя легкий зуд ниже пупка, от которого стало подниматься тепло вверх до самых ушей.
  - У мене только водка там, взять ли тебе вина? - спросил Толик, не глядя на Асю.
  - Сколько у тебя там?
  - То ли две, то ли три бутылки, - ответил Толя.
  - Смотри сам, я и водку цежу. Мне можно, а вот тебе...не переусердствуй. Мужчинам это вредно.
  - Нет, что ты! я как выпью, так всю ночь могу. Ты не думай, жалеть не будешь.
  - Хи-хи, посмотрим. В моих жилах течет частичка южной крови, - сказала Ася.
  - А в моих текет частичка татарской крови. Как видишь, мы: два сапога - пара.
  Гараж оказался действительно уютным, если не считать запах бензина не то из выхлопной трубы, не то откуда еще из машины марки "Москвич" с одним разбитым стеклом и одним приспущенным колесом. Два скрипучих стула и один скрипучий диван, накрытый старым солдатским одеялом, а вместо подушки валик их поролона, перевязанный шпагатом в нескольких местах. Вся эта роскошь располагалась в глубине под ярко горевшим фонарем, как в цехах, какого-нибудь завода. Ася поняла, что здесь тепло и обнажилась до короткого платьица выше колен.
  - Ну как я выгляжу?
  - Очень сексуально, - сказал Толик.
  - Тогда наливай.
  Столиком им служила потрепанная тумбочка без дверки, накрытая сверху газетой. Толя выставил две бутылки, достал банку с консервированной фасолью и немного вареной колбасы, чуть потемневший по краям среза от времени.
  - Не отравимся? - спросила Ася.
  - По бутылки выдуем и никакой яд нам не страшен, - произнес Толик, доставая две алюминиевые кружки сомнительной чистоты. -За нас, - добавил он и опрокинул почти залпом волшебную жидкость.
  Ася последовал его примеру, вытерла губы тыльной стороной ладони и схватила корку черного хлеба, чтоб унять появившуюся икоту.
  - Сымай с себя одежку, здеся тепло, - потребовал Толя.
  - Так быстро? Пришла телка на случку к бычку. Бычок, как только увидел то место, куда можно влезть, тут же возбудился. Нельзя ли повременить с этим? Выпьем еще, а там... нетрадиционная первая случка меньше будет ударять по совести. Как бычок думает, а?
  − Со всем я согласен, но есть одно обстоятельство, оно-то и заставляет меня спешить, − сказал Шарапов, стараясь прилипнуть к ее губам.
  − Какое еще обстоятельство? − удивилась Ася.
  − Звиняюсь: я немного наврал. Я, когда выпью, не гожусь в любовники, там у меня − крючком. Так что если вы, мадам, не возражаете против нашего более тесного союза и единения, снимайте с себя платьице и ложитесь на топчан: я и так знаю, что у вас там, откуда ножки растут. Топчан, вернее диван, жесткий, под матрасом доски, но зато мне будет мягко, и поэтому я проберусь глубоко-глубоко на радость вам, моя царица.
  Слова "глубоко-глубоко" и " моя царица" тронули подпорченное сердце Аси, и она отказалась от своей первоначальной мысли, высказанной вслух. Однако сближение, ничем не отличающееся от обыкновенной случки, не обрадовало, и не огорчила Асю. Оно было похоже на глоток теплой мутноватой воды в тропическую жару и свершено не взбодрило ее все еще мятущуюся душу.
  − Ну, ты все? Влезай в штаны, и давай приступим к трапезе, я что-то проголодалась, да и в горле пересохло, - произнесла она нарочито, языком бульвара.
  − Слушаюсь, моя госпожа, моя аппетитная телка, − произнес Шарапов, прикладывая руку к пустой голове.
  Гаражная трапеза была рабоче-крестьянской, она состояла из черного зачерствевшего хлеба, дешевой колбасы, консервы из фасоли, соленого огурца и двух бутылок водки.
  − Наливай, − сказала Ася. Она уже держала сигарету во рту и глубоко затянулась.
  − Из горлышка не хочешь?
  − Из горлышка? Да ты что? Или мы уже отпетые алкаши?
  − Я работал в Бангладеш, дык там все с горлышка дуют, − сказал Шарапов, хватаясь за бутылку.
  − А я не буду.
  − Тады у кружку.
  − Давай кружку черт с тобой, мой милый немощный кобель.
  − Га−га−га! Милый, какое звучное слово, "кобель". А почему немощный? Я что - не достиг глубины?
  Толик достал другую кружку из мешка цвета хаки, довольно грязную, эмалированную внутри белой эмалью и разводами от грязи, с крупинками, прикипевшего песка на дне. Темные разводы внутри говорили о том, что ее давно никто не мыл и не вытирал чистым полотенцем. Ася посмотрела и, хотела, было возмутиться, но вспомнила, что уже пила из другой кружки, стала шарить глазами по полу и увидела, что эта, предыдущая кружка, валяется в луже, пахнущей мочой.
  − Ладно, кобель, − произнесла она и, не дожидаясь реакции напарника, поднесла горлышко бутылки ко рту и потянула как в младенчестве материнскую грудь.
  − За твое здоровье, моя дорогая пышка, − произнес Шарапов, поднося свою бутылку ко рту. − Я-то всегда с горла′, с горла′, так вкуснее и ...и полезнее для здоровья. - Он причмокнул и едва слышно сплюнул на пол, но Ася не обратила на это внимание и потянула еще с горла. Ася набросилась на колбасу. Она жадно кушала и поедала его своими глазами, она ждала не только красивых слов, но объятий, на которые был так скуп Толя, особенно сейчас, когда он держал бутылку в руках и согревал жидкостью свои внутренности.
  − Она, − сказал он вдруг, поглаживая бутылку ладонью правой руки, − способна заменить любую женщину, даже такую красивую, как ты. И это очень хорошо. Женщины, подобные тебе, слишком много хотят, у них высокие требования. Мы мужики, не всегда способны дать им то, чего они хотят. Да и нужно ли это?
  − Так может рассуждать только не любящий человек, или сухой, вроде тебя. У меня был Борис. Так это был настоящий мужчина..., а ты...один разок и то, так себе. Короче, раздразнил ты меня только. Обслюнявил всю.
  − Чо вы разбрелись в разные стороны со своим Борисом? Кто виноват в этом? Надо было держаться мужика, вцепиться руками и ногами и не отпускать, а теперь что толку сожалеть? Видать, ты сама хорошая бл...
  Толя еще потянул из горлышка, да так, что на дне не осталось ни капли. Ася пододвинула бутылку к себе поближе и посмотрела на него злым, уничтожающим взглядом.
  − Ладно, последним поделюсь, я человек не жадный, - сказала она.
   - Но, все же, как вы, кто от кого драпанул? - зло глянул он ей в глаза.
  − Мы оба. Он − в свою сторону, а я в свою, − покривила душой Анастасия.
  − А сейчас, если мы разбредемся в разные стороны, только ты будешь виновата, поняла?
  Ася посмотрела на него ласковыми, но уже мутными от алкоголя глазами и села ему на колени. Ее рука постепенно остановилась на безжизненной плоти, помяла ее и, убедившись, что Толя прав, снова уселась на свое место.
  − Давай оденемся и прогуляемся по Крымскому мосту. Мне этот мост очень нравится. Пойдем, а? - предложила Ася.
  − Пока есть хоть капля в одной из бутылок, я не сдвинусь с места, − твердо заявил Толя и приложил губы к горлышку.
  − Ну, черт с тобой, − сказала Ася, − где наше ни пропадало.
  Когда посуда была не то чтобы чистой, а пустой, Ася с Толей оделись и вышли на улицу.
  Вот уже и Крымский мост. Тут так красиво. Время ближе к двенадцати ночи, машин немного, влюбленных пар, то же самое, Толя не хочет идти по краю шоссе, он все норовит выйти на проезжую часть с поднятой рукой и кричит: Такси! Такси! Но машины не останавливаются, а мчатся с еще большей скоростью, словно за ними гонятся работники милиции.
  Наконец одна машина стала подавать непрерывные сигналы, но Толя практически преградил ей путь, держа Асю за руку. Вдруг, как показалось, легкий стук и темень в глазах: открывай, не открывай, ничего не увидишь. Ася запищала, завизжала, а Толя не издал ни единого звука - слишком сильный удар получил он в области темени, когда машина сделала второй разворот, и тут же заснул вечным сном. "Скорая" подъехала через несколько минут, он еще был теплый, еще дышал, но в сознание не приходил. А что касается Аси, то у нее был перелом обеих ног и отрыв почек.
  Врачи констатировали алкогольное опьянение первой степени, Толю отвезли в морг, а Асю в больницу на операционный стол. Одну ногу заключили в гипс, а другую, правую пришлось ампутировать из-за того, что сильно была раздроблена берцовая кость. Только несколько дней спустя, она пришла в себя и узнала страшную новость: ей дадут инвалидность первой группы, а Толя...на вечном отдыхе, у него уже ничего не болит, и никакие мирские проблемы его не интересуют.
  Она никогда не была в таком отчаянии и все думала: "Почему я осталась жива, а Толя погиб, отмучился, а я..., видать Бог меня наказал. Напишу Борису. Ни в чем не стану его винить, просто сообщу, что я теперь не только брошена им, но и сам Господь от меня отвернулся. А он, пусть он живет правильно, никого не обижает, никому не делает зла, потому что часто при жизни зло приходит к человеку после того, как он сам сделал кому-то зло".
  Она написала дрожащей рукой. Письмо было коротким, но страшным. Борис прочитал и пришел в ужас. Он послал гонца с двумя тысячами долларов и написал короткую записку, в которой выразил сожаление по поводу случившегося.
  " Пропью я эти деньги, - решила Ася, - а когда они подойдут к концу, наложу на себя руки. Нагулялась, нагулялась, наплакалась, хватит. Жизнь это сон, но это может быть и тяжелый сон. А у меня вперемежку. Сама виновата. Не стоило мне посещать Грецию. Я оказалась бессильной противостоять соблазну, у меня не выработался иммунитет, а Борису не следовало отправлять молодую бабу одну. Не каждой женщине можно верить. Я, видать, одна из таких. Что ж, поделом, как говорится".
  Ася с трудом привыкала к костылям. А почки ей подшили, хотя она их чувствовала всю свою долгую жизнь. Она прожила еще тридцать лет, и свою романтическую любовь к Борису вспоминала все чаще и чаще со слезами на глазах. Написать хоть открытку - рука не поднималась. У нее была своя жизнь, такая далекая от жизни Бориса, что напоминать о себе лишний раз было просто смешно.
  
  40
  
   Владимир Павлович ничего не мог с собой сделать: он тяжело переносил самую глубокую травму в своей жизни; она заключалась в лишении должности городского прокурора. Он и сам не знал до этого, что власть выше всех благ земных, потому что власть источник этих благ, она залог успеха у женщин, она источник богатства и еще чего-то такого, необъяснимого, притягивающего, порабощающего человека любого уровня. Он знал многих людей, умных, выдающихся, но ни одного из них не было столь сильного духом, кто бы отказался от власти. Ради женщин идут на преступления, но это очень редко, а вот ради власти, всегда. Несмотря на длительные лесные прогулки в одиночестве, где, как ему казалось, его сопровождают птицы и поют для него радостные песни, он при подходе к дому, чувствовал непроходимую тоску. Казалось, Светлана спросит, а если не спросит, то обязательно подумает: кто ты теперь? почему ты себя так дурно вел, что тебя лишили должности городского прокурора?
  Но супруга, как могла, отвлекала его от тяжелых мыслей, он кивал головой в знак согласия, все глубже загонял эту обиду вовнутрь себя и страдал от этого еще больше.
  Иногда помогало спиртное. Света видела, что муж тянется к рюмке чаще, чем к ее губам, но, чувствуя его настроение, не возражала, а наоборот, агитировала: выпей, легче станет.
  Вскоре Владимир Павлович почувствовал, что у него нелады с печенью, а это значило, что со спиртным надо заканчивать.
  В один из дней апреля он намотался по кабинетам местных чиновников, а председатель Дырявое Корыто повышал на него голос и говорил, что он, Владимир Павлович, теперь никто и нечего ему задирать рыло, поскольку это рыло давно в пушку.
  После этого разговора он сел в свой джип, мотор долго не заводился, что окончательно вывело его из равновесия.
  Домой он вернулся в восемь вечера, сел перед экраном телевизора и вдруг почувствовал, что его клонит ко сну. Прилег на диван, как был одетый. Света решила не трогать его. Она думала, что около двенадцати, в это время он обычно поднимался, посещал туалетную комнату и возвращался на место. Так вот в это время он и ляжет в семейную кровать, рядом с ней. С этой мыслью, она легла, пригрелась и крепко заснула.
  А Владимир Павлович в это время погрузился в другую жизнь: перед ним во всей привлекательности и доброте возник образ его первой супруги Валентины на том самом месте, недалеко от Центрального телеграфа. Она так же, как и тогда стала спрашивать его: вы не из Прибалтики? У вас прибалтийский акцент. Потом она увела его в Александровский сад, долго и жарко целовала его так, что у него появилась кровь на губах. Тогда Валя достала белоснежный платочек и вытирая ему губы, спрашивала:
  - Зачем ты бросил меня, что я тебе такого сделала? Я приютила тебя бесприютного, не позволила тебе жить на вокзале, пожалела тебя, вернее, проявила к тебе гуманные чувства, а ты так обманул меня, почему, скажи на милость?
  - Прости меня, я страшно виноват перед тобой.
  - Останься со мной и никогда не уходи от меня,- произнесла она и взяла его за руку. Они шли дорогой, затем поднялись выше туч, любуясь луной и звездами, а под ними крутилась земля, маленький шарик с пожарами, наводнениями, разводами, войнами, разрухой и голодом.
  - Не будем больше возвращаться на землю, - сказал он Вале.
  - И я так думаю, - произнесла Валя, хватая его за руку и увлекая в бездонный космос.
  Света поднялась только утром, когда свет вовсю проникал в окна и тут же бросилась к мужу. Муж спал... вечным сном. Ужас свалился на ее бедную голову так быстро и так неожиданно. Она даже не могла реветь: душа закаменела, слезы, как ручеек в пустыне, высохли. Она ожидала всего, что угодно, только не этого. Она осиротела, оставшись с маленьким ребенком на руках. Его надо поднять на ноги, а как это сделать, не имела решительно никакого понятия. Высокий забор и золотая крыша над ее прелестной головкой вдруг исчезла, забор развалился и перед ней предстала жестокая действительность, где надо было вертеться волчком, чтобы выжить да еще сына поднять на ноги. И потом, как это так? Вчера был, говорил с ней, улыбался, а сегодня его нет. Вот он лежит как во сне, с маленькой едва заметной застывшей улыбкой на губах, и эти губы никогда больше не изрекут ласковое слово в ее адрес.
  Смерть мужа заставила ее думать о том, о чем она раньше никогда не думала. Оказывается, жизнь это не что-то вечное и незыблемое, данное раз и навсегда. И правильно делают те люди, которые думают о том, что придется умирать. Это ведь сказывается на поведении, на отношении к другим. И ей очень хотелось сделать что-то для окружающих.
  Не утешало даже то, что муж оставил неплохое наследство: прекрасный дачный дом в Подмосковье, отремонтированную квартиру по европейским стандартам, два автомобиля и полмиллиона долларов.
  И здесь дом, стоимостью в триста тысяч, а в нем много добра. А сколько одежды мужской и женской, и особенно детской. Надо раздать все людям, а дом продать и вернуться в Москву. Светлана раздала все это, не думая о том, что сколько стоит.
  После похорон мужа, а похоронила она его здесь же, в Клевене, поскольку не было никакой возможности перевести тело в Москву, к ней подошли два алкаша и стали просить забор, что опоясывал дом на могильные ограды.
  − Но...забор...ограждает участок и дом, как же я могу это сделать? А потом он недешево стоит.
  − Дом вы все равно продадите. Вы-то здесь жить не будете, − сказал один из них, нагло глядя ей в глаза. - А если не продадите, его и так разберут по частям.
  − Откуда вы знаете? а может, я здесь останусь?
   − Мы усе знаем, − сказал патлатый.
  − Ну и хорошо. Только забор разбирать я не намерена, − заявила Света уже более твердо и повернулась, чтобы уйти.
  − Она давно не обнималась, − добавил второй мужик и захохотал.
  
  Вскоре Света повесила объявление о продаже дома. Оно читалось издалека на любом заборе из деревянного штакетника. Слух о том, что продается москальский дом, облетела всю округу с быстротой молнии. Уже на следующий день председатель местного совета Дырко Корыто появился у калитки, запертой на ключ, и со всей силой стал нажимать на кнопку звонка. Светлана выбежала в халате, узнала председателя, его невозможно было не узнать, и открыла калитку, пригласила в дом.
  − Я еще раз прибыл выразить вам свое сожаление по поводу гибели так сказать вашего мужа, − патетически произнес Дырко Корыто.
  − Премного благодарна. Но почему гибели? − нахмурив брови, спросила Света.
  − Я, знаете, не совсем затем пришел сюда, я сюда пришел по объявлению, а так у меня к вам и вашей семье нет никаких претензий. И вы, и ваш муж являются гражданами незалежной Украины, они могут иметь свой дом не только в Клевене, но и в Бердичеве, они так же могут и продать этот дом за денежки, разумеется, за зеленые. Я все жду, не дождусь, када Украину примут у етот Евросоюз и завалят нас продухтами, построят нам дома, такие же как у вас етот дом. Но пока там Юшшенко раздумыват, вступать али не вступать у ету Европу, или к американцам податься, я решил не затевать строительство своего особняка. Но..., э, все не то. - Дырко Корыто почесал затылок и снова заложил руки за спину, как в добрые старые времена, когда он обитал за Уралом на валке леса, где ходили, туда и обратно только так: руки за спиной. - Мине доложили, что продается этот дом, и когда я подошел, действительно увидел, что дом продается. Сколько он мог бы стоить? Я прошу учесть, что при его строительстве, я, так сказать, все льготы предоставил вашему мужу, дай ему Бог здоровье, простите: дай ему Бог озможность посетить царствие небесное и тама остаться на вечные времена..., так вот, я подписал ему за всех, за архитектора, пожарника, землеустроителя и все-всех единым махом.
  - Нам с покойным мужем этот дом обошелся в триста тысяч долларов, - сказала Света.
  - В три тысячи долларов, так?
  - Вы, Дырко, глухой малость: не три, а триста тысяч долларов.
  - У меня таких денег в жисть не было, и быть не могло. Я вел скромный образ жизни, понимаете, а не то, что вы там, в Москве. У вас, должно быть, там своя скважина, откуда идет газ, и вы его продаете нам же, - так?
  - Знаете что, Дырко Корыто, я вам буду платить триста долларов в году.
  - За что?
  - Вы будете присматривать за моим домом. Чтоб крышу не разобрали, окна не выбили и цветные стекла не растащили, чтоб забор не унесли.
  - И шоб калитка на заборе была цела, - в восторге произнес Дырко Корыто.
  - Вот именно.
  - Тогда по рукам!
  
  Так Света с маленьким Володей уехала в Москву, не сумев продать дорогостоящий дом. Отъезд не сопровождался ни радостью, ни печалью: Света здесь жила немного и не успела привыкнуть, так как она привыкла в Москве.
   Ее отъезд был воспринят по разному: соседки наперебой доказывали, что Света была хорошая женщина - к ней можно было обратиться по любому вопросу и в любое время, она никому никогда ни в чем не отказывала и даже долги прощала.
  − Наш председатель виноват в ее отъезде, − говорила соседка Авдотья соседке Фросе, − ён стремился завладеть домом, вот и щипал ее со всех сторон.
  − Так-то оно так, но, кажись, и ты старание к этому приложила, внесла свою лепту в то, чтобы Светка быстрее уехала отселева. Кто на калитке все время выводил: буржуи, убирайтесь вон, неча нас тутечки ксплуатировать?
  - Да не карябала я ничего никогда на заборах, а тем более на калитках. Мальчики там мелом что-то выводили, а больше-то ничего и не было: и Света, и покойный Владимир Павлович нисколечко никому не мешали, и никто бы этого не стал делать.
  − Молчи, Авдотья, вон идет Степан. Он виноват во всем. Кто нас с тобой посылал забор фекалиями окроплять? Он и посылал, не помнишь, рази? А Светлана хорошая женщина: и укол могла всадить в попку лучше любого врача и лекарство посоветовать, когда в правом боку кололо, и жалобу написать, а теперь что? Обе мы виноваты, и не только мы.
  − Все одно, такой дом нельзя строить на селе. Вона, и теперь этот Дырко Корыто, наш преседатель там живеть незаконно, иде он набрал столько тышш долларов?
  − Нас с тобой ограбил, вот где он взял. Раньше при коммунизьме было куда лучше: никто домов не строил, а если и строили, то не выше первого этажа и даже редко кто жестью покрывал. Никто никакой зависти не испытывал. Раньше, так справедливость была, все одинаковы: зря молодежь на запад поглядывала, − доказывала Авдотья, расчесывая левую ногу около пятки, которая ее беспокоила перед переменой погоды.
  
   Света вышла из поезда на Киевском вокзале в Москве вместе с сынишкой Володей, который уже топал собственными ножками, держась за руку матери.
  - Куда ехать? - наперебой спрашивали владельцы машин, желающие подзаработать.
  - Недалеко.
  - Тогда садитесь, - сказал молодой парень и тут же схватился за ручку большого чемодана на колесиках.
  Света уехала на квартиру бабушки умерший пять лет тому. Трехкомнатная квартира, в которой был произведен евроремонт, выглядела довольно шикарно и была удобной во всех отношениях.
  В Москве Светлана немного ожила, и все чаще стала подумывать, что ее ждет в будущем. Ей исполнилось всего двадцать девять лет, а это возраст, когда все еще впереди.
  Ее навещала Марина и советовала брать от жизни все, что может.
  - Жизнь дается один раз. Твой прокурор был хорошим человеком, но ты не виновата в том, что его нет. Если бы он был жив, тогда ты, при живом муже, могла бы раздумывать: морально ли побывать с другим мужиком в постели? а теперь что?
  − Я не могу так, сразу, − объясняла она Марине свое поведение. − Образ покойного мужа все еще перед моими глазами.
  − Для того, чтобы этот образ исчез, вернее, чтоб образ твоего мужа не появлялся, ты должна переспать с другим. Это же так просто. Тот, кто будет на твоей груди, изгонит образ твоего покойного мужа, − наставляла Свету Марина.
  − Марина, скажи, образ твоего Димы давно изгнан из твоего воображения? И как это было, когда это произошло?
  Марина пожала плечами. Образ Димы для нее померк прямо в день свадьбы, очевидно в тот самый момент, когда она перепутала его с другим.
  − Знаешь, для меня всякие там нравственные категории все равно, что смена северного ветра на южный. У меня с Димой хорошие взаимоотношения с самого начала. Все равно, лучшей женщины ему не найти, он это прекрасно понимает, а если я получаю радость еще с кем-то, и доставляю эту радость в ответ кому-то, вернее, разделяю ее с кем-то, значит, я могу. У меня больше энергии, мой потенциал выше, чем, скажем, у Лины, или даже у тебя.
  − Не в потенциале дело, − сказала Света.
  − А в чем?
  − Какие мы все-таки разные, Марина. Я часто думаю об этом, и не могу найти ответ на этот вопрос. Мы смотрим на один и тот же предмет и видим его каждая по-своему. И потом, ты производишь впечатление сытой, довольной всем барыньки, так ли это на самом деле? Мы все же подруги и мне хотелось бы знать.
  Марина опустила глаза. Дела у нее были далеко не так блестящи, как ей хотелось, и как она показывала перед всеми. Дима писал редко, а денег вообще не присылал. В коротких письмах, в одну две строчки он сообщал, что оклад у него ниже среднего, кормят их плохо, поэтому вся скудная зарплата уходит на дополнительное питание. Все шло к тому, что ей Марине, такой энергичной и такой коммуникабельной надо было искать работу, а она так хотела слыть женой нового русского. Ведь жены новых русских не работают. Их работа это смена нарядов, их заботы, как лучше одеться, их проблемы - ожидание мужей с работы, иногда и до рассвета.
  - Нет, у меня ничего этого никогда не было и не будет. Не за того замуж вышла. Дима..., он хороший человек, но не тот запал у него. Толку от него мало. Это я так...
  Марина залилась слезами и уронила голову на плечи Светы.
  - Ну, ну, будет тебе. Все образуется, все будет в порядке. Сын у тебя растет, Дима вернется. А когда он вернется, сядем втроем, поговорим...
  
  41
  
  После убийства Тимура часть его родственников покинула Москву по собственной инициативе, часть наиболее упрямых, кому удалось пустить корни более глубоко, была изгнана из столицы не столько другими группировками, претендующими на Москворецкий рынок, сколько правоохранительными органами. Теперь хозяйкой гостиницы "Севастополь" стала Натали. Она еще раньше требовала от Тимура расписки по всякому поводу, складывала их в отдельную папку, а после его гибели предъявила в судебные органы и выиграла не только гостиницу, но и квартиру Тимура. По этим распискам, в которых были искусно подставлены цифры, Натали возместила лишь часть своих кредитов.
  Она значительно подобрела, страсть к вкусной пище выровняла ее талию с объемом бедер, раздвинула плечи, наградила вторым подбородком и основательно раздула щеки. Натали дышала сытостью, могуществом, и ее жизненная энергия била через край. В личном распоряжении Натали - три Мерседеса, две машины "Вольво" и пять дюжих молодцев личной охраны, готовые за нее положить живот свой, если потребует обстановка.
  На своего благодетеля Ефима Андреевича Раскорякина, сегодняшнего мужа, она уже смотрела несколько свысока и относилась к нему, как к старой изношенной кофте, все еще удобной, в которой она чувствовала себя комфортно, но выглядела как будто старомодно: и носить уже неохота, и сбросить еще не время.
  Ее подруга Моника из города Кельна дала ей хороший совет:
  - Твоя задавить муж на постель. Муж весь ночь не может, а твоя требует весь ночь бим-бим. Муж старый, а ты молодой, голодный на постель: требуй бим-бим, не переставая.
  - Спасибо, я так и сделаю, - сказала Натали, и в ту же ночь не слезала с Ефимчика-херувимчика, как она его называла. Когда он уставал и казался ни на что негодным, она пускала слезы, обвиняя его в том, что он уже разлюбил ее, что путается с другими бабами, а она страдает, заснуть не может, ей снятся эротические сны, чувствует себя нервной. Даже специальные статьи под нос совала. Ефимчик - херувимчик читал эти статьи и убеждался в том, что женщина без секса становится мегерой, поскольку отсутствие такового отрицательно сказывается на ее психике, а следовательно на здоровье.
  - Я начну пить настойку женьшеня, это поможет, потерпи немного.
  - Не могу-у! Я вся горю. Откормил меня на свою голову! И выходит: сам виноват. Хоть кобеля какого ищи. И найду, ты не думай, я страдать не привыкла. Вот только одна проблема...
  - Какая проблема, золотце мое? - спрашивал все еще могущественный любовник, целуя ее в жирное плечо.
  - Да люблю я тебя, черта старого, вот какая проблема. Если бы не любила, давно бы бросила. Эх, дуры мы бабы, дуры несусветные. Это только русские бабы такие: втрескаются в одного...какого-нибудь карлика немощного и...до гробовой доски. Вон моя подруга Моника из германского посольства,... у нее каждый вечер другой.
  - Потерпи, ласточка моя прыткая, моя пышка ненаглядная, мой пряник сладкий, всегда свежий и всегда горячий, - лепетал Ефимчик, - сегодня же я дам задание разыскать эту настойку. Говорят, от этой настойки...словом ты будешь сыта, как от черной икры.
  - Это надо ждать, а я ждать не люблю. Буди своего дружка, ленивого и пусть он работает, балдеет, умирает и снова оживает.
  У Ефимчика слиплись жидкие пепельные волосы на макушке, а струи пота текли вдоль морщинистых щек, но он старался, сколько было сил.
  Утром он встал, как побитый, после бессонной ночи и выпив только чашку кофе, отправился в мэрию по вызову к Лужкову. Там ему крепко досталось за то, что он не завершил ремонт перехода у метро "Профсоюзная" дабы убрать светофор на оживленном перекрестке. Он так расстроился, что отказался от обеда. Домой вернулся раньше обычного, это был его уже новый дом, роскошная четырехкомнатная квартира, бывшая квартира Тимура, где он проживал с Натали уже около четырех месяцев. Но Натали дома не было.
  Великий человек отрезал себе тонкий кусок старой копченой колбасы, съел с черствым, слегка заплесневелым хлебом, и, через некоторое время почувствовал резь в животе.
  Около двенадцати ночи открылась дверь, громко вошла Натали, сбросив с себя все на пол и сверкая телесами, сказала:
  - Ефимчик- херувимчик, пошли в душ! Я так тебя хочу, я горю вся, ты понимаешь? твоя Натали извелась по тебе, ну давай, поднимайся, мой пупсик! - и расхохоталась. Хохот у нее был такой сексуальный, что Ефим Андреевич, несмотря на расстройство желудка, вскочил как мальчик, и побежал следом за ней в ванную. Там была широкая ванная на двоих.
  - Сними с себя все, перестань стесняться своей возлюбленной. Или твой дружок уже не поднимается самостоятельно? Так я его живо подниму.
  Ефим Андреевич обнажался медленно, не глядя в лицо молодой супруге, он все же робел перед ней и когда дошел до трусов, сказал себе твердо: нет, и опустил руки.
  - Ладно, иди, я сама сниму с тебя, - сказала Натали, лежа в ванной совершенно нагая и протянула ему руку. Ефимчик-херувимчик подчинился и уселся напротив.
  - Я сегодня..., - начал, было, Ефим Андреевич и осекся.
  - Можешь не продолжать, я знаю, что ты скажешь. У тебя был трудный день, и ты предпочел был полежать рядом с молодой женой с полузакрытыми глазами, но меня сегодня так возбудили эти испанцы, что я, чуть было не пошла с ними в сауну. А ведь они меня приглашали, но я подумала: у меня есть любимый муж.
  - Я, я поступил бы точно так же, моя дорогая, моя ненаглядная Нефиртити, - произнес он дрожащим голосом и положил ладонь на ее ногу выше колена.
  - Выше, выше, - умоляла она. - Я давно не пробовала в ванной. В ванной должно быть чертовски хорошо.
  Контакт в ванной был неудачным, и Натали приказала убираться к чертовой матери. Ефим Андреевич повиновался. Он ушел на кухню, глотнул немного коньяку с шампанским, зная, что его супруга не отстанет.
  И действительно, вскоре она появилась в набедренной повязке, чистая, мягкая, лоснящаяся, надушенная, схватила его за руку и потащила в постель.
  - Только не вздумай заснуть, а то..., - пригрозила она, пожирая его хищным чувственным взглядом.
  Ефим Андреевич на этот раз не ударил лицом в грязь, но Натали была ненасытной: то, к чему он так когда-то давно стремился, было здесь, перед ним, его было так много и оно дышало такой страстью, что ему было явно не по зубам.
  " Вот черт, снова проснулся в ней этот бес, которого я унять уже не в силах. Не те годы, не тот запал, ей нужен еще один жеребец. Это мог бы быть..., скажем, Подь - Подько Том Иванович! что если их свести? В сауне, например. Скажу, что ..., что же я скажу? А вот. Пойдем втроем, затем я позвоню по любому ложному номеру и - приду в ужас. Мне срочно бежать. Побудьте тут без меня, скажу, я чичас вернусь. И срочно уйду. Том Иванович кот еще тот, к тому же он молодой кобель. Так лучше Том, чем эти охранники, которые, конечно же, трахают ее по очереди".
  - Ну, ты, Ефимчик-херувимчик, работай, давай, не то я пойду на панель. Мне нужен массаж. Внутренний массаж, ты понимаешь? ни черта ты не понимаешь. Ты скоро станешь полным импотентом, что я тогда буду делать, скажи? Ну-ка, покажи язык! придется тебе поработать языком. Ничего не поделаешь, голубчик: надо ублажать свою молодую жену, иначе беда.
  - Я еще в состоянии, - заявил совершенно обессиленный муж. - У меня вчера был трудный день, ты должна понять меня.
  - У тебя каждый день - трудный день. У меня это уже здесь, - изрекла Натали, ткнув пальцем выше горла.
   Ефим Андреевич все же заснул в объятиях молодой жены. Теперь не только его плоть спала, но и он сам спал.
  Натали поднялась на рассвете и, перекусив на скорую руку, бесшумно открыла и так же бесшумно заперла дверь. Ефим Андреевич проспал еще долго и проснулся только без пятнадцати десять. О завтраке нечего было и думать.
  "Гм", сказал он себе, просовывая ноги в нечищеные туфли. Сегодня в десять ноль-ноль планерка, а на планерках обычно присутствует кто-то из мэрии столицы. А Том Иванович Подь - Подько в последнее время ведется несколько независимо, если не сказать вызывающе. Во всяком случае, в мэрии знают все, что бы он ни сказал на любом совещании закрытого типа.
  В этот день Раскорякину явно не везло. Вдруг раздался звонок от зампреда Лужкова Шанцева, который потребовал лично явиться к двенадцати и доложить об открытии небольшого рынка "Радужный" на Нахимовском проспекте. Ефим Андреевич вызвал водителя. Тот явился с опущенной головой. Вчера был на именинах и немного перебрал: сегодня дико болит голова.
  - Поедем в мэрию Москвы, - сказал Раскорякин.
  - Поедем.
  Но водитель, как только выехал, нажал на педаль и поехал на красный свет. Все бы ничего, да в них врезался микроавтобус. Ефим Андреевич стукнулся головой о лобовое стекло, да так, что из виска потекла кровь. Он не стал разбираться, что там дальше, а вызвал другую машину и уехал домой почивать. Даже от скорой отказался. Кровотечение остановилось, а вот головная боль не проходила, а наоборот усиливалась.
  Поев, подсохшей колбасы и запив чаем, Ефим Андреевич стал ждать супруги. Может, она пожалеет его, ведь та, предыдущая жена, которую он бросил на произвол судьбы, пыль с него сдувала. В девять часов вечера он включил телевизор, послушал новости, а после новостей стал поглядывать на часы. Иногда до его ушей доходило громыхание лифта, и всякий раз ему казалось, что это она. Но Натали не являлась. Ее не было ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать ночи.
  "Где это она, что могло произойти? - думал он напряженно и никак не мог найти ответ на свой вопрос. - Может, напали на нее, как знать, все в наше время возможно. А если убили? Где искать? только в морге. Если не явится до утра - обзваниваю морги. Один морг здесь рядом, рукой подать, даже сходить можно".
  Ефим Андреевич вышел на балкон и, напрягая зрение, несколько пошатнувшееся, всматривался в пешеходную дорожку, по которой редко, но все же мелькали одинокие женщины, а иногда и мужчины с волосами как у женщины. И в каждом таком человеке он старался узнать свою несравненную Натали. Она возвращалась поздно и раньше, но чтобы ее не было в первом часу ночи, такого ни разу не случалось.
   Он вернулся в столовую, снял трубку и позвонил начальнику управления МВД округа полковнику Звонареву домой. Полковник уже почивал.
  - Послушай, Звонарев, у меня жена с работы не вернулась. Ты можешь чем-нибудь помочь?
  - А как же. Я сейчас всю милицию подниму на ноги. Пусть ищут до тех пор, пока не найдут, - сказал полковник.
  - Благодарю!
  - Рад стараться вашество!
  Натали искали всю ночь и не нашли. Правда под утро она сама явилась с провалившимися, но счастливыми глазами, какие у нее были только много лет назад, когда она приехала в Москву вместе с Ефимом Андреевичем в качестве любовницы.
  - Ну, ты даешь! - произнес Ефим Андреевич.
  - Всю ночь давала, - заявила Натали, и ушла в ванную.
  
  42
  
  Целых семь лет Борис прожил с Матильдой без детей. Это были самые счастливые, наполненные лирикой годы, когда они наслаждались друг другом, как может наслаждаться человек жизнью, у которого есть все, что он может только пожелать. И живет он тогда в ладу со своим мятежным духом.
  Матильда не надоедала ему, она всегда казалась новой, свежей, нежной и страстной. И страсть эта всегда была умеренно навязчивой: Борис Петрович всегда чувствовал себя молодым с ней.
  И вот Матильда в возрасте двадцати пяти лет решила стать матерью. Она всего лишь навестила врача, сказала ему об этом и в скором времени сообщила мужу, что у них будет потомство. Борис был несказанно рад. Вопрос, который его раньше как-то тревожил, был снят раз и навсегда. Теперь он проявлял о ней заботу, как о маленьком ребенке: возвращался домой раньше, чем обычно, гулял с ней пешком допоздна. Но пришлось нанять охрану. Борис не за себя боялся, а за нее.
  Их уже встретили хулиганы, мелкие, правда и он без труда откупился от них.
  - Тебе нужна постоянная охрана, что ты жалеешь денег, их у тебя куры не клюют. Жизнь дороже денег, пойми ты это, - уговаривала его Матильда.
  И вот в семье Громовых родился мальчик. Его назвали Борисом, по отцу.
  - Я еще рожу тебе сына, - сказала Матильда три месяца спустя после родов. - У нас должно быть трое детей, не меньше. А после третьего ребенка закончу курсы гейш и буду еще лучше в постели, чем когда мы впервые оказались в одной постели. Это немножко тяжеловато, но я проявлю упорство и добьюсь задуманного.
  - Я буду счастлив.
  
  Несмотря на занятость, Борис в отличие от других бизнесменов, старался быть дома как можно раньше, даже если находился в командировке. Дома его ждало милое существо, которое он любил постоянно и страстно: медовый месяц у них продолжался многие годы.
  Матильда всегда выглядела великолепно, приветливо встречала его, и говорила одно и то же: я так по тебе соскучилась! Она часто провоцировала его на интимную близость, будто они не виделись несколько недель. После третьего ребенка, а это была дочь Галина, Матильда поправилась, налилась, но фигуру не теряла, не была толстушкой, просто немого округлилась, морщинки едва заметные на лице разгладились, и она сделалась аппетитной тридцатилетней дамой. А после окончания школы гейш, снова была, как в девятнадцать лет, если не лучше.
  Ничего подобного у него раньше не было, ни с покойной ныне женой Людой, ни с Анастасией также отправившийся в мир иной.
  У Бориса не было ничего подобного ни с женой Людмилой, ни с Анастасией, ни даже с опытными девицами в саунах, с которыми он встречался до Матильды. Его домашнее гнездо, где жила Матильда, всегда манило его, ибо дома его ждала царица его сердца и души, это был своего рода магнит с мощной притягательной силой, а его сердце все из железных опилок.
   Борис много сделал для своей молодой жены: купил ей новенькую машину "Ауди-4", нанял двух домработниц, личного врача, няню, а затем и воспитателя для ребят, а также персональную охрану. Матильда отказалась от водителя, она сама сидела за рулем, быстро приобрела навыки, и водила машину вполне удовлетворительно.
  - Не хочу, чтоб ты думал, что я, как многие жены новых русских, поглядываю на водителя, как на собственность и если эта собственность мне нравится, я могу распорядиться ею, как мне заблагорассудится. И охранник мне не нужен. Пусть стоит у входа, это - пожалуйста, а вот сидеть рядом со мной, когда я катаюсь по городу, или еду на дачу, ни к чему.
  - Солнышко, я тебе верю, как самому себе. Но времена для нас немного изменились. За мной, а, следовательно, и за нашей семьей начнут охотиться. Когда будешь отправляться на дачу с детьми, пусть машина с охранниками следует за тобой на некотором расстоянии. Ты только не возражай, пожалуйста.
  Если Борис уезжал на несколько дней в командировку, он постоянно названивал Матильде по мобильной связи. Матильда полностью затмила образы предыдущих женщин, с которыми Борис был знаком. В отличие от жен многих финансовых воротил, которые не знают, куда девать свою энергию и чтобы ее куда-то выплеснуть, занимаются сексом со своими водителями, охранниками, заводят любовников и даже выходят на Тверскую, Матильда никогда о подобном и не помышляла. Когда ей говорили, что жена Ходарковского купается в ванной, наполненной шампанским, а два любовника ждут ее за дверью совершенно нагие, она брезгливо морщилась и говорила:
  - Разврат в пустой душе и развращенном теле пускает корни, как верба в сырой почве легко и быстро. Слава Богу, я этим не страдаю, мне достаточно мужа, которого я люблю и ценю.
  
  Матильда объездила все достопримечательные места Москвы, обошла все Московские театры и поддерживала связь с начальником отдела культуры английского посольства в Москве Сильвией Стоун.
   В пятницу Борис ушел на работу несколько раньше, намереваясь вернуться до обеда и уехать с Матильдой на дачу. Матильда теплая, мягкая пышечка вскочила, чтобы лично подогреть кофе для любимого мужа.
  - Не задерживайся и будь предельно осторожен, - сказала она, наливая кофе с молоком в маленькую чашечку. - Я буду ждать и даже позванивать тебе, напоминать, так сказать, а то тебя заговорят, заорганизуют, и вместо двух, ты явишься в шесть вечера. Она подошла к нему, обняла его голову и прижала к груди. - Ты - мой дорогой мальчик. Я так тебя люблю...
  - Матильда, я могу опоздать, - сказал он, охватывая руками ее талию.
  - Да я ничего, так обняла, вот и все. А то, о чем ты сейчас думаешь, будет тебе на даче. Идет?
  - Пусть будет так, - сказал Борис, накидывая плащ.
  Внизу его ждал бронированный лимузин и два вооруженных охранника. Они приходили к семи утра, садились в лимузин, курили и обсуждали всякие истории, случившиеся в криминальном мире накануне. К тому, кого охраняли, относились без особого почтения, но свои обязанности исполняли добросовестно.
  Когда Борис вышел из подъезда, задняя дверь лимузина открылась и он сел на заднее сиденье. Несколько минут спустя, они были у станции метро "Нахимовский проспект", вблизи которой располагался офис Бориса.
   Борис заметил, что у входа стоят два блатных парня, ведут себя довольно спокойно, но держат руки в карманах. Это насторожило его.
  - Что будем делать? - спросил он у охранников, тоже обративших внимание на двух загадочных незнакомцев.
  - Это киллеры, - сказал один из охранников. - Вы оставайтесь в машине, а мы выйдем и спросим, что им нужно.
  Борис не стал возражать. Охранники вышли, держа руки в карманах, пальцы на спусковой крючок пистолета, стали приближаться к незнакомцам.
  - Уберите пальцы со спусковых крючков: я Белок, а это мой кореш Болтон. Если вы грамотные, вы должны знать, кто такой Белок и Болтон. Но нам нужен ваш хозяин, скажите ему об этом. Мы ореховские, ...с добрыми намерениями.
  - Вы должны дать слово чести, что у вас, кроме добрых намерений, нет никаких других фокусов: мы в городе, и стрельба здесь нежелательна.
  - Если Белок говорит, что не имеет никаких претензий к вашему хозяину, значит, так оно и есть, и нечего тут разводить болтовню, - сказал Белок, устремив стеклянные глаза на одного из охранников Бориса Петровича.
  Охранник вернулся к машине. Борис, приспустив боковое стекло на сантиметр, сказал:
  - Пусть подойдут сюда.
  Белок с Болтоном подошли к машине. Белок, демонстративно играя ключами от своей машины, дабы подчеркнуть роль миротворца, козырнул и сказал:
  - Выходи, не бойся. Мы люди более высокого полета, чем ты, и у нас капиталов в несколько раз больше, чем у тебя, так что пачкать руки мы не станем, по крайней мере, сейчас.
  - Что вам от меня нужно? - спросил Борис, выходя из машины.
  - Ты должен нам платить, как все честные бизнесмены. Команда Тимура разгромлена, теперь мы здесь хозяева.
  - Сколько же я вам должен платить в месяц?
  - Пять тысяч баксов ежемесячно, - сказал Белок.
  - Я не могу платить такие деньги, - сказал Борис. - У меня дояров так много, что я не знаю, куда от них деваться. Вы, должно быть, переоцениваете мои возможности.
  - Тогда будешь платить десять тысяч в месяц. Мы знаем, сколько у тебя магазинов, какой у тебя доход, где ты живешь, на ком женился во второй раз, короче, мы знаем все о тебе и таких как ты. Если ты будешь кочевряжиться, наши ребята встретят тебя в другом месте, и ты отправишься за Тимуром.
  Сказав эти слова, Белок с Болтоном сели в свой Мерседес и уехали. У Бориса уже было испорченно настроение и ему работалось плохо. В двенадцать позвонила Матильда. Она по голосу определила, что что-то случилось.
  - У тебя неприятности, мой дорогой?
  - Приблизительно, - ответил он нехотя.
  - Чем я могу помочь?
  - Никто мне помочь не может, кроме меня самого. Я скоро приеду, мне не работается сегодня.
  В час дня он уже был дома и рассказал Матильде о визите бандитов.
  - Плати ты им, сколько просят, пусть подавятся. Жизнь дороже денег всех вместе взятых. Сейчас очень опасное время. Может тебе бросить этот бизнес. Уедем в другую страну, и будем жить спокойно, - предложила Матильда.
  - Я не могу уехать из своей страны. Поговорка: где родился, там и пригодился, относится ко мне, как ни к кому другому. Поедем сейчас на дачу, там пообедаем. Я напьюсь сегодня, предупреждаю заранее.
  - И хорошо, я не видела тебя, выпивши ни разу. Посмотрю, как ты будешь себя вести. Если начнешь буянить, я куда-нибудь убегу.
  - Ну, это тебе не грозит, - сказал Борис, поглаживая ее руку.
  В два часа дня он уже сидел за рулем бронированной машины, а внутри была Матильда с тремя детьми. За ними следовала машина с охраной.
  Мать Матильды Вероника Семеновна с ранней весны и до поздней осени безвыездно жила на даче, выращивала огурцы и помидоры, убирала комнаты, готовила завтраки и обеды, когда приезжали Борис с Матильдой. Забор из алюминиевого профиля производил впечатление богатого дома, поэтому охрана действовала круглогодично. Матильда приезжала с детьми, но не оставалась на ночь, а возвращалась к мужу. Обслуживающий персонал на даче был довольно значительный. Это няни, воспитатели, уборщицы, истопники, охрана. Два работника посыпали красным песком дорожки, поливали цветы.
  - Мне здесь очень нравится. Речка только маленькая, - сказала Матильда мужу, когда они приехали.
  - У нас бассейн, какая тебе речка, - сказал Борис. - Вода подогревается, плавай, сколько хочешь.
  - Побродим по лесу?
  - Я не возражаю, только мы оденемся в рабочую одежду, дабы не привлекать внимания посторонних, - сказал Борис. - Я боюсь не только за свою, но и за твою жизнь.
  - Да, сейчас трудное время, - согласилась Матильда. - Взял бы отпуск недельки на две.
  - Хоть на год. Надоел мне этот бизнес. Я чувствую, что хожу по лезвию бритвы.
  - Давай уедем далеко, далеко. Всех денег не заработаем. А потом нам и нашим детям на жизнь хватит. Куда-нибудь в глухомань, где нас никто не знает.
  - Куда угодно, только не из своей страны. За рубежом я чувствую себя не в своей тарелке. Но... на кого оставить магазины? И весь наш бизнес?
  - Пригласи полковника Обормоткина, он производит впечатление порядочного человека и его супруга Лина тоже.
  - Да, пожалуй, можно рискнуть.
  
  43
  
  Полковник Обормоткин звезд с неба не хватал, он нуждался в сильной личности, которая бы руководила им, а что касается самостоятельной работы, особенно в части принятия тех или иных решений, то тут он плавал и мог, в пылу неожиданно нахлынувших на него чувств, допустить ошибку, на первый взгляд совершенно безобидную. Но обычно приводившую к нежелательным последствиям. С Димой он тоже дал маху, ибо, в первые же полгода работы интендантом, Дима разрушил хозяйственную деятельность дивизии настолько, что сам командующий генерал Подметкин схватился за голову и потребовал немедленно заключить виновника под стражу. Но Димы к тому времени и след простыл.
  Борис определил своему заму Обормоткину тысячу долларов в месяц, но о том, чтобы оставить его вместо себя командовать значительной частью рынка, заключать торговые сделки, вести дипломатическую войну с рэкетом и представителями власти, пока не могло быть и речи. Борис все же питал надежду, что уже через три-четыре месяца дисциплинированного полковника Обормоткина, можно будет оставить на недельку вместо себя, а самому отправиться на море, либо отдохнуть у себя на даче.
  Никто не знал, каким состоянием обладал Борис, а все, кто сдавал выручку, только догадывались о размерах несметных богатств своего хозяина, иногда спорили, путаясь в расчетах, равно как и правоохранительные органы и бандиты, которые доили его умеренно, не зная, сколько же миллионов долларов у него в загашнике.
  Борис, а в этом его активно поддержала и его супруга Матильда, делали все, чтобы не особенно бросаться в глаза окружающим. Квартира и дача с хорошей отделкой, но без излишеств, две машины, личная охрана - вот все показатели для бизнесмена средней руки.
  Матильда одевалась не кричаще, а Борис появлялся на работе в потертом костюме, да истоптанных туфлях. Активный образ жизни и умеренное питание позволяли ему сохранять спортивную фигуру, выглядеть моложаво, так что его юная супруга Матильда, с которой он состоял уже около пятнадцати лет в браке, почти сравнялась с ним по внешнему виду. Бориса выдавали только волосы, которые с каждым годом все больше и больше стали покрываться пеплом и редеть на макушке.
  И в вопросах интимных отношений Борис, как и раньше, играл роль первой скрипки. И даже тогда, когда Матильда стала воспринимать это как нагрузку для себя, он с пониманием относился к ее отговоркам и ссылкам на то, что она устала или что у нее в боку покалывает, или дремота одолела, не обижался и на сторону не смотрел: Матильда заменяла ему всех остальных женщин.
  - Знаешь, ласточка, - сказал он как-то за ужином, - наш капитал достиг значительной суммы и мне кажется, нам бы не грех подумать о тех нищих, что стоят с протянутой рукой и просят подаяние, а также о сиротах, о немощных стариках, которые на свою скудную пенсию живут впроголодь.
  - Что ты имеешь в виду?
  - Мы должны помогать бедным материально.
  - Тоже мне Лев Толстой.
  - Я далеко не Лев, но не забывай, что все мы равны перед Богом, а в жизни получилось так, что у нас все есть, а у других нет практически ничего. Я не имею в виду алкоголиков, наркоманов, проституток, кто сам себе могилу роет и, в конце концов, прозябает в ней, а тех людей, кто.... словом, тех, кто волею судьбы, оказался на задворках жизни. И особенно детей и больных. Кто им поможет? Наши бизнесмены, во всяком случае подавляющее большинство, думают только о собственном кармане, а мы с тобой образованные люди и потому бизнесмены, с которых следовало бы брать пример.
  - Я не возражаю, - сказала Матильда. - А сколько у нас денег?
  - Приблизительно шестьсот миллионов долларов, - сказал Борис, глядя в лицо супруге.
  - Мы могли бы пожертвовать теми шестью миллионами долларов, которые лежат в Лондонском банке на мое имя. Ты мне прислал эти деньги, когда я еще училась в Англии и не помышляла о таком богатстве. Признаться, я была очень ошарашена и первые ночи плохо спала, но потом пришла спасительная мысль: да это же не мои деньги. И вот случилось так, что они почти мои. Я была для тебя очень богатой невестой, не так ли?
  - Ты и сейчас - самая богатая жена. Только те шесть миллионов, а теперь уже больше, гораздо больше, за пятнадцать лет наросли проценты, - я снимать со счетов не буду, мало ли что? А там деньги лежат, на твое имя. И не шесть миллионов нам нужно на благотворительные цели, а гораздо меньше. Всю Россию мы накормить не сможем. Так, что-то сделать можно, да и пример надо показать нашим толстосумам, а то они от жиру бесятся.
  - Да, среди новых русских, мало тех, кто думает о бедных и нищих. Богачи инвестируют политические партии, тех, кто проходит в Государственную Думу, а о простых людях никто не заботится, - сказала Матильда. - Я сегодня пойду в универсам, там много старушек бродит и каждая подходит к полкам, где лежат продукты, в том числе и дорогие, но кошельки у этих старушек тощие. Обычно они берут дешевый хлеб и редко когда пакет молока. Я раздам каждой по две три сотни рублей. Это мизер конечно, но все же...
  - Попробуй, - сказал Борис, - а я пойду в пенсионный отдел и в день раздачи пенсии сяду рядом с кассиром и каждому вручу по сто долларов сверху.
  
  Универсам "Виктория" на Севастопольском проспекте не самый дешевый продовольственный комплекс, но в нем можно найти все, от свеклы и лука до оливкового масла. Он работает с восьми утра до двадцати вечера без перерыва на обед и без выходных. Все, как на загнивающем западе. Единственная разница в том, что, в отличие от Запада, далеко не все граждане России могут здесь отовариваться. Большинство ходит, выбирает что подешевле, по карману так сказать и не найдя ничего подходящего, разводят руками, тяжело вздыхают, а чаще ищут виноватых.
  Матильда с хозяйственной сумкой подошла к универсаму в десять утра; перед ней автоматически раздвинулись входные двери, она вошла, взяла тележку и прошла вовнутрь. Здесь она сразу же пристроилась к интеллигентной старушке, которая стояла сначала в молочном отделе, внимательно рассматривала упаковки с творогом и сыром разных сортов, изучала стоимость, потом извлекала свой тощий кошелек, что-то подсчитывала и разочарованно ушла в хлебный отдел.
  "Она нуждается, - мелькнуло в голове Матильды. - Я ей выделю пятьсот рублей. Это чуть меньше, чем ее месячная пенсия. Только как предложить? что сказать, чтоб не обиделась?"
  - Извините, я вижу: вы колеблетесь, что взять. Вероятно, вы забыли деньги дома, в таком случае я могу вам помочь. У меня здесь пятьсот рублей, они оказались лишними и...и мы с мужем..., мы люди не бедные, решили, что неплохо было бы оказывать помощь нуждающимся. Возьмите, потом вернете...
  Женщина повернула голову и уставилась на Матильду как на врага народа. Губы ее стали вздрагивать, она явно не знала, что сказать.
  Матильда поняла, что бедная пенсионерка увидела в этом какой-то подвох, а то и провокацию и поспешила объяснить более популярно.
  - Да вы не стесняйтесь, пожалуйста. Мы...должны помогать друг другу, что здесь такого? Мой муж успешно занимается бизнесом, а я воспитываю детей. Он выделил мне пятьсот долларов по моей просьбе, я вот пришла, чтобы раздать бедным.
  - Мне ваши подачки не нужны, - гордо заявила женщина. - Умирать буду, но не возьму. Вы из тех, новых русских, так? Так вот отдайте народу награбленное, тогда можете считать, что у вас совесть чиста. Да, да, так и передайте все свое, нечестным путем нажитое, вернее награбленное имущество. А если нет, то мы вас заставим это сделать. Да, да, заставим, вот увидите.
  Оскорбленная женщина кричала все громче, так что другие покупатели начали останавливаться и обращать на них внимание.
  - Ну, если вы так ..., то простите, я хотела как лучше, - робко произнесла Матильда, пятясь назад.
  - Она проворовалась и теперь хочет для очистки совести искупить свою вину подачками, - сказала какая-то дама помоложе, явно не пенсионерка, - и правильно вы, Сталина Иосифовна, поступили, что отказались от подачки. А вам, дамочка, не с подачками лезть к народу, а разоружиться, полностью и окончательно. Геннадию Андреевичу надо об этом доложить и пусть он организует массы на борьбу с этими новыми русскими, Чубайсами да Гусинскими, Потанинами.
  Матильде в самый раз надо было смываться, что она и сделала. На шум, устроенный Сталиной Иосифовной, бывшим инструктором московского горкома партии еще при Гришине, прибежала охрана с целью молниеносно навести порядок. Достаточно было блеснуть униформой, могучим ростом, чтобы те, кто любил помитинговать даже на пустой желудок, тут же разбрелись по разным отделам универсама.
  Матильда вышла с пустой тележкой, отдала номерок и взяла сумку, ничем не наполненную. Сразу у входа ее обступили алкоголики.
  - Пожалуйте на бутылку!
  - Рупчик не хватает, одолжите бедному человеку, я скоро уже пойду на пенсию, пока не работаю, а выпить хоцца.
  - А у мене дома куча внуков, ужо три дня не емши и не пимши, - сказал один рослый, широкий в плечах мужик без двух пальцев на левой руке, - пожалуйте рупчиков сто. Я отработаю ежели надо, я сантехник по профессии, у ЖЭКе работаю, но тама зарплаты три месяца, считай не было.
  Матильда вытащила из кошелька несколько тысяч рублей, сунула в руку сантехнику и сказала:
  - Раздайте остальным, - а сама ушла, не поворачивая головы в сторону тех, кто устроил потасовку из-за общих денег, поскольку разделить по-братски не представлялось возможным.
  
  Вечером Матильда сказала мужу, который тоже только что вернулся из пенсионного фонда:
  - Меня чуть не поколотили в универсаме. Одна дама из бывших партийных крыс страшно оскорбилась, когда я предложила ей помощь и устроила скандал. Я понимаю - гордость, наша чисто национальная черта, особенно интеллигенции, но я искренне собиралась помочь, так сказать от души, но добро превратилось во зло. Алкаши на улице обступили меня, я отдала им пять тысяч, по-моему они там на этих деньгах драку устроили, не могли поделить. Мне кажется, не так надо помогать бедным. Может быть перечислить на какой-то счет в госучреждение...
  - Разворуют чиновники, а твои бедные не получат ни одной копейки, - сказал Борис.
  - А ты как сходил, - удачно?
  - Почти так же, как и ты, с той разницей, что на меня никто не шумел, наоборот вежливо со мной общались в пенсионном фонде. Но просили им оставить деньги по ведомости, а уж они-то сами раздадут пенсионерам, поскольку только они знают фамилии наиболее остро нуждающихся. А я понимаю, чем это кончится: моя помощь уйдет в карман чиновникам.
  - И что же делать? Может, пойти к тем, кто стоит у метро с протянутой рукой?
  - Там тоже своя мафия. У нищих есть командир. Поздно вечером, перед закрытием метро, все, кто стоял весь день с протянутой рукой, в том числе и дети, сдают всю милостыню своему боссу. Словом везде, куда не кинься - мрак. Даже гуманитарная помощь, поступающая из западных стран, не доходит до тех, кому она предназначена. Даже во времена Ельцина украли почти пять миллиардов кредита, поступившего от всемирного валютного фонда. Что говорить о более мелких сошках в логове чиновников сверху донизу.
  - Так что, нет выхода?
  - Из каждого безвыходного положения есть как минимум два выхода, - произнес Борис, улыбаясь. - Я подумаю, посоветуюсь, и мы свою миссию мини меценатов выполним, не сомневайся. Кроме того, я получил приглашение от твоей бывшей директрисы Волковой Тамары.
  - Тамары Семеновны?
  - Да. У нее группа каких-то необычных детей от шести до десяти лет. Если хочешь, пойдем вместе. Что-то очень интересное обещает показать. Может быть над этой группой мы и возьмем шефство.
  
  44
  
  Борис получил приглашение на педагогическую конференцию в ту самую спец школу, над которой продолжал шефствовать на протяжении многих лет, невзирая на то, что ученица этой школы Матильда уехала в Лондон.
  Директор школы Тамара Семеновна пригласила его, как бизнесмена и мецената, а все остальные участники этой нетипичной конференции были представителями ученого мира в области педагогики, психологии, медицины, биологии и морфологии человека.
  В пригласительном билете стояла дата: 16 апреля 2005 года, начало в 16 часов.
  - Не хочешь ли посетить парикмахерскую, сделать какую-нибудь необычную прическу, чтоб не узнали тебя в школе, в которой ты училась два года перед тем, как отправиться в Лондон? - спросил Борис Матильду, будучи уверен, что она не откажется. В школе до сих пор не знали, что Матильда, которую он представил когда-то как дальнюю родственницу, стала его женой.
  - Нет, не хочу, а в школу с удовольствием пойду. С тех пор прошло пятнадцать лет, срок немалый. Думаю, что прежних преподавателей там уже нет, а потом и я изменилась, небось, никто не узнает твою супругу. А то что я была твоей родственницей, не то племянницей, не то троюродной сестричкой и никто не догадывался, что я в своего дядю уже тогда была по уши влюблена и даже часто плакала где-нибудь в углу, если тебя долго не было, - кто теперь может вспомнить об этом? И к тому же у каждого много своих нерешенных проблем.
  Борис согласился с доводами супруги и они довольно скромно, но со вкусом одетые, подошли к спец. школе, в котором теперь все предметы преподавались на одном из иностранных языков - английском, французском, или немецком по выбору самих учеников.
  Тамара Семеновна встречала приглашенных гостей на улице. Матильда узнала ее издали. По ее понятию директор уже должна была находиться на заслуженном отдыхе, но судя по ее внешнему виду, она еще ого-го.
  - Борис Петрович! я очень рада, что вы пришли. И честно скажу: возлагаю на вас большие надежды. Вы с супругой? постойте, постойте. Мне кажется, ваша супруга - моя бывшая ученица. Или я ошибаюсь? Ну-ка признавайтесь: вы - Матильда?
  Матильда покраснела и едва заметно кивнула головой в знак согласия.
  - А вы мало изменились, Тамара Семеновна. Я вас издалека узнала, а прошло уже почти пятнадцать лет, - произнесла Матильда, прижимаясь к плечу мужа.
  - Вот это да! - запела бывшая директриса Матильды. - А я и не подозревала. Ну что ж! Я рада за вас Борис Петрович: у вас жена, как куколка. Ну и хитер же вы, Борис Петрович. Лапшу на уши мне вешал: дескать племянница, подопечная, едва ли не сирота, а вы ее попечитель. Ну, все равно молодец. Вырастил, воспитал сам для себя. Что может быть лучше? Это возрождение традиций девятнадцатого века. Муж должен быть старше. Мы, бабы, несем на себе гораздо больше нагрузки, чем вы, мужики. И если мужик ведет правильный образ жизни, ему не нужна его ровесница. Я сама на себе это испытала. А вот и профессор Звонарев. А вот и Капица с Велиховым! Извините, поднимайтесь на второй этаж, а я пойду встречать этих светил науки.
  В компьютерном классе на втором этаже собралось человек двадцать: ученые, журналисты, политические деятели, несколько депутатов городской думы и Думы России, а Борис с Матильдой скромно уселись в последнем ряду.
  - Господа, - произнесла Тамара Семеновна, - сегодня мы с вами посмотрим уникальное явление в нашей жизни. Еще никто никогда и предположить не мог, что такое возможно. У нас есть группа детей в составе девяти человек с уникальными способностями. Сегодня вы в этом убедитесь. Это мальчики и девочки примерно учащиеся от первого до четвертого класса, необыкновенно талантливы, но очень самолюбивы и обидчивы. Вы с ними встретитесь сегодня. Ведите себя с ними предельно вежливо и тактично, чтоб кто-то не обиделся, не замкнулся. После обхода и беседы с ними, мы вернемся сюда в этот класс и обменяемся мнениями. Это что-то необычно, уникально и в то же время страшно. Есть ли вопросы? Нет вопросов. Только, пожалуйста, не задавайте вопросов детям: кто вы, откуда вы, кто ваши родители и т. д.
  Гости поднялись и в сопровождении Тамары Семеновны вошли в музыкальный класс, где мальчик с девочкой исполняли музыку Баха. Девочка на скрипке, мальчик на фортепиано. Музыка исполнялась без нотного листа, наизусть. Академик Капица, которого можно было видеть по субботам и воскресениям в Большом зале московской консерватории, услышав исполнение одной из сложных кантат Баха без нотного листа, застыл на месте. Он поразился искусству исполнения без нотного листа, чего не позволяли себе и не могли позволить профессиональные музыканты.
  Когда исполнение было закончено, Капица долго аплодировал, а потом попросил исполнить адажио сонаты номер 1 си-минор. Мальчик наклонил голову, взметнул смычок кверху и приложил его к струнам скрипки. Музыка полилась, как тихая река.
  Матильда была поражена, она тоже любила Баха и исполняла его произведения, но чтобы наизусть? такого даже в голове не могло быть. Самые выдающиеся исполнители не могут такое себе позволить.
  - Ребята, наши гости пришли послушать ваш концерт, я рада, что вы не возражаете, - сказала директор, когда мальчишка остановился и устремил гордые глаза на слушателей. Девочка по имени Изольда не отрывала смычка и ни на кого не обращала внимания, перешла к следующий части. Мальчик остановил ее.
  - Спасибо ребята, вы прекрасно исполнили, - сказала Тамара Семеновна. - Теперь если вы разрешите, мы покинем вас, не будем вам мешать.
  Девочка с мальчиком наклонили головы, и гости ушли.
  В другом классе девочка рассказывала наизусть роман Пушкина в стихах под названием "Евгений Онегин". Дикция четкая, чтение выразительное, с душой, но гости ушли раньше времени: слишком долго надо ждать окончания, но исполнительница залилась слезами. Обиделась: ее талант никто, похоже, не оценил.
  Дольше всего гости сидели в кабинете физики, где три ученика вместе с преподавателем, разбирали сложные физические явления на уровне высшего учебного заведения, решали задачи не только по физике, но и из области высшей математики. Иногда мальчишка по имени Роман ставил преподавателя в тупик своими неожиданными вопросами.
  В классе иностранных языков ученики свободно общались между собой на английском, французском, немецком и даже на итальянском языке.
  Матильда попыталась поговорить на английском с девочкой, но она быстро почувствовала, что давно не общалась. К тому же девочка Зоя прочитала стихи Шекспира в оригинале и сказала, что это очень и очень просто.
  - Если бы не видела собственными глазами и не общалась с этими уникальными детьми, ни за что не поверила бы, что такое возможно, - сказала Матильда мужу, когда они направлялись в тот класс, где собирались перед посещением вундеркиндов.
  - Тамара Семеновна! А Тамара Семеновна! - произносил мальчик, который исполнял Баха вместе с девочкой. - В том конце коридора гладильня. Там кто-то, должно быть, забыл выключить утюг, потому что там скоро начнется пожар. Я это вижу отсюда и слышу запах гари.
  - Как ты видишь, Марк? - спросила директор громко.
  - А я не знаю, как. Вижу и все тут. И запах гари слышу, а вы разве нет?
  Тамара Семеновна поблагодарила мальчика и в его сопровождении направилась в гладильню. Там действительно оказался утюг в розетке. Он прожег наволочку и начал углубляться в доску.
  - Спасибо тебе, мой дорогой, - сказала она и погладила мальчика по голове.
  - А что хотят эти дяди и тети от нас? - спросил мальчик.
  - Они интересуется вашим талантом: вас все любят. Так и передай ребятам: всех вас любят. И я вас всех люблю тоже.
  Волкова вернулась в класс, когда доктор медицинских наук, профессор Потемкин начал свой доклад.
  - Господа, - начал он, - то, что мы сейчас видели, в чем убедились, свидетельствует о многом. Это революция, новый скачок в истории человечества. Похоже мы, наша сегодняшняя земная цивилизация, уступает место другой цивилизации. Как это ни грустно, но это так. Нарождающееся новое племя носит название индиго. Мы давно наблюдаем за ними. Если у нас, обыкновенных людей, полушария мозга разной величины, то у племени индиго одинаковы и даже несколько больше, чем у нас. Иммунитет каждого ребенка племени индиго в двадцать пять раз выше иммунитета любого из нас. Интеллект развития просто необъясним. Эти дети по возрасту второклассники знают больше любого взрослого. Есть сведения о том, что родившийся ребенок от родителей, больных СПИДом, сам излечился, стал здоровым, а СПИД, как вы знаете - болезнь неизлечимая. Она все больше и больше распространяется по всему миру. Это уже бич цивилизации. По мнению некоторых ученых, я не буду называть их фамилии, экологическая катастрофа вполне возможна в третьем тысячелетии. Когда она наступит, не берусь сказать. Если она, эта катастрофа произойдет в ближайшее время, из нас никто не выживет, а племена индиго выживут. Далее. Наш генофонд постоянно сокращается и причин этому очень и очень много. Уже сейчас каждый второй мужчина в молодом возрасте, практически импотент, неспособен произвести потомство. В чем причина? А причина простая. Наркобизнес поразил уже весь земной шар. Наши женщины чаще всего рождают нам уродов. Но среди этих уродов попадаются, все чаще и чаще те, кого можно отнести к новому поколению - индиго.
  Я хочу обратить внимание еще на одно обстоятельство. Это опять же мое личное умозаключение. Оно состоит в том, что наш мозг, наш разум, наш интеллект принадлежит...не совсем нам. Не мы им управляем: наш мозг, наш дух, наше "я" управляется кем-то еще. Почему пал коммунизм в конце двадцатого века, а не раньше? Задумайтесь над этим. Как и над тем, почему кучка бандитов на немецкие деньги в запечатанном вагоне в ничтожно малом количестве, проехав через линию фронта, сумела поработить огромную страну, страну Менделеева, Чайковского, Пушкина и Толстого? Задумайтесь над этим хорошенько.
  Далее. Наши экологи кричат на каждом перекрестке: не губите мир, не рубите сук на котором сидите, ибо это не пройдет и не может пройти даром. И что же? все слушают и даже кивают головами, но делают по- своему. Как и раньше. И это не только у нас. Так во всем мире. А сколько спутников дырявят околоземную оболочку. Все хотят на луну, как на Вавилонскую башню. Самое удивительное то, что в век компьютеризации и других величайших достижений, когда человечество могло бы достигнуть так называемого рая на земле, а он вполне возможен, в уме тех же, кто создает, или способен создать этот рай земной, есть нечто гадкое, разрушающее, ведущее ко всеобщей гибели цивилизации. Это тот же процесс: наш ум управляем свыше. Я разделяю ум и нравственность. Ум достигает невиданных высот, а нравственность падает ниже нуля. Проснемся ли мы когда-нибудь? Или мы проснемся, когда уже будет поздно?
  Все слушали профессора, опустив головы.
  Матильда сидела на задней парте и думала, что это сон. То, что она видела и только что услышала далеко от реального мира.
  - Давай, усилим шефство над этими подростками. Выдели этому интернату пятьсот тысяч долларов...на оборудование, на содержание, на развлечение. У этих будущих гениев все должно быть...вплоть до лучшего автомобиля у каждого. Их надо развивать. И у меня будет работа. Я хочу видеть их каждый день, хочу общаться с ними. Буду вести дневник наблюдений. Пожалуйста не отказывай мне, я никогда ни о чем так не просила тебя, как сейчас. Я на все, на все согласна. Я даже хочу родить такого ребенка, ибо мы хоть в нем останемся. А наши детишки, все трое - обычные, как мы. Ничего нового они не выкажут народу. Ты веришь в это, мой дорогой?
  - Матильда, я не возражаю и не буду возражать. Я только боюсь, как бы ты не ушла от нас, ведь эти дети...из другого мира, они не мы, они и мы - разные полюса. А я... не хотел бы тебя потерять, Матильда, ты не только дорогая супруга, но еще и мать наших детей.
  - Твои опасения напрасны. Я останусь в этом мире. Я и ты - одно и то же. Мое стремление быть ближе к этим людям, избранным Богом, за кем очевидно будущее, простое любопытство, желание познать хотя бы мизерную часть неизвестного, то, что и во сне мне не могло раньше присниться.
  - Что ж! Благословляю тебя. А что касается материальной помощи...тут хоть десять миллионов. Нам с тобой хватит и нашим детям тоже. С лихвой.
  
  
   Москва-Закарпатье 2002-2013.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"