Варсонофьев Сергей: другие произведения.

Время одуванчиков или Письма к Тбилисскому другу

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 8.32*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Посвящается прекрасной стране... Попытка сохранить то, что ушло.


  
   ВРЕМЯ ОДУВАНЧИКОВ
   или Письма к тбилисскому другу.
  
   Я поднимаюсь по бетонной лестнице узкого подъезда на второй этаж. Это мой дом, моя квартира - я здесь живу. На самом деле это западня. Тюрьма. Камера. Ведь я мотаю срок - срок своей жизни. У меня довольно мягкий режим заключения - я упрятан лишь в оболочку собственного тела, могу выходить из собственной камеры, но вериги на душе и путы мыслей не дают расслабиться ни на минуту. А ещё меня холодит страх освобождения...
   Итак, я поднимаюсь домой. Но что-то останавливает меня на площадке между этажами. Деревянный почтовый ящик открывается плохо, ключ никак не может зацепить заветный крючочек в древнем замке (замок ровесник дома, а дом старше меня на четыре года - получается больше, чем жизнь). Но вот ящик открылся и... пустота.
   Уже давно почти никто никому не пишет письма. Электронная почта, факсы, телефонные звонки... Белый конверт с почтовой маркой стал музейным экспонатом, посылкой из прошлого времени, приветом из прожитой жизни... Да и сам конверт, точнее, порядок расположения адресов на нём (сначала имя, потом - номер дома, и так далее, страна - в конце), стали какими-то чужими. Да - имя вначале, это пришло с Запада (наверное, как знак уважения к Личности, Личность - на первом месте). Но... я, должно быть, остался в прошлом.
   Мне уже давно никто ничего не пишет. Да и кто может писать? Я-то ведь тоже молчу. Только вот каждый раз с какой-то тоскливой надеждой проверяю содержимое деревянного почтового ящика. А вдруг случится, как тогда?..
   ...Белый простой конверт с надписью, написанной каллиграфическим почерком (это национальная грузинская черта - выписывать по-русски отдельно каждую букву). И первые слова: "Друг мой! Мой брат".
   Это было полжизни назад. Разрушилась Империя. Родились дети. Умерли старики. Пешеходы пересели на автомобили. Доллары стали неотъемлемой частью нашей жизни. Как реклама в метро и на улицах. Как проститутки и заказные убийства. Как разнообразие продуктов и вечная погоня за нехватающими деньгами. И полетели года - я не всегда могу вспомнить, когда случилось то или иное событие: прошлым летом? позапрошлым? И страх быстронадвигающейся катастрофы непричастности к этой жизни заставил меня остановиться. Хоть на миг. Хоть на секунду. Но как?
   ...Я молчал много лет. И решил написать. Написать другу в Тбилиси. Ведь рукописи не горят. Даже в огне, который возникает от трения между временем и пространством.
   Итак...
  
   * * *
  
   Друг мой! Мой брат... Наше духовное родство, наша внутренняя связь не подвластны временным длиннотам и пространственным расстояниям. Мы с тобой победили Евклида. Думаю, мы и Лобачевского перешагнули. Ты присутствуешь рядом со мной постоянно: в моих мыслях, в памяти, даже иные мизансцены жизни моей, хоть как-то связанные с тобой (или с твоим Городом, или с прекрасной Страной твоей) напоминают о тебе, погружая меня в тёплые воспоминания.
   Вот и сейчас, на исходе знойного дня, я словно остановил время и, оглядывая близлежащие пространства своей жизни, мысленно разговариваю с тобой.
   А время, действительно, остановилось. И остановил его я. Нет, ты не думай, это не моя шизофрения (или не только она одна). Пожалуй, я остановил себя во времени. Остановил на время, прости за тавтологию. Чтобы чуть-чуть оглядеться, попробовать ощутить, что было подлинным в этой жизни, что осталось со мной, что есть горечь, а что - радость.
   Такие минуты бывают нечасто. Когда земля покрывается чистым белым снегом, с неба глядит спокойное солнце, и сухой морозец холодит пространство вокруг тебя. Или (на несколько тактов повыше, на некоторое количество дней пораньше) когда золото с деревьев укрывает землю шуршащим ковром, а сами деревья, конкретно и контрастно чёрные, но живые, выстроились в шеренгу и то ли дорогу собой обозначают, то ли тупик, только стоят они на фоне вечного неба... Или ещё бывает - после зимы, а в наших краях она кажется бескрайней, те же деревья вдруг одеваются клейкими листиками, и птицы небесные отчётливо поют: "Жить! Жить!"...
   А сейчас - время одуванчиков. Альбиносные ночи делают очертания предметов нереальными (у вещей отсутствуют тени - ощущаешь себя в потустороннем мире). Спать такими ночами не хочется, и бродишь по бессонным улицам этого странного искусственного города, где тебе так мучительно естественно жить, и будто ищешь чего-то. Ответа на вечные вопросы? Бог весть.
   Но это время одуванчиков - словно экватор года. Одна из точек моего летнего жизнестояния.
   ...Белёсая ночь, обочина асфальтовой дороги, забравшейся на небольшой холм, и я, остановивший машину, и сидящий на корточках лицом к Финскому Заливу... Ветер колышет травы, шуршит в листьях берёз на вершине холма, и качает нерастрёпанными фонариками одуванчиков. И я вспоминаю...
  
  
   * * *
  
   О том дне остались чёрно-белые воспоминания. Наверное, потому, что фотографии были чёрно-белые: проводы на вокзале, любимые тогда люди на фоне вагона "Ленинград - Тбилиси". Любимые тогда... Что стало со мной? с моим сердцем? с душой? с чувствами? Неужели, годы убивают всё живое? Нет, в глазах слёзы, в груди что-то щемит, я закрываю лицо ладонью, и пульсирующая в висках кровь напоминает стук колёс поезда. Сначала бодрый и сумасшедший на стрелках безмерных железных дорог России, потом осторожный вдоль берега Чёрного Моря, а потом... Стоп! Стоянка во влажном Адлере с его неудивляющей экзотикой (магнолии, пальмы, всё для отдыха на побережье). Пьяный в стельку самтредский Важа, наш проводник ("Лэнинградский вариант кончился, прыехали в Грузию - чая больше нэ будет!"). Короткие сумерки, быстро наступающая ночь, поезд трогается...
   Почему-то это всё вспомнилось под Петербургом. Наверное, из-за некоторой схожести: и в Кавголово, и под Дудергофом поезда идут по окружности вдоль озёр.
   ...С одной стороны дороги Чёрное Море, с другой - склон горы со звёздочками огней: это лампы над столами в садах возле домов - вокруг каждого сидят люди, у них ужин, разговоры, и почему-то сердце сжимается, и хочется плакать от радости при виде этих домов, огней, человеков, мимо неспешных жизней которых я проезжаю...
   ...А на утро я выйду в коридор вагона, и увижу пиросмановского рыбака в красной рубахе по колено в мутных водах быстрой Куры. И испещрённые пещерами горы. И бескрайние библейские холмы. И портрет Сталина, мелькнувший в окошке станции Гори. И Храм в Мцхета. Я - в Грузии!
  
  
   * * *
  
   ...Но уже наступил июль, самая его середина, верхушка лета. И уже не одуванчики, а распустившиеся ромашки смотрят туда, куда село солнце, и ночь уже не белая, но не чёрная лишь потому, что на небе полная луна, - время идиотов.
   Нет, так нельзя. Слишком уж часто года мелькать стали. Хочется мудрости, несуетности, осмысленности, неторопливости. Но не получается.
   А помнишь, помнишь те ночи в одном из спальных районов Тбилиси, когда в распахнутые окна вместе с густой южной темнотой под аккомпанемент цикад вливался насыщенный, вязкий запах лиственниц? Тогда бездонная глубина этих чёрных ночей казалась наполненной, ощущалось присутствие чего-то такого, что Выше нас, мудрее, добрее. А сейчас у меня за окошком пустота: изредка шумят автомашины на проходящей невдалеке от моего дачного домика трассы, какая-нибудь загулявшая кампания оглашает нестройными голосами окрестности - но эти звуки не того полёта, о котором мечтается.
   Я не включаю радио или телевизор. В городе, в период зимней полуспячки, я изредка смотрю фильмы, мои фильмы, или вполглаза наблюдаю за телевстречами с теми немногими из великих суетного мира сего, кто действительно близок мне, но летом - летом я отключаюсь от телерадиошумов. А ещё у меня аллергия на враньё. Круглогодичная аллергия. Но это хорошо, хоть и больно. Спасибо тебе! Помнишь, как глядя в телевизор на уверенно лгущую телеголову, ты, никогда доселе прилюдно не матерившийся, с горечью сказал: "Пиздите, дорогие товарищи!.." А врали они в тот раз, помнится, очень правдиво... Ну, да Господь с ними, они были, есть и будут, государственные лгуны, по совместительству трудящиеся палачами. Теперь вот только государства у нас с тобой разные. А суть...
   Да, в те густые августовские тбилисские ночи мы говорили о фашизме коммунизма, и мечтали о том, что сейчас называется демократией. И нет нашей вины в том, что старые бляди советского государства взялись строить институты благородных девиц нынешних времён. И не наша заслуга, что мы живём нынче в Республиках. Заслуга не наша, но мы всё же старались. Наша беда в том, что эти Республики - Республики Скотов.
  
  
   * * *
  
   Расплавленный асфальт петербургских улиц... Влажный пот жаркого дня... Духота снаружи и мутная опустошённость внутри, там где должна быть душа. И городской вечер не приносит успокоения. И я сажусь в машину, и в момент пересечения дня и ночи выезжаю на широкий проспект с нелепым советским названием и с рядами деревьев на тротуарах. И сумерки (расплывчатый момент, растянутый во времени), и переход душного дня в тёплую влажную ночь (почти южную по ощущениям), и шорох шин, и деревья на тротуарах - всё это переносит меня в довоенный Тбилиси (до последних войн, когда брат пошёл на брата), в ту его вечернюю часть, где свои имена улицы, площади и проспекты получили от тех, кто, в сущности, и явились причиной многих бед: Ленин, Киров, Сталин, Дзержинский...
   Тогда, когда усталые ноги несли обалдевшего от счастья меня по асфальту этих улиц, и шорох шин сливался с шёпотом листвы, а фары высвечивали в быстрых сумерках монументальные, будто вечные, стволы деревьев на тротуарах, тогда я воспринимал коммунистические имена в топографии не более, чем данность. И лишь сейчас, когда мистика имён обернулась новой реальной кровью, я всё чаще задумываюсь о символах.
   ...А тогда: усталые ноги... счастливый я... прохладные утра, раскалённые дни, тёмные вечера, и улочки, улочки - в которых хотелось затеряться. Они были извилистые, над ними нависали балкончики, и вели эти улочки на Святую Гору (Мта - гора, Цминда - святая, Мтацминда - это я для себя, для памяти). Улочки вели, но не выводили. И это интриговало, и заставляло идти и искать, и сколько было счастья, когда я очутился над Городом, выбравшись по его улочкам к маленькой Церкви (Церковенка - скажет моя дочь, которая никогда не увидит Того Тбилиси, но это уже будет много позже, и в другом месте, и по иному поводу, но Бог-то - един), к Церкви, что прилепилась к самой Горе. И я, усталый и счастливый, сижу на ступеньках этой Церкви, и смотрю на мой любимый Тбилиси, раскинувшийся передо мной. Но я не над ним: я - в нём, а он - во мне. И это - долгожданное пересечение времени и пространства.
   А потом будет спуск по тем же извилистым улочкам, и еврей-мороженщик, будто из времён Пиросмани, будет скрипеть своей тележкой, и крикливо выкрикивать: "Мориженое! Мориженое!", и Мечеть, и Синагога, и Кирха, и грузинские, армянские, русские Православные Храмы - все они будут стоять рядом друг с другом, и будет казаться, что Бог - он действительно един для всех, что он всех любит, и больше никогда никого не оставит.
   ...Но потом будет война.
  
  
  
   * * *
  
   Сумасшедшие дни. Мечтал освободиться: душой, телом - и вырвался на дачу. Да, мечтал. Да, получилось. Я опять сижу на вершине холма возле дороги. Но радости нет. Кругом покой и благолепие. Уже август. Созревший, набухший плодами лета август. Но я не вписываюсь в окружающее пространство. Такое желанное прежде и мечтаемое пространство. В дремлющем мозгу промелькнула мысль: "Дальнобойщик". Помнится, хотел написать такой рассказ. Видимо, уже не напишу. Без иллюзий страшнее, но правдивее. Да, в рассказе должна была присутствовать одна тема: водитель-дальнобойщик всю свою жизнь проезжает мимо красивейших мест. Желанных, упоительных, зовущих. И вот он начинает ощущать, что жизнь-то идёт, а места эти он проезжает мимо. И вдруг, в какой-то момент он резко останавливает свой грузовик, и идёт через золотое поле к библейской красоты холму с одинокими мудрыми деревьями. Идёт в надежде обрести счастье. Приходит и... и ничего. Ну, холм. Ну, деревья. И ничего более.
   Так же и я. Остановился. Попытался расслабиться, погрузиться в этот кусочек благословенного августа. Но... Тело, погружённое в пространство, даже в пространство счастливое, остаётся всё тем же телом. Причём, телом, и к пространству, и к счастью непричастным. Такой получается грустный Архимед...
   ...И вот косые лучи проходящего лета косят травы, и тоска тёмной ночью вот-вот сожмёт сердце, но я опять смотрю на закате на взгорок возле дороги и вижу... неужели, это одуванчики, занесённые сюда из моего любимого июня? Я кидаюсь к своим одуванчикам, но это всего лишь косые лучи августовского солнца начудили из безымянных трав нечто, напоминающее одуванчики. Ведь уже август...
   И неожиданный дождь прыскает с неба. (В "Дальнобойщике" тоже должен был быть дождь - сначала котёночьими лапками по лобовому стеклу, а потом мутноватой пеленой по глазам и тоскливым горохом, с неизбежностью стучащим по крыше кабины). И я убегаю с холма. Меня прогнал дождь.
  
  
   * * *
  
   ...Уходят. Уходят, уходят люди...
   Невыносимое течение времени: каждое сегодня уносится во вчера - в прошлое. И в редкие минуты бессуетного мысленного созерцания проходящих по картинной галерее памяти усопших близких воскресают люди, и оживает время - то время; время, которое прошло. И если бы не эти люди, ещё тошнее и тяжелее было б нести бремя собственной жизни. Думаю, правильно заведено в молитвах сначала поминать умерших, и лишь потом молиться о здравии - ушедшие прикрывают нас с тыла.
  
   * * *
  
   Иногда проходишь по тем местам города, которые каким-то особенным образом связаны с твоей молодостью, с куском твоей прошлой жизни. Смотришь - а обшарпанные некогда стены отлично замазаны штукатуркой и добротно покрашены, тонированные чистые стёкла напоминают европейское "private" с законным невторжением в частную жизнь, да и вечерний свет фонарей парадных улиц делает твой Город похожим на заграницу.
   ...А я всё бреду и бреду (как в каком-то бреду) в тщетной надежде найти в этом городе что-то своё, - наверное, кусочек из собственной молодости. А может, встретить себя - но только молодого?
   Стайка студентов (или школьников-старшеклассников? теперь их не отличишь) объехала меня на своих роликах, и помчалась по Дворцовой площади, радуясь сама себе и собственной жизни, и собственной молодости, оставив меня ковылять пешком наедине с плоскостопием собственных мыслей.
  
  
   * * *
  
   Ты помнишь, когда я первый раз приехал к тебе не один? Мы оба - и я, и она - были счастливы, молоды, и всё было у нас впереди, и ты улыбался своей доброй улыбкой, глядя на наше счастье. Но прошли годы, прошло то, что должно было быть у нас "впереди".
   ...Сегодня утром мы опять повздорили с женой, криков и ругани было немного, но нарастающая внутренняя напряжённость между ней и мною делало наше нахождение даже в разных комнатах одной квартиры невозможным. Она взяла детей и ушла. Сказала, что хочет прогуляться с ними по Городу. Ну и хорошо! Они вышли на улицу, и почему-то задержались во дворе, как раз напротив дома. Я посмотрел в окно, и глаза мои стали мокрыми: Господи, молодая красивая женщина рядом с очаровательными детьми излучала такую добрую энергию... Но потом она вернётся, и всё начнётся по-новой.
   Стремление быть вместе и невозможность это стремление воплотить. Вот такой вот дуализм. Ненавижу философию.
  
   * * *
  
   - "Вано, Давид, Нана! Мойте руки, и идите обедать!" - полная добрая женщина отошла от двери, ведущей во внутренний, спрятанный от улицы, тбилисский дворик, и подошла к столу.
   - "Присаживайся, дорогой, начинай кушать, дети сейчас подойдут!" - это верх воспитания - своим детям во дворе крикнуть не по-грузински, а по-русски - чтобы не обидеть гостя незнакомой речью.
   - "Кушай, дорогой!"
   Грузинские женщины...Стильная причёска, непринуждённая беседа во дворике в центре Тбилиси с хозяйкой и её гостьей.
   - "Да, французский и итальянский после немецкого мне было изучать проще, чем английский".
   - "Вы филолог?"
   - "Нет, в десятом классе учусь, хочу поступать в Университет на исторический".
   Грузинский Париж... Не был в Париже, но в правдивость этих слов о Тбилиси верю.
   ...Все пьют, но нет пьяных. Очень красивые женщины, мужественны мужчины, но нет похоти. Есть желание, но очень чистое. А впрочем, мы отвлеклись.
   Я начинаю есть. Хотя, нет, это не еда. И даже не чревоугодие. Ибо угождается не только чрево, но и душа. Процесс поедания пищи в Грузии носит особый характер. Здесь не бывает осоловевших от переедания людей. Здесь не бывает пьяных. Здесь бывают только счастливые - от обилия добра, любви и тепла, полученных через отношение к тебе, через вино и еду в твою честь.
   Стоп! Я хочу вспомнить - вспомнить названия блюд и вин, и это будет моя грузинская поэма. Или молитва?
   Цинандали, Напареули, Ахашени, Хванчкара, Ркацители, Вазисубани, Твиши, Сагареджо, Оджалеши, Гурджаани... Нет, ничего с молитвой не выходит. Всего десяток грузинских вин. Зато каких вин! Честно говоря, уже не помню... Но нам готовили: лобио, сациви, баже, хачапури, мацони, чурчхелу, бадриджаны...
   ...Мне стыдно. Стыдно забывать слова молитвы, обращённой к Господу...
  
  
   * * *
  
   ...А недавно я потрогал время. Буквально. Просто шёл по улице, и вдруг с неба хлынул поток дождя. Я влетел в первый попавшийся подъезд - это оказалась парадная заброшенного дома. Я поднялся по обшарпанной, дурно пахнущей лестнице, и очутился в бывшей огромной коммунальной квартире с выбитыми окнами, кусками осыпавшейся штукатурки на грязном полу, и со следами прошлых, прожитых жизней на стенах...
   За окошком шумел дождь, и я вспомнил, как когда-то, ещё студентом, в один из вечеров пасмурных, но белых ночей, я шёл мимо этого дома, и его вид в тот момент потряс меня: словно огромный корабль на фоне грозных проносящихся туч возвышался этот дом над каналом, дул ветер, сердито шелестели листья тополей вдоль дома, а сам дом был усеян тёплыми комочками освещённых окон... И так сладко было думать, что за каждым окошком, как в каюте, живут жильцы-пассажиры, даже нет, не пассажиры, а капитаны собственных жизней!..
   ...И корабль приплыл... Лишь стены этого дома остались от того корабля. Что сталось с жильцами? Бог весть...
   Ливень прекратился. Лишь редкие хмурые капли падали с неба. И я пошёл по своему старому, ещё студенческому маршруту, вспомнив, что на ближайшем углу раньше была пирожковая, где можно было полакомиться вкусными, пахнущими домашним сладким теплом, пирожками с повидлом!
   ...Я сидел в современном "Бистро", открытом на месте старой пирожковой, точно также, как сиживал парой-тройкой лет назад в Москве, Стокгольме, Выборге, Белостоке - да, удобно и комфортно, дорого, но неплохо, стандартно - зато чисто. И почему-то вспомнились не вожделенные студенческие пирожки с повидлом на грязном столе - а вспомнил я Тбилиси, набережную, "Воды Лагидзе".
  
   * * *
  
   Джаз бывает разный. Как лёгкий фон для несложной деятельности. Или режущий сердце и мотающий нервы. Бывает хорошей музыкой для ума. Разный бывает джаз. Но мой самый любимый джаз - это когда музыка совпадает с моим ощущением жизни и с моими ритмами в данный момент времени и пространства. Когда душа поёт, а джаз - как аккомпанемент. Когда идёшь туда, куда ведёт музыка...
   ...Набережная Куры, осенний ветер щекочет сухие листья (какие там были деревья? Я не помню, но они были). Мы сидим на балкончике второго этажа маленького ресторанчика, едим хачапури и пьём воды Лагидзе... И звучит джаз...
   И больше я не скажу про тот день ни слова - джаз словами не передаётся. Его нужно переживать.
  
   * * *
  
   Когда я был маленький, я жил в районе унылых блочных пятиэтажек. Наш дом выходил окнами на пустырь. Тогда пустырь казался мне бескрайним. Ранним утром и в хмурую погоду я его ненавидел. Пересечь этот пустырь - для меня это было равносильно переправе через Стикс, в царство мёртвых. Причём, в одиночестве. Без всякого Харона.
   Прошло время. Я переехал в другой район, в другой дом. Но неприязнь к ранним утрам, хмурым погодам, унылым пятиэтажкам и, особенно, к пустырям - неприязнь у меня осталась.
   Хмурость, унылость, бесконечность - я иду через пустырь. В полном одиночестве. Не это ли, по большому счёту, наша жизнь?..
  
  
   * * *
  
   Она посмотрела на меня, что-то вдруг насмешило её, рука с бокалом дрогнула, и вино сладкой струйкой потекло по руке к локтю; она легко вскрикнула, подняла руку, но бокал снова качнуло, и вино теперь уже медовым потоком хлынуло по обнажённой руке - от кисти к подмышке. - "Мне не слизнуть...", - смеясь пожаловалась она, пытаясь дотянуться до свисающей капли на плече. И тут я не выдержал; будто вино в моей голове прорвало плотину, которую я выстроил на пути собственных чувств, вино переполнило чашу, и тёплая волна захлестнула сердце в груди, и я потянулся к ней, к её руке, и языком, и губами стал впитывать вино с её руки... Хотя нет, не вино - я целовал её руку, плечо, и через какое-то мгновение мои губы соединились с её губами, и это был тот момент, когда появилась Любовь - ни томление предстоящей любви, ни любовное послевкусие, а именно Любовь. То, что оправдывает всё.
  
  
   * * *
  
  
   Я очень хочу снова стать маленьким. Потому что у взрослых и детей наблюдается одно важное отличие: вместо страха проходящих дней у детей есть радость от дней проживаемых и предвкушение радости дней грядущих. И даже вселенское горе от ссадины или обиды не может затмить детского счастья жизни. Мы мудрее и острее чувствуем, увереннее и бесстрашнее двигаемся, верим и стремимся - но мы вышли из Рая и так хочется вернуться в блаженный Эдем детства... Но первая затяжка пьянящим воздухом свободной взрослости делает шаг назад невозможным.
   Я срываю одуванчики, разглядываю их прозрачные купола, сдуваю тысячи нежных снежинок, глажу, тереблю их руками, превращаю в локоны стебли - но я не наслаждаюсь в полной мере, я знаю, что всё пройдёт. И это знание - отнюдь не соломонова мудрость. Это больная плата за взрослость.
   ...Пролетел ещё один год. Я выхожу во влажный после дождя зелёный июньский сад с пурпурными пахучими пятнами шиповника и белой музыкой неизвестных мне соцветий. Капают капли. Испаряется влага. Белая ночь. Соловьи поют в тишине. Где-то рядом - Бог...
   Только я снова не вписываюсь в Пространство. И ощущаю проходящее Время.
  
   * * *
  
  
   ...Утро было холодное: белый свет из щели между занавесками резал комнату, обрамлённую бетонными плитами, остриём от окна до моей кровати, но упёршись в снег одинокой подушки, как бы растворялся в ней. Вылезать из норы собственной постели не хотелось, да и нужды особой не было - спешить сегодня некуда.
   "Человек рождается один, и в одиночестве он умирает..." Эта мысль пришла из ниоткуда, и довлела всё утро, пока я ворочался под одеялом, не желая пересилить себя, и войти в уже давно начавшийся день. Мысль верная. Я - один. Ничего нет. Всё прошло. Но то, что прошло - оно осталось. Осталось в моей памяти. И в ненаписанных письмах к тбилисскому Другу. Прости...
  
   Санкт-Петербург 2001-2003г.
  
  
   Рассказ вошёл в книгу "Время ПИ или Музыка ни о чём, записки питерского таксиста"
   Книгу можно приобрести здесь: http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=376
  

Оценка: 8.32*7  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Верт "Пекло 2"(Боевая фантастика) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) М.Юрий "Небесный Трон 4"(Уся (Wuxia)) В.Кретов "Легенда 3, Легион"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга вторая"(Уся (Wuxia)) А.Григорьев "Биомусор"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"