Васильев Николай З.: другие произведения.

Двадцать девять фантастических новелл

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
  • Аннотация:
    Итоговый сборник короткой прозы, созданной в 1998-2019 годах.


Николай З. Васильев

Двадцать девять фантастических новелл

   Свободное перемещение в пространстве
   Собака Павлова
   Побочный эффект
   Как я нашёл бессмертного
   Гном (сказка)
   Настоящий предсказатель
   Безымянный остров
   Эхо выстрела
   Урок литературы
   Минотавр
   Дюжина пуль
   Биография героя
   Загородная поездка
   Завещание лорда Джона Рокстона
   Прошлое генерала Макгрегора
   За ширмой
   Удачи, Новая Земля!
   Остров Монголия (предисловие)
   Как повесили Хаббакука Джонсона
   Лишние минуты
   Демон (I)
   Демон (II)
   Выпускной
   1981 (рецензия)
   Аура
   Черепок и другие (сказка)
   Под зелёной Луной
   Заповедник авангардизма
   Ночь перед рассветом
   По законам нашего времени
  
   Предисловие автора
  
   Мне всегда нравилась такая литературная форма, как новелла. Нравилась как читателю. Не рассказ вообще, а именно новелла, которую отличают от рассказа краткость, лаконичность, остросюжетность, неожиданный финал. Пушкин в "Пиковой даме" и "Повестях Белкина", Эдгар Аллан По, Лермонтов в некоторых частях "Героя нашего времени", Амброз Бирс, О. Генри, Александр Грин, Сигизмунд Кржижановский, Карел Чапек, Хорхе-Луис Борхес, Илья Варшавский, Генри Каттнер. Хотя мне нравились и рассказы Чехова, которые настолько противоположны новеллам, что их можно назвать антиновеллами. Новеллы Возрождения, "Декамерон" Боккаччо и его подражатели, мне, честно говоря, не очень нравились.
   Когда я стал писать прозу, то начал с фантастических новелл. Как я радовался, когда у меня получилась первая настоящая "научно-фантастическая" новелла а-ля Каттнер -- "Свободное перемещение в пространстве". Потом были эксперименты с нефантастическими и даже бессюжетными рассказами, попытки справиться с крупной формой, но я всегда возвращался к фантастической новелле. Итогом двадцати лет является этот сборник. В новеллах сборника можно найти разную степень новеллистичности, разную степень фантастичности, но общность их очевидна. Краткость, лаконичность, остросюжетность, неожиданный финал -- эти черты остаются неизменными.
  
   * * *
  
   Как говорят религиозные люди, человеческая душа -- это поле битвы между богом и дьяволом. У атеиста, как известно, души нет, и бог с дьяволом его интересуют как литературные образы или как персонажи словаря "Мифы народов мира". Тем не менее, внутри атеиста тоже может идти борьба, и борьба не менее яростная.
   Не знаю, как у других, но внутри меня идёт борьба между пессимизмом и оптимизмом. Когда-то я был абсолютным и как будто бы безнадёжным пессимистом, циником и мизантропом. Постепенно, под влиянием многих обстоятельств я превратился в оптимиста и даже утописта. Но и сейчас пессимизм тлеет внутри меня, как торфяной пожар. Иногда мне кажется, что человек, говоря словами великого мудреца Гамлета, это "венец всего живущего", а иногда, что он -- "квинтэссенция праха". В прошлом и настоящем человечества я постоянно вижу и причины для гордости, величайшие прорывы духа, примеры альтруизма и кооперации, но вижу и позорные страницы, когда человек вёл себя как самое омерзительное существо.
   Одним словом, борьба оптимизма и пессимизма продолжается. Не только жанр, но и эта борьба объединяет новеллы сборника. Именно эта борьба делает сборник не просто случайным набором элементов, а придаёт ему, как мне кажется, композиционное единство.
   Согласится ли со мной читатель? Не знаю.
  
   Свободное перемещение в пространстве
  
   Денис Болтов уже вспомнил все ругательства, какие знал (а знал он все существующие), но никак не мог успокоиться.
   -- Да пошла она, эта географичка! Чего ты психуешь, Болт? -- сказал Лёха.
   -- Баран! -- Болтов перекинулся на приятеля. -- Мне класснуха сказала, что если будет ещё одна пара, то и за четверть будет пара. А если за четверть будет две пары, то отец мне... -- Болтов от бессилия не смог закончить фразу.
   -- Так две же... -- неуверенно заспорил Лёха. -- А по лит-ре тебе разрешили исправить.
   -- Разрешили! -- воскликнул Болтов. -- Два стиха выучить и три сочинения накатать к следующему уроку. -- Он снова вспомнил о недавнем уроке географии: -- И ещё такая говорит: в седьмом классе, типа, учишься и не знаешь, что такое параллель и меридиан!
   -- Я же тебе подсказывал: параллель -- вот так. -- Лёха провёл в воздухе горизонтальную линию. -- А меридиан -- так. -- Он провёл рукой по вертикали.
   -- А ещё издевается: ну-ка, скажи координаты Москвы!
   Лёха ничего не ответил.
   Они пошли молча, пиная коленями пакеты с учебниками. Остановились у ларька, чтобы купить пива. Пошарив по карманам, они поняли, что денег не хватит.
   -- Посмотри-ка, -- ухмыльнулся Болтов, указав пальцем на проходящего в стороне парня -- примерно их ровесника.
   -- Это же Вася! -- обрадовался Лёха.
   Болтов уже шагал наперерез Васе, который, увидев приятелей, покраснел от волнения. Он испуганно оглянулся, но бежать не стал. Он только отошёл к стене дома.
   -- Вася, -- миролюбиво обратился к нему Болтов, -- одолжи червонец!
   -- Не могу... -- тихо сказал Вася.
   -- Чего? -- нарочито громким голосом переспросил подошедший Лёха. -- Деньги у тебя есть?
   -- Я не могу их отдать... -- промямлил Вася. -- Они мне нужны.
   Болтов без лишних слов полез во внутренний карман Васиной курточки. Вася резким движением отстранил его руку. Болтов на мгновение замер.
   -- Мы ведь завтра в школе встретимся, -- сказал Лёха.
   -- Мне эти деньги нужны...
   Болтов, не дослушав, ударил Васю в лицо кулаком, затем схватил за воротник и припёр к стене. Вася держался за нос и уже не пытался сопротивляться Болтову, который достал из его кармана две сотенных бумажки.
   -- Чмо! -- сказал Болтов. -- В следующий раз зубы выбью.
   Они оставили поверженного врага и вернулись к ларьку. Продавщица, только что наблюдавшая за действом, равнодушно протянула им две банки пива и сдачу.
   Когда они открыли банки, Лёха вдруг засмеялся, глядя куда-то за спину Болтова. Болтов оглянулся: на них двигался Вася, сжимая в руке палку. Болтов тоже засмеялся.
  
   * * *
  
   -- Ладно, я тогда забегу домой, и сразу к тебе, -- сказал Болтов, пожимая Лёхину руку, и они разошлись.
   Болтов не спеша направился к своему подъезду, потирая раскрасневшиеся костяшки пальцев. Он вспомнил, как плачущий Вася вцепился в его штанину, и пожал плечами: чмо и есть чмо!
   Возле подъезда на скамейке сидел странный тип. Болтов не сразу понял, что в нём такого странного, а потом до него дошло: этот тип был одет явно не по погоде. При том, что на нём были дублёнка и меховая шапка, он, казалось, не чувствовал неудобства и, главное, совсем не вспотел.
   -- Денис, -- окликнул его странный тип.
   Болтов от неожиданности остановился.
   -- Наверное, вы думаете, откуда я знаю ваше имя, -- с невозмутимым лицом продолжил незнакомец. -- Поверьте, что это сейчас не самое важное.
   -- Вы кто такой? -- недоверчиво оглядел его Болтов.
   -- Это тоже неважно, -- заявил незнакомец. -- Важность представляет только одно обстоятельство -- мне необходима ваша помощь.
   -- Ищи лоха в другом месте! -- Болтов хотел было зайти в подъезд, как вдруг в голове его помутилось -- словно после нокдауна... Он неловко шагнул и оказался у себя в квартире.
   Помутнение не проходило, но то, что квартира была его -- это было понятно. Не раздеваясь, он шатающейся походкой прошёл в комнату и рухнул в кресло. Скоро он почувствовал себя лучше. Он услышал шум в прихожей и повернулся в сторону двери. На пороге стоял незнакомец -- в той же дублёнке и в той же шапке.
   -- С вами всё в порядке? -- спросил он.
   -- Ты как сюда попал? -- разозлился Болтов, вставая.
   -- Так же, как и вы, Денис, -- сказал незнакомец и поднял руку. В руке он держал маленькую коробочку, похожую на калькулятор. -- Это телепортационное устройство. Перемещение только в пределах планеты.
   Болтов открыл рот, но незнакомец опередил его:
   -- Я прибыл сюда с далёкой планеты, которая не видна в ваши телескопы. Я продемонстрировал вам возможности нашей техники, чтобы вы поверили мне. Вы поверили мне?
   Болтов кивнул головой, сам не зная: верит он в то, что этот странный тип является пришельцем или нет. Но он сразу подумал, что под дублёнкой этот тип наверняка прячет какое-нибудь оружие.
   -- Хорошо, -- сказал пришелец. -- Мне на самом деле необходима ваша помощь. Мой звездолёт попал в аварию. В сущности, пустяки, но без помощи не обойтись.
   -- Конечно! -- Болтов вскочил. -- Может, вы хотите поесть?
   -- Нет, спасибо, -- сказал пришелец. -- Честно говоря, я бы хотел как можно скорее покинуть вашу планету. Не то, чтобы мне здесь не понравилось, но... Дела.
   -- Как же я вам помогу? -- спросил Болтов.
   -- Очень просто. Выражаясь в понятных вам терминах, вам надо подтолкнуть машину. -- Пришелец впервые улыбнулся. Было заметно, что это далось ему с трудом. -- Точнее, звездолёт.
   -- Подтолкнуть звездолёт?
   -- Это очень сложно объяснить. Вы не могли бы направиться со мной к месту аварии? Там всё станет гораздо понятнее.
   -- Конечно, могу! -- быстро сказал Болтов, уже не сомневаясь, что странный тип -- настоящий пришелец.
   Пришелец достал маленький карандашик и стал прямо в воздухе чертить какие-то линии, в которых Болтов узнавал контуры материков из карты. Линии были разного цвета и разной толщины, хотя пришелец пользовался одним и тем же инструментом.
   -- Вот, -- сказал пришелец, показывая пальцем в какую-то точку. -- Здесь я и потерпел крушение -- в пустыне Атакама.
   Знакомое название, подумал Болтов. Он внимательно вгляделся в изображение.
  
   * * *
  
   Вокруг, сколько было видно глазу, простиралась пустыня. Пришелец в своём зимнем наряде выглядел здесь особенно несуразно. Болтов, в отличие от своего нового знакомца, сразу же покрылся испариной, а кожаная куртка стала невыносимо тяжёлой. Он сбросил её на землю.
   Звездолёта он не заметил. Пришелец объяснил, что так и должно быть: такова технология. Он сказал, что "подталкивание" Болтову нужно будет осуществлять с помощью особенных движений. Болтов ничего не понимал, но послушно копировал эти движения -- руками и ногами. Пришелец предупредил, что повторить всё нужно очень точно, иначе это грозит ещё одной аварией, которая станет для пришельца последней.
   -- Итак, Денис, вы всё запомнили? -- в третий раз спросил пришелец.
   -- Да запомнил, запомнил! -- ответил Болтов, начиная раздражаться: он просто одуревал от жары.
   -- Не волнуйтесь, скоро вы будете дома, -- сказал пришелец ободряюще и достал свою коробочку, своё телепортационное устройство. -- Это я дарю вам.
   Болтов забыл о жаре.
   -- Но это ещё не всё, -- сказал пришелец. -- Вы можете попросить ещё что-нибудь. -- Пришелец сделал паузу. -- Ну, например, преобразователь всех газов в воду. Или, допустим, трёхмерный атлас.
   -- Атлас? -- с недоумением спросил Болтов. -- При чём тут атлас? Лучше подарите тот карандашик -- чтобы в воздухе рисовать.
   Пришелец, улыбнувшись второй раз за день, протянул ему тонкую палочку. Болтов провёл в воздухе зигзаг, который загорелся красным цветом. Он вспомнил о пришельце и повернулся к нему, но того нигде не было.
   -- Начинайте, Денис! -- раздался откуда-то знакомый голос.
   Болтов, чувствуя себя идиотом и еле сдерживая смех, быстро повторил движения. Ничего не случилось. Голоса пришельца больше слышно не было. Значит, улетел -- решил Болтов.
   Он пожал плечами и перевёл внимание на свои игрушки. Он рисовал в воздухе линии, зигзаги, фигуры. Он пытался регулировать цвет линий и, хотя у него ничего не получалось, но всё равно он не мог успокоиться от восторга. Однако жара дала о себе знать, и Болтов подумал, что пора возвращаться.
   Впрочем, зачем возвращаться?
   -- Лучше в Японию поеду! -- сказал он себе. -- Япония -- это, кажется, столица Токио.
   Он взял телепортационное устройство. Посмотрев на экран, он обмер. Он перечитал надпись, и устройство выскользнуло из его потной ладони.
  
   * * *
  
   Солнце было в зените и палило нещадно. Денис Болтов скинул кроссовки, а футболку завязал на голове. Сидя на горячем песке, он продолжал думать о пришельце.
   -- Географ! -- буркнул он: в его устах это прозвучало как оскорбление.
   Он ещё раз взглянул на экран устройства для перемещения. Там светилась лаконичная, ненавистная ему надпись: "Наберите нужные координаты".
   Очень сильно хотелось пить.
  
   Собака Павлова
  
   Павлов выходит из здания железнодорожного вокзала, на его плече -- большая дорожная сумка. Моросит дождь, и Павлов достаёт из сумки бейсболку. Дурацкая бейсболка с логотипом какой-то малоизвестной фирмы, но Павлову абсолютно наплевать, как он выглядит, тем более моросит дождь. Он и знает, что выглядит неважно, так как не спал несколько ночей подряд или спал очень мало. Ему сейчас хочется только поесть, помыться и поспать.
   "Возвращаясь домой... -- бормочет он, стоя на остановке и ожидая автобуса. -- Возвращаясь домой из далёких походов..." Похоже на стихи, но Павлову не удаётся вспомнить, чьи они.
   Впереди маячит знакомая фигура. Человек поворачивается, и Павлов видит его лицо: кажется, его однокашник. Или не однокашник, думает Павлов, но где-то они встречались. Он размышляет: махнуть ли рукой? Человек явно замечает его, но не смотрит, как на знакомого, а взгляд его просто скользит мимо, не задерживаясь -- как вот по этой афишной тумбе. Впрочем, к тумбе-то этот знакомец проявляет больше интереса: он всматривается в какую-то афишку (или делает вид, что всматривается, чтобы не видеть Павлова).
   Ну и ладно, решает Павлов, не очень-то и хотелось, тут и его автобус подходит. Павлов садится, поставив сумку на колени, и смотрит через окно ещё раз: может, обознался? Да нет, действительно его однокашник -- и кашу вместе хлебали из одного котла! А тот увлечён афишкой. Да, вспоминается Павлову, он вообще был тогда неразговорчив, этот тип, замкнут в себе. Павлов удивляется, почему так много времени уделяет какому-то знакомому лицу, мелькнувшему в толпе? Мало ли знакомых лиц... Он забывает уже об этом типе, его клонит в сон. Он едет в родительский дом и чуть не пропускает остановку.
   Павлов достаёт связку ключей, но ключ не лезет в замок. Не понимая, в чём дело, Павлов ещё раз пытается открыть дверь, но замок не поддаётся. Вроде тот же замок... Тот же да не тот, понимает он, видимо, сменили, нельзя оставить одних ни на минуту. Павлов звонит соседям (хоть сумку оставить...), но и там никого нет.
   "Возвращаясь домой, -- бормочет он, шагая по микрорайону, -- из далёких походов..." Дверь открывает мачеха его друга. Она кричит через всю квартиру: "К тебе!" -- и удаляется. Друг появляется из своей комнаты и удивлённо глядит на Павлова, который тянет руку, радостно улыбаясь. "Вы к кому?" -- наконец спрашивает он. Шутник. Павлову не до шуток. "Такое дело, старик, -- можно у тебя до вечера перекантоваться?" -- говорит Павлов. "Совсем оборзели эти бичи!" -- возмущённо говорит друг и захлопывает дверь.
   С Павлова слетает сон. Он спускается на улицу. Снова дождь, и он надевает бейсболку, и теперь ему точно плевать, как он выглядит. Если пойдёт дождь сильнее, то он штормовку достанет. Павлов пересекает двор и подходит к таксофонам. Их пять, но три не работают, а остальные заняты. Павлов терпеливо ждёт. Наконец один аппарат освобождается, и Павлов набирает нужный номер.
   Трубку берёт хозяйка квартиры. "...Она говорит, что не знает вас", -- вернувшись к трубке, отвечает она на просьбу Павлова. "Она дома?" -- не понимает Павлов. "Да. Но с вами говорить не хочет". -- "А вы сказали ей, кто её зовёт?" -- "Она говорит, что не знает человека с таким именем". -- "Послушайте..." -- чуть не взрывается Павлов. "Это вы послушайте, молодой человек! -- говорит хозяйка. -- Не надо решать свои проблемы посредством других людей!" -- "Так я и говорю: позовите..." -- "Не надо хамить!" -- говорит она и вешает трубку. Павлов не то что нахамить, сказать ничего толком не успел.
   "Возвращаясь домой... -- бормочет он. -- Возвращаясь домой..." Надо было оставить сумку в камере хранения, думает он, а потом сам понимает нелепость такого предположения: кто же знал? Он едет в город. Автобус как-то странно объезжает то ли из-за аварии, то ли из-за вечного ремонта дорог, и Павлову приходится идти от новой остановки вдвое дольше, чем обычно. Уныло брести по грязному тротуару со значительно потяжелевшей сумкой.
   Дверь открывает та же хозяйка квартиры. "Это вы только что звонили по телефону? -- удивляется она так брезгливо, словно Павлов нагадил у её порога. -- Ведь было же сказано". Павлов держится и как можно внимательнее просит позвать... Наконец хозяйка сдаётся и уходит. Павлов ждёт, отговаривая себя от того, чтобы ворваться в квартиру.
   Она выходит в домашнем халате и тапочках, на лице -- недоумение и недовольство. "Ну?" -- спрашивает она ледяным тоном. "Баранки гну!" -- не выдерживает Павлов и только потом улыбается. -- Привет, подруга!" -- "Идиот!" -- говорит она беззлобно и закрывает дверь. Павлов звонит, но слышится только голос хозяйки: "Молодой человек, я вызову милицию!" Эта -- вызовет, решает Павлов.
   У него уже нет сил идти пешком: он садится в автобус, проезжает пару остановок и выходит. Конечно, Павлову не хочется идти к сестре и не потому, что не хочется видеть сестру, но потому, что не хочется видеть её благородного супруга.
   А дверь открывает, конечно, он сам, благородный супруг. "Вы к кому, молодой человек?" -- спрашивает он (ну, этот всегда так. Павлова радует, что ничего не изменилось). "Будьте добры, позовите сестру", -- говорит Павлов. "Чью?" -- вежливо осведомляется благородный супруг. "Не надо шуток, -- устало говорит Павлов. -- Позовите мою сестрёнку". -- "Здесь нет таких. Вы ошиблись адресом, молодой человек". -- "Слышали мы сегодня эту чушь", -- бурчит Павлов, просовывается в квартиру, не обращая внимания на возмущённого супруга, и зовёт сестру. Она выбегает с улыбкой, но, видя Павлова, меняется в лице и даже как будто бледнеет. "Молодой человек!" -- угрожающе говорит благородный супруг. "Да слушай ты, Гумберт Гумберт! -- поворачивается к нему Павлов. -- Отвали!"
   Когда дверь закрывается, Павлов изо всех сил бьёт кулаком по дверному косяку. "Возвращаясь домой..." -- твердит он. Он трёт костяшки пальцев. Он всё хочет вспомнить, чьи это стихи, но не может. Страшная усталость наваливается на него.
   "Возвращаясь домой..." -- бормочет он, садясь в автобус. Наверное, родители уже вернулись. А то больше некуда идти. Дверь открывает отец. "Ну, слава богу!" -- восклицает Павлов. "Тебе чего, сынок?" -- "Того самого, папаша, -- в тон ему, хмуро отвечает Павлов. -- Помыться и поспать". Он ждёт, пока отец закончит разыгрывать комедию. Но отец стоит столбом. "Это же я!" -- улыбается Павлов.
   На пороге, отодвигая отца, возникает здоровенный детина в бороде: братишка вернулся с севера, радуется было Павлов. "Тебе чего, кореш?" -- спрашивает брат. "И ты туда же? -- огорчается Павлов. -- Тоже не узнаёшь?" Брат пристально всматривается. "Первый раз вижу. Если ты щас со своим шмотьём отсюда не уберёшься..." -- "Да вы что, сговорились, что ли?" -- в отчаянии восклицает Павлов и получает удар в лицо. "Ещё раз явишься..." -- недоговаривает брат и дверь закрывается.
   Павлов недолго стоит у стены, поглаживая скулу, потом почему-то по лестнице спускается вниз (сумка остаётся возле двери, Павлов только автоматически хватает бейсболку), выходит на улицу, садится на лавку. Устроившись поудобнее, Павлов закрывает глаза. Он как будто дремлет. Что-то мокрое и мягкое тычется в его руку. Павлов смотрит и видит собаку. "Ну чего?" -- спрашивает он. Собака поскуливает, тычется в руку, язык лижет пальцы. Сумерки, но Павлов видит, что это дворняга.
   "Ну что, Матрос, -- говорит Павлов, -- как поживаешь? Помнишь, как я тебя кормил, выгуливал по утрам, хотя не люблю рано вставать. Помнишь, на тебя пит-буль набросился. Помнишь, как ты, мерзавец, кресло изгрыз. А пока меня не было, на кровати валялся. -- Павлов усмехается, треплет псу голову, шею, у него, кажется, ошейник. Совсем зарос густой шерстью. -- И как тебя угораздило -- попасть под машину?"
   Пёс лает, резко, отрывисто лает и бежит прочь. "Матрос! -- кричит Павлов. -- Ко мне!" Он вскакивает, протирает глаза, но пса и след простыл. "Матрос!!" -- надрываясь, кричит Павлов.
   Дождь усиливается. Кажется, утро.
  
   Побочный эффект
  
   -- Слушай и пойми меня хорошенько: способность, которую я даю тебе, сделается частию тебя самого; она не оставит тебя ни на минуту в жизни, с тобою будет расти, созревать и умрёт вместе с тобою. Согласен ли ты на это?
   В. Ф. Одоевский, "Импровизатор".
  
   Сосновый бор подступал к самой дороге. Я покрутился вокруг остановки, пока не разглядел тропинку. Тропинка была тонкая и почти незаметная, словно по ней ходили очень редко. В бору пахло хвоей, под ногами шуршали сухие шишки. Ко мне тут же прилипли огромные жирные пауты, они преследовали меня до самого забора. Я прошёл несколько метров и наткнулся на ворота. Отмахиваясь от паутов, я миновал калитку и вступил на территорию клиники. Вдоль дороги стояли двухэтажные корпуса, обсаженные сиренью, которая вот-вот должна была зацвести. Нужный корпус находился передо мной.
   Я поднялся на крыльцо в две ступеньки и нажал на кнопку звонка. Клумбы возле крыльца были очищены от травы, кто-то даже разбил цветник. Замок загрохотал, дверь открыл низкий, ниже меня на голову, но коренастый санитар.
   -- Вы к кому? -- спросил он хмуро, вид у него был заспанный.
   Я ответил.
   -- Она вышла, скоро будет. Можете подождать в вестибюле.
   -- Я лучше на улице.
   Он пожал плечами, нагло ухмыляясь, и захлопнул дверь. Я сел на лавку, что стояла у крыльца. Ждать пришлось недолго. Минут через пять я увидел Женю, которая шагала по дороге. Её халат был застёгнут на все пуговицы.
   -- Здравствуй, Богдан, -- сказала Женя. -- Извини, что заставила ждать -- летучка у главного.
   Я сказал, что ничего страшного. Она звонила в дверь и говорила, что очень рада меня видеть, и её радость была искренней. Санитар, увидев доктора, сразу похмурел и опять стал похож на человека, не спавшего всю ночь.
   -- Сколько мне ещё терпеть? -- спросил он.
   -- Подежурьте ещё немного, Антон, -- сказала Женя.
   -- Значит, Саня вовремя не пришёл, а я за него буду отдуваться! -- возмущался санитар. -- Я сутки дежурил! Имею я право на отдых!
   -- Ну, идите, отдохните там, в подсобке. Поймите, я же не могу без санитара.
   Санитар только махнул рукой. Женя провела меня в кабинет заведующего, вход в который был тут же, в вестибюле, отгорожённом от самого отделения железной решёткой. Она попросила подождать, а сама ушла в отделение. Из глубины отделения послышался шум -- бурчание, переходящее в крик. Санитар направился было туда, но у решётки встал какой-то больной в полосатой больничной пижаме, и санитар криком отогнал его. "Я на толчок", -- медленно сказал больной. "Так иди на толчок! А то встал и стоит! Нечего здесь стоять! -- сказал санитар зло. -- Зассанец!"
   В маленьком кабинете заведующего едва умещался стол, шкаф с книгами и сейф. На столе стоял компьютер. Вскоре Женя вернулась с больным. Больной поздоровался и сел на стул, на самый краешек. Он был брит наголо, отчего его оттопыренные уши казались ещё больше, они были просто огромны. Одет он был в больничную одежду: штаны были слишком широки и тянулись до пола, а рубашка, напротив, слишком узка, и тонкие руки торчали из рукавов. Сидел он, сгорбившись, глядя вниз. Он положил было ногу на ногу, но опорная нога стала трястись. Она отбивала на паркете такую чечётку, что больной не мог удержать её и локтем. Я знал, что это побочный эффект от лекарств.
   -- Илья, вы хотите сейчас разговаривать? -- мягко спросила Женя.
   -- Почему бы и нет? -- сказал он равнодушно.
   -- А можно при разговоре будет присутствовать вот этот человек? Ему интересен ваш случай.
   Я посмотрел на Женю с возмущением, а больной только грустно улыбнулся:
   -- Ещё один врач?
   -- Да, всего лишь ещё один врач, -- подтвердила Женя. -- Илья, сколько времени вы находитесь в больнице?
   -- Неделю, -- ответил Илья неуверенно.
   -- А почему вы сюда попали?
   -- Попытка суицида, -- ответил он более уверенно, даже заученно.
   -- А вы можете сформулировать, в чём была причина этой попытки?
   -- Вы всё равно не верите, -- сказал Илья усталым голосом. -- И он не поверит.
   -- Попробуйте, -- сказал я.
   -- Никто не верит.
   -- Я вас понимаю. Я преподаю в университете и тоже, знаете ли, приходится талдычить одно и то же каждый год.
   -- Но вам-то верят! -- вдруг вскинулся Илья.
   Я хотел посмотреть в его глаза, но он опять опустил голову.
   -- Давайте представим, что вы никому ещё не рассказывали.
   -- Ладно, -- сказал он так, что стало понятно: ему просто не хотелось спорить.
   -- Расскажите о своём даре, -- попросила Женя.
   -- Нет никакого дара! -- воскликнул Илья. -- Я такого никогда не утверждал.
   -- Хорошо, скажем так -- это талант.
   -- "Дар"!.. -- пробормотал Илья презрительно. -- Никогда я не произносил такого слова.
   -- Талант? -- повторила Женя.
   -- Вы ещё скажите -- гениальность. Просто -- способность. Можно даже сказать -- чувство. Как есть чувство осязания и слуха, так и здесь...
   -- Это называется телепатия, -- твёрдо сказала Женя.
   Я кашлянул и заворочался в кресле.
   -- Называйте, как хотите. Можно и так. Хотя от этого слова веет шарлатанством. -- В его голосе всё больше слышались нотки самоуверенности. Он увидел мою реакцию и повысил голос. -- Я же говорил, что вы не поверите!
   -- Это, мягко говоря, фантастично, -- сказал я, понимая, что "случай" действительно интересный.
   -- Конечно, -- пожал он плечами.
   -- Но ведь это легко проверить экспериментальным путём. О чём я сейчас думаю?
   -- Вы думаете: почему он врёт? -- усмехнулся Илья.
   -- Я не думаю, что вы врёте, -- сказал я и сам же усомнился в своих словах.
   -- Как вам будет угодно, -- совсем высокомерно сказал Илья.
   -- Скажите, а каков, что называется, радиус действия?
   -- Точно не знаю. Пара километров.
   -- Хорошо, если вы обладаете этим даром... этой способностью, почему же вы решились на такой крайний шаг?
   Он опять поднял голову. Я увидел его чёрные глаза, они щурились, словно от солнца. Он смотрел прямо на меня, не отрывая взгляд.
   -- Неужели вы не понимаете? -- спросил он с болью.
   -- Признаться, не очень. С такой способностью можно стать... не знаю, властелином мира.
   -- Почему же вы не стали властелином мира с вашей способностью видеть и слышать?
   -- Не очень корректный пример, Илья. Ведь видеть и слышать могут многие. А вот читать мысли...
   -- Согласен. Но я не понимаю, как бы я мог использовать свою способность. Стать шпионом? Но вы считаете, что реакция спецслужб отличалась бы от реакции доктора из травматологии, который вызвал пятую бригаду?
   Я подумал, что в этом он прав.
   -- А вы знаете, каково это -- всегда понимать мысли других людей? -- продолжал Илья. -- Представьте, что в ваше ухо встроен радиоприёмник, и он всегда работает, днём и ночью. Даже когда вы спите, вы тоже слышите его, он мешает вам спать. Иногда это ясные голоса, иногда просто неразличимый гул, трески, помехи. А выключить его нельзя. Сначала было любопытно, конечно. Чувствовал себя, как вы сказали, властелином. Потом стало понятно, что это скучно, страшно, тошно. Ведь какие мысли у большинства людей? Не мысли -- мыслишки! Сплошное скотство, деньги, суета. И всё это я должен знать? Зачем мне это знать? Это можно терпеть неделю, месяц, год, но не пять лет. Пять лет -- это предел. Проверено экспериментальным путём, -- добавил он, натужно улыбаясь.
   -- Значит, вы решили таким образом выключить радиоприёмник? -- спросил я, поймав себя на мысли: почему он врёт?
   Он опять опустил голову, а может, он так кивнул.
   -- А сейчас, находясь в больнице, вы его слышите? -- спросил я.
   -- Конечно, -- ответил он тихо. -- Но тут он словно приглушён. Нас всех пичкают таблетками, и все мысли гаснут. Даже самые скотские.
   -- А санитары?
   -- Тут никакой телепатии не требуется.
   Он явно уже устал и начал раздражаться.
   -- Ну, что ж, спасибо за беседу, Илья, -- сказала Женя. -- Было очень приятно. Можете идти в палату.
   После того, как Илья медленно поднялся и ушёл, Женя вопросительно уставилась на меня.
   -- Что ты думаешь?
   -- А что думает психиатрия?
   -- Что это обычные словесные псевдогаллюцинации. Скорее всего, шизофрения, синдром Кандинского -- Клерамбо.
   -- Зачем ты меня позвала? Я ведь не врач. Тебе же за это ещё и влетит от начальства.
   -- Не влетит. А тебя я потому и позвала, что ты не врач. Тут нужен свежий взгляд постороннего человека. Твой гуманитарный взгляд. У нас, врачей, одно на уме: если что-то не так, давай таблетки. А вдруг мы наткнёмся на что-то, что является не просто патологией, а уникальной способностью. Тогда мы не сможем её выявить. Ведь каждая способность -- это отчасти патология. Гениальный художник, гениальный актёр...
   Мы ещё немного поговорили в таком духе, а потом я сказал, что мне пора. Мне казалось, что Женя разочарована и даже обижена моим равнодушием. Выходя из кабинета, я наткнулся на санитара Антона. Он посмотрел прямо на меня и нагло ухмыльнулся. Я предпочёл не обратить внимания и покинул клинику. Илья и реакция Жени на его "способности" не выходили у меня из головы. Что же такое он ей сказал, какую её заветную мысль он сумел прочитать, что она в него поверила? Или она сама боялась себе признаться, что тут нет никакого чуда, и хотела, чтобы я, посторонний человек, скептик и рационалист, это удостоверил?
   Через месяц я решил узнать, что с Ильёй, и позвонил Жене. Домашний телефон не отвечал, а в клинике неизменно говорили, что доктор Гиляровская только сейчас вышла на минутку. Однажды телефон поднял тот самый Антон. Я, как настоящий телепат, просто видел его гнусную ухмылку, когда он говорил, что доктора только сейчас вызвали к главному. В конце концов, мне надоела эта глупая игра, я решил, что если Женя просила моей помощи, то я имею право узнать о судьбе пациента.
   ...Сирень уже отцвела. Открыл мне незнакомый санитар. Как я и ожидал, доктор Гиляровская вышла на минутку. Я подёргал дверь кабинета, но она была заперта. Я попросил пустить меня в отделение, но санитар воспротивился. Через решётку я увидел, как на другом конце коридора открылась дверь в подсобку и оттуда вышла медсестра, поправляющая волосы, а затем -- Антон собственной персоной. Тут никакой телепатии не требуется, вспомнил я. Антон направился ко мне.
   -- Что же ты, Саня, держишь гостя на пороге? -- пожурил он другого санитара.
   Я сказал, зачем пришёл.
   -- Наша Женечка вышла, -- ответил Антон. -- А что вас интересует?
   Саня уже испарился, и я подумал, что мог бы сейчас врезать по этой наглой харе... размазать его по стенке... стереть в порошок...
   -- Может, вы хотите узнать о телепате? -- невинно спросил санитар.
   Я удивился, но виду не подал, а сухо сказал, что да, хотел бы.
   -- Так он умер, -- просто сказал санитар.
   Я опять никак не проявил себя.
   Санитар с шутками и прибаутками рассказал мне, что Илья от своей телепатии вылечился. Вернее, утверждал, что вылечился. Он стал весел и разговорчив, его часто навещали мать и сестра. Илья всем окружающим говорил, что теперь всё будет хорошо. Женя решила, что он действительно пошёл на поправку, и даже отпустила его домой на выходные. Илья в одиночестве гулял по улице, где нарвался на каких-то подонков. Толком неизвестно, что между ними произошло, но Илья оказался в реанимации с несколькими ножевыми ранениями. Он прожил ещё сутки.
   -- Ему бы, идиоту, эту свою телепатию применить -- он бы понял, что к чему. Но никакой телепатии уже не было, -- еле сдерживая смех, закончил санитар. На его лице, по обыкновению, сияла наглая ухмылка.
  
   Как я нашёл бессмертного
  
   Нет, я не стану доказывать вам, что он бессмертен. Поверьте, доказательств достаточно много, и если бы я вам их предоставил, вы бы тоже в этом убедились. Дело в том, что они были уничтожены. Но я видел их собственными глазами.
   Паспорт его был выписан на обыкновенные, типичные имя и фамилию, поэтому называть их нет смысла, тем более что это был не первый паспорт в его долгой жизни, как вы понимаете. Вернее, как вы можете себе представить, если вы верите мне. Кстати, судя по паспорту, ему было шестьдесят, и выглядел он примерно на столько же. Я понял так, что он стал бессмертным именно в таком возрасте, а вечной молодости попросить забыл, как тот герой греческой мифологии, ставший сверчком. Вечное бессмертие, да, но не вечная молодость. Если вам вдруг представится шанс, то не забудьте об этой детали. В договорах такие подробности пишутся обычно мелким шрифтом.
   Это был такой бодрый старичок лет шестидесяти, жил он в деревне Красногорке, в деревянном доме. Да, он был бодр и выглядел здоровым. Возможно, он попросил себе вечного здоровья -- тоже вариант. Если не вечной молодости, то вечного здоровья. Наверняка это даже лучше. Только представьте себе, каково это -- стать бессмертным и постоянно болеть, всеми болезнями, но никогда от них не умирать. Заразиться какой-нибудь, например, бубонной чумой, но не умереть от неё, а постоянно страдать. Я не знаю, какие страдания переживали больные бубонной чумой, но я же читал книжки, могу себе вообразить, впрочем, это уж точно не важно. Наверное, он оказался хитрее своих контрагентов. Кем были эти контрагенты, я не знаю, я, конечно, спрашивал, но он не отвечал. Нужно ещё учитывать, что беседу я восстанавливал по памяти, поскольку с диктофоном случилась неприятная история. Запись пропала навсегда, но память у меня довольно развитая, и общий ход беседы я смогу передать без труда.
   Он жил в деревянном доме, жил один, и жены у него не было. Ни жены, ни детей. Он не говорил о них, но я думаю, что он не мог завести семью, ему было бы слишком тяжело видеть, как навсегда уходят члены его семьи. Поэтому он ни с кем не сближался, и люди, жившие по соседству, толком ничего сказать о нём не сумели. Одна старуха, почти совершенно глухая и слепая, говорила мне, что когда-то он звал её замуж, но она не пошла, потому что он был для неё, красивой девки, слишком стар. Вот курьёзный случай, но я этой старухе не очень верю, какая-то она была совсем сумасшедшая. Он же выглядел, повторяю, здоровым -- физически и психически. Чтобы не называть его дальше "он", буду называть его, допустим, Спиридон Иванович, как вы понимаете, это никакой роли не играет. Ну, можете, съездить в Красногорку, узнаете, под какой фамилией он там жил. Разве это важно?
   Спиридон Иванович легко согласился со мной поговорить. Говорил он по-русски, хорошо, без какого-либо акцента, но с характерным для тех краёв говором. Я не лингвист и точно не знаю, как называются все эти особенности, но это, думаю, не важно по отношению к Спиридону Ивановичу. А то, что он так говорил, несмотря на то, что был родом издалека, я объясняю так: он просто слишком долго обитал в этой местности, вот и перенял особенности говора. Сколько он жил в Красногорке, я не знаю, но очень долго. Если, опять же, верить соседям, которые его не очень любили, жил он в деревне очень долго. Сорокалетние мужики говорили, что помнят его с самого детства. Это если не учитывать показаний той древней старухи, которая считалась старше всех, но она, кажется, всё-таки сошла с ума. Во всяком случае, Спиридон Иванович про неё ни словом не обмолвился.
   Спиридон Иванович пригласил меня в дом, напоил чаем с вареньем. Да, пили только чай, алкогольных напитков он не пил. Я его спрашивал, почему он не пьёт, намекая на то, что, может, это тоже одно из условий, но он сказал, что не пьёт потому, что не нравится. Сказал, что для него даже кофе -- горечь полынная. Я сам тоже не пью, поэтому даже обрадовался, а то оказался бы пьянчуга, пришлось бы с ним водку жрать. Поэтому, скорее всего, его соседи и не любили, ведь к такому и не зайдёшь, не поговоришь. Хотя денег, чтобы похмелиться, у него просили, и он всегда давал, не жадничал и обратно не просил. Соседи сказали, что так с давних пор повелось: те деньги, что у Спиридона Ивановича взяли взаймы, назад можно не возвращать. Но любви это ему не прибавляло. Такой вот народ. Хотя Спиридону Ивановичу было всё равно, что о нём думают, соседями он не очень интересовался, как я заметил.
   Впрочем, он сказал один раз о каком-то Пашке, но это, видимо, был тот хрипатый веснушчатый парень, который при мне к нему приходил. Они о чём-то немного поговорили, а потом Пашка, довольный, ушёл. Наверное, он у Спиридона Ивановича на водку просил, а Спиридон Иванович, конечно, дал. Спиридон Иванович после этого разговора вернулся посмурневший, но скоро опять взбодрился. Мы пили чай, говорили о всякой ерунде, потому что я, честно говоря, боялся начинать интервью, боялся его спугнуть. Я думал, может, он вовсе и не хотел, чтобы о нём знали. Но я-то знал, и мне очень хотелось хоть так попутешествовать во времени.
   Я включил диктофон и сначала попытался вытянуть из него хоть примерный период и примерное место, когда и где он родился, но ничего не удалось. Я решил, что это, наверное, было очень давно, и задал вопрос иначе:
   -- А какое ваше первое воспоминание?
   Он сказал, что много всего было, что всего не упомнишь. Предложил, чтобы я что-нибудь конкретное спросил. Я спросил, город ли это был или деревня, как были одеты люди. Он стал долго рассказывать, что это была деревня, вроде Красногорки, но жителей было поменьше, располагалась она у реки. Жители были одеты обычно -- штаны, рубахи. Я спросил, чем же они занимались. Он ответил, что охотой, рыбалкой, огородничеством. Я спросил, воевали ли они. Он сказал, что иногда мужчины уходили на войну, но с кем была война -- он не помнит, слишком был мал. Потом? Потом деревня распалась, люди разошлись, он тоже ушёл, долго бродил по лесам и нашёл себе новый дом -- в такой же деревне. Потом? Потом и эта деревня распалась, он снова бродил по лесам. Я спросил, почему же распадались деревни. Он ответил, что из-за пожаров, наводнений, засухи, болезней, из-за того, что уходила молодёжь, а старики умирали. Я спросил об орудиях труда, а он сказал, что такие же, как сейчас: тяпки, сети, ружья... Ружья?! -- удивился я и сказал, что вряд ли в той, первой деревне были ружья. Он сказал, что, может, и не было, но ведь чем-то они зверей убивали. Я нарисовал на бумаге копьё, лук, но он только недоумённо качал головой и порывался показать мне своё ружьё. Я спросил, а видел ли он что-либо, кроме деревень, рек и лесов. Он простодушно ответил, что видел много озёр и стал объяснять, чем они отличаются от рек. Я спросил, а видел ли он города, большие дома, какую-нибудь технику, машины, телевизор наконец. Он сказал, что да, видел большой дом -- в три этажа. Это было в одной деревне, и некий богач отгрохал себе этакую домину. Насчёт политики всё было так же невнятно -- он не помнил ни одного правителя или государственного деятеля. Более того, он не знал, в каком государстве он живёт сейчас и кто им правит. Он знал только о Красногорке и кое-как вспомнил название райцентра и то неправильно.
   Короче говоря, я был поражён и обескуражен. Было жаркое сибирское лето, и даже ночью, которая уже сгустилась за окном, было очень душно. Хозяин предложил заночевать у него, я, конечно же, не мог его обидеть, хотя мне хотелось бежать куда-нибудь подальше и спрятаться от этого позора: я нашёл единственного бессмертного человека, и у него оказалась чертовски дырявая память. Всё-таки одна болезнь, подумал я, у него имеется, и благодаря этой болезни я так и не сумел выяснить, как выглядели на самом деле не то, что Катулл и Цезарь, но Ломоносов и Пётр Первый. Я сказал, что лягу во дворе, я ведь взял с собой походное снаряжение, в том числе старый спальный мешок. Хозяин не возражал, он, видимо, заметил овладевшую мной досаду.
   Я долго ворочался, пока не провалился в сон, и проснулся от того, что Спиридон Иванович тряс меня за плечо. Я вскочил и увидел, что дом объят пламенем -- он горел, как спичка. Я кинулся за водой, но Спиридон Иванович остановил меня, он и не пытался тушить огонь, он был совершенно спокоен. Он сказал, что это наверняка сделал Пашка и, неожиданно попрощавшись со мной, направился прочь. Я увидел в его руках сверкавший острозаточенным лезвием топор и испугался, что он задумал что-то недоброе.
   -- Куда вы? -- спросил я с дрожью в голосе.
   -- Искать, -- сказал он, и я увидел, как тяжело дались ему эти слова, куда-то исчезла вся его бодрость, он сгорбился и стал выглядеть гораздо старше, на все свои тысячи лет. -- Искать новый дом, -- добавил он.
   В электричке я вспомнил, что оставил в доме диктофон.
  
   Гном
   (сказка)
  
   Купили кусок мыла в форме гнома и поставили его в ванной на полочку. Полочка была зеркальная, собственно она была в одном комплекте с зеркалом -- большим и овальным.
   Гном стоял на полочке, но кто-то из гостей толкнул случайно полочку локтём, и та разбилась о раковину. Осколков было много, больших и совсем маленьких, они лежали в раковине, ванне и на полу. Собирать их было сложно. Гном же остался цел.
   Осколки всё-таки собрали, а гнома переставили на стиральную машину. Стиральная машина была новая и белая, только что купленная. Круглая дверца напоминала иллюминатор звездолёта, а множество круглых кнопок -- пульт управления звездолётом. Когда она стирала бельё, то можно было представить, что это в космосе происходят космические бури. Бывают ли в космосе бури, мне неизвестно, потому что там я никогда не был. Но всё возможно.
   Однажды, во время стирки вся вода из стиральной машины вылилась на пол. Она должна была по специальному шлангу утечь в ванну, но вылилась на пол. Хорошо, что рано заметили эту аварию, а то затопили бы нижних соседей. А нижние соседи были очень неприятные люди, даже писать про них не хочется...
   Так вот, вода заполнила весь пол в ванной. Оказалось, что в шланге есть дырка. Непонятно, как она появилась. Это была загадка из загадок. Тайна Бермудского треугольника меркла перед тайной продырявленного шланга. Интересно, кто-нибудь в наше время знает о Бермудском треугольнике? Впрочем, здесь не место об этом рассказывать.
   Вечером, когда все легли спать, старший брат сказал младшему брату:
   -- А я знаю, почему порвался шланг!
   -- Это не я! -- сказал младший брат. -- Честное слово...
   -- Знаю, что не ты.
   -- Тогда почему? -- спросил младший брат.
   -- Попробуй догадаться.
   -- Я не могу.
   -- Ну, ладно, -- сказал старший брат и помолчал. -- Помнишь, как разбилась зеркальная полка?
   -- Да.
   -- А что было на этой полке?
   -- Что?
   -- Это я спрашиваю: что?
   -- Кажется, гном.
   -- Правильно! А потом куда его переставили?
   -- На стиральную машинку, -- сказал младший брат, начиная догадываться.
   -- А теперь ты понимаешь, почему порвался шланг?
   -- Гном... -- неуверенно начал младший брат.
   -- Да, -- сказал старший брат. -- Шланг разгрыз гном. Подумай сам. Сначала он стоял на полке, и полка разбилась. Теперь он стоит на стиральной машине, и вдруг порвался шланг. Виноват во всём гном. Веришь? -- спросил старший брат.
   -- Конечно! -- ответил младший брат (эта история произошла очень давно, и тогда младшие братья во всём слушались старших братьев). -- И что теперь делать?
   -- Бороться с ним надо.
   -- А как?
   -- Надо его... -- Старший брат остановился, оглянулся, достал из полки блокнот, написал что-то и подал тетрадь младшему брату.
   -- У-нич-то... -- начал читать младший брат, но старший его прервал:
   -- Не говори вслух! Гном умный и хитрый, он всё слышит. С этого момента самые важные слова мы будем писать в этой тетради. Хорошо?
   -- Хорошо.
   -- Значит, нам надо его... -- сказал старший брат и показал тетрадь, где было написано слово "УНИЧТОЖИТЬ".
   -- Я знаю! -- крикнул младший брат, и старший брат подал ему тетрадь:
   -- Пиши!
   "МОЛОТКОМ", -- вывел младший брат.
   -- Плохая задумка, -- сказал старший брат. -- Ничего не получится. Он заметит. Надо как-нибудь осторожно.
   -- А как по-другому?
   -- Он ведь... -- сказал старший брат и написал: "МЫЛО".
   -- Да.
   -- Поэтому его постепенно надо смылить.
   -- Это как?
   -- Ну, надо вставать утром пораньше и хорошенько намылить руки и лицо, а потом смыть водой. И ещё руки надо мылить перед едой, и когда приходишь с улицы, и перед тем, как лечь спать. И так -- каждый день. Постепенно он смылится. И... -- Старший брат написал: "ИСЧЕЗНЕТ".
   -- Мылить лицо?! -- скривился младший брат. -- Я не хочу!
   -- Но ведь это для дела, -- сказал старший брат. -- Надо пересилить себя. Другого выхода нет. Только вот какая проблема...
   -- Проблема?
   -- Я ведь уезжаю на три недели. Я буду далеко от дома, далеко от города. Вся надежда -- на тебя.
   Младший брат задумался.
   -- Главное, -- сказал старший брат, -- за три недели смылить его так, чтобы он больше не был похож на гнома. Тогда он станет куском мыла -- простым и нестрашным. Ты справишься?
   -- Я попробую, -- неуверенно сказал младший брат.
   -- Каждый день. Иначе ещё случится какая-нибудь неприятность, -- сказал старший брат и написал: "СРОК -- ТРИ НЕДЕЛИ".
   Младший брат прочитал, снова задумался и спросил:
   -- А он не сможет пройти в комнату и напасть на нас?
   -- Нет, конечно! -- твёрдо ответил старший брат. -- Тогда все догадаются, что он живой. Он, конечно, опасный враг, но трусит выдавать себя. Так что спи спокойно. Завтра у тебя серьёзное задание. Первым, так и быть, в ванную пойду я, но потом я сразу уеду. И есть ещё одно условие: он всё слышит, поэтому не говори об этом никому. Если что-то случится интересное или необычное -- запиши это. Я потом прочитаю.
   Братья легли спать. Старший брат наблюдал за младшим. Когда младший уснул в предчувствии великих битв, то уснул и старший.
   Утром старший брат пошёл в ванную. Младший с волнением ждал результата. Он прислушивался, как старший включает воду, что-то напевая. "Наверное, он поёт, чтобы отвлечь внимание гнома", -- догадался младший брат. Старший брат вернулся в комнату, его лицо и руки были ещё влажными. Вытираясь полотенцем, он кивнул брату:
   -- Он ничего не понял. Можно идти.
   Младший брат, напевая, ушёл в ванную, а старший стал смотреть, не забыл ли он что-нибудь положить в свой рюкзак. Он убедился, что ничего не забыл, и застегнул рюкзак. Тут вернулся младший брат.
   -- А зубы ты почистил? -- спросил старший брат.
   -- Нет, -- признался младший брат.
   -- Это плохо. Если ты не будешь утром и вечером чистить зубы, то он догадается, что ты приходишь только из-за него.
   Младший брат убежал в ванную снова.
   Старший брат оделся, повесил рюкзак на плечо и направился к двери. Все были ещё сонные и удивлённо смотрели на младшего брата, который уже почистил зубы, умылся и насухо вытерся, только чёлка была мокрая. Старшему брату желали счастливого пути, удачи, трепали его по плечу, бабушка протягивала ему испечённых вчера пирожков с яйцом и зелёным луком. Старший брат поправил лямку от рюкзака на плече, всем улыбнулся напоследок и ушёл. Дверь закрылась.
   Младший брат прошёл в комнату, раскрыл тетрадь и прочитал: "СРОК -- ТРИ НЕДЕЛИ". Потом он взял ручку и написал: "СЕГОДНЯ УЕХАЛ АРКАША. ОН ПРИДУМАЛ ХОРОШУЮ ИГРУ".
  
   * * *
  
   Я был сам знаком с двумя братьями, и историю эту услышал от Аркаши. Так что могу вам точно сказать, что всё это -- чистая правда.
  
   Настоящий предсказатель
  
   Предсказатель оказался пожилым человеком -- редкие седые волосы, зачёсанные назад, слегка выделяющийся второй подбородок, тонкие губы, прищуренные глаза прятались за квадратными стёклами очков. Он был похож, наверное, на университетского преподавателя, но ничто не выдавало в нём волшебника. Было видно, что он недоволен нашим приходом, хотя скрывал недовольство за мягкой улыбкой и вежливым обращением.
   -- Ну, Илья Ильич, -- пыталась успокоить его Клавдия Ивановна, -- вы же прекрасно знаете, что по пустякам к такому человеку, как вы, не заявляются. Конечно, услуга за услугу. Если вам нужно будет пройти какого-то врача или сделать кардиограмму, чтоб без всяких очередей, -- немедленно обращайтесь ко мне.
   Накануне вечером, сразу после моего приезда Клавдия Ивановна долго расписывала мне своего соседа и его дар, но я только усмехался. Примеры сыпались один за другим...
   -- Вот слушай, -- говорила Клавдия Ивановна, -- однажды Илья Ильич встретил меня во дворе. Он был в хорошем настроении и сказал мне, что скоро я найду семьсот рублей. А через несколько дней у меня в автобусе вытащили из сумочки деньги: семь сотенных бумажек и три десятирублёвых. Чудеса!
   -- Где же тут чудо? -- удивился я такой логике.
   -- Ты слушай дальше, -- продолжала Клавдия Ивановна. -- Деньги у меня вытащили, и я немного даже поревела, но на следующий день возвращалась с работы и нашла на улице серебряный браслетик. Ты не думай, я и объявление о находке давала, но никто не откликнулся, кроме какого-то жулика. Он толком не мог сказать, как браслет выглядит, и я его отправила подальше. А потом я узнала, что примерно такой же браслетик стоит в ювелирном салоне шестьсот девяноста девять рублей. Почти семьсот рублей! Скажешь, случайное совпадение?
   Она сбегала в другую комнату, заскрипела дверцей шкафа и принесла мне браслет серого цвета, украшенный камешками. Я пожал плечами: всё бывает.
   -- Хорошо! -- От моего недоверия Клавдия Ивановна распалялась ещё больше. -- Вот у Степана, помнишь, был автоприцеп?
   Степан Петрович при этом демонстративно зашуршал газетой, не произнеся ни слова. Он вообще старался не вмешиваться, когда говорила его жена, хотя трудно было назвать его подкаблучником. Я не помнил, чтобы у него был прицеп, но на всякий случай согласился.
   -- Так вот, слушай, -- говорила Клавдия Ивановна. -- Илья Ильич как его увидел, так сразу и сказал: от этого прицепа ждите неприятностей. Степан понял, что к чему, и быстренько нашёл покупателя. Покупатель был совершенно надёжный человек, его старый знакомый, и поэтому Степан согласился взять половину денег сразу, а другую половину -- через месяц. Никаких неприятностей не ожидалось, а покупатель вдруг взял да попал в аварию. Слава богу, жив остался. Зато прицеп весь помялся, и получалось, что отремонтировать его стоило столько же денег, что и новый купить. Степан, конечно, не стал требовать денег, хотя имел полное право. Как видишь, неприятностей было -- целый прицеп и маленькая тележка.
   Закончив рассказ, Клавдия Ивановна посмотрела на меня, словно ожидала аплодисментов. Я, естественно, согласился сходить к предсказателю, что бы он собой не представлял. У меня был и научный интерес: ведь передо мной был чистейший пример городского фольклора, а фольклор не часто можно пощупать своими руками. Обычно информант признаётся, что невероятная история, которую он поведает, происходила с другом его друга, или с братом его сослуживца, или с дальним родственником его жены. А тут я имел информацию из первых уст. Отчего же не сходить, тем более, если он денег не берёт?
   Однако какую-то выгоду, как я теперь убеждался, он получал. Клавдия Ивановна работала в городской поликлинике и не обманывала предсказателя, обещая ему, при случае, быстрое медицинское обслуживание. Это, наверное, было не очень справедливо и вызывало в памяти старинное слово "блат", но я не мог осуждать тётю Клаву.
   -- Предсказание, молодой человек, это не забава, -- сказал Илья Ильич. -- Но и делать бизнес на этом тоже нельзя. Расплодившиеся в наше время гадалки и знахари, которые рекламируют себя в газетах, -- это самые настоящие преступники. Их нужно судить за мошенничество. Мне самому предсказания не приносят ни денег, ни веселья. Я предсказываю редко и только в том случае, когда чувствую, что это необходимо.
   -- А можно узнать о механизме? -- спросил я, поймав недоумённый взгляд Клавдии Ивановны.
   -- Этого, юноша, я вам объяснить не смогу, -- развёл руками Илья Ильич, -- и не потому, что хочу что-то скрыть. Я сам не вполне понимаю.
   -- Ну, вы же образованный человек, Илья Ильич, -- сказал я. -- Если вы уверены, что действительно... ну, предсказываете, то вы должны попробовать изучить этот феномен.
   Клавдия Ивановна больше не смотрела на меня недоумённо. Она почти сразу потеряла нить нашей беседы и просто сидела, помешивая остывший чай ложечкой и не притрагиваясь к уже развёрнутой конфете.
   -- Дитя моё, -- прервал меня Илья Ильич, -- вы до сих пор не можете понять. Я не могу предсказывать по своему желанию. Я смотрю на человека, и кто-то или что-то говорит мне фразу, которую я сам, бывает, не понимаю. Это как дельфийский оракул, помните? Ведь я не говорил Степану Петровичу, что он обязательно должен продавать прицеп. Это решение он принял сам, услышав мои слова о неприятностях. Если кто и захочет меня изучать, то только психиатры.
   А этот старикан совсем не так прост, подумал я.
   Мы прощались. Илья Ильич говорил, что я могу заходить к нему в любой момент, и извинялся, что сегодняшнее посещение получилось бесполезным. Я заверял, что посещение вовсе не было бесполезным и я узнал многое из того, что недоступно нашим мудрецам. Хотя в предсказания и прочую сверхъестественную чепуховину я точно не верил, зато убедился, что Илья Ильич не был шарлатаном. Конечно, мы обсудили многие занимательные вопросы, но дельфийский оракул не одарил меня своим пророчеством -- он так и остался загадкой. Только в тот самый момент, когда я переступил порог его квартиры и вышел на лестничную площадку, Илья Ильич вдруг посмотрел куда-то поверх моей макушки и произнёс:
   -- Остерегайтесь воды, падающей сверху. -- Голос его был спокоен и ровен, как будто он просил передать ему сахара.
   -- Воды? -- переспросила Клавдия Ивановна. -- Значит, дождя?
   -- Падающей воды, -- повторил Илья Ильич тем же ровным голосом. -- Больше мне добавить нечего.
   Я не знал, как реагировать. Неужели случилось оно самое -- чудо?!
   -- Он, оказывается, артист, наш Илья Ильич, -- иронизировала Клавдия Ивановна, когда мы шли по двору к нашему подъезду. -- До самого конца ждал, чтобы предсказание эффектнее выглядело. Артист!
   Целый день небо было пасмурным, а к вечеру стал накрапывать мелкий, холодный, совершенно осенний дождик. Признаться, я поглядывал в окно с тревогой -- от падающей воды можно было ожидать всего что угодно. Однако на сей раз неприятности обошли меня стороной. Зато Клавдия Ивановна целый вечер разгадывала слова оракула и перечисляла возможные опасности: гроза, водопад, цунами... Ещё был вариант, что нашу квартиру затопят верхние соседи. А ещё можно утонуть, стоя под душем, подумал я, соблюдая между тем тактику Степана Петровича.
   Нудный дождик шёл и в тот день, когда я садился в поезд, чтобы вернуться в свой город. Клавдия Ивановна даже предлагала сдать билеты, но ко мне уже вернулся старый добрый скепсис.
   Двое суток в поезде утомили бы меня, если бы я не познакомился там с Надей. Она ехала из Москвы, с научной конференции, и, хотя она окончила геофак, мы как два аспиранта быстро нашли общий язык. Всю дорогу мы обсуждали то, как печальна судьба молодого учёного, даже если он имеет возможность ездить на конференции в столицы. На одной из станций (здание в стиле модерн и обязательная водонапорная башня) я выбежал на перрон и купил букет цветов. В числе прочих развлекательных историй я рассказал о встрече с предсказателем.
   -- Ты знаешь, Богдан, по специальности я метеоролог, -- засмеялась Надя, показав крупные белые зубы. -- И падающей с неба водой я тоже занимаюсь. Может быть, ты должен остерегаться меня?
   -- Значит, он ненастоящий предсказатель, -- сказал я.
   По приезде мы обменялись телефонами. Она жила в самом центре, вместе с подругой снимала квартиру в "хрущёвке". Подруге я не понравился, впрочем, её мнение имело для меня небольшой вес. Скоро малознакомый район, где жила Надя, стал для меня родным, и я в очередной раз убедился, как плохо знаю свой город.
   Мы встречались с Надей осень и зиму, а весной, случайно прогуливаясь мимо загса, шутки ради решили подать заявление. Как на грех, у обоих лежали в карманах паспорта, поэтому шутка удалась. Мы хотели жениться тайно и скромно, посидеть с парой близких друзей в кафе, а родителей поставить перед фактом. Как-то нам не улыбалось совершать те нелепые обряды, которые обычно связываются со свадьбой: заказ свадебного платья и костюма, поездка к вечному огню на лимузине, застолье, на которое приглашаются все дальние родственники, и прочее.
   В тот мартовский день, когда нам назначили явиться в загс, была оттепель, и я шёл по колено в слякоти к дому будущей супруги. Я даже не сразу понял, что произошло: вдруг что-то тяжёлое бесшумно рухнуло на голову и спину, сбив меня с ног. Я очнулся на асфальте от того, что кто-то ворошил меня за плечо. Штанины намокли, я в прямом смысле стучал зубами от холода, а кто-то спрашивал, где я живу и не нужно ли вызвать "скорую". "Скорую" пришлось-таки вызвать: меня мутило и шатало, чуть не рвало, -- и это были явные признаки сотрясения мозга, хотя других повреждений не обнаружилось. Прохожего, проявившего заботу, я хотел отблагодарить, но, увы, не нашёл.
   Потом спрашивали: если бы я вовремя заметил на стене дома табличку, предупреждающую о возможном сходе снега с крыши, то пошёл бы по другому пути? Я отвечал, что нет, конечно же! Ведь там целыми кварталами стоят "хрущёвки" с двускатными крышами, и каждая заслуживает такой таблички.
   И только через пару месяцев, вспоминая этот трагический эпизод из своей жизни, я понял, что снег -- это тоже вода.
  
   Безымянный остров
  
   -- Мистер Сайрес, как вы думаете, существуют ли острова для потерпевших крушение? Я хочу сказать, -- острова, которые созданы специально для того, чтобы около них было удобно терпеть крушение и чтобы бедняги вроде нас могли легко выйти из всякого затруднения.
   Ж. Верн, "Таинственный остров"
  
   Шлюпку медленно несло течением. Со стороны могло показаться, что она пуста, хотя вряд нашёлся кто-нибудь, кто мог бы наблюдать её со стороны: вокруг на много миль не было ни души. Однако в шлюпке находился человек лет сорока. Он как будто спал, но спал неспокойно. Он ворочался так, что шлюпка качалась под ним, хватался руками за планшир, стонал, а временами глухо бормотал:
   -- К штурвалу... рубите...
   Он страдал от какой-то болезни, не выпускавшей его из своих лап, рубашка прилипла к телу, и некому было приложить холодный компресс к его лбу, по которому катился пот. Так прошло несколько часов. Наконец он очнулся и открыл глаза.
   -- Это всё малярия, -- сказал он под нос самому себе.
   Это был первый приступ после того, как он оказался один в открытом море, а поскольку малярия повторялась уже две недели с периодичностью в три дня, он мог судить, что после крушения прошло как раз примерно три дня. Предыдущий приступ был на судне, как раз в ту самую ночь. Человек, потерпевший крушение, ничего не ел, но голод не мучил его. Голод был вытеснен жаждой. Окружённый водой, он ничего не пил все эти три дня. После шторма установился штиль, субтропическое солнце целый день стояло высоко над головой, и даже ночь не приносила прохлады. Губы человека потрескались, язык распух, он понимал, что долго так не протянет. Приступ принёс спасительное восьмичасовое забытьё, но выжал из организма все соки, и после него пить хотелось ещё больше. А следующий приступ убьёт его -- если он доживёт до следующего.
   Вдруг он что-то увидел в небе и, опираясь локтями о банку, приподнялся, чтобы получше разглядеть. Он не ошибся: в небе парила чайка, широко раскинув крылья, высматривая добычу. Чайка -- не рыба и гнездится не в океане, а значит, где-то поблизости есть суша. Суша, где можно найти кров, пищу, воду, а возможно, и людей. Чайка громко закричала скрипучим голосом, как будто подтверждая предположения человека, и плавно развернулась. Мелькнувшая было надежда угасла: даже если суша совсем рядом, он не сможет отыскать её.
   Чайка ещё раз крикнула, уже совсем далеко, и человек бессильно посмотрел ей вслед. Чайка летела к земле. Человек протёр глаза, взмахнул головой, как собака, вылезшая из воды, и ещё раз посмотрел в ту сторону, куда летела чайка. Зрение не обманывало его: на горизонте виднелся берег. Узкая полоска была отделена от шлюпки тремя-четырьмя кабельтовыми. Шлюпка плыла слишком медленно, и было непонятно, направляется она течением к берегу или мимо него. В любом случае, прямо на берег оно шлюпку не вынесет. Весла не было, гандшпуг он потерял. Он попробовал грести рукой, но сейчас это было равносильно тому же, что грести ложкой. Слишком большое было расстояние, слишком неповоротливая была шлюпка, слишком измученный был человек.
   Он уже решился прыгнуть в воду, чтобы достичь берега вплавь. Минута шла за минутой, а он раздумывал, внимательно всматриваясь в берег, словно ожидая какого-то знака. К его удивлению, берег всё увеличивался, разрастался вширь и ввысь, являя собой гранитную скалу, над которой кружили чайки. Где-то в куче этих пернатых затесалась и та чайка, которая недавно послужила лоцманом. Чуть правее по курсу человек заметил, что в скале пробита расщелина, а пробита она ничем иным, как ручьём. Когда до берега оставалось меньше десяти ярдов, он не выдержал и перевалился через борт. Он сделал несколько взмахов руками и понял, что начинает тонуть.
   Человек прощался с жизнью, но милостивая волна вышвырнула его на берег. Он лежал на песке, тяжело дыша, как после трудной работы, и отплёвываясь. Казалось, пребывание на воздухе ещё больше лишило его силы, как будто воздух был чужеродной ему стихией.
   Морская вода не утолила его жажды, только обожгла губы, язык, нёбо и нутро. Вспомнив о ручье, он поднялся. Шатаясь, он сделал пару шагов, но колени подогнулись под тяжестью его тела, и он оказался на четвереньках. Так он и пополз по песку, видя перед собой только одну цель. Так он достиг ручья, образующего у подножия скал маленькую бухточку. Он упал возле этого поистине животворного источника и окунул руку в воду. Облизав пальцы, он убедился, что вода, конечно, была пресная. Наверное, в часы прилива море поглощало ручей, но сейчас вода была пресная. Он пил воду, стоя на четвереньках, как собака, почти не помогая себе руками, окунал в неё лицо, голову.
   Жажда была удовлетворена, зато пробудился голод. Гранитная скала имела высоту около трёх ярдов, снизу была подточена морем, а верх высился козырьком. Не стоило пытать счастья и пробовать её перелезть. Где-то должен быть спуск. Он пошёл вдоль скалы, уже не на четвереньках, а на двух ногах, как и подобает белому человеку. Вместе с водой в него словно влился паёк бодрости и оптимизма, он верил, что теперь у него всё будет хорошо. Оптимизм привёл его к пологому спуску, который изгибался зигзагообразно, как будто лестница на городской набережной.
   Наверху он увидел небольшую опушку, а за ней лес, состоящий, в основном, из хвойных пород. Он подозревал, что попал на остров, но противоположный берег был скрыт от него. Если это остров, то какой? Он не знал таких островов в этой части Индийского океана, а плавал здесь уже пять лет. Он не был похож ни на Амстердам, ни на Сен-Поль, ни на Кергелен -- на тех островах росли только трава да кустарники. Может быть, течение вынесло его много севернее? Вряд ли за три дня он мог попасть на Яву. Может, этого острова вообще нет на карте? Ему польстила мысль оказаться первооткрывателем, встать в один ряд с Френсисом Дрейком и Джемсом Куком. Тогда он имеет право назвать этот остров своим именем.
   Он приблизился к краю скалы, откуда открывалась панорама океана, и увидел внизу, совсем близко несколько гнёзд, прилепленных к уступам. До ближайшего можно было дотянуться рукой, что он и проделал. Ухватив добычу, он откинулся назад. Выпив два сырых яйца и немного насытившись, он подумал, что это могли быть яйца той чайки, которая показала ему путь к острову, но угрызения совести недолго его мучили. Нужно было позаботиться о ночлеге, об укрытии. Здесь могли водиться хищники, жить дикое племя, да мало ли какие опасности подстерегают на неизвестном науке острове. Но тот паёк бодрости, что он получил с водой, уже переварился, и он снова почувствовал, что сильно устал. Он отодвинулся от края поглубже на опушку и уснул прямо в траве.
   Проснулся он от странного чувства, что кто-то на него смотрит.
  
   * * *
  
   Пожар был обнаружен в тот день, когда барометр упал до отметки двадцать девять и семьдесят. Капитан и помощник обсуждали план действия на ближайшие часы, а подошедший боцман сообщил, что матросы заметили что-то странное. Капитан с помощником удивлённо переглянулись и вышли на шкафут. Сначала они не поняли, о чём сказал боцман, но, присмотревшись, увидели: над настилом колыхалось едва заметное марево. Капитан встревоженно понюхал воздух и до него дошёл страшный смысл происходящего: в трюме, наполненном тюками с шерстью, произошло самовозгорание. Где-то в глубине, от постоянного трения и высокой температуры какие-то шерстинки начали тлеть, и лёгкий дымок вытягивался через отверстия в настиле. Капитан скомандовал задраить люки и тщательно законопатить все отверстия, даже самые маленькие. Боцман засвистел в дудку, собирая экипаж.
   Помощник спросил, не лучше ли начать тушение. Капитан опасался, что если откроется люк, то тление превратится в настоящий пожар, а пока был шанс удушить огонь, перекрыв к нему доступ воздуха. Сам он не сталкивался с подобным, но слышал, что так бывало на судах, перевозящих зерно или хлопок. Вскоре барометр упал ещё на десять дюймов. Капитан, рассчитывая координаты, вдруг почувствовал, что его знобит.
   -- У меня снова приступ малярии, -- отрывисто сказал он помощнику, соблюдая на лице невозмутимость. -- Вам придётся вести судно самому. Вы не хуже меня знаете, что надо делать.
   -- Сэр, -- начал помощник, -- но ведь шторм...
   Капитан молча похлопал его по плечу, плотно сжав рот, чтобы не стучать зубами, и направился в каюту. Немного шатаясь, он добрёл до каюты, трясущимися руками распахнул дверь, споткнулся о комингс, как новичок, впервые вышедший в море, и чуть не грохнулся на колени. Помощник кинулся было к капитану, но тот пробормотал что-то нечленораздельное, оттолкнул его и, закрыв дверь, упал на койку. Озноб сменился высокой температурой, к горлу подкатывала тошнота, голова раскалывалась, суставы ломило.
   В бреду ему казалось, что он не в Индийском океане, а в Средиземноморье, служит гардемарином на фрегате под командованием лорда Рокхейна. Это было самое начало его карьеры на флоте, куда он сбежал от отца-коммерсанта, от семейного дела. Тогда на другой стороне Канала правил Наполеон. Наполеона давно нет, а лорда Рокхейна свела в могилу именно малярия.
   Шторм начался раньше, чем ожидалось. Около одиннадцати южная часть неба потемнела, и помощник приказал спустить малые паруса и зарифить грот и фок. Не успели матросы закончить эту работу, как налетел шквал, и даже оставленных парусов было много. Всё это капитан восстанавливал из команд помощника и криков матросов, которые слышал сквозь вату. Он слышал скрип мачт и свист ветра в снастях, волны били в иллюминатор, и тьму освещали только молнии. Вдруг раздался крик, который казался совершенно неуместным в разгуле водной стихии:
   -- Пожар!
   Капитан, цепляясь за стены, вышел из каюты. Вода и ветер ослепили его. Волна за волной перевалилась через борт, сметая за собой всё, что было плохо прикреплено, и стекала вниз через шпигаты. Несмотря на это, бак был охвачен пламенем. Наверное, кто-то открыл люк, но ветер, вместо того чтобы потушить пламя, раздул его ещё больше. Экипаж был охвачен паникой, матросы бежали к шлюпке, забыв про свои обязанности. Паруса не были убраны: фок висел лохмотьями, а грот надулся, угрожая перевернуть шхуну. Штурвал же безвольно крутился, подобно зонтику в руках кокетливой леди. Капитан остановил одного из беглецов -- как ни странно, это был боцман, самый преданный член экипажа.
   -- К штурвалу! -- зарычал он, преодолевая слабость. -- Рубите грот-мачту!
   -- К дьяволу штурвал! -- зарычал в ответ боцман. -- Наша посудина идёт ко дну, мастер!
   -- Мерзавец! -- накинулся на него капитан, но боцман с силой махнул рукой, как если бы в ней был топор, и устремился к шлюпке, которую уже спустили на воду. Капитан не смог выдержать удара волны и полетел по палубе кувырком. Кое-как он уцепился за фальшборт и вот сейчас увидел своего помощника: тот лежал на животе, а затылок, шея и верх спины были залиты чем-то тёмным. Капитан перевернул его на спину, и в свете молнии увидел остекленевшие глаза. Сам ли он ударился, не устояв на качающейся палубе, или его ударили так же, как ударили капитана, -- было непонятно.
   Судно накренилось на левый борт, тело помощника выскользнуло из рук капитана и рухнуло вниз. Огонь взвился до фор-брам-стеньги, и лохмотья фока заполыхали, хотя и были пропитаны морской водой. Капитан сумел удержаться, мучительно раздумывая, что делать: оставаться на шхуне, которая одновременно тонула и горела, или бежать. Оба варианта обещали один конец. Судно снова накренилось и не успело выпрямиться, как снова подверглось такому же удару в тот же борт. Волна смела капитана в море.
   Перекинув руки через подвернувшийся гандшпуг и работая ногами, он наблюдал, как погибает его шхуна. Как говорится в пословице: то, чему суждено утонуть, не сгорит. Или наоборот? Однако жизнь опровергала все пословицы: иногда пожар сопутствует затоплению. Интересно, предусмотрела ли компания Ллойда такой страховой случай? С удивлением он увидел шлюпку -- она была пуста. Ни одного из предателей-матросов не было видно, наверное, они не сумели решить, кому достанется место, начали драться, да перетонули. Туда им и дорога.
   Он забрался в шлюпку, прихватив гандшпуг. Хотел подобрать ещё что-нибудь полезное, попадались только куски обгорелой парусины и разломанные доски. Поплавком болтался бочонок, но до него было слишком далеко. Он принялся вычерпывать воду ладонями, потому что никакого другого приспособления не было. Этим он занимался до самого утра, пока шторм окончательно не затих. Измотанный, он лёг на дно и впал в беспамятство.
  
   * * *
  
   Капитан судна, потерпевшего крушение, -- а это был именно он -- проснулся от странного чувства, что на него кто-то смотрит. Открыв глаза, он увидел в нескольких шагах от себя какое-то животное, сидящее на корточках. Животное напоминало очертаниями гориллу или медведя, и капитан пожалел, что не позаботился об оружии, хотя бы о палке. Обнаружив, что он проснулся, животное вскочило на задние лапы и помчалось к лесу, где его ожидала ещё одна особь. Парочка без шума скрылась в лесу, но он уже понял, что они не были ни медведями, ни обезьянами. Они не были и чернокожими дикарями, они были его сородичами, людьми белой расы.
   Он побежал в лес, следом за парочкой, крича, чтобы они остановились, что он потерпел крушение, но никто не отзывался. Первым чувством было сожаление, что не он первый европеец, ступивший на эту сушу. Мечтания о лаврах первооткрывателя не сбылись, необитаемый остров был обитаем и, вероятно, уже назван. Впрочем, сожаление сменилось радостью: он не один, значит, будет легче. Наверное, эти люди просто решили прежде понять, кто он таков, не опасен ли, а уж затем открыться, поэтому и следили ночью. В его безобидности и безоружности они могли легко убедиться. Он ещё раз покричал в настораживающую тишину утреннего леса -- безрезультатно.
   Он вернулся на опушку. Никуда эта парочка с острова не денется: с такой мыслью он отправился добывать себе завтрак. Ему удалось добыть только одно яйцо, и он решил, что на пляже могут быть съедобные ракушки, которых он вчера не заметил. Ракушки нашлись легко, они были солоноваты на вкус. В завершение завтрака он напился воды. Напившись, он поднял голову, желая посмотреть, что там на небе, и не поверил своим глазам. Сверху на него глядел какой-то старик. Закричав старику, чтобы тот не уходил, он что есть мочи побежал к спуску. Старик и не думал уходить, он сидел на краю и глядел на горизонт. Он был похож на статую языческого бога, какие капитан видел в Азии.
   -- Дружище! -- воскликнул он, осторожно дотронувшись до руки старика. -- Я так рад... так рад... -- Ему не хватало слов. -- Ну, кто же вы?
   Старик был безучастен, он словно ничего не слышал. Старик был стар, но крепок. Его совершенно седые волосы и борода развевались по ветру, а одет он был в сюртук военного покроя, на ногах же ничего не было.
   -- Дружище, я потерпел крушение, -- объяснил капитан, назвав своё имя. -- Я знаю, здесь есть люди. Покажите мне, как их найти.
   Внезапно его пронзило: старик безумен! Этим всё и объясняется. Несколько человек попали на остров и одичали, действительно превратились в обезьян. Поэтому та парочка убежала от капитана, поэтому старик ничего не отвечает. Бедлам посреди океана.
   -- Это всё малярия, -- сказал старик хрипло.
   Капитан чуть не подпрыгнул от неожиданности. У него ушло какое-то время на то, чтобы осознать, что именно сказал старик. Если бы он мог совсем недавно догадаться, что будет радоваться словам незнакомого безумного старика...
   -- Точно, сэр, малярия, -- ответил он поспешно. -- Чёртовы приступы. У меня, наверное, лицо жёлтое, как у китаёзы, да? Поэтому вы догадались?
   Старик поднялся, капитан хотел поддержать его под локоть, но старик не оценил благородного порыва. Он шёл в лес. Капитану ничего не оставалось, как последовать за ним -- он может вывести к другим людям, к той утренней парочке или к кому-то ещё, не такому безумному. К кому-то, кто будет говорить чаще, чем три слова в полчаса. Старик шёл по тропинке, заметной только ему. Капитан плёлся позади, не пытаясь вызвать старика на разговор. Он бродил со стариком целый день, сначала по лесу, потом они очутились на обширной холмистой равнине с раскиданными кое-где рощицами и отдельными деревьями.
   Его что-то сильно тревожило, наконец он понял, что именно: этот лес, эта равнина -- вообще весь этот ландшафт -- был похож на его родные места. Он словно каким-то чудом попал в Англию. Возможно, этот остров находится на тех же широтах, что и Англия, но на другой стороне экватора. Он не был силён в естествознании, но знал, что таких точных совпадений не бывает. Он питался ягодами и земляными орехами, а старик ничего не ел. Ручей то пропадал в ивняке и камышах, то появлялся вновь, поэтому в воде недостатка не было. Огонь развести он не пытался. Дикари, он слыхал, трут две сухие деревяшки, но он не встречал ни одного европейца, у которого получился бы подобный фокус. Видимо, здесь надо знать какой-то секрет.
   Вечером он потерял старика из виду и не очень огорчился. На берегу ручья он сделал себе что-то вроде ложа, руками наломав ветки, а в качестве оружия против людей или зверей припас большую суковатую палку, настоящую дубинку. Туда же, к своему новому обиталищу он принёс с пляжа несколько яиц и ракушек, чтобы не ходить за ними утром. Он решил, что завтра обойдёт весь остров: нужно хотя бы оценить его примерные размеры.
   Тянуло дымком, и ему показалось, что он снова на шхуне, которая несёт гибель в своей утробе. Нет, он был в лесу, ветви жёсткого ложа оставили следы на всём его теле. Ниже по ручью горел костёр, а рядом виднелись две фигуры. Наверное, это была та парочка, что испугалась его. Почему же теперь они сидят под самым его носом? Он нашарил дубинку и медленно пошёл к людям, стараясь произвести как можно больше шума, чтобы они не приняли его за подкрадывающегося врага. Они не обернулись на его шаги, они были заняты тем, что пекли на огне яблоки. Яблоки были насажены на ветки, кожица полопалась, и на поверхности шипел ароматный сок. На этом острове растут и яблони.
   Один из одичавших людей смотрел на капитана, хитро прищуря глаза, второй наоборот прятал лицо, глядя в землю. Первый протянул капитану свою ветку с яблоком. Капитан узнал его.
   -- Боцман, -- сказал капитан, -- значит, вы тоже...
   -- Да, мастер, -- ответил боцман. -- Как и все остальные.
   Капитан в суеверном ужасе отбросил яблоко. Он смотрел на смело улыбающегося боцмана, вспоминая тот удар, когда боцман махнул рукой, как если бы в ней был топор, -- и в ней действительно был топор. Капитан перевёл взгляд на того, кто сидел по правую руку боцмана, но тот всё не поднимал и не поднимал глаза. Когда к костру подсел ещё один человек -- вчерашний старик, -- капитан уже всё понял. И поскольку он всё понял, то он встал, вытянулся во фрунт и отдал честь лорду Рокхейну, своему первому командиру.
  
   * * *
  
   Остров так и остался безымянным.
  
   Эхо выстрела
  
   Старик не помнил такой бури. Поэтому его удивило, когда кто-то постучал в дверь твёрдой рукой. Мохнатый пёс старика, дремавший в углу, поднял свою большую голову и посмотрел на дверь, но не зарычал и не залаял. Старик покосился на топчан, на котором спал его больной гость, и встал, чтобы открыть.
   Дверь открылась, и молния осветила фигуру вошедшего -- это был высокий, широкоплечий человек в насквозь промокших плаще и шляпе. Он был так широкоплеч, что ему пришлось чуть развернуть корпус, когда он входил, чтобы не снести дверной косяк. Старик почему-то сразу понял, что этот человек действительно может снести плечами косяк или разорвать цепи, а пальцами вытянуть накрепко вбитый гвоздь.
   Незнакомец прошёл внутрь и огляделся. Всё выдавало в хозяине дома опытного лесного жителя. На стенах вместо ковров висели шкуры, из мебели здесь были только самодельные табуретки, стол и топчан. Ружья, ножи и капканы подтверждали, что кормится хозяин меткостью глаза и знанием звериных повадок.
   -- Добрый вечер, -- поздоровался незнакомец, но шляпы не снял.
   Его голос звучал ровно и спокойно. Обладатели такого голоса обычно говорят тихо, но их всегда слышно. Не удивительно, что пёс просто поглядел на незнакомца и положил голову на лапы -- таким голосом можно сказать "тубо!" дикому волку, и он остановится, подобно хорошо обученной борзой. Таким голосом командир может повести роту солдат на приступ любой крепости, какие бы толстые стены у неё не были. От предложения, сказанного таким голосом, не откажется ни одна девушка.
   -- Добрый вечер, незнакомец, -- сказал старик. -- Проходи, располагайся.
   Старик представился и сделал паузу, ожидая, что незнакомец тоже представится, но тот ничего не говорил, глядя на топчан, на котором спал гость. Гость был укутан в шкуры до подбородка, наверху было только бледное потное лицо, искажённое болью.
   -- Давно здесь живу, -- сказал старик, -- но первый раз у меня двое гостей одновременно. Этот охотился в лесу, заплутал. Пришёл ко мне уже больной. Лихорадка. А ты тоже охотник?
   -- Давно пришёл? -- спросил незнакомец, не отрывая взгляда от больного гостя.
   -- Два дня назад. Вчера вроде полегчало, потом стало хуже. Ему бы хинина, а у меня нет. До города -- тридцать вёрст. Я бы и сейчас пошёл, но в такую погоду не дойду -- слягу на тропе. И как ты шёл пешком под таким дождём?
   -- Он что-нибудь понимает?
   -- Он без сознания!
   Незнакомец помолчал.
   -- Сколько он продержится?
   -- Не знаю. Может, пару дней. Может, пару часов.
   Старик начинал раздражаться, что незнакомец до сих пор не представился и вообще предпочитал задавать вопросы, а не отвечать на них.
   -- Сутки продержится? -- спросил незнакомец.
   Что-то дрогнуло в его голосе. Старик услышал нотки мольбы в голосе этого человека, которому суждено повелевать судьбами миллионов.
   -- Не знаю, -- ответил старик.
   -- Нужно, чтобы продержался, -- почти умоляюще произнёс незнакомец. -- Я вернусь через сутки.
   Незнакомец решительно открыл дверь во тьму. Повеяло холодом, сыростью -- старик поёжился от одной мысли, что кто-то сейчас ступит туда, где царит буря.
   -- Это невозможно! -- воскликнул старик.
   -- Береги его, -- через плечо проговорил незнакомец, -- я принесу лекарство.
   -- Подожди. Может быть, буря закончится к утру...
   Пёс поднял голову от стука захлопывающейся двери и поглядел на дверь, а потом на хозяина и тихо заскулил. Умный пёс тоже понимал, что происходит сейчас в лесу. Все звери в такое время прячутся в норы и берлоги, как велит нормальный здоровый инстинкт самосохранения. Только человек -- единственное существо, победившее инстинкты другими, высшими побуждениями, -- способен совершать ненормальные поступки.
   Незнакомец шёл по тропе. Деревья над его головой бешено кружились, стволами разгоняя тучи и ветер. Одежда впитала в себя воды, сколько могла, и теперь ледяная вода впитывалась в кожу, внутрь организма, не оставляя места для тепла. Однако он продолжал шагать. Буря сыпала сверху листья и прочий древесный сор, буря валила деревья, сверкала молниями, гремела громом, но этого человека ничего не могло остановить.
   Ночь в сравнении с вечером была ненамного темнее, а утро ненамного светлее ночи. Буря не унималась. Жители нашего города отменили все свои дела и сидели по домам у каминов. В аптеке тоже было закрыто, но аптекарь жил в том же доме, только на втором этаже, поэтому продал товар странному клиенту, долго стучавшему кулаком в дверь после того, как резким рывком случайно оборвал шнурок от звонка.
   Старик не спал в эту ночь, подкладывая дрова в очаг и наблюдая за больным гостем. Только под утро он присел за стол, и его голова медленно упала на руки. Он не проспал и двух часов, когда больной заметался в бреду, повторяя какую-то трудноразличимую фразу. Старик смачивал ему лоб компрессом и пытался расслышать, что так настойчиво повторяет гость сквозь стоны и хрипы. "Трактир... -- наконец понял он. -- Большая дорога..." Он вспоминал какой-то трактир на Большой дороге. Наверное, это были родные места гостя. Теперь, перед смертью -- неужели перед смертью? -- он вспомнил о них. Неужели перед смертью?! Час тянулся за часом, гостю не становилось ни лучше, ни хуже.
   К вечеру буря утихла. Ещё капали капли, словно кто-то наверху выжимал мокрый платок, но небо прояснилось. Тогда старику стало ясно, что гость не доживёт до следующего дня. Он сидел у постели умирающего, как вдруг пёс вскочил и, подбежав к двери, стал скрести по ней лапой, сдирая стружки когтями, как четырьмя стамесками сразу. Старик решил, что пёс так радуется концу бури и что ему требуется выйти погулять. Он покинул больного и вышел вместе с псом, вытягивая ладонь тыльной стороной вверх, чтобы проверить, насколько силён дождь. Пёс залаял кому-то приветственно и завилял хвостом. К дому приближался человек. Старик сразу узнал его.
   Высокий и широкоплечий незнакомец явился обратно не через сутки, а через двадцать два часа. Пёс оглушительно лаял и припадал на передние лапы, как щенок, желающий поиграть. Незнакомец мимоходом потрепал его между ушей.
   -- Неужели ты даже минуты не отдохнул? -- изумился старик, и как всегда не получил ответа на свой вопрос.
   -- Возьми, старик, -- сказал незнакомец, протягивая пузырёк с белым порошком. -- Лечи его.
   Старик успел подхватить пузырёк, а незнакомец, едва избавившись от ценного груза, рухнул на траву, как человек над пропастью, под рукой которого крошится спасительный выступ в скале.
   -- Я сейчас, -- заволновался старик, берясь за могучие плечи незнакомца.
   -- Не мне, -- сказал незнакомец и махнул в сторону дома.
   Старик побежал к гостю, оставив незнакомца на попечение пса. Он сварил кофе, налил в чашку ароматный напиток, бросил туда десять грамм порошка и дал выпить больному. Потом он всё-таки помог незнакомцу, вместе с псом втащив его в дом и положив на шкуры возле очага. Незнакомец стянул плащ и шляпу и заснул. Старик внимательно рассмотрел его лицо, пытаясь запомнить каждую черту этого благородного человека.
   Гость принимал лекарство ещё два раза, через каждые три часа, и к утру лихорадка отступила. Лицо ещё было бледным, но пот уже не лился по вискам, и жар спал. Старик проснулся и увидел, что незнакомец сидит на табурете напротив гостя и с грустной улыбкой смотрит на выздоравливающего. Старику пришло на ум простое объяснение такого необычного поведения незнакомца: гость был его другом. Наверняка когда-то давно гость спас этого загадочного человека или ещё как-то помог, и вот теперь помощь возвращается к нему сторицей.
   Незнакомец встал и, кивнув старику, вышел во двор. Оттуда донёсся восторженный лай пса. Старик чувствовал, что сегодня всё не только выздоравливает, но и молодеет: пёс ведёт себя, как щенок, сам старик от радости скинул годков десять.
   Гость открыл глаза.
   -- Как ты? -- спросил старик.
   -- Где я? -- прохрипел гость.
   -- Тебе вредно много говорить. Ты был смертельно болен, тебе сейчас надо поесть.
   -- А, старик, это ты! -- сказал гость, улыбаясь. -- Меня свалила лихорадка, не так ли? И сколько я провалялся?
   -- Трое суток, -- ответил старик. -- И если бы не твой друг...
   -- Друг?
   -- Да, твой друг. Он случайно оказался здесь и пошёл в город за лекарством в бурю. Тридцать вёрст в бурю туда и столько же -- обратно.
   -- Ничего не понимаю, -- сказал гость, сжимая виски. -- Друг? Как он здесь оказался? Кто это?
   -- Надеюсь, ты назовёшь мне его имя. Он не очень-то разговорчив.
   Старик хотел позвать незнакомца, но незнакомец был уже здесь, за его спиной. Рядом тёрся пёс.
   -- Ну, здравствуй... -- широко улыбнулся гость и прибавил: -- друг.
   -- Друг, -- повторил незнакомец, как бы пробуя на вкус непривычную еду, и обратился к старику: -- Я бы хотел поговорить с твоим гостем наедине.
   -- Конечно, -- умиляясь, сказал старик и вышел, потянув пса.
   Пёс, видимо, и вправду впавший в детство, вдруг закапризничал и упёрся. Старик еле оттащил его от незнакомца. Они вышли, и пёс, смирясь, лёг на траву, и было видно, что его мускулы напряжены, что он готов в любую секунду куда-то мчаться. Старик сел на деревянную скамью, вкопанную в землю, и подумал, что в этой истории есть то, чего в нашей жизни так не хватает. Его восхищало благородство незнакомца, он был рад воссоединению двух друзей, его переполняло счастье, что в этом событии и он сыграл какую-то роль.
   Незнакомец одной рукой прикрыл дверь за стариком и его псом, держа вторую в кармане плаща.
   -- Как тебя звать, парень? -- спросил гость. -- Старик пел, что ты мой друг. Но я тебя не помню. Зачем ты меня спас? Шестьдесят вёрст в бурю -- ради чего?
   -- Десять лет назад, -- начал незнакомец, и голос его был ровен и спокоен, -- на Большой дороге стоял трактир. Хозяин трактира был вдовец -- его жена ещё раньше погибла во время купания в море. Однажды в его трактире появилось пятеро человек. Они скрывались от полиции, и хозяин, готовый поверить в невиновность любого только потому, что его преследует полиция, хотел им помочь. Однако этой пятёрке показалась мала та сумма, которую им предложил хозяин. Его оскорбили бранными словами, началась драка -- пятеро против одного, -- и его застрелили. Их было пятеро, и они не прятали лиц. А у хозяина трактира был сын, тогда ему было всего...
   -- Ах, ты!.. -- рванулся гость, но револьвер у самого носа заставил его остановиться.
   -- Их было пятеро, -- так же ровно и спокойно продолжил сын хозяина трактира на Большой дороге. -- За эти годы я нашёл четверых. Один сумел от меня скрыться -- он, к его счастью, был повешен в тюрьме. Остался только главарь банды.
  
   * * *
  
   Когда старик услышал выстрел, он бросился было к двери, но оттуда уже выходил незнакомец, встречаемый скулением пса.
   -- Что это? -- встревоженно спросил старик. -- Что это было?
   Незнакомец молчал. Он не хотел говорить, что это было всего лишь эхо. Эхо выстрела, прозвучавшего на Большой дороге десять лет назад.
  
   Урок литературы
  
   -- Наш проект сугубо просветительский, -- закончил свою речь представитель компании. -- Я уверен, что эта технология перевернёт представления школьников о литературе.
   Людмила Геннадьевна посмотрела на собравшихся в её кабинете учителей. Она была директором школы уже больше пятнадцати лет и всегда приветствовала реформы. В учителях же она сомневалась -- учителя литературы были консервативнее всего.
   -- А чем это отличается от экранизации? -- спросила Лариса Николаевна, самая старшая из учителей.
   -- Это правильный вопрос, -- одобрительно кивнул представитель компании. -- Многим покажется, что это просто кино. Но кино предполагает наблюдение за событиями, а наша технология -- погружение в события. Погружение в текст книги. Читатель не становится сторонним зрителем, он остаётся читателем и в то же время превращается в персонажа. Таким образом он может лучше понять внутренний мир персонажа, понять его мотивацию, он будет сопереживать ему, а вернее -- переживать вместе с ним.
   -- Но необходимо ли настолько глубокое переживание? -- спросила Лариса Николаевна.
   -- Я думаю, что да. И не вижу других способов увлечь школьника предметом.
   -- Какие книги у вас уже готовы? -- спросила Людмила Геннадьевна поскорее, пока учителя не задали ещё какой-то "правильный" вопрос, отвлекающий от сути дела.
   -- Мы полностью охватили программу за десятый и одиннадцатый классы. "Обломов" Гончарова, "Отцы и дети" Тургенева, "Война и мир" Толстого, "Преступление и наказание" Достоевского...
   -- "Преступление и наказание"? -- переспросила Лариса Николаевна. -- Мой десятый "г" как раз проходит "Преступление и наказание"...
  
   * * *
  
   "Переводя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив ещё раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь".
   Он позвонил. Никто не ответил. Он позвонил ещё раз. Ему показалось, что кто-то стоит с той стороны двери и прислушивается. Он позвонил в третий раз, уже спокойнее, показывая, что он не прячется.
   Дверь открылась, и через крошечную щёлку на него уставились два злобных глаза. Чтобы старуха снова не заперлась, он потянул дверь на себя. Старуха сначала держала дверь, а потом испуганно отскочила. Он вошёл в квартиру.
   -- Здравствуйте, -- сказал он как можно развязнее, безуспешно вспоминая, как же её зовут. -- Я вам одну вещь принёс.
   -- Да вы кто такой? -- спросила старуха.
   -- Меня зовут Раскольников, -- сразу ответил он. -- Родион Раскольников. Родион Романович Раскольников.
   Он протянул ей вещь, которую принёс. Она смотрела недоверчиво.
   -- Что это? -- спросила она.
   -- Папиросница, -- сказал он первое, что пришло в голову. -- Серебряная папиросница.
   Старуха взяла вещь, обмотанную бумагой и верёвкой. Она повернулась к окну, к свету, пытаясь развязать. Он расстегнул пальто и достал из петли топор.
   -- Навертел тут! -- недовольно воскликнула старуха.
   Больше нельзя было терять времени. Он замахнулся топором, глядя на её затылок.
   "Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы её, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на её затылке. Удар пришёлся в самое темя, чему способствовал её малый рост".
   Он ударил ещё раз. И ещё раз. И ещё -- напоследок. Брызнула кровь. Старуха лежала неподвижно, похожая на манекена. Кровь разливалась по полу ровным кругом, но не пачкала ему ботинки. Он обыскал старуху и быстро нашёл ключи от комода, стоявшего в спальне. Войдя в спальню, он только собирался открыть комод, как услышал шум в комнате. "Зомби! -- мелькнуло в голове. -- Нет, никаких зомбей здесь не должно быть".
   Он вбежал в комнату. Посреди комнаты, рядом со скорчившимся телом стояла молодая женщина. Он заметил, что пятно крови до сих пор остаётся на полу. "Это ещё кто такая? -- подумал он, но тут же вспомнил: -- А, какой-то второстепенный персонаж. Кажется, сестра старухи. И зачем она припёрлась?"
   Увидев его, сестра старухи открыла рот и попятилась назад, в угол. Он бросился на неё с топором, а она даже не пыталась защититься. Только стояла молча, открыв рот. "Даже не интересно", -- подумал он разочарованно.
   "Удар пришёлся прямо по черепу, остриём, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась".
  
   * * *
  
   Лёха и Макс сошли с крыльца школы. Лёха почувствовал что-то тяжёлое во внутреннем кармане куртки. Он расстегнул куртку и достал пачку сигарет. Не такая уж она была тяжелая.
   -- Ну, как тебе это "Преступление и наказание? -- спросил Макс, тоже закуривая.
   Лёха пожал плечами.
   -- Графика классная, -- сказал он, -- реалистичная. Звук неплохой: скрипы, шаги. Хотя есть баг -- когда старухина сестра почему-то не орёт. А вот сюжет... Сюжетик -- так себе. Три балла по пятибалльной шкале.
  
   Минотавр
  
   Лабиринт был найден десять лет назад, и это пока оставалось единственным положительным результатом в его изучении. Всё, что происходило потом, только порождало новые проблемы. В спорах об истинном назначении Лабиринта, который раскинулся под землёй на многие десятки километров, историки ломали копья с самого начала. Погребение, поселение, святилище?
   Куликов не собирался ломать копья. Он приехал на остров не как исследователь -- он был всего лишь школьным учителем, -- а как беззаботный турист-отпускник. Впрочем, не какой-то там самозваный турист, ведь он был другом руководителя экспедиции. С Гусевым они вместе учились. Гусев был практик. Вот уже десять лет он занимался раскопками Лабиринта, собрав огромное количество информации. Потом на основании его находок теоретики выстраивали свои многоэтажные спекуляции, сам же Гусев никаких версий не выдвигал. Он внимательно знакомился с чужими версиями и выдавал свои объективные "pro" и "contra". Впрочем, он первым произнёс таинственное словечко "Лабиринт", которое подхватили журналисты.
   -- Ну, а как это ещё назвать? -- спросил Гусев.
   Они сидели на стульчиках у раскладного стола, на котором Гусев разложил карту, и её углы свисали, не помещаясь. Его палатка стояла на краю лагеря, рядом Куликов хотел поставить свою, но пока она лежала свёрнутой. Недалеко располагались аспиранты Гусева, документировавшие находки: Костя, Серёга, славная девушка Наташа с мальчишеской причёской и синими глазами. В центре лагеря горел костёр, там дежурные гремели посудой. Студенты-практиканты отдыхали в единственный выходной: кто дремал на солнце, кто читал, кто ушёл купаться.
   -- Да, настоящий Лабиринт, -- сказал Куликов, почёсывая бороду и разглядывая рисунок. -- И много там ещё такого?
   -- Не знаю, -- ответил Гусев, убирая карту. -- Думаю, мы не раскопали и половины.
   -- А что с игрушками?
   -- С игрушками? -- Гусев крикнул одному из аспирантов: -- Костя, принеси-ка нам игрушек.
   Это звучало смешно, но так именовали каменные, костяные и деревянные предметы, найденные в Лабиринте. Никакой классификации, по словам Гусева, они не поддавались. Похожие на разные игрушки, они так официально и назывались: погремушка, кубик, шарик, волчок номер такой-то. Куликов крутил в руках поданный ему Костей грушевидный камень, обработанный инструментом. Он и вправду напоминал волчок, только маленький. А вот кубик. Скорее, не кубик, а параллелограмм. На его гранях была высечена какая-то клинопись. Надписей в Лабиринте было найдено много, но язык до сих пор не расшифровали.
   -- Эх, старый, как же ты сумел сюда выбраться? -- Гусев широченной ладонью вдарил по плечу друга. -- Сколько тебя звал, звал...
   -- Всё время кто-то удерживал, -- сказал Куликов, потирая плечо, -- то жена, то дети, то внуки, то собаки. А теперь сошлось удачно: за внуками смотрят дети, за собакой -- жена...
   -- За женой -- собака! -- засмеялся Гусев. -- Ну, собирайся, поехали. Увидишь всё в натуре. Я тебе такое покажу, что забудешь и жену, и собаку.
   Гусев махнул Косте. Тот понял всё без слов. Вскоре самые опытные участники экспедиции сидели в грузовике, весело переговариваясь.
   Куликов сел в гусевскую машину. Через две минуты тряски в лесу выехали на дорогу. Впрочем, дорога была -- одно название, и трясло здесь не меньше. По обеим сторонам была видна обширная равнина с вкраплениями небольших рощиц, и казалось, что этот край необитаем. Встретившаяся по пути деревенька только усилила это ощущение: вросшие в землю почерневшие домишки, повалившиеся заборы, а людей не было видно вовсе.
   Куликов проехал километров сто прежде, чем попал в лагерь археологов, и везде была такая же разруха. Несколько веков назад на острове произошло нечто такое, что отбросило общество до уровня, близкого к каменному веку. Полнейшая деградация в культуре, науке, технике, политике, экономике. Что же произошло? Гражданская война, природная катастрофа, пандемия? Гусев только хмыкал, слыша эти вопросы. Он изучал Лабиринт. Лабиринт, как бы он ни был примитивен по сравнению с космическим кораблём, строили более развитые люди, а не скрывающиеся по лесам дикари. К археологам равнодушны, на раскоп не лезут -- и на том спасибо.
   Наконец приехали. На карте всё было плоско и двумерно. Сейчас Куликов на самом деле понял, что такое Лабиринт. Кирпичные стены, ровные площадки размером с комнату, -- всё это когда-то было скрыто землёй, а теперь явилось из небытия благодаря стараниям Гусева и его коллег.
   -- Здесь должны работать не тридцать человек, а пара сотен одновременно, -- сказал Гусев. -- Шума в прессе много, а денег для работы никто не даёт.
   Они спустились в раскоп. Куликов сразу заметил яму, прикрытую брезентом.
   -- А здесь что? -- спросил он.
   -- Это я и хотел тебе показать, -- сказал Гусев и откинул брезент. Раскрошившиеся ступени скрывались в темноте. -- Я давно подозревал, что известный нам Лабиринт -- это лишь верхний слой. Главное прячется внизу, под землёй. Сегодня мы спустимся. Идёшь с нами?
   Как же Куликов мог отказаться? Гусев шёл первый, за ним -- Серёга, потом Куликов, замыкал Костя. Славная девушка Наташа осталась наверху, вместе с водителем грузовика.
   Спустившись по ступеням на два метра, они оказались в галерее, где стены тоже были выложены кирпичом. Галерея шла прямо, насколько можно было осветить фонарём. Куликов представил, что под ними, быть может, ещё один этаж, и ещё. Он уже заранее поражался этому колоссальному сооружению. Свет четырёх фонарей скользил по полу, стенам, потолку. Потолок под давлением просел, но кирпичная кладка держалась крепко, Куликов дотянулся пальцами до самого верха. Потом, как ребёнок, совершивший неправильный поступок, в смущении огляделся на Костю. Костя только улыбнулся. Вдруг на его лице изобразился испуг.
   Куликов почувствовал, что земля в буквальном смысле уходит у него из-под ног. Он ещё видел, как идущий впереди Серёга прыгнул, спасаясь от расширяющейся трещины, а Костя наоборот пытался ухватить Куликова за рукав, а потом всё заволокло пылью. Боль была страшная -- как будто его тело прокрутили через мясорубку, и после удара о каменный пол какие-то секунды он даже чувствовал облегчение, пока не заныла содранная кожа и разбитые кости. Он потрогал рукой голову, чтобы понять, почему волосы такие мокрые. Он услышал голос Гусева. Сквозь пыль люди, глядящие в дыру на потолке, выглядели как тёмные бесформенные пятна. Отвечать не было сил.
   Он находился в круглой комнате, заставленной чем-то вроде шкафов. Сначала он решил, что они тоже каменные, но они были сделаны из какого-то металла. Они были металлические и насквозь ржавые. Кажется, это были какие-то большие механизмы. И причём механизмы, которые не вполне вписывались в пространство Лабиринта. Или вписывались? Он пошарил по полу, и ему попался какой-то небольшой предмет. Он сжал его в кулаке, пытаясь угадать, что это. Его отвлёк Гусев, спускавшийся по верёвке и что-то говоривший. Грузный Гусев тяжело дышал -- давно не приходилось заниматься альпинизмом.
   -- Ну, старый, как ты? -- Гусев склонился над ним, вглядываясь в лицо.
   -- Ерунда, -- сказал Куликов. -- Посмотри вокруг.
   -- Что вокруг? Ты бредишь, что ли? У тебя голова разбита и нога, кажется сломана. Дай-ка я тебя перевяжу и сделаю укол обезболивающего.
   -- Я в полном сознании. Посмотри, Саня.
   Гусев только теперь рассмотрел комнату и стоявшие вдоль стен шкафы.
   -- Чёрт возьми, что это? -- спросил он. -- Как это всё появилось в Лабиринте?!
   -- Наоборот: как вокруг этого появился Лабиринт? -- поправил Куликов. -- Ты что, не понял? Мы в центре Лабиринта.
   -- Почему обязательно в центре?
   -- Тебе это ничего не напоминает?
   С этими словами Куликов разжал кулак и показал найденный предмет. Это была шестерёнка. Она покатилась по полу, как...
   -- Волчок! -- сказал Гусев.
   -- Эти механизмы, -- сказал Куликов, -- это не что иное, как вычислительные машины. Что-то вроде разностной машины Бэббиджа -- прототип компьютера. Игрушки -- это имитация деталей. А Лабиринт...
   Потом его долго вытаскивали.
  
   * * *
  
   Полевой сезон закончился, поэтому Гусев уже не был похож на путешественника, зато костюмом и портфелем напоминал какого-нибудь начальника. Собственно, он и был начальником -- заведующим кафедрой археологии. Когда он пришёл к Куликову, тот ещё хромал, но был свободен от гипса. Гусев потрепал куликовского пса по спине и уселся в кресло.
   -- Пишу статью, -- сказал он. -- Будешь моим соавтором. Будешь, старый, не отнекивайся.
   -- Да я же ничего особенного не открыл, -- сказал Куликов. -- То, что механизмы в Лабиринте были вычислительными машинами, вы бы и без меня поняли. Костя, как увидел, сразу догадался.
   -- Не в этом дело. Ты раскрыл связь между механизмами, Лабиринтом и современным состоянием жителей острова.
   -- Я раскрыл связь? Напомни мне мои тезисы, пожалуйста, а то я их почему-то подзабыл.
   Гусев ухмыльнулся.
   -- Напомню, что это именно ты сказал о центре Лабиринта. Мы долго спорили, зачем нужен Лабиринт. Если это погребение, то где могилы, где кости? Если это святилище, то где предметы культа, где идолы и алтари? Если это подземный, укрытый от врагов город, то где орудия труда, следы костров, хозяйственный мусор и прочее? Лабиринт не был ни тем, ни другим, ни третьим. Там действительно строили первый компьютер, когда соседи ещё использовали счёты. Первый компьютер, по принципу схожий с упомянутой разностной машиной и другими вычислительными устройствами девятнадцатого века и более раннего времени. Строительство велось в тайне, отсюда возникла необходимость подземного сооружения. Это было большое устройство -- маленькое они не могли построить, -- значит, сооружение было большим. Они одним мощным рывком обогнали всех соседей, а потом начали отставать. Сначала на шаг, потом на два, на четыре, на восемь и так далее. Они могли бы узнать о научных открытиях у соседей, но это была закрытая цивилизация. Они были настолько замкнуты, что не считали нужным обмениваться информацией. Прошли века, технологии устаревали, но они не знали новых. Потом забылись и устаревшие технологии, строительство стало бессмысленным ритуалом. Тогда появились игрушки, имитирующие детали устройства. Тогда появился и Лабиринт, имитирующий саму суть устройства. Он не был защитой для устройства, Лабиринт был как будто его продолжением. В устройство были вложены огромные средства, а ещё большие -- в Лабиринт. Это заставило забыть обо всех прочих сферах. Они тратили силы на то, что уже не имело значения. Они застыли на месте. Но общество не может стоять на месте, оно должно постоянно идти вперёд. Если развитие тормозится, то рано или поздно начинается деградация. И деградация произошла. Условно говоря, они первые изобрели колесо, но продолжали ездить на телеге в то время, когда соседи придумали паровоз. А потом и телега развалилась. Ты видел эти развалины.
   -- Они заблудились в собственном Лабиринте, -- сказал Куликов.
  
   Дюжина пуль
  
   Началось с того, что в гостинице "Роза ветров", которой владел один бывший моряк, поселились три совершенно разных человека. Во-первых, миллионер, владелец роскошной яхты "Акула", прибывшей в наш город две недели назад. Во-вторых, юноша-фермер, который приехал за хозяйственными покупками. Третий постоялец был загадкой для хозяина гостиницы: этого высокого широкоплечего человека в плаще и шляпе, с обветренным лицом и широкими ладонями можно было принять за разбойника. Но его глаза показывали, что он не способен на жестокость. Он предпочёл не представляться, а хозяин гостиницы уважал чужие тайны. Каждый приехал в город, имея свою цель и не интересуясь соседями, но в какой-то момент пути всех трёх пересеклись. Причиной тому послужила, конечно, особа женского пола.
   Анна-София прислуживала в "Розе ветров". Её отец был сапожник, и, кроме Анны-Софии, у него было три старших дочери, давно вышедших замуж. Анна-София замуж не торопилась и жила, как живёт ласточка, которая не знает о законах аэродинамики, но всё же летает. Этот беззаботный полёт привлекал многих, не устоял перед его очарованием и юноша-фермер. Он уже купил для семейной фермы насос и кое-какие мелочи, но оставался в гостинице, расходуя последние деньги. Анна-София догадывалась о его чувствах и готова была ответить взаимностью. Она ждала первых слов от юноши, только он, помимо прочих достоинств, обладал ещё удивительной робостью, особенно странной для человека с телосложением циркового борца или портового грузчика.
   Целыми днями он сидел в кабачке на первом этаже гостиницы, попивая пиво и поглядывая на Анну-Софию. На ферме он как-то остановил одной рукой несущегося на него быка, а когда к нему приближалась Анна-София, не мог промолвить ни слова. Хозяин гостиницы видел мучения юноши и хотел было поговорить с ним, посоветовать быть смелее, как вмешался случай.
   Был летний вечер. Город затихал. В кабачке было несколько человек: почтальон, мясник, хозяйка цветочного магазина. Юноша-фермер как всегда сидел на своём посту, не обращая внимания на насмешливые взоры. Миллионер читал в углу газету. Хозяин подсчитывал выручку, а Анна-София сидела на табурете у порога и возилась с котом, хранившим гостиницу от нашествия крыс. Кот был уже немолод, одно его ухо было порвано в драке с бездомным псом, но свои обязанности он исполнял прилежно. Хозяйка цветочного магазина подарила Анне-Софии розу, и Анна-София вплела цветок в свои чёрные волосы. Роза шла ей лучше любого бриллианта. Ведь есть девушки, которых не украсят самые дорогие диадемы, а есть девушки, которым для украшения хватит цветка, вплетённого в волосы.
   Коту надоело валяться на спине, он рванул на улицу, и Анна-София резко встала и сделала шаг. Она смотрела под ноги и случайно столкнулась с третьим постояльцем, как раз входившим в гостиницу. Её голова врезалась прямо в грудь незнакомца в плаще и шляпе. Анна-София подняла голову, не заметив, что цветок выпал из волос. Она не могла предвидеть, как отнесётся незнакомец к её оплошности, а он мог повести себя по-всякому. Мог и закатить скандал.
   -- Ой, -- сказала она, краснея, -- извините меня, пожалуйста!
   -- Я сам виноват, -- ответил незнакомец невозмутимо.
   Анна-София отступила назад, а незнакомец вдруг наклонился и поднял с пола цветок.
   -- Вы обронили, -- сказал он.
   Анна-София приняла цветок, покраснев ещё сильнее, и выбежала вслед за котом-крысоловом. На происшествие обратили внимание все, кто находился в кабачке. Хозяин оторвался от монет, миллионер -- от газеты, а юноша-фермер так сильно сжал в руке пустую кружку, как будто хотел выдавить из неё ещё немного пива.
   Кивнув хозяину, незнакомец прошёл к себе в номер. Хозяин вернулся к своему занятию, а миллионер внимательно смотрел за юношей, который провожал незнакомца ненавидящим взглядом. Миллионер был представителем известной семьи коммерсантов. Дед начал с чистки ботинок, а закончил как владелец железных дорог и пароходов. Отец приумножил унаследованное им состояние. Представитель третьего поколения прожигал миллионы, заработанные отцом и дедом. Он купил яхту и отправился в кругосветное путешествие в поисках необычных развлечений, как шакал, вынюхивающий падаль. Его порочную натуру питали человеческие страхи, неудачи, обиды, разочарования. Он любил шутки, и шутки его были злы и неостроумны, как шутки детей, которые бросают холодную скользкую лягушку за шиворот своему однокласснику. Увидев реакцию юноши, он мгновенно придумал план, злой и неостроумный.
   Миллионер вышел на улицу и, подозвав уличного мальчишку, сунул ему монету и дал какое-то поручение. Мальчишка побежал так, что его курточку раздуло парусом. Миллионер вернулся в кабачок, подсел к юноше и вежливо произнёс:
   -- У меня есть к вам дело. Здесь слишком много ушей, и поэтому я хочу пригласить вас на свою яхту.
   -- Дело? -- переспросил юноша. -- Какое дело? Мне сейчас не до ваших дел.
   -- Давайте проедем на мою яхту. Заодно выпьем в хорошей мужской компании.
   -- Это можно, -- сказал Ред. Он вспомнил, как Анна-София улыбалась незнакомцу, и снова сжал пустой стакан.
   Миллионер нанял извозчика, который быстро домчал их до порта. Команда была предупреждена уличным мальчишкой о госте, и все приготовления были сделаны. Юношу усадили за роскошный стол, налили ему вина. Юноша выпил, а потом выпил ещё и ещё. И тогда миллионер спросил, как бы невзначай:
   -- Вы намерены и дальше терпеть это безобразие?
   -- Какое безобразие? -- вытаращился юноша.
   -- Все знают, как вы относитесь к госпоже Анне-Софии, и вдруг этот незнакомец на глазах у большого количества народа пристаёт к ней. Вы ведь видели, как она покраснела и убежала. Она оскорблена.
   -- Оскорблена? -- повторил юноша непонимающе.
   -- Оскорблена, -- подтвердил миллионер, -- и оскорбитель будет наказан. Конечно, наказать его должны вы.
   -- Наказать? -- снова повторил юноша. -- Зачем наказать? Пусть извинится.
   -- Извинений мало. Оскорбление нужно смыть кровью. Дуэль и только дуэль. Вы ведь умеете стрелять?
   -- Умею ли я стрелять? -- вскинулся юноша. -- Да я лучший охотник в нашей округе. Я бью белку в глаз, я попадаю в подброшенный пятак, я... я...
   -- Вот и славно. Оружие я достану. Дуэль произойдёт завтра.
   -- А это обязательно?
   -- Нет, я вижу вы ничего не понимаете! Если вы не согласны, я сам вызову его на дуэль. Потому что я не могу терпеть, когда на моих глазах оскорбляют честную девушку.
   -- Я согласен, согласен.
   -- Хорошо. -- Миллионер встал. -- Вы можете не беспокоиться. Вызов вашему противнику я передам лично. По правилам вы не должны с ним встречаться до начала дуэли. Ложитесь прямо в моей каюте. Завтра трудный день. День вашего триумфа.
   Пока юноша не опомнился, миллионер покинул его и, приказав помощнику не выпускать дорогого гостя, отправился в гостиницу. Незнакомец сидел в полупустом кабачке за столом, а в руке у него была книга. Миллионер не ожидал увидеть книгу у этого человека -- это словно увидеть фарфоровую чашечку в руке молотобойца.
   -- Извините, я не знаю вашего имени, -- начал миллионер, говоря нарочито громко, -- но господин фермер, которого вы знаете, считает, что сегодня вы при всех оскорбили вот эту девушку. -- Миллионер указал на Анну-Софию. -- Он попросил меня передать вам вызов на дуэль. Если вы согласитесь, дуэль состоится завтра, на заднем дворе гостиницы.
   Незнакомец нахмурился. Миллионер сначала испугался, что сейчас его выкинут отсюда за шкирку.
   -- Передайте, что я согласен, -- сказал незнакомец, вставая и морщась, как от зубной боли. -- Выбор оружия -- за мной, и я выбираю револьверы. Кроме того, у меня есть условие. О нём я скажу завтра.
   -- Условие? -- иронически переспросил миллионер. -- Если вы собираетесь увильнуть, как последний...
   Он не договорил, поскольку железные пальцы незнакомца обхватили его плечо.
   -- Выбирайте выражения, господин кругосветный путешественник, -- сказал незнакомец, -- иначе завтра произойдёт две дуэли.
   Он брезгливо отбросил миллионера, как случайно раздавленное насекомое, и сел за свою книгу. Хозяин гостиницы промычал что-то невнятное.
   Несмотря на нывшее плечо, миллионер был доволен: всё свершилось согласно плану. "Парень вырос на ферме, он хороший стрелок, -- думал миллионер. -- Да и незнакомец, судя по тону, умеет обращаться с оружием. Завтра кто-то из них наверняка будет убит. Ради подобного зрелища стоило поскучать в этом городишке две недели". Первое, что он сделал по возвращении на яхту, это сказал помощнику, чтобы готовил судно к отплытию. Ему вовсе не улыбалось объясняться с полицией по поводу убийства.
   Утром юноша проснулся в чужой каюте и почувствовал себя волчонком, которого посадили в золотую клетку и сейчас заставят танцевать на задних лапах. Он вспомнил вчерашние события и содрогнулся. Дуэль! Как же он мог на это решиться? Ведь он не убил в жизни ни одного человека. Драться дрался, стрелять стрелял, но людей не убивал. В каюту вошёл миллионер.
   -- Послушайте, -- произнёс юноша, -- нельзя ли как-то отменить?..
   -- Стыдитесь! -- возмутился миллионер. -- Вы выставите себя полным дураком перед людьми. Впрочем, что люди! А что будет думать о вас она? И представьте, какими глазами она взглянет на вас, когда дело завершится, и вы выйдете из него победителем. Поднимайтесь, я достал вам оружие.
   На заднем дворе гостиницы собралось несколько человек. Они дали слово хранить молчание обо всём, что произойдёт. Конечно, дуэль незаконна, но честь выше закона -- это понимал каждый. Хозяин гостиницы старался выглядеть невозмутимым, ему казалась ужасной сама мысль, что кто-то сегодня умрёт. Из-за чего? Из-за недоразумения! Ах, если бы он смог сказать юноше хоть пару слов, но проклятый миллионер недаром увёз его к себе на яхту, чтобы помешать примирению. Анне-Софии ещё вечером стало дурно, ночью у неё началась лихорадка, и она не могла прийти на место дуэли, чтобы остановить юношу.
   Незнакомец был совершенно спокоен. Он сидел на пустой бочке в своей неизменной одежде: плаще и шляпе. Поля шляпы так закрывали лицо, что его глаза видел только одноухий кот-крысолов, тёршийся рядом. Кот был независим, он позволял трогать себя только хозяину и Анне-Софии, а сам до сих пор ни к кому так не ластился.
   Вот показались юноша и миллионер, который прихватил с "Акулы" парочку дюжих матросов -- на всякий случай. Юноша был серьёзен, а на лице миллионера играла ухмылка. Хозяин гостиницы кинулся к юноше.
   -- Одумайтесь, -- взмолился он. -- Всё можно решить без стрельбы. Разве этот господин -- ваш друг, что вы ему так доверяете?
   -- А разве вы мне друг? -- холодно отозвался юноша, и хозяин отошёл.
   -- Я прошу прощения, -- сказал незнакомец юноше, -- если я чем-то вас обидел. Я предлагаю мир.
   -- Он как-то узнал, что наш парень -- хороший стрелок, -- громко сказал миллионер, -- и теперь... -- Наткнувшись на взгляд незнакомца, он не решился произнести роковое слово.
   Юноша снова вспомнил, как смотрела на незнакомца Анна-София, как она взяла от него цветок, как покраснела. Наверняка потом она всё время думала о нём, о нём, о незнакомце. "Она должна думать только обо мне и ни о ком другом. Так и случится!"
   -- Нет, -- сказал юноша, -- вы оскорбили не только меня.
   -- Что ж, -- просто сказал незнакомец, снимая плащ и шляпу.
   -- Просто выстрелите в воздух! -- попросил хозяин гостиницы.
   -- Я не буду стрелять в воздух, -- сказал незнакомец. -- Помните, господин кругосветный путешественник, я говорил об условии? Оно простое. В револьвере шесть патронов, все патроны должны быть использованы. Должна прозвучать ровно дюжина выстрелов, если, разумеется, кто-то из противников не падёт раньше.
   Никто не промолвил ни звука. Хозяин гостиницы прислонился к стене: он, повидавший множество разорванных снарядами людей, не любил бессмысленных убийств, а это условие означало верную смерть хотя бы одного из участников. Миллионер только кивнул -- такого даже он не мог себе представить. Юноша и незнакомец заняли позиции. В вытянутых недрожащих руках у обоих было по револьверу. Теперь юноша действительно хотел убить незнакомца. Он ненавидел незнакомца за всё: за высокий рост, за спокойствие, за смущение Анны-Софии, за жестокое условие, за то, что вообще развязалась эта дуэль.
   Юноша выстрелил. Незнакомец выстрелил тоже. Однако оба стояли на месте. Зрители охнули. Юноша захрипел от злости и сделал пять выстрелов подряд. Ни один из выстрелов не достиг цели. Незнакомец тоже стрелял, но тоже ни разу не попал. При этом все прекрасно видели, что противники не стреляют в воздух, что они целятся прямо в голову друг другу. Юноша ещё нажимал на спусковой крючок, хотя патроны давно кончились, и дым рассеялся.
   -- Довольно, довольно. -- Хозяин гостиницы выхватил у него оружие.
   Миллионер не понимал, что происходит. Он сам заряжал револьвер юноши и заряжал боевыми патронами, не холостыми. Не могли же пули растаять в воздухе, испариться, ведь не изо льда они были отлиты.
   -- Условия соблюдены, -- сказал всем хозяин, утирая лоб. -- Слава богу, никто не пострадал. Вы довольны?
   -- Я не знаю, -- растерялся юноша. -- Я стрелял по-настоящему. И он стрелял по-настоящему. Я видел, что ствол направлен на меня. Я не знаю... какое-то чудо...
   -- Тут не чудо, а какой-то обман! -- закричал миллионер, предварительно сделав тайный знак матросам, которые тут же скрылись. -- Он не только трус, но и обманщик.
   Незнакомец опустился на землю. Он подобрал какие-то маленькие вещицы и протянул их хозяину гостиницы. Хозяин решил, что это пули, но вещиц была не дюжина, а шесть. Сначала он никак не мог взять в толк, что это, потом понял: это пули. Человек, который попадает в подброшенный пятак, называется метким стрелком. А как называется человек, который попадает в летящую навстречу пулю, да так что его и чужая пули слипаются, словно два кусочка смолы? И повторяет этот трюк шесть раз подряд без перерыва с точностью и быстротой швейной машинки! Хозяин гостиницы с невероятным восхищением посмотрел на чудотворца.
   -- Я согласен на дуэль с кем угодно, -- в полной тишине сказал незнакомец. -- С вами, господин фермер. И особенно с вами, господин кругосветный путешественник.
   -- Нет, нет, уважаемый господин, -- проговорил миллионер елейным голосом, -- всё верно, всё верно. Вы, конечно, победили. Прошу меня извинить за грубость...
   С этими словами он пятился назад, пока не показалась повозка, где сидели два матроса. Миллионер вскочил в неё, и повозка понеслась. Вслед комьями грязи полетели смех и улюлюканье. Яхта "Акула" снялась с якоря через полчаса и больше в водах нашего города не появлялась.
  
   Биография героя
  
   Иногда узнаёшь о важном событии через месяцы и даже годы после того, как оно произошло. Так случилось у меня со смертью Артёма Галкина. Нельзя сказать, что журналисты молчали о ней -- совсем наоборот! -- но почему-то она прошла мимо меня.
   Я наткнулся на эту новость, просматривая в библиотеке старые газеты нашего города. Меня интересовала отражённая в них жизнь обычных людей во время одного эпохального исторического события. Такова была тема моей работы, которая мало кому показалась бы привлекательной. Листая пожелтевшие страницы, я заметил за соседним столом девушку, тоже склонившуюся над какими-то газетами. Судя по всему, эти газеты были не очень стары. Я даже увидел, что это было одно зарубежное, очень солидное издание. Я так никогда и не узнал, что нужно было той девушке от этого издания, поскольку увидел на странице скромный заголовок "Умер Артём Галкин" и в скобках годы жизни. Ему было всего тридцать девять лет, автоматически посчитал я. Столько же, сколько сейчас и мне. Сначала меня поразило даже не то, что умер мой давний знакомый, сколько то, что умер мой ровесник. Смерть ходит близко, вот что я подумал. Но, конечно, к нему смерть всегда была ближе, чем ко мне. Недаром его именовали Искателем приключений. Так было написано и в некрологе в том очень солидном издании.
   "Умер знаменитый путешественник, более известный как Искатель приключений... Участник Африканской войны, он попал на страницы газет после того, как сумел сбежать из лагеря для военнопленных в Тхаба Нчу. После побега он вернулся в строй спецназа ВВС в качестве инструктора. Помогая одному из новобранцев, он серьёзно повредил позвоночник и десять месяцев пролежал в госпитале...
   Он ушёл из армии и занялся альпинизмом и дельтапланеризмом, нередко совмещая одно с другим. Так, он стал первым человеком, пролетевшим над Эверестом на дельтаплане... Он совершил два одиночных кругосветных путешествия: на аэростате и парусной лодке. Книги обо всех его приключениях становились бестселлерами... Его курсы по выживанию в дикой природе и экстремальных ситуациях прошли сотни человек... В последнее время он задумывал вернуться к дельтапланеризму и пролететь над пиком Винсон в Антарктиде. Он погиб в своём родном городе, в недавно приобретённой им квартире. Вероятно, произошло самоубийство...
   Герой войны, покоритель земной, воздушной и водной стихий, он навсегда останется примером человека, сумевшим преодолеть себя..."
   Из сухого некролога, какие обычно печатало солидное зарубежное издание, невозможно было понять, почему погиб этот герой, вроде бы не боявшийся ни пули врага, ни океанов, ни гор. Уже забыв о своём эпохальном событии, я набрал других газет, иногда не столь солидных, и принялся выискивать подробности. Жёлтая пресса, которая обычно не скупится на такие подробности, сейчас была странно немногословна.
   Смерть Галкина была невероятно загадочной, окутанной множеством тайн. Супруга погибшего твёрдо отказалась от всех интервью, а когда её окончательно измучили расспросами, просто куда-то скрылась. Больше никто ничего особенного не знал, за исключением врачей. В ночь после переезда в новую квартиру на десятом этаже шестнадцатиэтажного дома Галкин выпрыгнул из окна. Деревья внизу не смогли смягчить удар с такой высоты, но Галкин ("опытный парашютист", как уточнила жёлтая газета, как будто это имело какое-то значение в данном случае) был ещё жив до приезда "скорой". Он умер в больнице от "травм, несовместимых с жизнью". Один из врачей отмечал, что на лице его отразилось "чувство дикого ужаса". Как будто он чего-то очень сильно испугался перед самым прыжком.
   В статьях говорилось и о прошлом Галкина, о его военных похождениях. О том, как он прямо на лету помог запутавшемуся в стропах парашюта солдату, который в итоге приземлился удачно, в отличие от Галкина, как раз сломавшего позвоночник. Никто не думал, что после такого ранения он сможет не то, чтобы совершать горные восхождения, а даже просто ходить. Говорилось и о побеге из африканского лагеря, где пытали самыми жуткими пытками (примеры в статье приводились). Показания Галкина стали важной частью обвинений на международном трибунале против режима местного пожизненно избранного президента. Пожизненно избранный объявил Галкина врагом свободного народа его замечательной республики.
   О его путешествиях тоже говорилось, с обильными цитатами из книг. "Самым трудным в моих кругосветных путешествиях, -- писал он в книге "Вода и небо", -- была не опасность погибнуть, поскольку я всегда отправлялся в дорогу, тщательно подготовившись. Самым трудным было одиночество, ведь я нарочно не брал с собой радио, нарочно отрезал себя от мира на долгие месяцы пути. Я вовсе не нелюдим, я люблю общаться и знакомиться с новыми людьми. Мне казалось, что одиночные путешествия должны проводиться в одиночку".
   "Так что толкнуло Искателя приключений на его последнее приключение?" -- спрашивал автор одной газеты в своей статье с весёлым названием "Последний полёт парашютиста". При всём цинизме такой формулировки, меня тоже занимал этот вопрос. Автор статьи с весёлым названием сорвал покровы, объясняя всё а) алкоголем, б) наркотиками, в) ссорой с женой. Жена якобы мешала Галкину искать новых приключений и требовала больше не рисковать своей жизнью -- ради семьи, ради неё, ради будущих детей. Чем жить пресной жизнью отца семейства, Галкин в отчаянии выбрал смерть (немудрено, что после таких жестоких обвинений его жена предпочла скрыться). А алкогольно-наркотическое опьянение вызвало приступ ужаса, который наблюдал один врач. Надо сказать, что другие врачи ничего такого не заметили.
   Статьи в наших городских газетах были совершенно апологетическими. Даже сам факт некрологов в зарубежной прессе подавался как повод для патриотической гордости: "Уход из жизни сына нашего города был замечен не только в стране, но и за границей", -- без зазрения совести писал автор статьи "Мир прощается с героем". В общем, было чем гордиться: Галкин, несмотря на всемирную известность, не уезжал навсегда из родного города, продолжая после всех перипетий жизни возвращаться в ту квартиру, где он жил с родителями, потом (после переезда родителей в более благоустроенное жильё, купленное Галкиным) один, потом с женой. Только жена уговорила его купить, наконец, и себе новую квартиру. Наши авторы предлагали и дать Галкину звание почётного гражданина, и назвать в его честь улицу, и поставить памятник. О причинах самоубийства ничего нельзя было узнать. Об алкоголе и наркотиках, конечно, не говорилось, да я и сам, честно говоря, в это не верил.
  
   * * *
  
   Когда я учился в средней школе, возникла недолгая мода на спортивный туризм. Пешие и лыжные многодневные походы, сплавы по рекам, а у кого была возможность -- альпинизм, дельтапланеризм, парашютные прыжки.
   В нашей школе такой роскоши не имелось. Нашим классным был физик -- любитель палаточно-походной жизни и песен под гитару. Он устроил что-то вроде туристского кружка для старших школьников. Мы ходили там и сям по окрестностям города, выезжали с ночёвками по выходным, по ходу дела учась ставить палатки, ориентироваться в лесу, питаться подножным кормом и сочинять нехитрые песни. Я учился в восьмом классе, а Артём Галкин в девятом, и мы оба были одними из самых увлечённых туристов.
   Когда я перешёл в девятый (а Галкин в десятый), физик решил усложнить наши детские забавы и провести летом грандиозный двухнедельный пеший поход по предгорьям Урала. Не все поехали с нами, для одних это было слишком сложно, другие предпочли море и пляж, третьих просто не пустили родители. В итоге нас осталось человек тридцать школьников, плюс двое взрослых: физик и отец одного девятиклассника для подстраховки. Вся наша орава, обвешанная рюкзаками, села на электричку и помчалась прочь из города. Это была сложная работа, уже в первые дни многие начали ныть и жаловаться на ломоту во всём теле, на жару, на комаров, на еду, приготовленную на костре. Вокруг были сосновые леса, вдалеке торчали скалы... Суть не в этом.
   Через неделю после начала похода мы сделали большой привал на несколько дней, разбив лагерь на берегу реки. Мы ночевали в двухместных палатках, и мне досталось место рядом с Галкиным. В одну тихую ночь разыгрался странный спектакль, где он играл главную роль, а я был всего лишь ничего не понимающим зрителем. Часа в три я проснулся от неожиданного шуршания справа. Была полная тьма, и я не увидел, но услышал, что мой сосед по палатке сидит на своём спальнике.
   -- Ты чего? -- спросил я. -- Спать мешаешь.
   Он ничего не отвечал и продолжал сидеть. Я потянулся за фонариком, лежащим в кармане на стенке. В луче света я увидел Артёма -- он действительно сидел и озирался вокруг. Казалось, он сейчас собирался встать и выйти из палатки. Он выглядел, как какой-то лунатик. Я так и подумал, что это и есть лунатизм, о котором я читал только в книжках. Я даже вспомнил умное словечко "сомнамбула".
   Я жутко перетрусил -- ещё бы, оказался ночью в лесу с каким-то психом! А вдруг он во сне решит, что перед ним дикий зверь, и ударит меня чем-нибудь тяжёлым по голове. Хотя в палатке, кажется, не было ничего тяжелее фонарика, и тот находился в моих вспотевших ладонях. Я уже хотел выскочить и бежать за подмогой, как луч фонарика случайно упал прямо в глаза Артёма. От страха мне на миг показалось, что его глаза светятся. Никакого свечения глаз, конечно, не было, но я запомнил, что пот так и катился по его лицу, рот был приоткрыт, глаза расширены. Я видел настоящую маску ужаса. Скорее всего, это длилось недолго, но по моим ощущениям, прошло много часов, пока его лицо мгновенно не изменилось и не приняло обычное выражение.
   -- Не свети в глаза, -- недовольно сказал он, вытирая лоб рукой.
   -- Ты чего это? -- снова спросил я.
   -- Ничего, -- ответил он. -- Спи давай.
   Он тут же заснул, а я мучился почти до рассвета, прижимая к себе фонарик, как будто в нём была моя единственная защита. Под утро я с трудом заснул и весь день ходил, как варёный. Артём же легко проснулся и вёл себя, как ни в чём не бывало, но днём старался не оставаться со мной наедине. Вечером я снова задал ему вопрос о ночном происшествии, и он ответил с раздражением:
   -- Да ничего не было. Кошмар приснился. Тебе кошмары, что ли, не снились?
   Я отстал. До конца похода мы общались как обычно, хотя и не без натянутости, особенно почему-то с моей стороны. Я чувствовал себя так, словно подсмотрел что-то очень личное, о чём не говорят даже друзьям. После возвращения в город я не раз порывался снова спросить его, но сдерживал себя, да и не так много мы виделись, всё-таки учились в разных классах. Кружок скоро распался, Артём перешёл в такой же городской кружок, а я вообще потерял интерес к туризму. Потом наши дороги совсем разошлись.
   Следующая встреча была, разумеется, неожиданной. Тогда нам было уже за тридцать. Нас независимо друг от друга пригласили на одну домашнюю вечеринку. Я иногда читал о его успехах, и теперь сразу узнал его. Сочетание загорелого мужественного лица, твёрдого подбородка, коротко стриженых волос, небольших залысин -- и детской, словно печальной улыбки очень нравилось и публике, и фотографам. Галкин не узнал меня даже тогда, когда я назвался. Или только сделал вид, что не узнал? Я немного обиделся, но уходить из-за этого было глупо, а Галкин был самым заметным гостем, и я невольно прислушивался к его речам. Я думал, что он будет вести себя как поп-звезда, но он был прост и открыт. С удовольствием рассказывал смешные истории, отвечал на глупые вопросы.
   -- А вам было когда-нибудь страшно? -- спросила одна девица. Он ответил, что не боятся только дураки, и так далее.
   Скоро я простился с хозяевами и засобирался домой. Выходя из подъезда, я услышал, что кто-то спускается за мной по лестнице. Я спиной почувствовал, что это был Галкин. Мы вместе вышли из двери, переглянулись, и тут он, всмотревшись в моё лицо, медленно произнёс:
   -- А мы раньше не виделись?
   Я нехотя напомнил о школе.
   -- Точно! -- воскликнул он радостно. -- А я всё никак не мог вспомнить, откуда мне знакомо ваше лицо. Ну, извините, если получилось грубо.
   Я, конечно, и думать забыл об обиде после такого простодушного извинения. Стоял майский тёплый вечер. Он хотел сесть в машину, но всё не садился, как бы оттягивая своими репликами момент прощания. Я тоже никуда не торопился. Одним словом, мы разговорились, перебрали общих знакомых, которых было, впрочем, не много. Я сказал что-то про физика, мы заговорили о кружке, о походе.
   -- Да, Богдан, не ожидал я тебя увидеть, -- пробормотал он, без проблем перейдя на "ты",
   Я что-то ответил.
   -- Вот меня сейчас спросили о страхе, -- неожиданно сказал он.
   Я молчал, ожидая, что будет дальше, и не понимая, зачем он об этом заговорил.
   -- А ведь ты, -- продолжил он, -- был свидетелем моего страха.
   Я сразу понял, о чём шла речь. Галкин не был пьян, но словно погрузился в какое-то забытьё. Его откровенность меня насторожила. Я всё ещё молчал, мне вспомнилось то странное лицо, освещённое лучом фонарика, те светящиеся глаза, те мои мысли о лунатизме-сомнамбулизме.
   -- Тогда я тебе ничего не хотел говорить, как будто чего-то стыдился, -- говорил Галкин. -- Как я тогда сказал? Ночной кошмар? Да, это действительно был почти ночной кошмар. Никогда я ничего не боялся... нет, не так. Боялся, конечно. Не боятся только дураки. Но всегда это был страх, толкавший к действию. Знаешь, что было в Тхаба Нчу? Врагу не пожелаю такое пережить... хотя одному врагу пожелаю и не такого... -- Он усмехнулся. -- Но пытки меня не сломили, только ещё больше заставляли разрабатывать план побега. А вот страх, который лишил меня сил, лишил способности здраво рассуждать -- такой страх был только один раз. Да, именно тогда, в ту ночь. Чего же я испугался? Это чертовски нелегко объяснить. Ты удивишься, но я был всегда домашним мальчиком. Даже не городским, а домашним. У меня славные родители, которые меня, единственного ребёнка, баловали. Я любил свой дом и никогда не хотел покидать его надолго, никогда не мечтал о путешествиях. Я хотел стать учёным или, может, врачом. Если бы не школьный кружок, я бы до конца дней не подозревал, что во мне скрывается жажда приключений. Муза Дальних Странствий -- знаешь про такую? Всё-таки перед самой первой ночёвкой в лесу я опасался. Чего? Я не знал, как я буду чувствовать себя вне дома, как я буду ночевать в чужом месте, а не в своей кровати. Как ни странно, в походах я чувствовал себя отлично. Мне всё нравилось, я понял, что это моё, что я готов каждую ночь проводить в новом месте. И особенно я был в восторге от нашего долгого похода! А в ту ночь... в ту ночь, которую ты, может быть, забыл...
   Он замолчал и всмотрелся в моё лицо, словно пытаясь угадать, забыл ли я или не забыл. Словно надеясь, что я всё-таки забыл. Я отчего-то старался сохранить невозмутимое лицо и не выдать случайно, что я-то как раз ничего не забыл.
   -- В ту ночь всё было, опять же, отлично, -- продолжил он. -- А когда я лёг спать, то мне приснился... нет, не кошмар. Самое страшное, что это был как раз не кошмар! Наоборот, это был очень хороший, добрый, светлый сон. Сон о раннем детстве, там были мои родители, они укладывали меня спать, целовали в лоб, желали спокойной ночи. Там был мой любимый, уютный, безопасный дом. Там сквозь неплотную штору тускло светил свет уличного фонаря. Там был слышен осторожный шёпот моих родителей, уходящих по коридору в другую комнату. Я проснулся и увидел вокруг тьму. Я почувствовал, что рядом лежит какой-то чужой человек. Я всё ещё ощущал себя маленьким мальчиком. И этот маленький мальчик не понимал, где он находится. Я решил, что меня похитили, увезли, бросили в какой-то подвал. Я оцепенел от ужаса и искал выхода из этого чужого места. Я захотел снова оказаться дома, в своей кровати. Я не мог больше ни о чём думать. К счастью, это длилось совсем недолго, наверное, секунд пять. Я заснул, и утром всё вернулось на свои места. Больше такие припадки не повторялись. Не знаю, зачем я тебе это сейчас рассказал. Мне ведь до сих пор стыдно, я никому... Одно меня радует: это было только один-единственный раз.
   Мы помолчали. Он для проформы предложил меня подвезти, я отказался. Он залез в машину, не оглядываясь, и уехал. Тайна, что мучила меня когда-то, была разгадана, но мне не сделалось легче, по большому счёту мне ведь было всё равно.
  
   * * *
  
   Я сдавал стопку газет библиотекарю и, уходя, думал: и кто же мне поверит? Кто поверит, что самый смелый человек в мире, человек, посетивший многие страны и дважды в одиночку обогнувший земной шар, посреди ночи, второй раз в жизни испугался того, что находится в чужом месте (а ведь новая квартира пока что оставалась для него чужой), да так испугался, что хотел только одного: бежать куда подальше?
   А самым близким выходом, который он нашёл, было окно на десятом этаже.
  
   Загородная поездка
  
   -- Всё, отдых закончен, -- сказал Зануда. -- Идём дальше, а то к вечеру не дойдём.
   -- Пошли, -- согласился Толстяк и встал с места. Это далось ему нелегко, но он пытался показать, что готов идти, когда и куда скажут.
   Альберт, наоборот, не спешил вставать. Он сидел на рюкзаке, посасывая леденец, и угрюмо смотрел в сторону. Зануда делал вид, что не замечает того, как Альберт саботирует его указания. Он сверялся с картой и иногда оглядывался по сторонам, словно решая, в каком направлении двигаться. Толстяк с жалкой миной смотрел то на одного, то на другого.
   Наконец Альберт нарочито медленно поднялся, подхватил куртку, набросил её на себя, не застёгиваясь, взял рюкзак и продолжал стоять на том же месте. Зануда ещё поизучал карту, что-то пробормотал и сказал, глядя только на Толстяка:
   -- Идём дальше по берегу, по той же дороге. Понятно?
   -- Конечно! -- радостно ответил Толстяк.
   Зануда помолчал, как будто ещё ждал ответа от Альберта. Альберт ничего не сказал, только повесил рюкзак на плечо и всё так же смотрел в другую сторону. Зануда еле слышно вздохнул и зашагал по тропинке, что тянулась вдоль всего берега реки. Альберт удивлялся, почему она выглядит так, словно тут каждый день кто-то ходит. Насколько он знал, люди здесь бывают редко. Толстяк заторопился вслед за Занудой. А это было нелегко -- высокий Зануда стриг воздух своими длинными ногами, как ножницами. Рядом они смотрелись забавно.
   Альберт знал их три дня и уже терпеть не мог. Толстяк был пухлым коротышкой с овечьими выпуклыми глазами, спрятанными за толстые стёкла очков. Он догадывался, что он самое слабое звено в группе, поэтому никогда не жаловался, как будто боялся, что за жалобы его тут оставят. А Зануда был занудой, вот и всё. Альберт мечтал скорее дойти до места, потом вернуться и больше этих двух клоунов не видеть. Он брёл за Толстяком, уверенный, что его-то не оставят. Никого не оставят. Нужны были три человека, не больше и не меньше.
   Близился вечер, а поход продолжался в полном молчании. Действительно, в полном, абсолютном молчании. Не слышно было пения птиц и стука дятла, вообще никаких звуков. Вода в неширокой реке, казалось, не течёт, а стоит на месте, как в канаве. Всё словно замерло, только двигались три человека, и слышался шорох шагов и сопение Толстяка. В этой тишине, в этой безлюдности Альберту вдруг показалось, что сзади него кто-то идёт. Он прислушался, боясь оборачиваться -- в самом деле кто-то тихо дышал за его спиной. Альберт ускорил шаг, обогнал Толстяка и громко обратился к Зануде:
   -- А в этой реке рыба водится?
   Не будучи никаким рыбаком, он спросил первое, что пришло ему в голову, только бы нарушить это гнетущее молчание, только бы не слышать это постороннее дыхание где-то сзади. Зануда с удивлением посмотрел на него через плечо, словно догадываясь о внутреннем состоянии Альберта, и кивнул.
   -- Водится, -- сказал он своим спокойным голосом, в котором не было ни капли усталости. -- Только никто не ловит.
   -- Почему?
   -- Один как-то попытался. Потом его нашли с выеденными глазами, -- сказал Зануда так, будто это всё объясняло.
   Было непонятно, шутит ли он. Альберта это разозлило.
   -- Ладно, -- вдруг остановился Зануда. -- К вечеру мы уже не дойдём, придётся ночевать. Располагайтесь.
   -- Ночевать? Здесь? -- ужаснулся Альберт.
   Он невольно оглянулся и увидел, что сзади идёт только Толстяк, и больше никого. Причём Толстяк, судя по всему, чужого дыхания не слышал, иначе его реакция была бы намного сильней, чем Альбертова. Толстяк тоже остановился, он запыхался и еле держался на ногах, но продолжал делать вид, что ему всё нипочём, что он может ещё столько же пройти. Было ясно, что не может. И Альберт, он это чувствовал, тоже бы не смог, хотя считал себя физически крепким, выносливым человеком. Только Зануда смог бы.
   Не отвечая на вопрос Альберта, Зануда сбросил рюкзак, как бы обозначая место стоянки, потом достал из рюкзака большой нож, вроде мачете, закутанный в тряпку. Размотав тряпку, он подошёл к ближайшему сухому деревцу и начал методично рубить его мачете, оставляя глубокие следы у самой земли. Для этого ему пришлось склониться чуть ли не вдвое. Остальные сначала стояли столбом, наблюдая за работой. Толстяк прямо изнывал от желания сесть, но не хотел первым выказывать слабость. Альберту было плевать, он скинул рюкзак, расстелил спальник и уселся. Толстяк просто рухнул на землю.
   Зануда уже срубил деревце, собрал хворост в кустах и разжигал костёр возле того места, где сбросил рюкзак. У него не было спальника, только одеяло. Ещё в городе он говорил, что спальник не нужен, это только лишний груз, будет тепло и сухо. Толстяк с сомнением принял совет, а вот Альберт решил не рисковать, он всё-таки бывал в лесу и знал, что лучше взять что-то лишнее. Он и палатку хотел взять, но понял, что не потянет.
   -- Ты говорил, что будет тепло, -- сказал Альберт, вспомнив те слова. -- Зачем же костёр?
   -- Приятно посидеть вечером у костра, -- ответил Зануда и после паузы добавил: -- С хорошими людьми.
   Он спустился к реке и набрал воды в чайник. Прокопчённый чайник повидал всяких видов. Он стоял прямо на костре на двух брёвнышках, без крышки и внутрь летел пепел. Толстяк заварил себе гречневую кашу быстрого приготовления, да ещё достал какие-то сухие хлебцы. Зануда и Альберт обошлись лапшой. Потом Зануда снова сходил за водой, теперь для чая. Альберт заметил это -- что Зануда никого не просил ничего сделать, сам нарубил дров, сам развёл огонь (а ведь мог хотя бы попросить собрать хворост), сам два раза ходил за водой. Вот потому он и был Занудой.
   Альберт уже забыл о своих призраках. Ещё было светло, горел огонь, трещали дрова, Толстяк с аппетитом пожирал свои хлебцы, запивая чаем без сахара. В общем, было и в самом деле довольно приятно так сидеть. И совсем не страшно.
   -- Ты говорил, можно дойти за день, -- сказал он Зануде, отсыпая в дымящуюся кружку сахар из кулька. -- Так зачем ночёвка? Ради того, чтобы посидеть у костра?
   -- Можно дойти за день, -- подтвердил Зануда. -- Но лучше сделать ночёвку. Я решил, что лучше сделать ночёвку.
   -- Что-то ты с самого начала мутишь.
   -- А зачем ты тогда со мной пошёл?
   Их взгляды пересеклись: злобный взгляд Альберта и безмятежный -- Зануды. Толстяк он волнения даже перестал жевать.
   -- Значит, надо, -- буркнул Альберт.
   Сделав слишком большой глоток, он обжёг язык и нёбо, и даже в зубах почувствовалась какая-то ломота. Он выплеснул чай. Разговор угас. Вечер вступал в свои права, солнце уже село за деревья, окружающий лес казался совсем тёмным из-за костра, куда Зануда постоянно подкидывал ветки. Все тихо лежали на своих местах.
   -- Подъём на рассвете, -- предупредил Зануда из-за дымного столба. -- Спокойной ночи.
   -- Спокойной, -- вяло отозвался уже засыпающий Толстяк.
   Альберт промолчал.
   Через полчаса все, кажется, уснули. Альберт потянулся за чайником и, налив себе остывшей воды, прополоскал рот и сплюнул. А вот зубную пасту я не взял, подумал он. Его беспокоило не только жжение на языке, но и зуб в правой верхней челюсти. У него давно не болели зубы. Не вовремя же началось! После полоскания вроде полегчало. Он лёг и постарался заснуть, но в зубе словно что-то пульсировало, и это раздражало. Вернусь, подумал он, и пойду к стоматологу. Снова и снова пульсация прерывала его дрёму. Посреди ночи он в очередной раз проснулся в тиши. Костёр догорал, едва освещая фигуры Толстяка и Зануды. Пульсация от зуба отдавалась в ухе, и вдруг весь череп изнутри пронзила резкая боль. От зуба как будто расходились лучи боли. Хотелось плакать от бессилия. Почему же именно сейчас?..
   -- Что с тобой? -- поднял голову Зануда, разбуженный стонами Альберта.
   -- Ничего, -- мужественно ответил Альберт, держась даже не за зуб, а за виски.
   -- Голова?
   -- Нет. -- Альберт помедлил. -- Зуб.
   Зануда что-то поискал в рюкзаке и, подойдя к Альберту, протянул ему пластинку. Это был аспирин. После прикладывания таблетки к зубу боль утихла, и Альберт смог заснуть.
   Когда он проснулся, то сначала подумал, что зубная боль ему приснилась, настолько он хорошо себя чувствовал. На всякий случай он не стал сыпать сахар в чай. Зануда больше не задавал вопросов, а Толстяк вообще ничего не узнал. Они быстро попили чай и собрались идти дальше. Перед уходом Зануда тщательно потоптался тяжёлыми ботинками по давно потухшему костру, утаптывая золу так, словно хотел ещё больше измельчить её, а потом ещё залил кострище водой из чайника. Альберту только сейчас пришло в голову, что вокруг не было других кострищ. Значит, другие ночевали в других местах? Шли каким-то другим путём?
   Снова Зануда уткнулся в карту, а потом просто махнул рукой и пошёл вперёд. Уже за несколько сотен метров Альберт углядел деревянный мост через реку. Доски были уложены на толстые трубы, располагавшиеся в воде поперёк течения. Доски посерели, в трёх местах зияли дыры, через которые можно было любоваться ржавчиной труб. Эти дыры были явно искусственного происхождения: в двух местах кто-то просто вырвал доски от избытка сил, а края третьей дыры закоптились от огня -- тут кто-то развёл огонь. Кое-где в середине моста уже выросла трава. За мостом был виден другой, пологий берег с дорожкой из бетонных плит в три ряда, тянущейся по зелёному лугу до самого горизонта.
   Троица перешла мост, осторожно ступая по доскам и обходя дыры, и продолжила путь по плитам дорожки. Дорожку, как и мост, проложили при царе Горохе. Плиты растрескались, шли волнами, в некоторых местах плит вообще не было, между зазоров пробивалась трава. На этом берегу была такая же пугающая тишина без птичьих криков. Деревьев не было, только на горизонте темнела роща. Дорожка вела мимо рощи куда-то в сторону, где Альберту чудился посёлок. Ну, не может быть, чтобы эта дорожка не вела к человеческому жилью.
   У рощи Зануда свернул с дорожки в траву. Роща находилась в низине, отсюда уже было видно, что это не роща, а высокий кустарник. Трава делалась всё выше и выше, доходила до пояса, а то и до груди. Альберт смотрел под ноги.
   -- А змеи тут водятся? -- спросил он.
   -- Змеи, рыбы, -- рассеянно ответил Зануда, заглядывая в карту. -- Всё водится.
   Наконец дошли до кустарника, и Зануда остановился.
   -- Уже? -- не вытерпел Альберт.
   -- Уже, -- с каким-то облегчением сказал Зануда и ткнул вглубь кустарника, где ветки плели дикие узоры. -- Теперь нам туда.
   -- Туда? -- озадаченно хмыкнул Альберт.
   -- Туда, туда. Всё по инструкции. А ты думал, что здесь такое? Развалины древнего храма, Стоунхендж? Извини, вот такого здесь точно не водится.
   Все трое всмотрелись в узоры кустарника, пытаясь заранее разгадать, что за ними скрывается.
   -- Первый идёшь ты, -- ткнул Зануда в Толстяка.
   -- Я первый? -- растерялся Толстяк. -- Я могу потерпеть.
   -- Терпеть вредно, -- отрезал Зануда. -- Давай, иди. Зря, что ли, столько топал?
   -- А что там... что делать?
   -- Ну, сколько можно глупых вопросов, парни? Ведь ещё в городе всё обговорили. Ничего не надо делать, просто пройти насквозь. Не надо ничего просить, даже думать ничего не надо. Просто идёте, выходите, ждёте остальных. А, чуть не забыл. Вот видите, солнце сейчас слева. Следите, чтобы оно было слева. Да там идти недолго, никто не заблудится.
   Толстяк посмотрел на кустарник и спросил:
   -- И тогда исполнится самое главное желание?
   -- Самое главное, -- подтвердил Зануда.
   -- Любое?
   -- Любое, но самое главное. Всё, валяй.
   Толстяк поглубже натянул панаму и сделал первый шаг, будто шагнул в пропасть. Он раздвинул кусты и с трудом втиснул между них своё тело. Полминуты было слышно, как шелестит листва, как хрустят сухие опавшие ветки под ногами Толстяка, потом стало тихо. Альберт насторожился и напряг слух: стояла такая тишина, как будто никто в кусты не входил. Он оглянулся на Зануду, тот был спокоен.
   -- А куда он?.. -- начал Альберт.
   -- Теперь иду я, -- прервал его Зануда. -- Ты третий, только подожди немного. Встретимся на другой стороне.
   -- А куда он девался? Почему ничего не слышно? -- Альберт представлял, что там, в центре какая-то яма, поглощающая людей, или... Он не мог больше ничего придумать.
   -- Ты идёшь третий, -- спокойно отреагировал Зануда.
   -- А если не пойду? -- с вызовом спросил Альберт.
   -- Не хочешь -- не иди. -- Было видно, что Зануда борется с нарастающим внутри раздражением. -- Тогда всё испортишь -- и себе, и ему, и мне. Тогда никакого, блин, самого главного желания.
   Он поправил рюкзак, поднял воротник и углубился в кустарник. Примерно через десять секунд наступила тишина. Зануда тоже пропал!
   Альберт вдруг снова услышал чьё-то дыхание за спиной. Он медленно, медленно оборачивался, но так и не обернулся. Вместо этого он быстрым шагом метнулся к кустам и влез в них. Впереди были ветки, и ветки, и ветки. Ничего интересного в кустах не было, только пахло гнильцой, как возле стоячей воды. Признаков прохождения других людей не было -- ни следов на земле, ни сломанных веток. Скоро он потерял счёт времени и не смог бы ответить на вопрос, сколько минут (или часов?) здесь находится. Посматривая налево, на солнечный диск, исполосованный ветками, он двигался вперёд.
   Когда ему стало казаться, что это никогда не кончится, он увидел в истончающемся узоре две фигуры: худую и толстую. Он вывалился из кустов, тяжело дыша, как будто пробежал кросс, и направился к Зануде и Толстяку, которые стояли в паре метров от кустарника. Зануда подождал, пока Альберт отдышится, и просто сказал:
   -- Теперь домой.
   Они шли по высокой траве и снова вышли к бетонной дорожке. Зануда, как ни в чём не бывало, шагнул на неё, Толстяк тоже не задумался ни на миг, а Альберта ошарашила мысль, что это та же дорожка. Это та же местность, что с другой стороны! Вдалеке виднелся мост, потом другой берег реки, высокий берег. Он посмотрел на солнце, оно светило слева. Он посмотрел на часы: кажется, ещё было утро, значит, он не провёл магическим образом в кустах целый день. Значит, с другой стороны такая же река, такой же мост? Но как тогда они вернутся?
   -- Что происходит? -- спросил он. -- Почему всё то же самое?
   -- Потому что ты ходил по кругу, -- ответил Зануда. Опять было непонятно, шутит он или серьёзно.
   -- По кругу? И ты шёл по кругу? И Толстяк?
   Альберт впервые вслух произнёс одно из прозвищ, которым он про себя наградил своих спутников. Толстяк нахмурился, его уши и щёки налились краской.
   -- Успокойся, больше ты всё равно сюда не попадёшь, -- ответил Зануда.
   -- Покажи карту! -- вдруг потребовал Альберт. -- Дай мне эту твою карту!
   -- У меня её нет. Она там.
   -- Ты ей подтёрся, что ли? -- не удержался Альберт, злобно ухмыльнувшись.
   -- Да, подтёрся. -- Зануда шумно выдохнул и шагнул так близко к Альберту, что тот инстинктивно отступил. -- Послушай, я тебя терпел всё это время. Терпел потому, что ты был нужен. Потому что нужны трое. Теперь ты не нужен. Я могу вернуться один, отдельно от вас, могу вас тут оставить.
   -- Но я ничего... -- беспомощно пролепетал Толстяк.
   -- Могу вас оставить, -- отчеканил Зануда. -- Это не угроза, вы тут не умрёте. Каждый сможет выбраться: вот мост, там по берегу и так далее, вы помните. Я хочу сказать простую вещь: или возвращаемся вместе, или по отдельности. Если вместе... так вот, если вместе, тогда ты должен заткнуть свою пасть! -- Последние слова Зануда произнёс, сильно тыкая пальцем в грудь Альберта.
   Альберт чувствовал себя униженным. Он уже готов был заорать, чтобы Зануда проваливал, он был готов наброситься на него. Но тут ему вспомнилось чужое дыхание, и он вздрогнул при мысли о том, что останется с призраком один на один. Он посмотрел на Толстяка, тот вылупил свои овечьи глазки на Альберта, на лице его было нарисовано презрение. На лицо Зануды он не взглянул.
   -- Идём... -- тихо сказал он. -- Вместе.
   Обратный путь занял меньше времени, но Альберт держал вопросы при себе. Никакой ночёвки не было, и к вечеру того же дня все трое, уставшие, хмурые, голодные, достигли железной дороги. Они дождались электрички, в вагоне ещё по инерции стояли рядом, а при выходе из вокзала тут же разошлись в разные стороны.
   Больше они не виделись.
   Больше они не виделись, но Альберт внимательно следит за успехами своих былых спутников. Толстяк давно переехал в столицу и стал звездой экрана. Как ни странно, лишние килограммы жира ему в этом совершенно не мешают. Теперь в этого недотёпу влюблена половина женщин страны. Что до Зануды, он укатил ещё дальше. Его изобретение можно купить во всех магазинах электроники, только нужно смотреть, чтобы не подсунули китайскую подделку.
   А что Альберт? У него теперь самые здоровые, самые крепкие, самые белоснежные зубы в мире. Они никогда не болят. Он может есть леденцы килограммами, и с зубами ничего не случится. Да, он любит сладости, но разве он этого желал? Ведь не это было его самым главным желанием! Вот теперь скажите, есть ли в жизни справедливость?
  
   Завещание лорда Джона Рокстона
  
   Лорд Джон Рокстон (1864-1959) входит в славный ряд людей, которых породила Викторианская эпоха. Известный спортсмен, путешественник, охотник, общественный деятель, он был хорошо знаком с такими выдающимися представителями эпохи, как писатели Артур Конан Дойль и Джозеф Конрад, дипломат Роджер Кейсмент, зоолог и антрополог Джордж Эдуард Челленджер, археолог и путешественник Перси Фосетт.
   Прежде всего, в историю он вошёл как один из участников экспедиции, открывшей Страну Мепл-Уайта в Южной Америке. Книга очерков "Затерянный мир" (1912), написанная другим участником экспедиции, журналистом Э. Д. Мелоуном, прославила Рокстона как бесстрашного и хладнокровного человека. По приезде из Страны Мепл-Уайта Рокстон оставил путешествия и сосредоточился на общественной деятельности и благотворительности. Пережив всех своих товарищей по экспедиции, он с середины 1930-х перестал появляться на публике и поселился в своём имении в Бедфордшире. Он почти ни с кем не общался, разрешая ухаживать за собой лишь своей племяннице, выполнявшей роли и сиделки, и секретаря. Когда в конце пятидесятых голливудские продюсеры задумали очередную экранизацию "Затерянного мира", они с удивлением узнали, что один из участников этой истории до сих пор жив. Желая сделать интервью с живой легендой ушедших эпох, они отыскали дом Рокстона, но были изгнаны. Фильм вышел уже после смерти Рокстона.
   В первые годы своего затворничества Рокстон иногда прерывал его, отправляя в газеты послания, адресованные urbi et orbi. Газеты печатали их лишь в том случае, если они содержали мемуары о той или иной знаменитости. Последнее письмо было написано, точнее, продиктовано, летом 1939 года. Оно не было никуда отправлено, и, видимо, действительно является последним сочинением, которое создал Рокстон. После его смерти письмо с другими бумагами попало в архив Королевского географического общества, и только недавно было найдено. Оно стало своеобразным завещанием путешественника.
   Верхняя часть первого листа неаккуратно оторвана, но, судя по контексту, в начале автор пересказывает книгу Мелоуна. Остальные листы повреждены в нескольких местах, поэтому в тексте встречаются лакуны.
  
   * * *
  
   ...героические деяния нашей четвёрки.
   Мы нападаем на человекообезьян, прерываем чудовищный обряд сбрасывания людей со скалы, освобождаем наших друзей-профессоров и молодого вождя Маретаса. Мы присоединяемся к войску индейцев, которые дают генеральное сражение жестоким человекообезьянам, уничтожают самцов, а самок и детёнышей великодушно оставляют в живых, хотя и переводят их на положение рабов. "Отныне человек навсегда утвердил своё господство в Стране Мепл-Уайта", -- заключает Мелоун. Сколько молодых людей, читавших эти слова, переполнялись гордостью за просвещённого европейца, принёсшего свет в сердце доисторической тьмы. О, если бы всё было так на самом деле, моя жизнь была бы иной, мне бы не снились по ночам кошмары, я бы не писал сейчас этого письма!
   Нам действительно удалось освободить наших профессоров, мы прикончили несколько волосатых тварей и дали друзьям шанс сбежать. Челленджер быстро всё оценил и дал дёру, а Саммерли был очень слаб, казалось, он вот-вот рухнет в пропасть от бессилия. Но мы оттащили его. С пленными же индейцами вышла непонятная история. Их оставалось четверо. Двое -- Маретас и его друг -- двинулись к нам, а другие двое вяло оглянулись на них и всё-таки прыгнули вниз. Хотя человекообезьяны уже не мешали им бежать, они прыгнули. Наверное, они так долго готовили себя к прыжку, что не осознали возможности спасения. Я удивился, а мои друзья, кажется, не обратили на это внимания, занятые бегством. Друг Маретаса тоже колебался, но молодой вождь убедил его криками и даже побоями. Они отстали от нас и догнали только в нашем лагере, в Форте Челленджера, окружённом колючим кустарником. Маретас жестами попросил разрешения остаться с нами. Как пишет и Мелоун, этот юноша был преисполнен природного достоинства, а его друг валялся в моих ногах. Терпеть не могу почитание такого рода.
   На следующий день мы вышли из лагеря, желая достичь жилища индейцев в пещерах. По версии Мелоуна, на берегу озера нас ждала встреча с войском индейцев. Нет, мы не видели индейцев до самых пещер. Они совсем не собирались воевать с волосатыми тварями. Для войны они слишком жалко выглядели. Они были не просто низкорослыми, они были коротышками, тощими коротышками. Они поголовно, особенно женщины, истощённые работой, и дети, страдали от болезней -- их кожа была покрыта сыпью, глаза гноились, животы нездорово распухли. Они воняли. И сколько же мух витало над их жилищами! И какую тухлятину они ели! А на своих чудом освободившихся соплеменников они глядели с постепенно возрастающим подозрением.
   Мы с изумлением сравнивали их с Маретасом. Хотя его голова не дотягивала до моих или мелоуновских плеч, он был в сравнении с ними высок, строен, подтянут, чист, он носил опрятную набедренную повязку из шкуры. Такой мускулатурой гордился бы любой британский атлет. Его друг ненамного отличался. Изумление достигло пределов, когда мы увидели старого вождя -- отца Маретаса. Сгорбленный гном, он ходил, опираясь на две клюки, склонив голову почти до земли. Густые волосы и борода никогда не знали воды и гребня. Его смрадный дух достигал наших носов за две дюжины ярдов. Впрочем, каким бы отвратительным я не показывал этого человека, в жизни он был гораздо отвратительнее.
   Маретас долго рассказывал вождю о произошедшем. Он так убедительно изображал то, как мы напали на человекообезьян и освободили пленников, что мы всё понимали. Мы поняли, что он взывал к старику о необходимости войны против коварных тварей. Мы также поняли и то, что мерзкий старикан недоволен словами сына. Он кричал, вернее, хрипел так, что начал задыхаться. После рассказа индейцы подняли крик и вой, они катались по земле и рвали на себе волосы, как пациенты Бедлама. Мы не могли оставаться безучастными и вмешались в разговор. Не зная ни слова на их языке, мы обходились маловразумительными жестами. Вождя охватил испуг, он отскочил в сторону, как мерзкая жаба, проявив неожиданное проворство. Он что-то коротко выкрикнул своему сыну и медленно отступил от нас. Сын последний раз попытался объясниться, и тут старик бросил в него одну клюку. Вернее, хотел бросить, но лишь выронил её, и сам упал. Индейцы кинулись его поднимать и отволокли к пещерам, а другие отползали следом, испуганно пялясь на нас. По лицу Маретаса текли слёзы. Друг Маретаса, поколебавшись по обыкновению, выбрал племя. Маретас остался один, между племенем своего отца и нашей партией.
   Здесь мы не могли надеяться на какую-либо помощь. Но и уйти, бросив нового товарища, тоже не могли. А он всё стоял и смотрел в сторону соплеменников, среди которых наблюдалось оживление. Вокруг вождя собрались такие же дряхлые индейцы, и эта дикая палата лордов что-то долго обсуждала. Наконец один из старейшин -- сам вождь не двинулся с места -- вышел к нам в сопровождении трёх молодых индейцев. Двое вышли из пещеры и выглядели немного здоровее соплеменников, а третьим оказался друг Маретаса. Женщины принесли воду в первобытных дырявых горшках и принялись мыть молодых людей. Мытьё было не очень удачным, они только растирали грязь. После мытья началось вычёсывание грив. Затем молодым людям принесли новые набедренные повязки, в которые они тут же, без стеснения облачились, отбросив старые. Старейшины выдали каждому по большому кривому копью с каменными наконечниками. Старейшины пытались всучить такое же копьё Маретасу, но он, возмущённо смотревший на приготовления молодых воинов, не принял оружия и, даже не оглянувшись на нас, бросился в лес. Его бегство было столь решительным, что мы не догоняли его. Нас заинтересовали три воина. Нам показалось, что племя всё-таки решило выделить нам нечто вроде отряда для нападения на человекообезьян. Но что могли сделать эти трое с таким допотопным оружием?
   Не обращая на нас внимания, три воина зашагали в лес. Племя завопило, вопли перешли в песню. Сердце сжималось от жути, когда я слушал эту песню. Эта была песня бесконечной тоски и бесконечного страха. Словно подстёгиваемые жуткими завываниями, воины ускорили шаг. Мы последовали за тремя воинами, слыша, как песня превращается в тихий стон, а потом замолкает. Воины шли в Обезьяний городок. Они казались мне античными героями, знающими, что обречены на гибель, но идущими в бой. Как они отличались от своих соплеменников! Почему же Маретас струсил?
   На опушке у Обезьяньего городка воины наткнулись на небольшой отряд человекообезьян и пошли прямо к ним. Мы юркнули в кусты и приготовились к стрельбе, как вдруг произошло неожиданное. Индейцы бухнулись на колени перед волосатыми тварями, держа неказистые копья в руках. Человекообезьяны ухватили копья и загоготали, сотрясая ими. Одна из них, не размахиваясь, воткнула копьё в спину индейцу, стоявшему посредине -- это был друг Маретаса. Копьё было столь плохо, что сломалось от удара, но наконечник вонзился между лопаток. Я немедленно нажал на спусковой крючок. Я всегда выбирал лучшие ружья, но и лучшие ружья дают осечки. Винтовка только сухо щёлкнула. Следующий мой выстрел был остановлен предостерегающим жестом Челленджера. Он шепнул, что нам нельзя себя выдавать. Я не успел возразить. Тут другие два индейца, которых я считал героями, набросились на раненого товарища, схватили его за руки и ноги и потащили к краю пропасти. Не успели мы осмыслить, что происходит, как друг Маретаса, уже однажды спасшийся от страшной казни, улетел вниз. Человекообезьяны гоготали. В течение нескольких минут они расправились с двумя воинами, отправив их вниз.
   Мы не могли шевельнуться от пережитого ужаса. Мы уже видели эти полёты в пропасть, но сейчас... сейчас индейцы поступили так по доброй воле. Они не были схвачены в плен, они сами пришли и сами прыгнули. Сбросили товарища, а потом прыгнули сами, как будто это были не люди, наделённые свободной волей, а марионетки. Челленджер шепнул, что нам надо убираться, пока нас не обнаружили. Мы повиновались.
   Возле лагеря мы встретили Маретаса. Он, похоже, догадывался, зачем его сверстники пошли в Обезьяний городок, и оплакивал их. А может, и себя. Он был погружён в отчаяние, как ребёнок, заблудившийся в лесу. Он действительно заблудился в лесу суеверий и дикости.
   Перед обсуждением плана дальнейших действий мы с Мелоуном потребовали, чтобы наши учёные умы объяснили, что за странные отношения существуют у индейцев и человекообезьян. Челленджер, выдав очередную порцию сарказма в адрес аристократов, больше увлекающихся спортом, чем наукой, и малограмотных писак, охотно объяснил. Он сравнил ситуацию с мифом о Минотавре. То же самое мы наблюдали и здесь. Индейцы, попавшие на плато позже, чем человекообезьяны, пытались захватить здесь власть, но проиграли. Мы стали свидетелями не казни пленников, а принесения дани. Дань, которая приносится человеческими жизнями. Поскольку жертвами становятся молодые, сильные и здоровые, происходит отрицательный отбор. В племени остаются самые слабые старики, и скоро оно исчезнет с лица земли. Теперь индейцы настолько уверены в неуязвимости человекообезьян, что даже не помышляют о восстании. Поэтому вождь прогнал сына, прогневившего повелителей, а взамен послал новых жертв, как бы подтверждая давний договор.
   Я сказал, что мы не можем оставить всё как есть. Наш долг -- разорвать эти рабские узы. Если сами индейцы слабы, то мы должны уничтожить тиранов. Мелоун поддержал меня с ирландской горячностью. Саммерли слабо возразил, что таковы обычаи и что это не наше дело. Челленджер встал на мою сторону, но выразил сомнения, сумеем ли мы, даже вооружённые винтовками, уничтожить человекообезьян. Я сказал...
  
   * * *
  
   ...потеряли зачатки того разума, который у них был, и не делали попыток организованной обороны. Кто-то полёг на месте, кто-то валялся, вереща от ран. Живые тупым стадом разбегались в разные стороны. С одной стороны их ждали мы с Челленджером, а с другой -- Мелоун и Саммерли, да и Маретас простыми отравленными стрелами поразил многих и многих. Однажды Маретас не успел перезарядить лук, и был сметён волосатой тушей. Подробности дальнейшего сохранились в моей памяти плохо. Кровавое безумие охватило меня, мне хотелось убивать, убивать и убивать. Ничего подобного я раньше не испытывал, хотя видывал разные войны на разных континентах. Я добивал раненых и контуженных -- не из милосердия, а из ненависти. Испуганные самки прятали за собой детёнышей, но я не щадил ни самок, ни детёнышей. С ужасом вспоминаю, что я сотворил с тем малышом, который от страха кинулся на меня и укусил мой сапог... Кажется, мои друзья переживали то же самое.
   Даже если кто-то сумел сбежать, большая часть врагов была повержена. Мы остались посреди недвижных или агонизирующих тел. Я оглядел друзей, они были грязны, перепачканы кровью. У винтовки, которую держал Мелоун, не было приклада: оказывается, он воспользовался винтовкой как дубиной и долго бил по чьему-то черепу, пока приклад не превратился в щепки. Мелоун рассказывал об этом со стыдом. Челленджер смотрел на место битвы так, словно видел его первый раз. Саммерли присел у дерева, спрятав лицо. Мне самому хотелось скорее покинуть это место. Почему? Мы сделали всё правильно. Уничтожили опасного, коварного, жестокого врага. Если бы он имел такую возможность, он бы уничтожил нас. Наши размозжённые тела лежали бы сейчас внизу, наколотые на стебли бамбука, как бабочки на булавки.
   Мы хотели отыскать Маретаса, но Мелоун сообщил, что человекообезьяна схватила его и, не разобравшись в темноте, вместе с ним бросилась в пропасть. Мы с печалью поглядели вниз. Молодой сын вождя -- благородный красавец, храбрец и победитель человекообезьян -- мог бы положить начало величию индейского племени.
   Крик прервал тишину. Мы вздрогнули, ибо нам показалось, что это крик ребёнка. Это был детёныш обезьяны. Он забился под тело убитой самки и жалобно кричал то ли от страха, то ли от голода. Когда мы подходили, он побежал было к нам, приняв за своих, но в нерешительности остановился на полпути, забыв кричать. Я поднял винтовку... "Нет!" -- крикнули мои товарищи хором. Я и сам не смог бы выстрелить. Челленджер сказал, что детёныш, возможно, последний экземпляр доисторического вида животных, и его надо сохранить для науки. Челленджер склонился к нему, доставая из кармана сухарик, и малыш жадно схватил кусочек. В лагерь Челленджер возвращался с сидевшим на закорках детёнышем человекообезьяны. Я предложил надеть зверёнышу ошейник, со мной никто не согласился.
   Усталый Саммерли, а также Челленджер со своим питомцем остались в лагере, а мы с Мелоуном направились к индейцам. Мы ещё не знали, как без Маретаса объясним этим беднягам, что случилось. Бедняги встретили нас завываниями, на которые явился вождь. Мы тщетно жестикулировали, показывая, как человекообезьяны падают под нашими выстрелами, как разрушается их городок. Вождь мотал косматой башкой, хрипя что-то нечленораздельное. Тут мне пришла в голову мысль, как донести нужную информацию до этого гномоподобного уродца. Я просто схватил его поперёк туловища, а одного выбежавшего следом индейца остановил выстрелом в землю. Он ойкнул и отбежал. Вождь вырывался, махая ручонками. Я перехватил его двумя руками, крикнув Мелоуну, чтобы он прикрывал меня. Так мы и шли до самого Обезьяньего городка, пару раз сделав короткие привалы. Вождь, осознав, что ему не вырваться, предпочёл притвориться мёртвым. Он так успешно притворялся, что Мелоун всё время спрашивал меня, не умер ли он. Но я-то чувствовал, как этот полутруп дышит под моими руками.
   У городка я с облегчением сгрузил ношу. Вождь лежал на земле, как жук, лапками кверху, пока я пинками не пробудил его к жизни. Увидев место побоища, он издал жуткий хрип и присел. На четвереньках он ползал по городку и каждый раз, натыкаясь на труп, верещал и отшатывался. Трупов было много, так что скоро нам надоел этот однообразный спектакль. Я схватил его за плечо, а затем сделал вид, что стреляю в одну из человекообезьян. Я повторил это несколько раз, указывая на себя и на Мелоуна. Для пущего эффекта я, как перед фотографом, встал возле одного трупа и поставил ему ногу на грудь. Чтобы доказать своё полное превосходство, мы с Мелоуном дотащили одну тушу до края пропасти и столкнули вниз. Вождь подполз к краю и долго смотрел. В это время Мелоун шёпотом обратил моё внимание на то, что в кустах кто-то прячется. Это были индейцы, которые шли по пятам за похитителями своего вождя и, похоже, видели всё, что видел он. Я со всем радушием, на какое был способен, позвал их. Всего их было около полудюжины, а вышло двое смельчаков. Они осмотрели трупы спокойнее, чем вождь, потом осторожно заглянули за край пропасти и стали ждать, что сделает вождь. Вождь, наконец, оторвался от созерцания пропасти и, повернувшись к нам, растянулся перед нами на земле. Полдюжины его подданных растянулись таким же манером. Меня опять передёрнуло от рабской привычки. Мы с Мелоуном махнули руками и, оставив индейцев в разорённом городке, ушли. Индейцы проводили нас какими-то возгласами.
   Челленджер выслушал наш рапорт, заметил, что лучше бы вместо аристократов и журналистов с аборигенами общались учёные, и погрузился в размышления. Его питомец дремал на тряпье. Саммерли пригласил нас к ужину.
   Утром Мелоун, стоявший на часах, разбудил нас и сказал, что у нас гости. Двое старейшин, не поднимаясь с земли, знаками позвали нас последовать за ними. Ожидая худшего, мы пошли за ними вчетвером. Они привели нас в Обезьяний городок. Здесь мы встретили всё племя. Здесь были все -- и мужчины, и женщины, и дети. Они радостно приветствовали нас, встав на колени, и мы решили, что они наконец-то всё поняли, и благодарят нас за освобождение. Мы заулыбались в ответ, только Челленджер хмуро озирался.
   Из толпы вышли два молодых индейца, держа под руки вождя. Я подумал, что они помогают ему идти, а потом стало понятно, что они волокут его, как мешок. Они волокли его к пропасти. Старейшины подползли к нашим ногам и обняли сапоги, племя затянуло какую-то радостную песню, а молодые индейцы ухватили вождя за руки-ноги и стали качать его под ритм песни. Мы переглянулись с недоумением. Челленджер рванулся к краю пропасти, но упал, споткнувшись о старейшину. Мы с Мелоуном одновременно подняли винтовки и выстрелили в молодых индейцев. Мелоун промахнулся, заставив индейца только присесть и выпустить вождя. Я же, к сожалению или к счастью, попал, и убитый исчез в пропасти вместе с вождём. Племя с восторгом продолжало надрывать глотки, исполняя радостную песню, жутко неуместную при таких обстоятельствах. Челленджер, чертыхаясь, оттолкнул от себя старейшину, и поднялся. Он, яростно тряся кулаками, говорил им, что мы не боги, мы не их повелители, нам не нужны жертвоприношения. Старейшина, которого он толкнул, понял его по-своему, и сам пошёл к пропасти. Челленджер напрасно тянул его назад. Старейшина вырвался и прыгнул в пропасть. Настроение индейцев переменилось. Они перестали петь радостную песню и затянули тоскливую. Казалось, они готовы были всей толпой прыгнуть вниз. Я больше не испытывал к ним жалости. Ненависти я тоже не испытывал. Мне они осточертели. Так я и сказал своим друзьям: остолбеневшему Мелоуну, имевшему совершенно болезненный вид Саммерли, ещё кипятящемуся Челленджеру.
   Больше мы не пытались перевоспитать индейцев. Не стану рассказывать, как мы убрались из этого земного ада. У Мелоуна это описано более или менее верно. И как Челленджер пытался построить воздушный шар, и как мы нашли сквозную пещеру, хотя никто не давал нам карту пещер, как написал Мелоун. Мы нашли проход сами, методом проб и ошибок. Индейцы переселились из пещер куда-то в лес и каждый день ходили к нам, звали на очередное жертвоприношение. Мы не хотели на это смотреть и отгоняли послов, но их не пугали ни крики, ни выстрелы, ни...
  
   * * *
  
   ...мучили головные боли, ночные кошмары. Мелоун и Челленджер переживали нечто похожее. Что касается Саммерли, то лихорадка не отпускала его ни на минуту. Мы были вынуждены целыми сутками слушать его бред. Если бы не речные индейцы, которые поспешили к нам на выручку, мы бы не дошли до Амазонки и сгинули бы там, на великой равнине, на пути назад. О возвращении в Англию тоже не стоит подробно рассказывать. Челленджер не пожелал расстаться со своим питомцем и вёз его на пароходе в клетке. В самом порту этот ловкий и хитрый зверёныш сумел вырваться из клетки. Мы увидели, как он по веревкам перебирается на берег. Челленджер бросился в погоню, но зверёныш уже не нуждался в няньке. Он скрылся за ящиками, и профессор потерял его из виду. Затем мы снова увидели его -- он забирался на борт другого парохода. Немецкий пароход "Либау" уже отходил, никого постороннего не пускали. Как же сокрушался Челленджер! "Последний экземпляр доисторического животного..."
   После памятного собрания в Куинз-Холле наша партия в полном составе встречалась только раз, о чём тоже пишет Мелоун. Дело происходило у меня дома, и я раздал всем найденные мною алмазы. О новой экспедиции в Южную Америку речи не шло. Нам совсем не улыбалось снова возвращаться в мир, где живут чудовища в зверином и человеческом обличии. Даже друг с другом мы не могли долго говорить на эту тему. Что уж там, даже видеть друг друга было мучением. Поэтому Челленджер снова уединился в своём особняке в Энмор-Парке, Саммерли углубился в работу со своим собранием ископаемых, а Мелоун написал ту книгу, которую написал. Как вы могли видеть, кое-что этот ирландец сократил, кое-что приукрасил. По крайней мере, я не был на него в обиде и не собирался выступать с опровержениями до сегодняшнего дня.
   Как только книга была закончена, наш храбрый репортёр стал проситься на какую-нибудь, пусть самую завалящую войну -- это было его навязчивой идеей ещё до экспедиции. Он хотел ехать то в Китай, то в Мексику, а в итоге отправился на Балканы, откуда через две недели пришло известие о его гибели. Тело Мелоуна не нашли. На его похоронах -- если это можно назвать похоронами -- мы увиделись с Челленджером. Он не был мне рад, но пригласил зайти к нему, когда у меня будет свободное время. Тогда у меня было хоть отбавляй свободного времени, поэтому я зашёл к нему следующим вечером.
   Челленджер впустил меня сам -- ни слуги, ни миссис Челленджер дома не было. Мы расположились в его знаменитом кабинете. Я отказался от выпивки, а Челленджер в продолжение беседы опустошил полбутылки виски. (Подозреваю, что после моего ухода бутылка была опустошена полностью.) Мы вспомнили нашего погибшего друга. Челленджер с мрачной ухмылкой рассказал мне о том, как Мелоун явился в этот кабинет для интервью и чем это обернулось. Потом возникла неловкая пауза. Я мечтал поскорее вернуться домой, но чувствовал, что профессор желает сообщить мне что-то и никак не решается.
   -- Помните ли вы, лорд Джон, того детёныша человекообезьяны? -- неожиданно спросил Челленджер.
   Я ответил утвердительно.
   -- В последнее время я часто размышляю над его судьбой, -- сказал он. -- Я бы многое дал за то, чтобы он снова оказался в моих руках.
   -- Понимаю, -- сказал я. -- Это имело бы большое значение для науки.
   -- Эх, сэр! -- вздохнул он. -- Это имело бы значение для всего человечества. -- Он помолчал. -- Кому-то я должен рассказать о том, что меня гнетёт. А кому я ещё могу рассказать, кроме вас? Вы же видели всё своими глазами.
   -- А профессор Саммерли?
   -- Саммерли уехал в Конго. А вы не знали? В Африку, заметьте. Не в Южную Америку. Вы тоже, как я посмотрю, не стремитесь вернуться на Амазонку, а ведь раньше это был ваш второй дом.
   -- Я решил немного отдохнуть, -- пожал я плечами. -- Я уже не мальчик, чтобы бегать по джунглям.
   -- Саммерли тем более не младенец. А вот ведь уехал.
   -- Я рад за него.
   Челленджер огляделся, как будто его мог кто-то подслушать. У него был самый заговорщицкий вид, и я решил, что он ещё, чего доброго, задумал какую-то авантюру. Он достал из ящика стола папку и положил на неё свою ладонь с короткими толстыми пальцами.
   -- Вот здесь разгадка всех тайн, -- шёпотом заявил он.
   -- Каких тайн?
   -- Каких тайн!? -- возмутился он, повысив голос, и тут же себя осадил. -- Вы же всё видели. Вот вам несколько вопросов, на которые вы не сможете ответить. Почему индейцы сами прыгали в пропасть? Почему индейцы не сопротивлялись? Почему индейцы позволили довести себя до такого скотского состояния? Почему лишь Маретас восстал против угнетателей? И ещё один вопрос, не менее важный: почему погиб Самбо?
   Последний вопрос он задал совсем зловещим шёпотом.
   -- Вы ведь помните, что случилось с бедным негром? -- продолжил Челленджер. -- Почему он напал на вас на обратном пути? Вы знаете, я вас не обвинял тогда, не обвиняю и сейчас. Вы имели полное право защищать свою жизнь. Но почему Самбо, так верно служивший нашей компании, проявил такую вероломность, когда все трудности были позади? Меня мучил этот вопрос. Только потом я связал поведение Самбо с поведением индейцев. -- Челленджер похлопал по папке и прибавил: -- В своей книге я всё подробно объясняю. Дело в человекообезьянах. Да-да! Человекообезьяны подчинили себе людей благодаря тому, что им от природы было дано некое умение. Это что-то вроде катализатора характерных черт личности. Влияние обезьянолюдей заключается не в том, что они сознательно приказывают людям делать какие-то поступки. Они просто обостряют у человека те качества, которые более всего ему присущи. В основном, самые примитивные качества, доставшиеся от животных: например, страх. Безвольный человек становится ещё более безвольным, вплоть до того, что сам готов прыгнуть в пропасть. В течение десятилетий или даже веков индейцы подвергались этому влиянию. Те, кто был способен сражаться, сражался и погиб, потому что таких было мало. Остались самые безвольные, самые слабые, самые трусливые. Вот вам и ответ, почему индейцы дошли до такой жизни. Но иногда, очень редко в племени всё равно появлялись люди, обладавшие бойцовскими качествами. Таким был молодой вождь. Влияние человекообезьян обостряло не только трусость, но и храбрость. В слабаках усиливалась слабость -- таковы были индейцы. А в сильных людях усиливалась сила. Сила, храбрость, гнев, жестокость -- все эти качества связаны между собой. Так что под влиянием человекообезьян оказались не только индейцы, но и вы, лорд Джон, и я, и молодой вождь. Вот ответ на ещё один, пока не заданный вопрос: почему мы устроили такую бойню в Обезьяньем городке? Помните своё тогдашнее состояние?
   У меня нашлись силы только для того, чтобы кивнуть. Говорить я не мог, горло словно онемело.
   -- Так что же Самбо? -- спросил профессор. -- Это был человек, сильный физически, но слабый по характеру. Он был большим ребёнком. И повлиял на него тоже ребёнок. Точнее, детёныш человекообезьяны. Детёныш был ещё мал, он не мог повлиять на нас, мы только мучились от бессонницы и кошмаров. А вот Самбо потихоньку сходил с ума и, в конце концов, схватился за первую глотку, которая оказалась рядом. Это была ваша глотка.
   -- Значит, правильно мы их перебили, -- проговорил я. -- Чёрт возьми, это было правильно. Но откуда взялась такая сверхъестественная способность у этих тварей?
   -- Ничего сверхъестественного. Нет ничего сверхъестественного, скажем, в гипнозе. Конечно, я не могу объяснить всю природу этого явления. Хотя бы потому, что в мире осталось только одно существо с такими качествами, и оно сбежало от нас тогда, в порту. И это существо я боюсь, как не боялся никого и никогда.
   -- Зверёныш! Но разве он может быть опасен? Что он может сделать с цивилизованными европейцами? Ну, кто-то даст кому-то пощёчину. Ну, один бродяга прирежет другого. И вполне вероятно, что он давным-давно погиб. Тут не джунгли, и обезьяне придётся туго.
   -- Прошу, не путайте, лорд Джон. Это не обезьяна, а человекообезьяна. В нём две сущности: звериная жестокость и человеческий разум. Я бы хотел, чтобы он погиб. Но не думаю, что в Европе ему будет сложнее влиять на людей. Здесь это влияние будет ещё страшнее. Повторяю, оно обостряет в человеке самые примитивные, первобытные качества. Возьмём вас, английского аристократа. В вас пробудился дикарь в оболочке джентльмена. У вас под рукой была винтовка, и вы использовали это оружие по полной. Представьте европейца, в котором пробудился дикарь, а под рукой у него -- динамит, пулемёты, аэропланы и ещё бог знает какое оружие для уничтожения себе подобных. Представьте себе сотню таких дикарей! А мы не знаем сил этого зверёныша. Если он выжил, он стал взрослее, его влияние стало сильнее, а главное, он наверняка развивался. Кто же подвергся или ещё подвергнется его влиянию? Я не хочу выступать пророком конца света, но... Что-то страшное грядёт, лорд Джон.
   -- Что же?
   -- Я только об этом и думаю. Я сам не знаю, что случится. Я только знаю, что в этом будет моя вина. Ведь это я уговорил вас всех пощадить детёныша.
   -- Не говорите ерунды, профессор. Вы поступили правильно: ради науки его надо было взять с собой. А если вы виноваты, тогда и я виноват.
   На Челленджера было больно смотреть. Он двумя руками прижал папку к своей бочкообразной груди и сказал:
   -- Простите меня, лорд Джон, но я должен рассказать миру обо всём. И пусть наш юный друг Мелоун тоже меня простит. Здесь почти законченная рукопись моей новой книги. Здесь вся правда. Я опубликую её, даже если вы будете возражать.
   Я встал и протянул профессору руку.
   -- Я никогда не стану возражать против правды.
   Мы расстались, чтобы больше никогда не увидеться. На следующей неделе я прочитал в газетах, что Челленджер умер от апоплексического удара. Я специально интересовался рукописью. Никакой новой рукописи о Стране Мепл-Уайта в его доме не нашли. Этот факт заставил меня по-новому взглянуть на слова Челленджера. Не были ли они признаком старческого слабоумия? Единственным человеком, с кем я мог посоветоваться, был Саммерли. С ним я никак не мог встретиться, он был то в отъезде, то занят. Он как будто избегал меня. На пышные похороны Челленджера он не пришёл.
   Скоро началась война. Война, в которой цивилизованные европейцы уничтожали друг друга с помощью динамита, пулемётов, огнемётов, аэропланов, танков, подводных лодок, отравляющих газов и всего того, для чего у Челленджера не хватило фантазии. В военные годы передо мной часто возникала картина: зверёныш, который карабкается на борт немецкого парохода... Тогда я понял, что не хочу никак участвовать в гигантской битве, которая началась под влиянием диких инстинктов, разбуженных человекообезьяной из джунглей. Когда-то я убивал. Я убивал людей, я убивал зверей, я убивал полулюдей-получертей, но теперь я не мог смотреть на оружие. Я продал свою коллекцию винтовок и присоединился к пацифистскому...
  
   * * *
  
   ...шайки каких-то хулиганов. О, с каким наслаждением я высказал им в лицо то, что про них думаю. Только один из этих храбрецов всё-таки решился напасть, да и то сзади. Меня и сейчас мучают головные боли от подлого удара.
   Многие друзья и знакомые не приняли моих убеждений и отвернулись от меня. Среди них был и Саммерли. Впервые после долгого перерыва мы увиделись только в 1930 году, когда он неожиданно объявился у меня в Олбени. Это был всё тот же суровый, раздражительный старикан. Годы иссушили его, но не согнули. Я не был рад его видеть, мне казалось, что дружба, которая связала нашу компанию во время приключений в Стране Мепл-Уайта, давно умерла. После короткого, формального упоминания о Мелоуне и Челленджере он перешёл к делу и пригласил меня с собой в экспедицию в пустыню Гоби.
   -- Простите, -- ответил я, -- я больше этим не интересуюсь.
   -- Ну, конечно, -- едко воскликнул Саммерли, -- вы теперь борец за мир, защитник пролетариата!
   Я предпочёл не заметить его тон. Он смутился и, возвращаясь к первоначальной теме, с жаром рассказал о том, что Гоби -- это такое место, где можно открыть ещё неведомых науке животных. Эндрюс, оказывается, писал о каких-то таинственных огромных червях, которые поражают жертву на расстоянии. Что ж, я раскусил старикана-профессора. Я понял, что его гложет зависть. Ведь вся честь открытия Страны Мепл-Уайта принадлежит Челленджеру, а то, что Саммерли открыл там каких-то букашек -- это ерунда. Вот он и шатается по всему свету, пытаясь отыскать ещё один "затерянный мир" то в Конго, то в Гоби, и подозревает, что во мне дремлют те же амбиции. Но почему-то он не хочет ехать в Южную Америку. Об этом говорил и Челленджер.
   -- А почему бы вам не поехать в Южную Америку? -- спросил я. -- Кто знает, какие там ещё скрываются неведомые животные.
   -- Там нечего делать, -- буркнул Саммерли. -- После нашей экспедиции любители острых ощущений затоптали весь материк.
   -- А ведь Челленджер и вам рассказал, -- догадался я.
   -- О чём?
   -- О человекообезьянах. Об их влиянии на людей, о том, что сильный становится сильнее, слабый слабее.
   -- Чушь! Полная ерунда! -- раздражённо отмахнулся Саммерли. -- Ничего такого не может быть. Челленджер -- великий учёный, но тут он заблуждается. У животных не может быть таких свойств. Не может!
   -- Но война! Челленджер предсказал её.
   -- А где доказательства? Мне он ничего такого не говорил. Да, я помню какие-то туманные намёки насчёт детёныша обезьяны, но это же абсурд. Вы ведь сами сказали, что после его смерти никакой рукописи не нашли. Он придумал теорию на пустом месте и выдал вам этот экспромт. Челленджер заигрался в свою эксцентричность, в оригинальность. Во всём хотел быть непохожим на других. Я уж молчу о его позорном пристрастии к алкоголю.
   Я не мог ничего ответить. Ещё раз спросив, хочу ли я с ним ехать, и ещё раз получив отказ, Саммерли откланялся. Я подумал, что он сам всё понял про человекообезьян. Наверное, он понял раньше всех, но молчал. Почему же он молчал? Потому что он чувствовал влияние человекообезьян не так, как я, или Мелоун, или Челленджер, а так, как старый вождь и его убогие подданные. Он тоже впал в безволие, он тоже хотел прыгнуть в пропасть, но мы его задержали. Поэтому он держится в стороне от Амазонии. Через полгода до Англии дошли сведения, что экспедиция Саммерли пропала в гобийских песках.
   Теперь я в полном одиночестве, и я с ужасом наблюдаю за тем, что творится на континенте. Как Челленджер боялся предстоящих катастроф, так и я боюсь. Но я боюсь ещё более страшных катастроф. Человекообезьяна теперь не бродит где-то среди нас, теперь она сидит внутри каждого из нас. Каждый может стать её жертвой. Если вы чувствуете, что стали слишком слабыми и безвольными, что вы готовы подчиняться любым, даже самым нелепым приказам, знайте -- в вас сидит человекообезьяна. Если вы чувствуете, что стали слишком жестоки, что жажда крови побеждает в вас здравый смысл, знайте -- в вас сидит человекообезьяна.
   Бойтесь внутренней человекообезьяны!
  
   Прошлое генерала Макгрегора
  
   ...старинные, дикие, жестокие морские песни...
   Р. Л. Стивенсон, "Остров сокровищ"
  
   -- Вы слышали о генерале Макгрегоре? -- спросил Найт.
   -- Ни разу, -- ответил Дэвис.
   -- Вы всё-таки слишком молоды, -- сказал Найт и тут же добавил: -- Не обижайтесь. Так вот, Макгрегор в своё время прославился. Авантюрист, герой многих войн. Помню, лет двадцать назад он вернулся из Европы. Какой-то балканский то ли князь, то ли царь дал ему звание генерала. Красавец в экзотическом мундире, с кучей иностранных орденов. Газеты много писали о нём. Ещё раньше была гражданская война. А ещё раньше он был с Букером в Мексике. О Букере вы, конечно, тоже ничего не слышали?
   -- Не слышал, -- сказал Дэвис.
   -- В последние годы Макгрегор жил отшельником. И теперь, как мне передали, он снова приехал к нам. Ступайте к нему. Может получиться хороший материал. Побольше деталей о военных переделках.
   -- Спасибо, сэр, -- сказал Дэвис. -- Вы не пожалеете.
   -- Вы ведь просили у меня интересного человека. Правда, люди его подзабыли. А вы заставьте их вспомнить. Ступайте.
   Дэвис узнал адрес и вышел из редакции. Макгрегор остановился в недорогом пансионате, заросшем сумахом. На крыльце сидела стайка мальчишек, которые играли прищепками, как солдатиками. При виде Дэвиса мальчишки вскочили со ступенек и помчались по грязной улице. Они свернули в переулок, и оттуда послышался их отдалённый смех. Дэвис хмыкнул и поправил галстук и шляпу. Дверь открыла пожилая дама с недовольным лицом.
   -- Добрый день, миссис... -- начал репортёр.
   -- Миссис Портер, -- сказала дама.
   Дэвис представился и спросил, может ли он видеть генерала Родрика Макгрегора.
   -- Генерала! -- возмутилась миссис Портер. -- Тоже мне генерал. Генерал армии шаромыжников. Два месяца не платит. Говорит, скоро будут деньги. Вы случайно не принесли для него денег?
   -- Нет, -- уверил даму Дэвис. -- Я репортёр. Я пришёл, чтобы побеседовать с генералом.
   -- Я старая женщина, -- как бы не слыша слов Дэвиса, сказала миссис Портер. -- Старая женщина, вдова. Всё, что у меня есть, -- этот пансионат. А когда посетители не платят -- что делать? Я ведь и в суд подам.
   -- Хорошо, хорошо. Но, миссис Портер, могу ли я видеть генерала?
   -- Можете, чтоб ему пусто было. Куда он денется? Сидит, как сыч, бумажки целый день раскладывает.
   Миссис Портер указала на второй этаж, куда и направился Дэвис. Его удивило такое отношение хозяйки к Макгрегору. Кажется, старушка была немного не в себе. Дэвис постучал в дверь комнаты. "Секунду", -- отозвался постоялец миссис Портер. Голос был твёрд, как голос настоящего офицера.
   Вскоре дверь отворилась, и перед Дэвисом предстал невысокий -- ниже Дэвиса, -- стройный, сухопарый мужчина. Он был уже очевидно немолод, но крепко стоял на ногах. Совершенно седые волосы, закрученные вверх усы, ясные серые глаза, шрам от правой скулы до подбородка -- таким был портрет генерала Макгрегора. Одет он был в штатский костюм. Конечно, было бы странно, если бы он сейчас расхаживал в том балканском мундире, о котором упоминал Найт, или в мундире времён гражданской войны (Дэвис задумался о том, на какой стороне сражался будущий генерал).
   -- Чем обязан? -- коротко осведомился Макгрегор.
   Дэвис снова представился.
   -- Генерал, мне лестна сама встреча с вами, -- сказал Дэвис. -- Я думаю, наши читатели оценят подробный рассказ о ваших подвигах. Если только у вас найдётся свободная минутка.
   Макгрегор, которому вообще не была свойственна сутулость, ещё больше выпрямился и раздвинул плечи.
   -- А мне лестно, -- сказал он, -- что молодёжь ещё интересуется нами, отставниками. К сожалению, этого не скажешь о тех, кто нынче занимает государственные должности. Я найду время для такого учтивого молодого человека. Прошу.
   В комнате стояли обшарпанные кровать, столик, стул и комод. За пыльным, давно немытым окном был виден задний двор с кучей мусора. Только кривая восточная сабля на стене намекала на многолетний род занятий жильца. Макгрегор проследил за взглядом Дэвиса.
   -- Подарок одного замечательного человека, -- сказал он и нежно прикоснулся к изящному орудию убийства.
   -- Извините, это не ей вас?.. -- Дэвис покрутил ладонью у лица.
   -- О, нет, нет, -- улыбнулся Макгрегор. -- Шрам получен намного раньше. И не от сабли, а от ножа Боуи. Головорезы Уокера были славными бойцами и дрались между собой с такой же охотой, как с неприятелем. Впрочем, в ту пору я и сам был головорезом. Я был ещё младше вас, когда поехал с Уокером в Нижнюю Калифорнию. Давайте присядем, хотя это место не слишком располагает к долгим посиделкам.
   Макгрегор предложил Дэвису стул, а сам сел на краешек кровати.
   -- Так о чём конкретно вы хотели поговорить? -- спросил он.
   -- Исключительно о вас, -- сказал Дэвис, достав карандаш и блокнот. -- Редактор дал мне задание: написать о генерале Макгрегоре статью. И вот я здесь.
   Генерал оказался блестящим рассказчиком. В следующие два часа Дэвис заворожённо слушал о приключениях генерала в Калифорнии во время золотой лихорадки, в Мексике и Никарагуа, на полях гражданской войны (Макгрегор сражался за Конфедерацию), в армиях мексиканского императора Максимилиана, египетского хедива Исмаил-Паши, французского императора Наполеона III, сербского короля Милана IV.
   Ещё мальчиком он мечтал о подвигах. Шотландская кровь, кровь знаменитого Роб-Роя кипела в его жилах. Когда он услышал о восстании Гарибальди, то хотел сбежать в Европу, но родители, как ни странно, были против. Немного времени спустя он всё-таки сбежал -- в Калифорнию. Золота ему найти не удалось, зато он встретил Уильяма Уокера, который мечтал основать независимое рабовладельческое государство в Латинской Америке. Макгрегор не был горячим сторонником рабства, но он подпал под обаяние "сероглазого человека судьбы" -- рыцаря-аскета, как будто родившегося в Средневековье, а не в прагматичном девятнадцатом веке. В первой же экспедиции в Мексику его отряд, составленный из ковбоев и старателей, вооружённых ножами Боуи и револьверами Кольта, был разгромлен мексиканцами и индейцами. Уокер не отчаялся, собрал новый отряд и отплыл в Никарагуа. Он помог одной из сторон одержать победу в гражданской войне, а затем провёл выборы, на которых и стал президентом. Макгрегор был с флибустьером от начала до конца. Когда никарагуанцы расстреляли Уокера, его отряд рассеялся. Макгрегор с трудом вернулся в США.
   Такие приключения кого угодно отвратили бы от воинского ремесла. Только не Макгрегора. Вступив в армию Конфедерации, он снова сражался до самого конца. Хотелось бы сказать, до победного конца. Но, по иронии судьбы, Макгрегор умело выбирал не ту сторону. Синьоры, которым он давал вассальную клятву верности, почти всегда проигрывали. Конфедерация капитулировала, и офицеры-южане разбрелись по всему свету подальше от власти янки. Как и многие другие его товарищи, Макгрегор направился к мексиканскому императору Максимилиану, которого через несколько лет расстреляли. Египетский хедив Исмаил-паша правил долго, но Макгрегор не смог служить в пустынном климате Египта. Когда Макгрегор поступил на французскую службу, то началась война с Пруссией, и Франция проиграла. Самое счастливое время в жизни Макгрегора пришлось на годы службы в Сербии. Король Милан наградил его Орденом Таковского креста, званием бригадного генерала и саблей. Очаровательная королева Наталья награждала его только улыбкой, но Макгрегор пошёл бы за неё на плаху. Счастье мимолётно, и вот уже Милан с Натальей уехали в Париж, а Макгрегор с триумфом вернулся в США.
   Генерал никогда не отличался экономностью. Когда у него были деньги, он тратил их не раздумывая -- на себя и на других. Помогал жёнам и детям погибших товарищей, финансировал военные экспедиции. Когда в 1876 году он узнал, что русский генерал Черняев возглавил сербскую армию, он за свой счёт экипировал отряд добровольцев для помощи сербам. Так что генерал скопил не так много денег за годы службы.
   Десять лет он перебивался случайными заработками. Подумывал о том, не попытать ли снова счастья в погоне за золотом -- теперь уже на Аляске. Когда разразилась война с Испанией, шестидесятилетний воин предложил свои услуги американскому государству. Пока тянулись бюрократические проволочки, война завершилась. Макгрегор уехал на Запад, где жил в тиши на попечении родственников. Теперь ему была предложена почётная высокая должность, о которой генерал из суеверий не хотел распространяться. Он уже два месяца жил в Нью-Йорке, ожидая назначения.
   Сам генерал по натуре был спартанцем. Все необходимые ему вещи помещались в одном чемодане. А кое-что действительно ценное хранилось в обычных жестяных коробках. Макгрегор, проникшись доверием к Дэвису, открыл жестянки. Что там было? Вырезки из лондонских и нью-йоркских газет, посвящённых Макгрегору. Фотографии Макгрегора в мундирах разных стран. Назначения, написанные на полудюжине языков. Награды, в том числе и Орден Таковского креста. Несколько монет мелкого достоинства -- в качестве сувениров. Дэвис вспомнил сундук Билла Бонса. Неужели у Макгрегора нет карты Острова сокровищ?
   Репортёр ушёл от Макгрегора очарованный. Хотя у Дэвиса был некоторый опыт работы в провинциальной прессе, но здесь он ещё не успел заслужить себе никакой репутации. Пока на его счету было несколько сообщений о поимке мелких преступников. Ему хотелось большего. Он рвался на войну, но как назло никаких войн не было. Он готов был ехать на любой пожар, на любое наводнение или землетрясение, но и с этим было негусто. Интервью с таким человеком, как Макгрегор, -- это был шанс. У него в голове составился план статьи о генерале. Он даже придумал окончание: "В любой день, в новой форме генерал ещё способен одержать новые победы и заслужить новые почести. И поэтому наш очерк остаётся незавершённым. Закончим его так: продолжение следует...".
   Прочитав статью, Найт сказал:
   -- Да, это то, что нужно. Поздравляю вас, Дик. Немедленно в печать!
   В новом номере Дэвис быстро нашёл свою статью и перечитал. Он тут же принялся мысленно изменять формулировки, переставлять абзацы, исправлять знаки препинания. Это было обычно для Дэвиса: в газетном тексте он замечал то, что не замечал, сидя за пишущей машинкой. Вдруг ему показалось, что в тексте есть что-то странное. Он никак не мог понять, что именно ему мешало. Наконец он понял. Он обвёл карандашом некоторые слова в статье и, полный сомнений, пошёл к Найту.
   -- Сэр, -- сказал он, -- помните, вы говорили о Букере?
   -- О каком Букере? -- рассеянно спросил Найт.
   -- Когда вы посылали меня к Макгрегору, вы говорили, что он был в отряде Букера, помните? А Макгрегор этого человека постоянно называл Уокером. Так кто ошибся?
   Найт непонимающе посмотрел на репортёра. Он взял из его рук газету, просмотрел статью и встал. Подойдя к шкафу с энциклопедиями, он сразу нашёл нужный том и вынул его.
   -- "Букер Уильям, -- начал читать он, -- американский авантюрист, родился в Нэшвилле, Теннеси, 8 мая 1824 года".
   Репортёр и редактор молча смотрели друг на друга. Как они оба могли допустить такую ошибку? И ладно бы, фамилия флибустьера упоминалась единожды, но текст был ей испещрён. А если это не одна ошибка? Взявшись за энциклопедию, оба газетчика проверили все даты, все факты, изложенные в статье. По ходу работы они составили таблицу из двух колонок: сведения энциклопедии и сведения Макгрегора. Что же они выяснили?
   Букер не был в Никарагуа, потому что его убили в Мексике, в первой его экспедиции. Макгрегор не мог служить у императора Максимилиана, и никто из конфедератов не мог, поскольку Максимилиана убили ещё в 1865 году. Луи Наполеон не был императором Франции. Это был законно избранный президент, который свято чтил идеалы демократии. Сербской армией командовал не русский генерал Черняев, а русский генерал Скобелев, и Милан Обренович не был королём, а оставался князем до отречения. Ошибок было слишком много. Хорошо, что совпали годы Гражданской войны.
   История с Букером была теперь забыта, но как газетчики могли так опростоволоситься насчёт более известных Максимилиана и Луи Наполеона? Найт потёр подбородок и сказал:
   -- Я полагаю, ничего страшного не произошло. Небольшие ошибки. Макгрегору уже за семьдесят. Память не та. Кто упрекнёт героя за то, что он перепутал некоторые факты? Он ведь не историк. Князь, король... Черняев, Скобелев... какая разница? Всё это дела давно минувших дней, мой друг.
   -- Но ведь за статью отвечает не генерал, а я! -- воскликнул Дэвис. -- Меня обвинят в том, что я не проверил факты.
   -- Никто вас не обвинит. Беру это на себя. Плюньте на всё. Вы отлично поработали. Пожалуй, возьмите-ка выходной. Прогуляйтесь, сходите в клуб, в театр, в ресторан.
   Дэвис вяло согласился и ушёл. На квартире он прямо в одежде лёг на диван и стал упорно думать о том, сознательно ли генерал обманул его, или это были ошибки. За весь день он ничего не надумал. В сумерках он вышел из дома и до темноты бродил по улицам. Увидев знакомый ресторанчик, он зашёл в бар и заказал скотч. Здесь же сидел Хардинг. Дэвис сделал вид, что не заметил его, но Хардинг его заметил.
   -- Здрасьте, старина! -- сказал Хардинг, глотая половину звуков.
   Дурной запах, красные заплывшие глазки, дрожащие руки... Дэвис машинально отстранился.
   -- Читал вашу статью о Макгрегоре, -- сказал Хардинг, не обидевшись на молчание Дэвиса. -- Живописный осколок прошлого. В юности я интересовался подобными авантюристами. Жаль, я раньше ничего не слышал о Макгрегоре.
   Дэвис пытался уловить нотки насмешки в голосе Хардинга, но насмешки не было.
   -- Старина, не одолжите... коллеге?.. -- сказал Хардинг.
   Дэвис, не глядя и не ожидая благодарности, сунул Хардингу купюру, попрощался и пошёл домой. Голова кружилась -- то ли от переживаний, то ли от выпитого. Дома он рухнул на диван и заснул.
   Назавтра начались другие заботы. Снова потянулась репортёрская рутина. Дэвис больше не видел Макгрегора. Неожиданно в редакцию нагрянул приехавший из Сан-Франциско владелец газеты, которого Дэвис знал только по фотографиям. Он познакомился с Дэвисом и пригласил "многообещающего молодого репортёра" к себе на ужин. Это была большая честь, не каждый её удостаивался. Дэвис взял напрокат смокинг и в назначенный день явился в особняк магната, ведомый Найтом.
   Роскошь особняка поразила его. Персидские ковры, китайские вазы, картины старых голландских мастеров. Впрочем, он в этом мало разбирался -- ковры могли быть не персидскими, вазы -- не китайскими, а мастера -- не голландскими. Дэвис чувствовал себя, как в музее. Хотелось ходить на цыпочках и говорить шёпотом. Другие гости были намного привычнее к такой обстановке, они вальяжно расхаживали по гостиной, разговаривая о биржевых котировках, нефтяных вышках и серебряных рудниках. Среди гостей были бизнесмены, политики, учёные. Дэвис был представлен, но они сразу угадали в нём мелкую сошку и почти не обращали на него внимания.
   После ужина мужчины уединились в кабинете хозяина с кофе и сигарами.
   -- Прекрасную статью вы написали, -- сказал магнат Дэвису. -- Она напомнила мне о книге этого вашего Хардинга... Где-то он сейчас? -- спросил он у Найта.
   -- Увы, -- развел руками Найт. -- Азартные игры, алкоголь...
   -- Увы, -- повторил магнат. -- А ведь подавал такие надежды. Мог стать лучшим репортёром своего поколения. Я однажды помог ему с изданием книги, первой и последней. Одну секунду. -- Он пошарил по полкам и снял книгу с красной обложкой. -- Вот она. Вы её не читали?
   -- Нет, -- ответил Дэвис.
   -- Тогда примите в дар от старого романтика.
   Вручив книгу, магнат перешёл к другим гостям и другим темам. До конца вечера Дэвис просидел, сжимая в левой руке книгу Хардинга, а в правой -- полную чашку кофе.
   Дома он засунул книгу в шкаф и не притрагивался к ней. После ужина у владельца газеты Найт придумал для Дэвиса приключение и отправил его на Дальний Запад с заданием отыскать места, где ещё жив дух старого фронтира. Вернувшись из поездки, Дэвис решил написать не статью, а книгу под названием "По Западу на поезде, автомобиле, лошади и пешком". У него никак не получалось найти верный тон. Как-то раз, скучающим взглядом обводя стены, потолок, полки с книгами, он наткнулся на книгу Хардинга.
   Начав чтение ранним вечером, он не отрывался от книги до глубокой ночи. Теперь он понимал, почему Хардинга так хвалили. Собственные статьи показались Дэвису скучными, собственный язык -- тусклым и шаблонным. Последний очерк в книге повествовал об Уильяме Уокере -- флибустьере, погибшем в Соноре.
   С мистическим ужасом Дэвис отбросил книгу. Потом снова открыл и увидел имя, много раз повторённое Макгрегором: Уокер. Значит, Хардинг тоже ошибся? А как же энциклопедия? Может быть, им с Найтом тогда примерещилось? Бывает же такое. Коллективная галлюцинация. Надо было ещё раз проверить энциклопедию. Он не спал остаток ночи, подбадривая себя крепчайшим кофе, и утром помчался в редакцию. Не здороваясь ни с кем, он влетел к Найту -- редактора ещё не было -- и взял энциклопедию.
   "Уокер Уильям, -- прочитал он, -- американский авантюрист, родился в Нэшвилле, Теннеси, 8 мая 1824 года... 15 октября 1853 года он отплыл из Сан-Франциско с флибустьерским отрядом для завоевания мексиканской территории. Он высадился в Нижней Калифорнии и 18 января 1854 года провозгласил её и соседний штат Сонора независимой республикой. Погиб в стычке с мексиканскими войсками".
   Значит, всё-таки Уокер, а не Букер. Но в Никарагуа он не был, потому что погиб в Мексике. Какая-то смутная идея начала вырисовываться в голове Дэвиса. Он не стал делиться ей с Найтом.
   У Дэвиса появился свой секрет. Каждый месяц он заходил к Найту и под разными предлогами просматривал энциклопедию. Одновременно он ходил в библиотеку и смотрел ту же энциклопедию. Не только энциклопедию, но и книги по истории. Он заглядывал в эти почтенные источники так, словно то были непристойные картинки. Он почему-то стыдился говорить о своих открытиях с другими. Возможно, он опасался, что его примут за сумасшедшего.
   Каждый месяц он открывал энциклопедии и книги по истории и видел, как в них меняются факты. На первом этапе изменение было минимальным: Букер стал Уокером. На втором этапе изменений было больше: Уокер выжил в Мексике и поехал в Никарагуа, но президентом стать не успел; император Максимилиан правил до 1867 года; Луи Наполеон стал императором Наполеоном III; Милан Обренович был провозглашён королём Сербии; сербской армией командовал Черняев, а Скобелев в это время служил губернатором Ферганы. Наконец, на третьем этапе биография Уокера стала такой, как в рассказе Макгрегора: он был избран президентом Никарагуа, и его расстреляли в 1860 году. Всё сошлось. Кто-то (Дэвис даже думать не хотел, кто бы это мог быть) "подогнал" исторические факты под версию, изложенную генералом Макгрегором.
   После второго этапа изменений Дэвис вырвал страницу об Уокере из редакционной энциклопедии и постоянно таскал её с собой. При каждом удобном случае он смотрел на страницу, надеясь уловить тот миг, когда буквы начнут меняться. Не видя никаких изменений на странице, он пришёл в библиотеку и посмотрел энциклопедию. Статья в библиотечном экземпляре уже изменилась. Дэвис дрожащими руками вытащил страницу из кармана: статья на ней тоже изменилась. Он не успел заметить, когда и как это произошло. Он не смог перехитрить всемогущего манипулятора.
   На вопрос Найта о самочувствии Дэвис ответил, что с ним всё хорошо. Найт, который проявлял о репортёре поистине отеческую заботу, велел ему отправляться на курорт. Чтобы Дэвис не отказался, сетуя на отсутствие денег, Найт дал ему в долг, прибавив: "Вернёте, когда выйдет книга". Он не знал, что книга давно заброшена. Дэвис не был уверен, существует ли ещё тот Великий каньон, который он видел. Но он послушался Найта и взял билет на поезд до Мэриона.
   Расположившись в пустом купе, он тупо уставился в окно. За окном, на перроне мелькали люди, которые не знали о том, что свершился великий переворот. Когда поезд уже тронулся, в купе вошёл запыхавшийся джентльмен. Дэвис уже видел его на вечере у газетного магната. Это был один из самых знаменитых в стране историков. Историк поздоровался и сел напротив Дэвиса. Он не узнал репортёра. Развернув газету, он стал внимательно читать каждую полосу.
   Около получаса они провели в молчании.
   -- Простите, сэр, -- обратился к нему Дэвис.
   Историк посмотрел на него поверх газеты.
   -- Профессор, я прошу прощения, что отрываю вас, -- сказал Дэвис. -- Разрешите задать вам несколько вопросов?
   Историк аккуратно сложил газету.
   -- Весь внимание, -- сказал он. -- Только прошу учесть, что я занимаюсь, в основном, новой историей и, в частности, историей США. Я не разбираюсь в античности или древневосточных деспотиях. И предсказывать будущее я тоже не умею.
   -- А история прошлого века?
   -- Что конкретно вас интересует?
   -- Когда убили императора Максимилиана?
   -- Неожиданно. Это какая-то проверка?
   -- Профессор, я вас умоляю. Это очень важно для меня.
   -- Ну, надо просто посмотреть в какой-нибудь книге. Если мне не изменяет память, то в 1867 году. Кажется, так.
   -- Ладно. А Луи Наполеон, он был императором?
   Историк рассмеялся.
   -- Вы меня разыгрываете, да? Ну, конечно, был! Император французов Наполеон III.
   -- А Милан Обренович был королём Сербии или только князем?
   Историк задумался.
   -- Честно говоря, не помню. Сербия... Сербия... Сербское королевство... Кажется, Сербия была королевством. Не помню Милана, совсем не моя тема. Вы застали меня врасплох. Может быть, вы подождёте, пока мы доберёмся до какой-нибудь библиотеки?
   -- Нет, мне хочется получить эти сведения от вас, -- невежливо перебил Дэвис. -- А знаете ли вы такого -- Уильяма Уокера?
   -- Лично не был знаком.
   Историк был удивлён настойчивостью попутчика и не понимал, как реагировать.
   -- Уокера!? -- произнёс Дэвис обвиняющим тоном.
   -- Да, Уокера, -- ответил историк. -- Молодой человек, вы начинаете меня пугать. С вами всё в порядке?
   -- Всё чудесно.
   Дэвис замолк. Историк немного подождал и снова взялся за газету. Не успел он её расправить, как Дэвис снова задал вопрос:
   -- А так было всегда?
   -- Как так? -- Историк явно начинал терять терпение.
   -- Всегда Луи Наполеон был императором?
   -- Конечно, не всегда. Сначала он был президентом. А задолго до этого он был младенцем.
   -- Нет, я не так выразился. Всегда вы знали, что он был императором?
   -- Ну, когда-то не знал. В первом классе меня занимало совсем другое.
   -- Опять я не о том. Было время, когда вы знали, что он был только президентом и всегда был президентом? А потом вы вдруг узнали, что он был сначала президентом, а потом императором?
   Историк не отвечал. Он испуганно смотрел на собеседника. Дэвис вцепился пальцами в сиденье и нагнулся к профессору. Его лицо было напряжённым, потным, красным. Казалось, что он вот-вот бросится на профессора и задушит или загрызёт его. Когда историк открыл рот, чтобы позвать на помощь, Дэвис вскочил и выбежал из купе. Он вышел на следующей станции, сел на обратный поезд и поехал в Нью-Йорк.
   Скоро он был у дома, заросшего сумахом. Улица была пуста. На стук Дэвиса открыла хозяйка пансионата. Чёрное платье, чёрная шляпка и заплаканное лицо говорили сами за себя.
   -- Ах, это опять вы! -- сказала она с неожиданной лаской в голосе.
   -- Я к генералу Макгрегору, -- сказал Дэвис.
   -- Вы опоздали. -- Миссис Портер уткнулась лицом в платок.
   -- Генерал?.. -- Дэвис недоговорил.
   -- Генерал... -- У миссис Портер тоже не было сил произнести роковое слово. -- Да, милый юноша, да.
   Дэвису представилось, что он на ринге, и соперник наносит ему нокаутирующий удар.
   -- Он был само благородство, -- сказала миссис Портер сквозь всхлипыванья. -- Всегда... всегда платил за комнату в срок.
  
   За ширмой
  
   Эрик услышал голос ещё тогда, когда шёл по дорожке от ворот. Он замер, чтобы шорох гравия не мешал слушать. Женский голос пел песню на грустный мотив, но слова разобрать было нельзя. Эрик приблизился к двери, и голос стал слышен отчётливее. Женщина -- или, скорее, девушка -- пела без аккомпанемента. Она находилась где-то в глубине дома, ближе к задней стороне. Даже эти отголоски тронули Эрика. Ему хотелось вбежать в дом, найти место, где находится певица, и слушать этот льющийся голос вблизи.
   Пение оборвалось на полуслове. До ушей Эрика донеслись ещё какие-то невнятные звуки, а потом всё затихло. Внезапная тишина подействовала оглушающе. Шум листвы, чириканье воробьёв, отдалённый грохот экипажей, едущих по булыжной мостовой, -- всё это после пения девушки казалось слишком резким, слишком грубым.
   Придя в себя, Эрик дёрнул за шнурок у двери. Дверь открыл старик-слуга. Он знал о приходе Эрика и предложил ему пройти в гостиную и подождать. Эрик вошёл в гостиную, заставленную книжными шкафами. Книги не только стояли в шкафах, они лежали на столе, на стульях, на полу. Эрик не решился потревожить огромные фолианты, которые покоились на креслах, и остался на ногах. Он постоянно прислушивался, не раздастся ли снова голос девушки.
   Скоро со второго этажа спустился профессор Бергер. Много раз видел Эрик его портреты. Живьём профессор казался гораздо внушительнее. Высокий лоб с залысинами, широкая борода, мохнатые брови, которые придавали взгляду суровое выражение. Зоолог, антрополог, медик, анатом, лингвист, механик, архитектор, философ... В каких только областях науки не оставил след этот человек! В какие только дебри Неведомого он не погружался, каждый раз возвращаясь оттуда триумфатором!
   Гость и хозяин поздоровались. Голос профессора был подстать его виду: мощный, глубокий. Эрик услышал в нём некое сходство с голосом девушки. Вероятно, это была его дочь? Или внучка? Или племянница?
   -- Значит, это вас избрал Хох? -- сказал Бергер.
   -- Господин Хох с радостью пришёл бы сам...
   -- Да знаю, знаю, -- перебил Бергер. -- Он теперь и кисть еле поднимет. А всё почему? Потому что излишества. Лишняя еда, лишнее вино, лишний сон. Говорил я ему, дурню: меньше вина, больше прогулок. Впрочем...
   Профессора прервал короткий женский крик. Та девушка, которая раньше пела, теперь вскричала так жалобно, так пронзительно, что у Эрика заныло сердце. Но и в этом жалобном крике было столько мелодичности и чистоты.
   -- Что случилось? -- спросил Эрик.
   Немедленно показался слуга.
   -- Завтра продолжим, завтра, -- сказал профессор Эрику.
   Едва договорив эти слова, он помчался по лестнице с невероятной для своего возраста прытью. Слуга указал Эрику на дверь. Как бы ни хотел Эрик остаться, пришлось уходить. Больше девушка не кричала. Эрик шагал от дома под пристальным взором слуги, который не закрывал дверь. Он как будто хотел удостовериться, что гость действительно уйдёт.
   Так закончился первый визит Эрика в дом профессора Бергера.
   Эрик, который был в городе чужаком, решил больше узнать о профессоре. В кабачке, где собирались студенты, он поспрашивал, нет ли у профессора родственницы женского пола. Все хором отвечали, что нет. По крайней мере, таковую никто не видел. Кажется, у него вообще не было родственников. Один студент сказал, что вроде бы когда-то была жена, но давно. А, может, не было. О ранних годах жизни профессора никто не знал. Когда профессор переехал в город, он уже был таким, как сейчас. Все уважали его за учёность, за то, что он помогал городу -- он спроектировал плотину и мост, он бесплатно лечил горожан во время эпидемии, -- и никто не совался в его личные дела. Спрашивать Хоха Эрик не рискнул.
   Чарующий голос девушки никак не выходил из головы Эрика. Он пытался представить себе внешность девушки, но у него ничего не выходило. Особенно часто Эрик думал о последнем крике. Что это было? Она чего-то или кого-то испугалась? Или то был зов о помощи? Зов, обращённый к постороннему человеку, к Эрику? Неужели профессор со своей репутацией великого гуманиста держит девушку взаперти? Нет, это была ужасная и неправдоподобная картина.
   Когда Эрик явился в дом профессора второй раз, то дверь открыл сам профессор.
   -- Мой бедный Хайнц повредил ногу, -- объяснил он. -- Гнался за кошкой, запнулся и упал. И вот теперь мы поменялись местами: он хозяин, а я слуга. Он сидит у себя в комнате, а я открываю дверь.
   Профессор улыбался, его забавляло такое положение.
   Два часа профессор послушно позировал для портрета. Городской совет постановил повесить портрет Иоганна Вильгельма Бергера в зале собраний, а для написания портрета выбрал Карла Хоха, столь же искусного в живописи и ваянии, как Бергер -- в науке. Но поскольку Хох в последнее время сильно ослабел и начал терять зрение, то решили, пусть он выберет кого-то из своих учеников. Хох выбрал Эрика, совет ознакомился с его картинами и согласился. Это была честь для такого молодого художника, да и за работу обещали неплохой гонорар.
   Через два часа первый сеанс закончился, и все эти два часа Эрик надеялся, что услышит голос певицы. Профессор проводил художника до двери. Эрик немного постоял перед домом. Его ожидания оправдались. Певица начала тихо, как бы разминаясь, и вот уже голос её зазвучал во всю мощь. Она пела ту же грустную песню. Песня рассказывала о птице, которой подрезали крылья. Птица хочет взлететь, но не может. Она помнит небо, но она как будто прикована к земле цепями. И снова песня оборвалась на полуслове.
   Эрик, понимая, что совершает безумство, открыл дверь и вошёл в дом. Он оглянулся: на первом этаже никого не было. Он осторожно поднялся по лестнице на второй этаж и прислушался. Снова, как и в первый раз, раздались невнятные звуки. Они доносились из одной комнаты в глубине коридора. Эрик на цыпочках подошёл к двери комнаты. Напрягая слух, он сумел различить тихое-тихое дыхание. Лёгкое, чистое дыхание. Оно не могло принадлежать ни старику-слуге, ни старику-профессору.
   Эрик стукнул в дверь пальцем и сам ужаснулся тому, что сделал. В комнате девушки сначала всё было тихо, не было слышно даже дыхания. Наконец раздался всё тот же голос:
   -- Кто там?
   В голосе были нотки испуга.
   -- Извините... -- Эрик не знал, что говорить. -- Это невежливо. Мы незнакомы. Я не могу забыть ваше пение, ваш прекрасный голос.
   Он замолк. Девушка как будто задумалась. После долгой паузы она тихо, но твёрдо произнесла:
   -- Уходите!
   Эрик чувствовал себя невероятно глупо, стоя перед дверью незнакомой девушки. Он ждал, что сейчас из соседней двери выйдет профессор, и разразится скандал. Это означало конец ученичества у Хоха. Может быть, это означало тюрьму или изгнание из города и вечный позор. Никто не вышел. Девушка больше ничего не говорила. Сгорая от ужаса и стыда, он осторожно спустился по лестнице, вышел из дома и убежал прочь. Только на улице его бег был остановлен удивлёнными взглядами прохожих. Эрик остановился, оправился и продолжил путь шагом.
   Так закончился второй визит Эрика в дом профессора Бергера.
   Наконец он услышал голос девушки вблизи, через дверь. Голос манил его, как пчелу манит запах распустившегося цветка. Если у этой девушки такой голос, то она, должно быть, само совершенство. Во сне Эрик слышал голос, видел лицо девушки, а когда просыпался, то не помнил его черт. Он плохо ел, мало спал, осунулся за считанные дни. Приятели из учеников Хоха, подтрунивая над ним, весело спрашивали: "Рассказывай, дружище, кто эта красотка?"
   На третий раз дверь опять открыл профессор -- нога слуги никак не заживала. Профессор с тревогой всматривался в лицо Эрика. В конце сеанса он не выдержал и сказал:
   -- Мой молодой друг, вы очень плохо выглядите. Это наши сеансы так на вас действуют? Может быть, нам сделать перерыв? Надеюсь, вы помните мой совет? Меньше вина, больше прогулок. Людям творческим это следует особенно крепко помнить.
   Эрик рассеянно кивал, отвечая, что с ним всё хорошо, что он готов продолжать работу. Профессор недоверчиво выслушал и проводил художника до двери, напоследок повторив свой совет.
   Снова Эрик остался у двери. Но сегодня девушка не пела. Как приятен был её голос, так мучительно было его отсутствие. Уже не чувствуя себя преступником, Эрик вошёл в дом и поднялся по лестнице. Он даже не очень скрывался. Он больше не боялся слуги и хозяина, он больше не боялся тюрьмы и позора. Он просто знал, что обязан увидеть лицо прекрасной певицы. Только увидеть лицо, а потом пусть горы и камни всего мира падут на него.
   Он постучал в дверь. Ответа не было. Он постучал снова, громче. Ответа не было. Эрик прислонился ухом к двери, чтобы уловить малейший звук. Он услышал тихое дыхание. Значит, девушка была в комнате. Он постучал в третий раз.
   -- Кто? -- спросил испуганный голос.
   -- Извините, это опять я, -- сказал Эрик. -- Не бойтесь меня, я не причиню вам вреда. Я бы хотел только заглянуть... взглянуть... -- Он сбился.
   Девушка подумала и робко ответила:
   -- Войдите.
   Это было не слово -- это был еле слышный выдох.
   Эрик потянул дверь. Неужели сейчас он увидит это совершенное, неземное существо? Но он никого не увидел. Посредине комнаты стояла плотная чёрная ширма, которая скрывала то, что находилось за ней. За ширмой было окно, зашторенное тёмной тканью. В комнате царил полумрак. Девушка за ширмой громко вздохнула.
   -- Я надеялся видеть ваше лицо, -- прошептал Эрик, поскольку в такой обстановке что-то мешало ему говорить во весь голос.
   -- Это невозможно, поверьте, -- сказала девушка. -- Я ждала, что вы опять придёте. Присаживайтесь.
   Звуки её голоса действовали на Эрика, подобно тёплому летнему ветерку, подобно одуряющему запаху полевых трав, подобно вину, подобно музыке. Он впитывал эту звуки, как усталый путник глотает прозрачную колодезную воду. Они заставляли дрожать от волнения, сбивали с мысли, не давали сосредоточиться. Эрик сел в кресло, стоявшее возле двери. Хотя в таком состоянии он предпочёл бы встать перед ширмой на колени.
   -- Как вас зовут? -- спросила девушка.
   -- Эрик Магнус.
   -- Кто вы?
   -- Я художник. Ученик господина Хоха.
   -- Господина Хоха? Я знакома с ним. Он всегда был добр ко мне.
   -- А как вас зовут?
   Девушка помолчала. Между репликами она делала большие паузы, а сейчас пауза была ещё больше.
   -- Как вас зовут? -- повторил Эрик. -- Как мне называть вас?
   -- Как меня называть? -- сказала девушка. -- Называйте меня Луизой. Да, Луизой.
   -- Профессор не представил нас друг другу.
   -- Меня не представляют молодым людям.
   -- Почему?
   -- Это моё желание.
   -- Я прихожу к профессору не первый раз. Я пишу его портрет по заказу городского совета.
   -- Вы тоже художник. Хорошо.
   -- Я бы хотел написать ваш портрет.
   -- Это невозможно.
   -- Невозможно. Опять вы говорите это слово. Почему невозможно?
   Девушка молчала. Она всхлипнула. Эрик сорвался с кресла, но девушка упредила его словами:
   -- Нет, нет! Только не заходите за ширму. Иначе вы станете моим злейшим врагом.
   Эрик вернулся в кресло.
   -- Я бы хотел послушать, как вы поёте, -- сказал он. -- Хоть это возможно?
   Последовала долгая пауза.
   -- Это возможно, -- сказала девушка.
   Её голос осёкся, она громко зарыдала. Эрик боролся с желанием зайти за ширму и обнять её. Но он помнил о предупреждении. Девушка рыдала, а Эрик сидел в кресле, ёрзая, как будто под ними были острые камни.
   -- Почему вы плачете? -- спросил он. -- Кто вас обидел? Профессор?
   -- Профессор -- мой благодетель, -- сказала девушка, успокаиваясь. -- Без него меня ждала бы жалкая участь. Я обязана ему всем.
   -- Чем же вы ему обязаны? Вы его пленница! Он скрывает вас от радостей мира.
   -- Радости мира... Все радости, которые я видела, я видела только благодаря профессору. Он приютил меня, когда мои родители умерли. Он заботился обо мне, как о собственном ребёнке, дал мне воспитание, помог развить мой талант. Не смейте говорить дурно о профессоре.
   Впервые в голосе девушки послышались сердитые нотки.
   -- Простите меня, Луиза, -- смущённо сказал Эрик. -- Я не думал оскорблять профессора. Я знаю, что он великий учёный. Но всё же, всё же... я не понимаю. Вы говорите: он развил ваш талант. Развил и спрятал в сундуке. Никто, кроме него и старого слуги, не может наслаждаться вашим талантом.
   -- Потому что никто не ценит голоса без внешности. Никто не захочет увидеть урод... -- Луиза оборвала себя, но, пересилив, продолжила. -- Никто не захочет увидеть уродливую певицу, будь у неё самый расчудесный голос.
   Уродливую! Слово поразило Эрика.
   -- Вы говорите: никто. Я возражу вам, Луиза. Я хочу видеть вас.
   -- Даже если я урод?
   -- Вы не можете быть уродом с таким голосом. Я вызову на дуэль любого, кто хоть посмотрит на вас криво.
   -- И всё из-за голоса?
   -- Всё из-за того, что я вас люблю! -- вырвалось у Эрика.
   Последовала очень долгая пауза.
   -- Я люблю вас, -- опять сказал Эрик.
   -- Это невозможно.
   -- Хорошо! -- Эрик вскочил. -- Вы можете не показываться мне сейчас. Я докажу, что люблю вас. Вы захотите меня увидеть, обещаю вам. До скорого свидания, моя милая Луиза.
   Так закончился третий визит Эрика в дом профессора Бергера.
   На другой день Эрик пошёл к лучшему портному в городе и заказал костюм из самой дорогой ткани. Затем он пошёл к лучшему ювелиру в городе и купил самое дорогое кольцо. Ради этих трат он продал всё, что смог продать, он занял у приятелей и знакомых, поклявшись отдать долг или умереть. Он написал отцу и попросил того прислать денег даже при условии лишения наследства. Он решился просить у профессора руки Луизы, а в случае отказа рассказать всем, что великий учёный держит в своём доме пленницу. Тогда Луиза волей-неволей вынуждена будет показать лицо. Эрик не верил, что она урод. Пусть она не записная красавица. Красивы уличные девки, красивы светские дамы. Красивы снаружи и пусты внутри. Луиза прекрасна душой. А разве этого мало?
   Надев дорогой костюм и спрятав в карман дорогое кольцо, Эрик без приглашения пришёл к Бергеру. Дверь открыл слуга. Он не впустил Эрика в дом и, хромая, пошёл доложить хозяину. Скоро он вернулся и попросил зайти.
   Профессор спустился и с крайним удивлением осмотрел наряд молодого человека.
   -- Сегодня какой-то праздник? -- спросил он.
   -- Сегодня самый большой праздник в моей жизни, -- ответил Эрик. -- Я женюсь.
   -- Поздравляю. Но вы немного заплутали. Церковь на соседней улице.
   -- Нет, я пришёл по адресу, -- возразил Эрик. -- Вы имеете самое непосредственное отношение к моей женитьбе.
   Брови профессора хмурились, но на лице его была дружелюбная улыбка. Он смотрел на Эрика, как взрослый смотрит на ребёнка, вообразившегося себя рыцарем.
   -- Вы хотите пригласить меня? -- спросил он.
   -- Разумеется, вы приглашены!
   -- Я с удовольствием загляну, только ненадолго. Как я уже говорил, я враг излишеств, а женитьба...
   -- Эта женитьба не покажется вам лишней, -- перебил Эрик. -- Достопочтенный профессор, я прошу руки и сердца Луизы.
   На лице профессора отразилось недоумение.
   -- Почему вы просите их у меня?
   -- Но ведь я прошу руки и сердца Луизы.
   -- Это я уже понял. Кто такая Луиза?
   -- Луиза -- ваша воспитанница.
   Профессор молчал.
   -- Луиза, -- сказал Эрик. -- Ваша воспитанница. Девушка, что живёт у вас в доме на втором этаже, в комнате в глубине коридора.
   -- Вот оно что! -- воскликнул профессор. -- Но это невозможно.
   -- Опять это дьявольское невозможно! -- сказал Эрик. -- Почему же невозможно? Да, я молод, я не очень богат. Совсем не богат. Но я буду трудиться день и ночь, чтобы моя любимая жила достойно. Со мной Луизе будет не хуже, чем с вами. Я познакомлю весь мир с её чудесным талантом. Это грех -- держать взаперти такую красоту.
   Профессор перестал улыбаться и глубоко вздохнул.
   -- Да, мой молодой друг, это грех. Как же я виноват. Пойдёмте со мной.
   Эрик последовал за Бергером на второй этаж, к заветной комнате в глубине коридора. Вы можете себе представить, как билось сердце Эрика. Наконец он увидит лицо, которое являлось к нему в грёзах. Профессор распахнул дверь и отступил в сторону, приглашая Эрика пройти первым. В состоянии, близком к обмороку, Эрик шагнул через порог. Первое, что бросилось в глаза, -- отсутствие ширмы. Она стояла в комнате, но была сдвинута к стене. Окно было зашторено. Перед ним стоял незнакомый Эрику инструмент, похожий на клавесин, с клавишами, педалями, трубками.
   Эрик смотрел на необычный клавесин. Профессор, не говоря ни слова, прошёл к инструменту, сел за него, нажал на несколько клавиш и педалей, и из трубок донёсся чистейший девичий голос. Голос протяжно пел песню без слов. Затем профессор нажал другое сочетание клавиш и педалей, и голос запел песню о птице с обрезанными крыльями.
   У Эрика задрожали коленки. Он, не глядя, нащупал рукой кресло. Но он уселся на самый краешек и сполз вниз, ударившись о пол. Профессор помог ему подняться и усадил его в кресло. Заодно он крикнул слугу.
   -- Я виноват перед вами, -- сказал профессор.
   -- Значит, это ваше изобретение? -- обречённо спросил Эрик.
   -- Моё. Много лет оно отняло у меня. Я провёл множество экспериментов с разными материалами и разными формами. Я вскрыл множество трупов, чтобы изучить устройство человеческих органов речи. Сколько несчастных девушек, погибших во время эпидемии, оказались на моём столе, чтобы посмертно послужить науке. И вот я сделал говорящую машину, идеально подражающую голосу человека. Машина умеет говорить и петь.
   Вошёл слуга со стаканом, в котором темнела какая-то жидкость.
   -- Выпейте, -- сказал профессор. -- Это лекарство, оно придаст вам сил.
   Не чувствуя вкуса, Эрик опрокинул в себя содержимое стакана и закашлялся. Профессор погладил его по спине
   -- Машина... -- сквозь кашель говорил Эрик, -- умеет петь...
   -- Простите меня за мой невинный розыгрыш, -- сказал профессор. -- Когда вы постучали в дверь, что было довольно дерзко с вашей стороны, я решил немного проучить вас. Я заставил свою говорящую машину ответить вам. Наверное, зря я это сделал. Наверное, надо было вам с самого начала показать моё изобретение. Не только вам -- всему городу.
   -- Разве это невинный розыгрыш? -- возмутился Эрик. -- Зачем вы выдумали эту историю о сироте, об уродстве? Невыносимо думать об этом: девушка с прекрасным голосом, которая скрывается от людей из-за уродства. Вы медик и гуманист, но у вас воображение злого безумца.
   -- Сирота, уродство... -- с недоумением повторил профессор. -- Я ничего такого не выдумывал, мой молодой друг. Я только ответил: "Кто там?" и "Уходите". Я полагал, это навсегда отпугнёт вас. Больше я не разговаривал с вами посредством машины.
   -- Это было, когда я пришёл второй раз. А когда я пришёл в третий раз, я... После сеанса я опять поднялся к Луизе. Она разрешила мне войти. Она рассказала, что вы облагодетельствовали её. Она не захотела показаться, потому что она, по её же словам, уродлива. Но я полюбил её и решил спасти из вашего плена. А это, выходит, было продолжением вашего розыгрыша? Вы посмеялись над доверчивым глупцом.
   -- Нет, всё было не так. После того, как я проводил вас, я быстро переоделся и ушёл навестить вашего учителя, Хоха. Я сидел у него до глубокого вечера.
   -- Опять шутки? -- с ухмылкой сказал Эрик.
   -- Ты слышал, Хайнц? -- спросил профессор. -- Ты слышал этот разговор?
   -- Я ничего не слышал, -- сказал слуга. -- Я выпил снадобье, которое вы мне дали, и спал без задних ног.
   -- Так, так, так... -- проговорил Бергер. -- Луиза, сирота, уродство... Постойте! Откуда вы узнали про Луизу? Никто в городе не знает.
   -- Про Луизу я узнал от Луизы... то есть от вас, -- сказал Эрик. -- Это часть вашего розыгрыша! Он что, ещё продолжается?
   -- Меня не было дома! -- закричал профессор. -- Я был у Хоха! Мне всё понятно! Вы узнали о моей тайне и теперь решили тоже разыграть меня! О, Луиза!..
   Профессор ладонью ремесленника крепко схватил Эрика за ворот.
   -- Мерзавец! -- взревел он. -- Негодяй!
   Профессор поднял Эрика, который от неожиданности не оказывал сопротивления, и вышвырнул его из комнаты.
   -- Вон!! -- страшно закричал профессор.
   Слуга бросился к профессору, схватил его поперёк туловища, успев сказать Эрику:
   -- Уходите, уходите.
   Преданный слуга удерживал своего хозяина от драки и, может быть, от смертоубийства. Эрик чуть ли не на четвереньках дополз до лестницы, сбежал с неё и покинул дом.
   Так закончился четвёртый и последний визит Эрика к профессору Бергеру.
   Весь день Эрик ожидал, что за ним придёт полиция. Вместо полиции пришёл Хох. Он тяжело дышал, лицо его было багровым, лоб покрывала испарина, толстые очки скатились к самому кончику носа. Отдуваясь, он поместил своё огромное тело в кресло и мягко -- как он всегда обращался к ученикам -- спросил:
   -- Ну, что вы там натворили у Бергера? Он теперь не желает вас видеть. Он и меня не желает видеть. Вот, прислал записку.
   Хох с трудом просунул палец в жилетный карман, достал записку и передал её Эрику. Тот прочитал: "Я надеялся, что вы умеете хранить чужие тайны. Отныне между нами всё кончено". Подписи не было.
   -- Это мой старинный друг, -- сказал Хох. -- Может быть, единственный из оставшихся в живых. Я ждал не такого исхода, когда отправлял вас к нему.
   Эрик рассказал обо всём: от первого визита до последнего. Слушая, Хох откинулся на спинку и закрыл глаза. Когда рассказ завершился, Хох, как будто пересиливая себя, открыл глаза и сказал:
   -- Луиза, сирота, уродство, чёрная ширма. Какие странные совпадения. Во всём городе об этом знаю только я. Что бы ни думал мой друг Бергер, я вам ничего не говорил.
   -- Значит, у профессора есть воспитанница Луиза? -- спросил Эрик.
   -- Ну... -- замешкался Хох. -- Я вижу, что мне всё-таки придётся нарушить слово. У Бергера была воспитанница-сирота. Её звали Луиза. Бергер случайно познакомился с ней и с её матерью в больнице. Он помогал матери, а когда она умерла, привёл девочку в свой дом, в дом своей матери. Все расходы по содержанию Луизы он взял на себя. Она была для него как дочь. Потом она тяжело заболела, болезнь обезобразила её лицо. Она жила в комнате с чёрными шторами, за чёрной ширмой. Солнечный свет был вреден для неё. Профессор не мог вылечить её ни лекарствами, ни прогулками. Она не показывалась на люди и через несколько лет тихо угасла. Профессор сильно тосковал по ней. Он не мог жить в доме, где она умерла, поэтому переехал сюда. Он часто говорил, что хотел бы воскресить Луизу.
   -- И у неё был прекрасный голос? -- спросил Эрик. -- Она хорошо пела?
   -- Да, -- ответил Хох. -- У неё был прекрасный голос, и пела она великолепно.
  
   Удачи, Новая Земля!
  
   Кристина вернулась домой и включила внешний обзор. Чернильные тучи низко стелились над землёй. Они как будто грозили проникнуть в город. Не прекращая, лился дождь. Ядовитый дождь, под которым нельзя пройтись, как в детстве, в сандалиях на босу ногу, шлёпая по лужам.
   Сегодня закончился первый день проверки, которая проходила прямо в школе. Сначала Кристина провела собеседование с выпускниками. Два десятка собеседований, и никаких зацепок. Кристина понимала: дело в том, что к последнему классу ученики уже начинают выбирать себе будущее занятие. Их головы забиты совсем другими, более, как им кажется, важными делами. Девятнадцать лет -- крайний срок для выявления способностей к медиации. Если к этому сроку человек не осознал себя медиатором, то настоящим медиатором ему уже не стать. Конечно, Кристина помнила об исключениях, но то были исключения. Лучше всего, если медиация выявлена у подростка лет четырнадцати -- шестнадцати. До этой возрастной группы Кристина дойдёт ещё не скоро.
   На собеседовании, как положено, присутствовал и учитель подростка, так что пару часов Кристина провела рядом с Сашей Корнеевым. Она была рада лишний раз увидеть старого друга, хотя им удалось перемолвиться только несколькими фразами.
   Всего один человек на миллион, думала Кристина. В городе с населением десять тысяч человек этот шанс очень мал, но нужно постараться. Иначе мы останемся без медиации. На поиски уйдут годы, а ты одна, без коллег, без помощников. Если здесь есть медиатор, ты должна его найти, Кристина Кандинская, должна. Если же нет...
   Её размышления прервал звонок по мембране. Кристина растянула мембрану и поставила её на стол. На экране появилось изображение Сергея.
   -- Привет, Крис, -- бодро сказал он.
   -- Привет, -- сказала Кристина, всматриваясь в его усталое лицо. -- Привет. Что там у вас? Почему вы не вернулись вчера?
   -- Мы задержимся ещё на пару суток. Поломка оказалась сложнее, чем мы думали. Целый блок вылетел из строя. Этого никто не ожидал.
   -- Я волновалась, что вы не вернулись. Никто ничего не знает.
   -- Заработались. Забыли сообщить. Как собеседование?
   -- Всё по плану.
   -- Надеюсь, тебе скоро повезёт. Ещё двое суток, и мы вернёмся. Я позвоню вечером.
   -- Не надо вечером. Сегодня сеанс.
   -- Ах, да, точно. Как это у тебя, всё в один день. Ладно, позвоню завтра утром. Не теряй меня.
   -- Не теряйся.
   -- Пока. Меня уже зовут.
   -- Пока, Серёжа.
   Кристина сложила мембрану и опустила её в карман. Первый день проверки случайно совпал с очередным сеансом связи. К вечеру, после одиннадцати часов собеседований Кристина чувствовала себя вымотанной. Она думала, не отказаться ли от сегодняшнего сеанса. Но получасовой быстрый сон, витаминный напиток и гимнастика немного взбодрили её. Она знала, что надолго это не поможет.
   Она прошла в кабинет медиации, поставила мембрану на стол и сначала соединилась с сетью. Для сеанса медиации уже давно никто не собирался в одном здании. По мембранной сети жители города задавали свои вопросы, и медиатор отвечал им так же по сети. Но сначала шла та часть медиации, которая была интересна для всего города в целом. Медиатор узнавал новости с Земли и передавал на Землю новости из города.
   Первая новость обрадовала всех: земные учёные наконец сумели клонировать неандертальца. Эволюционный соперник наших далёких предков продемонстрировал удивительные способности к обучению. Последняя новость была огорчительной: запуск двигателя, основанного на использовании тёмной энергии, был опять отложен. А в остальном у Солнечного содружества всё было в порядке. В ответ Кристина сообщила о достижениях и неудачах Новой Земли. О строительстве второго купола, о бурении к центру планеты, о частых поломках атмосферных фабрик.
   Затем жители города отключились: началась передача и получение личных сообщений. Все знали, что теперь время медиации ограничено, поэтому Кристину старались не загружать просьбами. У врача Финкеля родилась внучка на Земле. У инженера Ананьева -- правнук на Ганимеде. Кристина записала все сведения и передала их по сети адресатам.
   Это был далеко не первый сеанс связи с Новой Земли, но после каждого Кристина не могла ни с кем встречаться и разговаривать. У неё так болела голова, что она всю ночь проводила в медицинском модуле, пока умные приборы пытались восстановить её силы посредством инъекций и массажа. Забравшись в модуль и накрывшись прозрачным куполом, она сразу же уснула.
  
   * * *
  
   -- ...Почему вы тогда сражались в последней войне? -- спросил Максим.
   -- Потому что так сложилось, -- ответила Кристина. -- Иногда надо делать то, что очень не хочется. То, что противно. Война -- это страшная трагедия. Это не повод для гордости. Это повод задуматься о том, чтобы войны больше не было. Гордость за победу рождает ненависть к побеждённым, а ненависть ничего хорошего не рождает.
   -- Мальтус был преступником. Я его ненавижу.
   -- Мальтус был преступником. К сожалению, он ушёл от суда и застрелился. Его самых важных командиров, самых верных последователей мы судили и приговорили. Но большинство его солдат были просто одурачены пустыми лозунгами. Они хотели вернуть то, что давно ушло. А это невозможно, как невозможно взрослому превратиться в младенца. Среди них, повторяю, были мои друзья, знакомые, одноклассники, родственники. Мой двоюродный брат был генералом у Мальтуса. Я не испытывала к ним ненависти. Они были мечтатели, как и мы, но их мечты были обращены в прошлое. Если мы постоянно будем обращаться к этой войне и думать, какие мы были герои, то мы тоже будем смотреть в прошлое. Мы же отличаемся от Мальтуса тем, что смотрим в будущее.
   -- Но война велась ради будущего. Значит, она была героической.
   -- Нет ничего героического в том, -- сказала Кристина, -- чтобы убивать других людей.
   -- Почему тогда люди во все века прославляли героев, которые убивали других? Начиная с Гомера.
   -- Да, Гомер прославлял героев. Но даже в "Илиаде", где столь подробно рассказывается о кровавых битвах, находится место и для таких строк: "Тот беззаконен, безроден, скиталец бездомный на свете, Кто междоусобную брань, человекам ужасную, любит".
   -- Всё это странно, -- сказал Максим. -- Очень странная жизнь была на Земле.
   На секунду повисла тишина.
   -- Хорошо, Максим, -- сказала Кристина. -- Спасибо за интересный разговор. Надеюсь, мы как-нибудь продолжим. До встречи.
   Максим попрощался и вышел.
   -- Ну, как? -- спросил Саша Корнеев.
   -- Часто они спрашивают о войне? -- вместо ответа спросила Кристина.
   -- Спрашивают, -- сказал Корнеев. -- Им трудно представить, что это такое.
   Кристина ещё раз заглянула в досье.
   -- Максим Гольдштейн, пятнадцать лет, -- опять прочитала она.
   Высокий, крепкий, Максим казался старше своего возраста. Но кроме физической силы, в нём чувствовалась сила внутренняя. Своими качествами он напомнил Кристине Хагена.
   Медиация была наукой без приборов. Главным прибором оставался человеческий мозг. Медиатора мог распознать только медиатор. После беседы с Максимом Гольдштейном Кристина поняла, что нашла того, кого так долго искала.
   Вся школьная система была основана на гибком подходе к ученику. Не было закреплённых уроков и классов, для каждого ученика подбиралось собственное расписание. Максиму быстро перекроили его расписание, и теперь в дополнение к обычным занятиям у него появились занятия по медиации.
   Пока способности Максима не проявились полностью, Кристина учила его теории. Она рассказывала, как три века назад была открыта медиация. Медиаторов было не так уж много -- всего один человек на миллион. Их умения особенно пригодились, когда началось освоение планет. У звука скорость ограничена, поэтому связь с базами на других планетах происходила с задержкой во времени. Вопрос с первого города на Марсе нужно было ждать семь минут, потом нужно было ждать семь минут, пока до Марса дойдёт вопрос. То же самое было по всей Солнечной системе.
   К тому времени была открыта физическая основа медиации. Выяснилось, что существует некое поле, которое называли мыслеполе, или медиаполе. Медиатор обладал способностью подключаться к этому полю. Медиатор не подключался к другому медиатору напрямую, они общались через медиаполе. Не по схеме "медиатор -- медиатор", а по схеме "медиатор -- поле -- медиатор". Тем более медиатор не мог проникать в мысли не-медиатора. У поля были свои законы, о которые сломал зубы не один лауреат Аристотелевской премии. На эту тему была написана целая библиотека книг, но полностью объяснить действие поля никто не смог. Это не мешало практическому его применению.
   Однажды на Марс прилетела Виктория Корсакова, обычный инженер. Она обладала способностью к медиации, но считала это ненужным хобби, чем-то вроде жонглирования. Она первая сделала то, до чего раньше никто не додумывался. Она соединилась с медиатором на Земле, а медиатор на Земле ответил ей. Оказалось, что связь происходила со скоростью, которая была быстрее скорости света. Землянин и марсианин как будто разговаривали по городскому телефону. С тех пор медиаторы везде, где можно, заменяли радистов. Их не использовали для внутрипланетной связи, только для связи с космическими кораблями и базами на других планетах.
   -- Впрочем, это вам рассказывали в школе, -- добавила Кристина.
   -- Неужели способности к медиации есть только у избранных? -- спросил Максим. -- Неужели их нельзя развить, как интеллект или силу?
   -- Корсакова считала, что медиаторами являются все. Просто у кого-то эта способность сильнее, у кого-то слабее, а у большинства -- спит. Мы узнали, как усилить уже имеющуюся способность. А вот как разбудить спящую способность... Может быть, это дело будущего.
   -- А почему вы выбрали меня? Я не чувствую никаких особых полей.
   -- Медиация -- это сложная наука. Ей нужно учиться. Будем учиться.
  
   * * *
  
   Кристина плохо спала, а когда засыпала, то ей снились кошмары, содержание которых забывалось после пробуждения. Проснувшись, она не понимала, где находится, и Сергей казался ей незнакомцем. Врач говорил, что симптомы удивительно напоминают болезнь первых поселенцев на планетах Солнечной системы. В первые месяцы или даже годы они чувствовали себя незащищёнными в космосе и видели кошмары. Кристина отрицала, что чувствовала незащищённость. Хотя она родилась на Земле, но бывала в космосе с детства. Она чувствовала себя защищённой и на корабле посреди бескрайней черноты, и сейчас, под искусственной атмосферой, которая изменяла климат планеты.
   Если не считать трудностей со сном, внешне она как будто не изменилась. Она так же работала (только врач потребовал уменьшить рабочий день с десяти часов до восьми), она была так же заботлива по отношению к Сергею. Она не сторонилась людей. Она видела немые вопросы Сергея, Корнеева и остальных друзей, но делала вид, что не замечает их.
   Максим был недоволен занятиями и, в отличие от Сергея и Корнеева, выражал всё откровеннее. Теоретический курс затянулся, а практически он не мог ничего добиться. Он прямо сказал, что, по его мнению, Кристина ошиблась: у него, Максима, нет никаких способностей. Он собирался стать архитектором и застроить городами всю планету. А уроки медиации только отнимали полезное время. Кристина настаивала на продолжении. Максим, конечно, поделился сомнениями со школьным учителем, и на следующий день к медиатору зашёл Корнеев.
   -- Ты по делу или так? -- спросила Кристина.
   -- Так, -- ответил Корнеев. -- По делу.
   Сергей обрадовался приходу Корнеева, с которым был знаком со студенческих времён. Кристина и Сергей принесли напитки, и все трое уселись прямо на полу.
   -- Я поняла, поняла, -- с улыбкой сказала Кристина. -- Собрали консилиум, чтобы поставить мне диагноз. Честное слово, не надо. Вчера я была у врача, со мной всё хорошо.
   -- Всё хорошо, только кошмары мучают, -- сказал Корнеев.
   -- Переживу, -- сказала Кристина.
   -- И ученик не хочет у тебя учиться, -- продолжил Корнеев.
   -- Корней, сейчас трудный этап, -- терпеливо объясняла Кристина. -- Со мной было то же самое. У всех так.
   -- Не было с тобой того же, -- возразил Корнеев. -- Я прекрасно помню, как ты возвращалась от своего учителя медиации в полном восторге.
   -- Значит, я должна бросить уроки с Максимом? -- спросила Кристина.
   -- Я этого не говорил, -- ответил Корнеев. -- Но мне не нравится, как ты на него давишь.
   -- Вот как? Давлю? Я ждала от тебя поддержки, а ты...
   -- Я поддерживаю своего ученика.
   -- Даже если у него есть способности, а он не хочет их развивать?
   -- Я учитель. То, о чём ты говоришь, называется не обучением, а дрессировкой.
   -- И ты выступишь перед собранием?
   -- Сначала я хотел разобраться, что происходит.
   -- Крис, -- вмешался Сергей, -- мы все видим, что что-то не так. Что ты прячешь? И от кого? От нас? Давно прошли времена, когда человек скрывался от друзей, измучивал себя самоедством, а потом...
   -- Что потом? -- спросила Кристина.
   Все трое замолчали. Каждый понимал, что любое следующее слово может стать тем хлопком, который вызывает лавину.
   -- Если тебе это совсем не по душе, давай разойдёмся, -- предложил Корнеев. -- У меня нет желания выпытывать у тебя правду. Но пойми, я несу ответственность за будущее своего ученика.
   -- Все проблемы надо решать, а не надеяться, что они сами рассосутся, -- сказал Сергей.
   -- У меня проблема? -- спросила Кристина.
   -- Не только у тебя, -- сказал Корнеев. -- У нас у всех проблема.
   -- Из-за меня, конечно.
   -- Откуда я знаю? Вот давай обсудим. Слушай, я говорю тебе те слова, которые говорю десятилетним ученикам. И ведёшь ты себя, как десятилетка. Это довольно странное ощущение.
   -- Да, десятилеток ты читаешь, как книгу. Прочитай меня. Что со мной? Какое твоё мнение?
   -- Ничего определённого. Сергей прав: тебя мучает что-то. Что-то очень тяжёлое. Ты скрываешь какую-то тайну. Ты считаешь, что если тайна раскроется, это будет позор на всю жизнь. Это наверняка связано с твоими занятиями, с медиацией.
   Кристина иногда боялась своего друга. Ей казалось, что Корнеев умеет проникать прямо в мозг другого человека, как вымышленные медиаторы в старых книжках. В каком-то смысле так и было. Корнеев был гением эмпатии, и в его способности отгадывать мысли и чувства других по словам, жестам, мимике можно было увидеть нечто сверхъестественное.
   Кристина подошла к окну и включила внешний обзор. Появились серые скалы без признаков жизни и мрачные тучи.
   -- Что вы видите? -- спросила она.
   -- Атмосферу, -- сказал Сергей.
   Как мать в любой толпе замечает своего ребёнка, так главный инженер атмосферных фабрик сначала увидел атмосферу.
   -- Новую планету, -- сказал Корнеев.
   -- Вы оба правы, -- сказала Кристина. -- Новая планета, новая атмосфера. Новый мир, новый город, новая культура. Новая Земля. Впервые человечеству дан шанс начать всё с нуля. Такого шанса не было у переселенцев на Марс или Ганимед. Расстояние до Земли было слишком близко. Это придавало сил и одновременно сбивало с цели. Мы шли в Солнечную систему и несли туда Землю. Расширяли Землю до размеров Солнечной системы. Как во времена Птолемея, Земля опять оказалась в центре Вселенной, а Марс и Ганимед кружились вокруг неё, не смея оторваться. Теперь мы слишком далеко от Земли. Земля для нас не центр. Земля со своими великими достижениями, но и со своими страшными промахами. Меня называют единственной ниточкой, которая связывает нас с Землёй. А зачем я связываю вас с Землёй? Зачем эта ниточка? Что плохого произойдёт, если её порвать?
   Сергей смотрел на неё испуганными глазами. Он подошёл к ней и взял за руку. Кристина прикоснулась к его руке щекой.
   -- Не бойся, Серёжа, не бойся, -- сказала она. -- Я просто хочу прекратить сеансы связи. Зачем нужно поддерживать связь с Землёй? Старое поколение нарочно порвало с Землёй ради другой жизни, а новое поколение родилось в космосе или уже в городе и не имеет отношения к старой Земле.
   -- Мы останемся одни, -- сказал Сергей.
   -- Почему же одни? Нас десять тысяч. А сколько будет через полвека? Через век? Я не помню прогноза статистиков. Мы достаточно сильны, чтобы начать с нуля. Пока Новая Земля -- это отражение старой. Так пусть она будет действительно новой.
   -- А чтобы совсем отличаться от землян, -- сказал Корнеев, -- нам нужно начать дышать углекислым газом.
   -- Корней, ты же сам говорил, что твои дети не представляют, что такое война, -- сказала Кристина. -- Мы не представляем мир без войны, а они пусть не представляют мир с войнами. Во время собеседований мне показалось, что земные проблемы их мало интересуют, они им непонятны.
   -- Тебе неправильно показалось.
   Корнеев встал.
   -- Нет, тебе неправильно показалось, -- повторил он. -- Многие земные проблемы им действительно непонятны. Но это не значит, что их не интересует Земля. Наоборот, все мои ученики страшно интересуются Землёй. Они читают книги и смотрят фильмы не о космосе -- космос им и так знаком, -- а о Земле. Другие учителя тоже видят это поголовное увлечение Землёй. Я давно собирался написать доклад об этом явлении. Дети чувствуют себя землянами, единым народом Земли. Может быть, впервые в истории человечества мы видим поколение настоящих землян. И для этого надо было улететь на Новую Землю. Дети отметают разделение на расы, нации, государства, остатки которого ещё сохранились на Земле. Это им совсем непонятно. Как можно ненавидеть кого-то за то, что у него другой цвет кожи? Как можно объявлять войну за то, что кто-то хочет передвинуть условную, нарисованную на карте границу, которая и без того через пятьдесят обязательно изменится? Как можно умирать за тряпки и убивать за блестящие железки? Ты сказала: шанс начать с нуля. Мы не начали с нуля. Мы начали там, где остановились наши предки с Земли. Дети это прекрасно понимают. Зачем же разрывать связь между Новой Землёй и старой? Всё равно, что выбросить из мемотеки земные книги, фильмы, музыку, картины. Это богатство, от которого нельзя отказываться. В конце концов, наш корабль, наш купол проектировались на Земле. Ты совершенно не права. И я уверен, что с тобой не согласятся ни старики, ни молодые, ни дети.
   -- Я думала, Максим отказывается, -- сказала Кристина, -- потому что он просто не хочет иметь дела с Землёй. Но, пожалуй, ты меня убедил.
   С кухни раздалось пиканье.
   -- Ужин готов, -- сказала Кристина.
   -- Саня, ты останешься? -- спросил Сергей у Корнеева.
   -- Нет, ребята, -- сказал Корнеев. -- Спасибо.
   -- Насчёт Максима, -- сказала Кристина. -- Послезавтра сеанс связи. Перед сеансом я поговорю с Максимом и попробую его убедить. Если не получится, то буду искать другого. Может быть, я и вправду ошиблась. Может быть, он не медиатор.
   Друзья попрощались, и Корнеев ушёл.
  
   * * *
  
   Вторая звёздная экспедиция была задумана ещё до войны. Война пожрала людей, силы, средства, время. Но как только война завершилась, люди вернулись к мысли о полёте к звёздам. Одновременно с восстановлением городов на Земле и Марсе, где шли главные бои, на Ганимеде строился звёздный корабль "Гипатия".
   Во время войны генерал Мальтус старался уничтожить всех медиаторов, которые не перешли на его сторону. Он никогда не брал их в плен, он посылал к ним наёмных убийц. Поэтому Солнечному содружеству сильно не хватало медиаторов, и для Второй звёздной дали всего четырёх. Это было уже много.
   На "Гипатии" летели два взрослых медиатора, Кристина Кандинская и Гельмут Хаген, и два подростка-ученика, Анна Шюле и Джордж Брейлер. Сначала полёт шёл нормально. Подростки были в состоянии гиперсна, а Кристина и Хаген по очереди проводили сеансы связи. Чаще всего связь держал Хаген, а с Земли ему отвечал Акилле Тамбурини.
   Хаген, уроженец Марса, один из первых поселенцев на Ганимеде, был исключением из правил. Он без помощи других медиаторов открыл в себе способности к медиации, когда ему было уже далеко за двадцать. Несмотря на позднее открытие, он был самым сильным, самым знаменитым медиатором после Корсаковой. Он внёс в сеансы много мелких новшеств. Например, до Хагена каждый медиатор завершал сеанс по-разному. Кто-то, как радисты в старину, просто говорил: "Отбой". Кто-то: "До свидания". Хаген всегда желал удачи, и скоро у всех медиаторов это вошло в обычай. "Удачи, Земля!" -- говорил он и с борта "Гипатии". "Удачи, "Гипатия"!" -- говорил в ответ Тамбурини. А иногда Тамбурини говорил: "Удачи, Новая Земля!". Хотя корабль ещё не долетел до места назначения, на Земле участников полёта уже считали жителями Новой Земли. Никто не возражал.
   Потом большинство участников полёта погрузилось в гиперсон. За курсом следили автоматы и сменные команды пилотов. Точно так же сменялись и учёные, изучавшие те области космоса, где никогда не бывали люди, и два медиатора.
   Несчастье произошло, когда бодрствовала Кристина. Никто не мог дать внятного объяснения, что это была за аномальная зона, в которую попал корабль. Это было похоже на какую-то ловушку. За долю секунду половина работающих приборов перестала работать. Неисправность коснулась и капсул гиперсна. Многие участники экспедиции погибли, не имея возможности сопротивляться. Среди них были медиаторы-ученики Шюле и Брейлер. Хаген впал в кому. Из комы он вышел только после прилёта на Новую Землю. Он потерял все способности. Не только к медиации. Он превратился в ребёнка. Его заново учили есть, ходить, говорить. Усилия врачей не прошли даром, и сам Хаген старался. Он многому научился и в итоге осознал, что с ним произошло. Он избегал встреч с Кристиной. Наверное, присутствие действующего медиатора угнетало его. Прекрасный пловец, он утонул в искусственном водоёме, который шутливо называли морем. Кристина была уверена, что это самоубийство.
   После аварии связь должна была поддерживать Кристина. Она сразу же поняла, что связи нет. Она никак не могла соединиться с медиаполем. Она потеряла способность к медиации, как и Хаген. Но Хаген имел мужество в этом признаться. А Кристина пошла на обман и провела первый фальшивый сеанс связи. Разумеется, этот обман мучил её. Но она считала, что это временно. Когда связь восстановится, думала Кристина, она во всём признается. Связь так и не восстановилась: ни во время полёта, ни после посадки на Новую Землю. Начав фальшивые сеансы, начав обманывать своих товарищей, своих друзей, Сергея, она уже не могла остановиться. Обман зашёл так далеко, что признаться не было сил.
   Кристина предупредила, что связь с полем нестабильна, поэтому возможна только на короткое время -- узнать самое важное. Она рассказывала о том, что происходит на Земле, поначалу стараясь не выдумывать ничего особенно удивительного. Она говорила, что всё хорошо.
   -- Я хотела, чтобы у жителей Новой Земли не было ощущения, что они одиноки, -- сказала Кристина Максиму, заканчивая свою исповедь.
   Максим слушал исповедь молча. Но по выражению его лица легко можно было прочитать, какие эмоции одолевают подростка.
   -- Я была единственным медиатором на планете, -- продолжала Кристина. -- Я вспоминала судьбу Хагена и понимала, что со мной может случиться всё, что угодно, в любую минуту. Я должна была найти нового медиатора. Я не была уверена, что связь с медиаполем потеряна навсегда. Может быть, новичку повезёт больше, чем мне. Поэтому я начала поиски. Найти настоящего медиатора я так и не смогла. Это означало, что я должна была либо признаться, что было невыносимо, либо... Тогда я выбрала того, кто больше всего был похож на идеального медиатора. На Хагена. Я выбрала тебя, Максим. Ты отказался. Я видела, что тебе противно этим заниматься. Я подумала, что новому поколению не нужна Земля. Тогда я решила использовать твой отказ как предлог. Решила предложить, чтобы связь с Землёй прервалась. Я сама почти поверила в правильность этого предложения. Твой учитель переубедил меня. Я поняла, что ошибалась. Связь с Землёй нужна и молодым. Может быть, больше, чем старикам. Беда только в том, что связи нет. А она очень нужна. Ты сам это понимаешь?
   -- Понимаю, -- с трудом сказал Максим.
   Его лицо искривилось, как будто он сейчас заплачет. Теперь он выглядел не старше, а намного младше своего возраста. Он так сжимал в руке свою мембрану, что наверняка раздавил бы её, если бы мембрану можно было раздавить.
   -- Я прямо и откровенно предлагаю тебе: продолжай моё дело, -- сказала Кристина, -- Выдавай себя за медиатора. Продолжай фальшивые сеансы связи. Да, это трудное решение, особенно для твоего возраста. Всю оставшуюся жизнь прожить в обмане. Я не могу тебя заставить. Выбирать тебе. Что ты скажешь?
   Максим наконец перестал давить мембрану и повесил её на ремень.
   -- Ну, что? -- спросила Кристина. -- Можешь подумать, время ещё есть.
   -- Я всё обдумал! -- воскликнул Максим. -- Вы найдёте настоящих медиаторов. Помните, вы говорили, что способности к медиации у большинства людей спят? Вы должны узнать, как их разбудить. Вот и выход. Все будут медиаторами.
   -- Максим, -- разволновалась Кристина, которая этого не ожидала. -- Ведь я уже сказала: дело в медиаполе. Я не могу к нему подключиться.
   -- Из десяти тысяч медиаторов кто-нибудь сможет.
   -- Значит, ты не пойдёшь на обман?
   -- Из десяти тысяч, -- повторил Максим, -- кто-нибудь сможет. Кто-нибудь.
   Эти были его прощальные слова. Кристина осталась в одиночестве. Вчера Сергей опять уехал на атмосферную фабрику. Автоматы передавали какую-то чепуху, нужно было разбираться людям. Перекладывать ответственность на других Сергей не умел. Кристине вдруг пришло в голову, что он уезжал из города каждый раз, когда проходил сеанс медиации. Он как будто не хотел оставаться с Кристиной во время сеанса.
   Кристина подошла к окну и включила внешний обзор. За окном чернели тучи, дождь продолжался. "Удачи, Новая Земля! -- подумала Кристина. -- Удачи нам всем!"
  
   Остров Монголия
   (предисловие)
  
   Книги имеют свою судьбу, говорили древние. У книги, которую мы предлагаем читателю, судьба нелёгкая.
   Роман под незамысловатым названием "Монгольские приключения" (далее -- МП) был опубликован в "Петербургской газете" в 1891 году. Роман повествовал об экспедиции русских путешественников под руководством офицера Виктора Колодзея в пустыню Гоби. Он не вызвал интереса критики и был забыт.
   Почти через сто лет, в 1988 году фрагменты романа появились на страницах новосибирского альманаха "Дорогами приключений". Публикацию сопровождало анонимное предисловие, в котором было сделано смелое предположение о том, что МП принадлежат перу Антона Павловича Чехова. Повторим доводы анонима.
   Во-первых, Чехов ранее, в 1885-1887 годах сотрудничал с "Петербургской газетой". Там он опубликовал хрестоматийные рассказы "Налим", "Лошадиная фамилия", "Унтер Пришибеев", "Тоска".
   Во-вторых, хотя имя Чехова совсем не сочетается с приключениями или фантастикой, Чехову были не чужды склонность к стилизации и пародии. В его полном собрании сочинений мы найдём повесть "Ненужная победа" (стилизация под романы венгерского писателя Мора Йокаи), повесть "Драма на охоте" и рассказ "Шведская спичка" (пародии на детективную прозу), рассказ "Летающие острова" (пародия на фантастические путешествия Жюля Верна).
   В-третьих, Чехов всегда очень уважительно высказывался о путешественниках. В "Сибирских очерках" и "Острове Сахалин" упоминаются мореплаватель Александр Сибиряков, исследователи Сахалина Геннадий Невельской, Николай Бошняк и другие. Особо выделим фигуру Николая Пржевальского -- самого знаменитого из исследователей Центральной Азии. В одном письме Чехов признавался: "Таких людей, как Пржевальский, я люблю бесконечно". В 1888 году Чехов написал некролог Пржевальскому, в котором путешественник предстал как подвижник, образец для подражания, положительный герой, которого создала сама жизнь. Не будем вырывать из него цитаты. Откройте шестнадцатый том полного собрания сочинений Чехова и прочитайте короткий некролог полностью. В образе фон Корена из повести "Дуэль" (1891) чеховеды видят черты Пржевальского. В Колодзее из МП тоже есть черты Пржевальского.
   В-четвёртых, роман подписан буквами Ч-н. Это намёк на фамилию Чехова. В то же время это намёк на фамилию Чечевицына -- гимназиста из чеховского рассказа "Мальчики", который хочет через Сибирь сбежать в Америку. Писатель Глеб Успенский в 1891 году в письме журналисту Гольцеву отмечал: "Ни я, ни Вы... -- никто не бегал в Америку, -- а юнейшее поколение бегало и, следовательно, в его нравственном настроении есть нечто нам непонятное". Успенскому это настроение был непонятно, но оно было совершенно понятно автору "Мальчиков" и некролога Пржевальскому. Это стремление к деятельной, полной жизни, стремление к подвигу.
   Публикация фрагментов в провинциальном альманахе не прошла незамеченной. Через несколько лет на неё откликнулся филолог-чеховед Михаил Кромов. В статье в "Литературной газете" он опровергал версию новосибирского анонима. Кромов считал, что автор МП -- даровитый имитатор, не более. Возможно, издатель поставил Ч-н в качестве подписи для того, чтобы привлечь читателей намёком на Чехова. В 1890 году Чехов побывал на Сахалине. После поездки он работал над повестью "Дуэль", начал работу над книгой "Остров Сахалин", собирал книги для сахалинских школ. "Чехова переполняли сахалинские впечатления, -- писал Кромов, -- и трудно поверить, что в эти напряжённые годы он смог найти время и силы на сочинение легкомысленного романа".
   Другой чеховед Александр Чумаков в статье в журнале "Новый мир" упомянул предположение анонима как пример курьёза, который показывает, тем не менее, актуальность Чехова для современности. Скепсис Кромова и Чумакова вызван тем, что они оба презирают массовую литературу. Сама мысль представить Чехова автором жюль-верновского -- по умолчанию "легкомысленного" -- романа кажется им кощунственной.
   Уважая мнения учёных мужей, мы всё же готовы согласиться с анонимом. Нам его доводы кажутся вполне убедительными. Добавим к ним ещё один. Колодзей, как и Пржевальский, -- польская фамилия. Она означает "каретник". По-немецки "каретник" -- это wagner. У Чехова был знакомый зоолог-дарвинист Владимир Вагнер, который, наряду с Пржевальским, стал прототипом фон Корена. Колодзей -- Вагнер -- фон Корен -- Пржевальский -- Колодзей. Круг замкнулся.
   Исходя из всего этого, мы рискнули впервые опубликовать роман под именем его подлинного автора. Если когда-нибудь появится новое, дополненное издание ПСС Чехова, то, несомненно, этот роман должен быть в него включён.
  
   * * *
  
   Вкратце сюжет романа таков. Рассказчиком выступает молодой врач, недавний выпускник университета, автор юмористических рассказов Александр Егоров (очевидны совпадения с биографией Чехова). Он знакомится с путешественником Виктором Колодзеем, членом Императорского русского географического общества, который планирует третью экспедицию в неизученные районы Монголии. Егоров, привлечённый личностью Колодзея, принимает предложение участвовать в экспедиции. Следует подробное описание пути из Москвы к границам с Монголией. В Гоби экспедиция встречается со многими трудностями. Ночью на путешественников нападают неизвестные животные. Монголы-проводники не хотят идти дальше. Тем не менее, руководитель экспедиции не отступает от намеченного. Чем завершается это удивительное путешествие, читатель узнает сам.
   Роман захватывает и увлекательными приключениями, и достоверным описанием быта экспедиции, и объёмными образами главных героев, которые так похожи и одновременно не похожи на героев русской классики. В чём заключается похожесть и непохожесть, мы поймём, если посмотрим на русскую классику с необычного ракурса.
   Зададимся вопросом: чем занимаются герои русской классики? Откровенно говоря, они занимаются чепухой. Онегин скучает, Чацкий обличает, Обломов не может подняться с дивана. Какие герои занимаются настоящим делом? Базаров -- врач, но он спорит о философии и бесцельно слоняется по округе. Раскольников -- студент-юрист, но вместо изучения права он задумывает бессмысленное убийство.
   Вот Кириллов -- самый симпатичный персонаж в "Бесах". Кто-нибудь помнит, зачем он приезжает в провинциальный город? Он приезжает, чтобы построить мост. Вместо постройки моста он разглагольствует о боге, а затем кончает жизнь самоубийством. Четыре года учился за границей, чтобы пустить себе пулю в лоб. Если бы он занялся постройкой моста, то он нашёл бы цель и принёс бы несомненную пользу. Сколько в России того времени требовалось мостов и дорог! Мы видим, что занятие персонажа вообще не имеет значение. Раскольников мог бы быть инженером, а Кириллов -- юристом.
   Русская классика, безусловно, великое явление литературы. Автор этих строк -- последний человек, который назовёт русскую классику неинтересной, скучной, устаревшей. Во всей своей совокупности это действительно энциклопедия русской жизни, и не только русской. На страницах русской классики можно увидеть всю жизнь в её разнообразии, все слои общества, все человеческие характеры и типы. Поразительно это проникновение в глубины человеческой натуры, поразительно это умение изобразить на бумаге все явления быта и бытия. Но более поразительно, что классики при всех своих умениях упустили нечто важное.
   Открыв учебник истории России девятнадцатого века, мы найдём множество прославленных людей -- художников, учёных, инженеров, юристов, врачей, чиновников, купцов. Русское искусство девятнадцатого века до сих пор визитная карточка России. В живописи -- Левитан, в музыке -- Чайковский, в театре -- Станиславский, в литературе -- Толстой, Достоевский, Чехов. Русские учёные -- Лобачевский, Менделеев, Павлов, Мечников, Бодуэн де Куртенэ -- достигли вершин в своих областях. Русские инженеры построили железную дорогу через всю Сибирь. Увы, в русской литературе никого из них нет.
   В классике врачи, учителя, юристы, инженеры -- это жалкие, ограниченные люди, обыватели, а ведь среди них были те, кто действительно отдавал свою жизнь ради просвещения, ради защиты маленького человека.
   Каким мы видим в классике купца? Ретроград, самодур, пьяница. Но многие купцы были благотворителями, они тратили свои деньги на строительство школ, училищ, больниц, на содержание театров и библиотек, на разведение парков и садов. До сих украшениями многих городов являются построенные купцами здания -- как общественные здания, так и личные особняки. Сто лет мы пользовались наследием, которое осталось нам от дореволюционных купцов. За сто лет мы не сумели полностью уничтожить построенные ими дома и разбитые ими сады, и только теперь, кажется, близки к этому. Имена великих купеческих династий широко известны, но этих людей нет среди героев классики, зато есть Дикой и Паратов.
   Кем выступает в классике чиновник? Это либо мерзавец, взяточник, "кувшинное рыло", либо маленький человек. Честный чиновник Каренин в романе Толстого вызывает сочувствие, но автор даёт нам понять, как тщетны его усилия. Но разве усилия чиновников тех лет были настолько тщетны? Вспомним, что современники Каренина освободили крестьян, провели Великие реформы.
   Совершенно невозможен у русских классиков в качестве положительного такой персонаж, как полицейский. Очевидно, из-за презрения русского общества к сыску -- причём уголовный сыск приравнивался к политическому, -- у нас так и не появился детективный жанр. Вспомните Порфирия Петровича, этого демона в человеческом обличии.
   Гораздо сложнее понять, почему в русской литературе нет путешественников и нет приключенческого жанра. Переводные романы приключений были популярны, имена настоящих путешественников, как зарубежных, так и отечественных, были на слуху. Сколько открытий совершили русские путешественники в Америке, в Арктике, в мировом океане, в Центральной Азии!
   Подумайте только: колонизация Русской Америки началась в конце восемнадцатого века, а закончилась в 1867 году. Это период предромантизма и романтизма, когда писатели искали для своих поэм и повестей экзотический антураж и сильных личностей. Но ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Бестужев-Марлинский не заинтересовались Русской Америкой. 1812 год -- великий год в истории России из-за разгрома Наполеона, но это ещё и тот год, когда русские поселенцы основали форт в Калифорнии. Ни у одного классика вы не встретите упоминания Русской Америки, кроме намёка на комичного Толстого-Американца в "Горе от ума": "В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, // И крепко на руку нечист".
   Точно так же мимо русских писателей прошло и освоение Сибири. Карамзин с воодушевлением писал в своей "Истории...": "В то время, когда Иоанн, имея триста тысяч добрых воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумёртвых Ляхов и Немцев, -- в то самое время малочисленная шайка бродяг, движимых и грубою алчностию к корысти и благородною любовию ко славе, приобрела новое Царство для России, открыла второй новый мир для Европы...". Пушкина заинтересовал карамзинский сюжет о Годунове, но совсем не заинтересовал сюжет об открытии "второго нового мира". Он только в шутку пообещал, что если его сошлют в Сибирь, он напишет поэму о Ермаке или Кучуме.
   Вообще Сибирь как место действия -- хоть Сибирь прошлого, хоть Сибирь настоящего, -- у классиков первого ряда почти не появляется. Если мы представим себе карту России, где каждая область будет размером соответствовать тому месту, какое она занимает в произведениях русской классики, то мы увидим огромные Москву, Петербург, центральную Россию, мы увидим Кавказ, Украину, Крым, а Сибири на этой карте почти не будет. Только в конце девятнадцатого века Сибирь появляется у русских писателей, но Мамин-Сибиряк -- это всё же не Достоевский и не Толстой.
   Нельзя сказать, что русские писатели ничего не знали о русских путешественниках. Наоборот, почти все знали. Пушкин учился в Царскосельском лицее не только с будущими декабристами и дипломатами, но и с будущим исследователем Арктики Фёдором Матюшкиным. Достоевский во время пребывания в Сибири сдружился с исследователями Центральной Азии Григорием Потаниным и Чоканом Валихановым, а ещё в Петербурге был знаком и с Семёновым-Тян-Шанским. Хотя Валиханов упоминается в набросках Достоевского в качестве прототипа Мышкина, но жизнь Мышкина далека от жизни Валиханова. Достоевский искал положительного героя и показал его в виде аристократа-бездельника, хотя образцы положительных героев были перед его глазами. Толстой с увлечением читал книги Николая Миклухи-Маклая, а что думал о путешественниках Чехов, сказано выше. Но и Чехов ничего не написал о путешественниках и даже некролог Пржевальскому опубликовал анонимно, как будто стеснялся. Это несправедливо.
   Вот почему мы печатаем МП под именем Чехова. По всем законам русская классика и великие достижения России девятнадцатого века должны были пересечься. Они пересеклись в МП. Здесь мы видим персонажей, которых не видим на страницах классики: путешественника и врача, двух бесстрашных исследователей. Они не распивают чаи, они не болтают о пессимизме и оптимизме, а делают своё дело. Вернее, чаи они распивают и болтают на разные темы, но успевают заниматься этим вместе с делом, а не вместо.
   Позднее Набоков, пытаясь найти в русской истории положительного героя, тоже остановился на путешественнике. Энтомолог-путешественник Константин Кириллович Годунов-Чердынцев, отец главного героя в "Даре", несёт в себе черты Пржевальского. Любопытно, что примерно в то же время Вениамин Каверин, полная противоположность Набокова, написал "Двух капитанов" и нашёл положительного героя в полярном путешественнике -- капитане Татаринове. Набоков и Каверин, при всём своём несходстве, имели кое-что общее. Они выросли не только на классике, но и на приключенческих романах, как все подростки, жившие на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков.
   Фон Корен, который говорит о предстоящей полярной экспедиции, Колодзей, Годунов-Чердынцев-старший, Татаринов -- это как бы альтернативная линия развития русской истории. Высокообразованные, деятельные, решительные, бесстрашные созидатели, они противопоставляются и малообразованным, деятельным разрушителям, и высокообразованным, бездеятельным "лишним людям".
   Чехова зачастую отождествляют с его пассивными персонажами и представляют его чудаком в пенсне. Но, разумеется, это огромная ошибка. Сам Чехов принадлежал к той же когорте деятельных созидателей. Этот человек с железной волей, презиравший нытиков, успевал всё: писать рассказы и пьесы, первые годы совмещая писательский труд с учёбой и работой земским врачом, строить школу для крестьян, бороться с голодом и холерой, помогать своим родственникам и коллегам. При этом он не превращался в догматика или в аскета и оставлял себе время на дружеские пирушки и бесчисленные любовные романы.
   Почему же не представить себе, что такой человек мог написать роман МП и дать своим читателям образец для подражания в виде деятельного созидателя? Если бы все писатели дали такие образцы, то, возможно, история России пошла бы по другому пути? Если бы сам Чехов осмелился опубликовать МП под своим именем...
   Новосибирский аноним утверждал, что в МП Чехов позволил себе отвлечься и написал развлекательный, приключенческий роман без какого-либо социального или экзистенциального подтекста. Мы твёрдо уверены, что МП -- не просто развлекательное чтиво.
   Кромов называет путешествие на Сахалин и сахалинские впечатления в качестве причин, почему Чехов не мог написать МП. Но в МП сахалинские впечатления тоже отражены. Это не только описание пути по России и Сибири, это и нечто другое, более важное. Каторжный остров Сахалин -- это гибель человеческого духа. Остров Сахалин -- это ад, который через пятнадцать лет после смерти Чехова разрастётся в "Архипелаг Гулаг". Как Данте, Чехов дал возможность читателю сначала погрузиться в ад, а затем возвыситься. У Данте чистилище -- остров посреди океана. Остров Монголия в МП становится чистилищем -- местом, где происходит возвышение человеческого духа. Как на необитаемом острове у Даниэля Дефо, как на Острове Линкольна у Жюля Верна, как на Острове сокровищ у Стивенсона, как в Стране Мепл-Уайта в "Затерянном мире" Конан-Дойля. МП встают в один ряд с этими великими книгами, дающими урок преодоления обстоятельств, преодоления природы, преодоления самого себя.
  
   * * *
  
   Романом Антона Чехова "Монгольские приключения" наше издательство открывает новую серию "Потерянная библиотека", в которой будут публиковаться незамеченные в своё время или забытые книги отечественных и зарубежных авторов.
  
   Как повесили Хаббакука Джонсона
  
   -- А вы что скажете, майор Уорсо? -- спросил Том Хук-младший.
   -- Вы же знаете, я не философ, -- ответил Уорсо. -- Я сдавал свои экзамены не в университете. Но мне кстати вспомнилась одна история...
   Марк Аврелий Уорсо родился на ферме в Огайо, участвовал в гражданской войне Севера и Юга, побывал почтовым курьером, старателем, ковбоем, жил среди индейцев. Он приехал в Лондон два месяца назад и сразу привлёк внимание своим внешним видом -- широкополая шляпа, красный пояс, подбитые подковами остроносые сапоги. Ему было тридцать пять лет, но выглядел он старше, и местным щёголям казался патриархом, постигшим всю мудрость мира. Несмотря на свой дикий вид, он отличался подчёркнуто вежливыми манерами, и такое сочетание тоже производило впечатление, особенно на дам.
   Его называли писателем, хотя в его писательском багаже был только сборник стихов, изданный малым тиражом в Калифорнии и не имевший ни малейшего успеха на родине автора. Но его экзотическая внешность, биография, достойная авантюрного романа, стихи, которые прославляли жизнь в пустынях Дальнего Запада, -- всего этого было достаточно, чтобы его сразу приняли в Клуб непризнанных гениев.
   Отныне каждое заседание Клуба непризнанных гениев сопровождалось историями калифорнийца. Председатель Клуба Том Хук-младший (сам о себе он говорил, что его вряд ли можно назвать непризнанным или хотя бы гением) в нужный момент просил гостя прокомментировать обсуждавшуюся тему. Уорсо быстро привык к такому обороту дел и, кажется, тщательно готовился к своим "импровизациям", которые совершенно не были похожи на обычные устные рассказы бывалых людей. Даже сама их композиция, зачастую весьма прихотливая, выдавала их литературность. Довольно странно, что те рассказы, которыми Уорсо радовал наш слух, никогда не были опубликованы.
   У майора был красивый, глубокий голос с лёгкой хрипотцой. Рассказывая что-то, читая стихи -- свои или чужие, -- он как будто сам наслаждался звучанием своего голоса. Его выступления были своего рода оперой, которая исполнялась без музыки, в прозе и единственным актёром.
   Как только Уорсо произнёс заветные слова "Мне кстати вспомнилась...", все сразу же забыли, о чём шла речь ранее, и замерли в предвкушении.
  
   * * *
  
   -- Вот как закончилась эта история, -- сказал Уорсо. -- Было раннее августовское утро 1867 года. В городке старателей Бутылочное Горлышко это был короткий период тишины между шумом ночным, когда жители проигрывали и пропивали намытое за день золото, и шумом дневным, когда они принимались за работу.
   Вдруг тишину разорвал выстрел. Городок пробудился ото сна. Из хибар-времянок выбегали лохматые, грязные жители, на ходу натягивая одежду, и спрашивали друг у друга, что произошло. Образовалась небольшая толпа, которую возглавил местный представитель закона -- шериф Джордж Дабл-Ю Ауэрбах. Пока собиралась толпа, послышался ещё один выстрел. Шериф быстро выяснил, что выстрелы донеслись из лощины неподалёку. Вооружённая толпа бросилась в лощину, чтобы покарать того или тех, кто посмел нарушить покой честных старателей.
   Посмотрев сверху на дно лощины, шериф увидел две тёмные фигуры. Он сразу понял, что здесь только что произошла дуэль. Вздохнув, шериф спустился в лощину и подошёл к участникам дуэли. Оба лежали на спине и казались мёртвыми. Один после падения и перед смертью успел правой рукой схватиться за лицо, да так и застыл. Второй лежал с вытянутыми руками и ногами, как будто просто отдыхал. Он поднял голову и повернулся в сторону толпы. Похоже, он был только ранен. В темноте лощины жители не узнавали никого из лежащих.
   "Ну, кто здесь?" -- спросил шериф.
   "Хаббакук Джонсон", -- отозвался раненый.
   Шериф спрятал свой револьвер и подошёл ближе. Толпа обступила дуэлянтов. Убитому пуля попала в глаз, у раненого было раздроблено правое колено, и он не мог передвигаться.
   "Ты знаешь наши правила, кэп", -- сказал шериф Хаббакуку.
   Хаббакук молчал. Конечно, он знал правила, он же приехал в городок одним из первых. Убийца должен быть повешен. Не важно, была это пьяная драка, выстрел из-за угла, честная дуэль или несчастный случай. За убийство в кодексе Бутылочного Горлышка полагалось только одно наказание.
   "Не беспокойся о золоте, кэп, -- сказал шериф. -- Всё до последней песчинки получит твоя жена. Верёвка -- за наш счёт".
   Последняя фраза покоробила бы тех, кто живёт в более цивилизованных местах. Но в Бутылочном Горлышке над смертью шутили так же, как над тарелкой с бобами, а к тарелке с бобами относились так же серьёзно, как к смерти.
   Хаббакук не возражал. Ему перевязали ногу, притащили его в дом шерифа и уложили на топчан. Убитого незнакомца тоже притащили в городок, чтобы его не съели койоты. Кто-то заметил, что незнакомец удивительно похож на Хаббакука, но другие не видели особенного сходства. Очень сложно было увидеть в этом перекошенном лице с простреленным глазом сходство с лицом какого-либо живого человека.
   Жители городка испытывали сложные чувства: им было жаль Хаббакука и не жаль убитого незнакомца, но они мечтали увидеть казнь -- в городке Бутылочное Горлышко было так мало развлечений. Шерифу тоже было жаль Хаббакука, но он не собирался делать исключение даже для очень хорошего человека. Закон есть закон, особенно если этот закон установил сам шериф. Да и Хаббакук не отрицал свою вину и не просил о помиловании. Все знали, что это был слишком гордый человек, чтобы кого-то о чём-то просить.
   Когда окончательно рассвело, Хаббакука повесили. Только после казни шериф заглянул в хибару Хаббакука и увидел, что его золото пропало. Он вернулся на место дуэли и по следам понял, что здесь побывали ещё два-три человека и несколько лошадей. Шериф догадался, что он совершил ошибку, так быстро повесив Хаббакука и не прояснив обстоятельства дуэли до конца. Шериф не понимал, почему же Хаббакук ни словом не обмолвился ни о посторонних людях при дуэли, ни о краже золота.
   Совесть так измучила шерифа, что он взял своё собственное золото и отвёз его в Канзас, к жене Хаббакука, сказав, что это золото, намытое её мужем. Жена Хаббакука, красавица Ханна, приняла золото и показала шерифу своего сына-младенца, названного Эймосом, -- в честь деда.
  
   * * *
  
   Вот как началась эта история.
   Эймос Джонсон был уроженцем штата Нью-Йорк. Он несколько раз переезжал, двигаясь всё дальше на запад и, в конце концов, осел в Канзасе. Его дети родились в фургоне и росли на ферме посреди прерии.
   У Эймоса была два сына, и они были близнецы. Когда я говорю "близнецы", я имею в виду, что они были так похожи, как будто это был один человек. Они были так похожи, что даже отец не мог их различить. Было только одно едва заметное отличие: Хаббакук был немного выше, чем Закарайя, поскольку появился на свет на долю секунды раньше. Но это отличие можно было заметить только тогда, когда они стояли рядом. Кроме того, обувь, шевелюра, головные уборы скрадывали разницу в росте.
   Как только мальчики подросли, они научились пользоваться своей схожестью для того, чтобы разыгрывать родителей. Если отец звал Хаббакука, то он не был уверен, что на зов явился не Закарайя, и наоборот. Одна мать с лёгкостью различала близнецов. Она различала их не только по внешности, но и по голосам, и по звуку шагов. Отец спрашивал, как у неё это получается, а она простодушно отвечала: "Но это же ясно, как божий день! Неужели ты сам не видишь?" Отец признавался, что для него здесь нет ничего ясного. После того, как мать умерла от лихорадки, в мире не осталось человека, который мог бы различить близнецов.
   Я видел фотокарточку, где им по четырнадцать лет. Они снялись в одинаковых костюмчиках. Карточка выглядела как трюк фотографа. При взгляде на неё казалось, что у тебя двоится в глазах. Одинаковые позы, одинаковые лица, одинаковые улыбки. Я пытался найти различие в форме ушей, бровей или ноздрей, но тщетно. Я понимал отца, который почти всерьёз грозился поставить им на лоб клейма: одному букву Эйч, а другому -- Зед.
   Братья не различались и физическими способностями, они с детства привыкли к трудностям. Оба были сильны, выносливы, одинаково хорошо сидели в седле. Оба были отличными стрелками. Ружьё отца было их первой игрушкой, в доме не было ни одной целой бутылки, ни одной не продырявленной консервной банки, и вороны не рисковали садиться на кукурузное поле, чтобы не попасть под выстрелы близнецов. Всё время, свободное от нелёгкой фермерской работы, они упражнялись в стрельбе.
   У братьев была и ещё одна одинаковая черта, которую они унаследовали от отца. Обоих мучило то странное беспокойство, которое заставляет сниматься с насиженного места и тянет уйти за горизонт. Отец дошёл до своего горизонта, а Закарайя видел, что в Канзасе земля не кончается. В шестнадцать лет он познакомился с перегонщиками скота и сбежал из дома. Позже до фермы дошли слухи, что он устроил не то драку, не то перестрелку и покончил с перегоном скота. Домой он не вернулся.
   Вскоре началась война, и, как многие молодые патриоты, Хаббакук записался добровольцем в армию Союза. Отец благословил его на правое дело. Доброволец писал домой письма, в которых сухо сообщал, что у него всё хорошо. Скоро отец узнал, что Хаббакук пропал без вести после битвы у Франклина. Возможно, он был убит, возможно, попал в плен. От Хаббакука не было никаких вестей.
   Тем не менее, после окончания войны он вернулся -- с наградами и в чине капитана. Он был ранен, и не один раз. Он действительно чуть не попал в плен, но сумел ускользнуть. Письма, которые он писал после мнимого исчезновения, затерялись в пути. Парадоксально, что не исчезновение, а возвращение сына подорвало могучие силы переселенца. Чтобы не расстраивать отца ещё больше, Хаббакук не стал рассказывать, что Закарайя воевал на другой стороне и проявил себя не лучшим образом.
   Через месяц Хаббакук привёл в дом жену -- Ханну, дочь соседа, такого же фермера. Братья знали её с детства и за вечно плаксивый вид называли Бедняжкой Ханной, как героиню не вполне приличной ирландской песенки. Теперь из плаксивой девчонки она превратилась в настоящую красавицу. Когда обоих братьев не было дома, она часто навещала их отца, и он к ней привязался.
   Старый пионер перед смертью успел полюбоваться на невестку, но внуков не дождался. Хаббакук похоронил отца на семейном кладбище и приступил к управлению хозяйством.
   Однажды после ужина Хаббакук вышел из дома. Он посмотрел на багровое закатное солнце, а затем повернулся в другую сторону и увидел всадника, который отчётливо выделялся на фоне неба своим чёрным костюмом, и лошадь его тоже была черна, как чернила. Хаббакук ждал, куда направится всадник. Всадник сначала ехал довольно медленно, меняя шаг на рысь. Он то крутился на месте, то ехал зигзагами, то заставлял лошадь вставать на дыбы. Он как будто развлекал своего зрителя. Таким образом он почти подъехал к изгороди. Тут он пустил лошадь в галоп, встал ногами на седло и перемахнул изгородь.
   Ханна в это время была в доме и накрывала на стол. Она наблюдала в окно за всадником, и его мастерство вызвало у неё восхищение. Когда всадник перескочил изгородь, она охнула от страха и восторга. Всадник продолжал на той же скорости нестись прямо на Хаббакука, и Ханна выбежала из дома. Хаббакук жестом приказал ей стоять, где она стояла. Всадник дёрнул за поводья в паре шагов от фермера, и лошадь замерла. Хаббакук, морщась, отвернулся от поднятой пыли, но так и не сдвинулся с места. Он уже давно понял, кто перед ним.
   Закарайя продолжал стоять в седле. Он сверху вниз, как сказочный великан, посмотрел на брата, а затем легко спрыгнул с лошади. Его городской чёрный костюм, чёрная шляпа, чёрные ботинки были новенькими, немятыми и чистыми, как будто Закарайя нарочно переоделся перед тем, как подъехать к ферме. Только во время скачки их припорошила пыль. Лицо его было гладко выбрито, волосы расчёсаны. На поясе висело два револьвера и нож. Закарайя подошёл к Хаббакуку и спросил:
   "Ну, как, ловко?"
   "Рад, что ты вернулся, -- сказал Хаббакук. -- Почти поспел к ужину".
   Закарайя обернулся к Ханне, которая так и стояла у порога, остановленная властной рукой мужа.
   "Добрый вечер, мэм", -- почтительно сказал Закарайя, сняв шляпу.
   "Здравствуй, Зак", -- сказала ему Ханна как знакомому.
   Закарайя пригляделся и улыбнулся.
   "Это же Ханна! Бедняжка Ханна плачет, плачет..." -- Он осёкся, рассмеялся и бросился её обнимать.
   После ужина, когда сгустились сумерки, все трое навестили могилы. Ханна недолго постояла с братьями, а затем ушла в дом. Она видела, как они молча глядели на каменные надгробья. Закарайя что-то сказал, Хаббакук ответил. Когда она посмотрела в следующий раз, они что-то оживлённо обсуждали. Ханна забеспокоилась. Голоса спорщиков, особенно Закарайи, стали громче. Наконец Хаббакук двинулся в сторону сарая, а Закарайя последовал за ним. Хаббакук взял лопату и бросил её к ногам брата.
   "Вот что тебе принадлежит!" -- сказал он.
   "Мне принадлежит полфермы! -- сказал Закарайя. -- Я работал на ней с пяти лет".
   "И сбежал с неё в шестнадцать".
   "Мне нужны мои деньги".
   "Заработай их. Бери лопату и иди в поле".
   "Ферма моя по праву".
   "После войны у тебя есть только одно право: выбрать дерево, на котором тебя вздёрнут".
   Закарайя на мгновение замешкался.
   "После войны... Так, значит, вот в чём дело. Я выбрал не ту сторону в великом противоборстве Севера и Юга, капитан Джонсон?" -- язвительно спросил он.
   Совсем стемнело, и из темноты доносились два одинаковых голоса -- как будто кто-то спорил сам с собой. Ханна больше не могла этого выдержать. Она вышла из дома и приблизилась к братьям. Но спор уже кончился, оба молчали. Ханна обняла мужа.
   "Всё в порядке", -- сказал тот.
   "Всё великолепно, -- сказал Закарайя. -- Прости, Ханна, я вспомнил, что в городе мне нужно кое с кем встретиться. Так что сегодня я переночую там".
   Он присвистнул, и к нему подошла лошадь. Как объяснял Закарайя, Чёрная Молли была верна своему хозяину, как собака, и её не нужно было привязывать. Закарайя сунул было ногу в стремя, как вдруг развернулся и подхватил с земли лопату. Это была одна из тех лопат, которые старый Эймос привёз с собой чуть ли не из Нью-Йорка. Она была такая же старая и гнутая и так не подходила к новенькой и чистенькой одежде Закарайи. Ханна почувствовала, как Хаббакук напрягся и чуть отстранился. Закарайя с лопатой в руке запрыгнул на Чёрную Молли, ещё раз кивнул Ханне и ускакал.
   "За что его должны повесить, Хабб?" -- спросила Ханна.
   Ответом был глубокий вздох.
   Беспокойство, которое заставило старого Эймоса несколько раз переезжать, а Закарайю -- удрать из дома, таилось и в Хаббакуке. Война притупила в нём желание искать удачу вдали от дома. Но Закарайя сам того не ведая лишил брата спокойного сна.
   Тогда в Скалистых горах началась золотая лихорадка. Это была одна из тех многочисленных золотых лихорадок, которые часто разражались на Западе. Какой-то бродяга находил золотые песчинки в горном ручье, телеграф разносил эту весть, искатели приключений со всей страны бросали дома, приезжали на золотой ручей и за пару лет выкапывали из земли всё золото, которое хранилось там миллионы лет. Ни одна из этих лихорадок по размаху не могла сравниться с калифорнийской.
   Хаббакук убеждал Ханну, что за год на золотом ручье он заработает столько, сколько за двадцать лет на ферме. А деньги им теперь нужны, ведь Ханна ждала ребёнка. Ханна поняла, что спорить бесполезно, и Хаббакук уехал. Путь из Канзаса в Вайоминг был недолог и нетруден для сына переселенца. Он приехал в лагерь старателей, который тогда нельзя было назвать даже городком. Первые жители жили в землянках и палатках. Даже названия у лагеря ещё не было. Постепенно его стали называть Бутылочное Горлышко -- то ли из-за того, что он находился у самого Южного перевала, то ли из-за того, что все жители с вечера до утра были пьяны.
   Чтобы как-то навести порядок среди этого отребья, новоизбранный шериф Джордж Дабл-Ю Ауэрбах провозгласил, что любое убийство будет караться смертью. Сначала некоторые жители не приняли это правило всерьёз, но когда на дереве на окраине городка повис первый убийца, они поняли, что шериф не шутил. Хаббакук был одним из тех, кто поддержал шерифа. Жители городка уважали честность, трудолюбие и отвагу капитана Джонсона.
  
   * * *
  
   Вот как продолжилась эта история.
   К тому времени, как Хаббакук отправился на поиски золота, дела Закарайи шли хуже некуда.
   После бегства из дома он пристрастился к карточной игре. Он начал играть с перегонщиками скота и ушёл от них из-за того, что не смог заплатить карточный долг. Тогда ему здорово намяли бока. Он двинул на Восток, где под чужим именем нанялся матросом на пароход. Один пассажир шутки ради научил его парочке шулерских приёмов, и Закарайя при случае их использовал. Он развивал свои шулерские умения так же, как когда-то развивал умение стрелять.
   Когда началась война, он вступил в партизанский отряд, который сражался за Юг. Закарайя не поддерживал сецессию, не поддерживал рабство, у него вообще не было мнения по этим вопросам. То, что партизаны творили на войне, Закарайя вспоминал с неохотой. Он слышал о Хаббакуке, который геройски вёл себя в сражениях и получал повышения в чине.
   Отряд Закарайи превратился в банду грабителей. Южане не любили янки, считали партизан-бандитов мстителями за дело Юга и всячески им помогали. Во время одного налёта на поезд банда нарвалась на кавалеристов и почти вся полегла. В живых остались только трое: Закарайя, Дуайт по прозвищу Умник и метис Харолд, который отрицал, что он метис, и не любил, когда его так называли, а Закарайя его так постоянно называл. Троица решила разойтись и залечь на дно.
   Закарайя приехал на родную ферму, где поссорился с братом и увёз оттуда только одну старую лопату. Эту лопату он от злости расколотил о первый попавшийся камень и вернулся к игре. Когда началась золотая лихорадка в Скалистых горах, он решил попытать счастья в лагерях старателей. У старателей есть золото, а обдурить их не составит труда. Главное, не задерживаться на одном месте.
   Каково же было его удивление, когда в Шайенне он встретил метиса Харолда и Дуайта по прозвищу Умник. Они работали на ранчо и приехали в город за покупками. Честный труд им уже надоел, и они с радостью приняли предложение Закарайи вернуться к нечестному. Вместе с Харолдом и Умником работал один негр по имени Джо, и Закарайя сманил его в банду, посулив более лёгкий заработок. Банда проехала Южный перевал и очутилась у Бутылочного Горлышка. Это было то, что нужно. С тех пор, как здесь нашли золото, городок разросся, теперь в нём жило больше тысячи человек.
   Бандиты остались в лощине неподалёку от городка, а Закарайя отправился на разведку. Он зашёл в местный салун, и посетители обратили на него свои взгляды.
   "Кэп! -- воскликнул хозяин. -- Всегда рады такому посетителю".
   Закарайя так и замер на пороге. Потом улыбнулся и подошёл к стойке.
   "Не понимаю, о чём вы", -- сказал он.
   "Кто же у нас не знает капитана Джонсона?" -- ответил хозяин, и посетители в подтверждение закивали.
   "Значит, я капитан Джонсон? -- спокойно спросил Закарайя. -- И где мой участок?"
   Хозяин со смешком ответил.
   "И много я золота намыл?" -- спросил Закарайя.
   Хозяин пожал плечами.
   "Что ж, пойду к себе", -- сказал Закарайя, развернулся и вышел, оставив хозяина и посетителей в недоумении.
   Такой злости Закарайя никогда не чувствовал. Даже здесь благородный капитан Джонсон его обставил. Даже здесь его все знают и уважают. По пути он твёрдо решил раз и навсегда избавиться от своего брата. Вернувшись к банде, он сообщил, что в городке есть один тип, некий капитан из янки, который наткнулся на самую богатую жилу в округе. Закарайя сказал, что участок этого янки стоит на отшибе. Ничего не стоит напасть на него, прикончить по-тихому и захватить золото. Закарайя велел банде спрятаться в лощине, а сам пошёл к дому.
   Он заглянул в мутное окно. Хаббакук спал в своей хибаре, уткнувшись лицом в тряпки, подложенные под голову. К Закарайе подкрался Харолд.
   "Чего ты тут застрял?" -- спросил он.
   "Заткни пасть, метис! -- злобно ответил Закарайя. -- Иди в лощину и не высовывайся больше".
   Харолд засопел, но ничего не ответил и послушно выполнил приказ. Закарайя ещё раз взглянул на спящего и пошёл следом за Харолдом.
   "Слушайте, -- сказал он. -- Когда этот капитан проснётся, я пойду к нему и заманю его в лощину, и здесь ему крышка. Только не стреляйте без моего разрешения".
   "Отлично, Зак", -- с восторгом сказал Умник.
   "А как ты его заманишь?" -- спросил негр Джо.
   "Он мой старый знакомый, -- ответил Закарайя. -- Земляк. Так что найду способ. А у тебя такой вид, как будто ты решил дать дёру".
   "Давайте уедем, -- взмолился Джо. -- Тут вокруг полно народу. Грабить нужно на дороге, а не так".
   "Много ты понимаешь в ограблениях, ниггер", -- усмехнулся Закарайя.
   "Зато ты стал большим знатоком, -- хмуро сказал Харолд. -- Чтобы ты знал, в Бутылочном Горлышке вешают за любое убийство, даже случайное. Такие у них тут правила".
   "Я тоже про это слышал, -- добавил Джо. -- Вешают даже за убийство в честной дуэли".
   Закарайя оглядел свой небольшой отряд. Умник, как обычно, улыбался -- ему было всё равно, он готов был идти за главарём хоть на край света, хоть в самую толпу. Он вёл себя так и на войне, и при ограблениях. Но Харолд и Джо были настроены совсем иначе. Харолд хмурился, Джо трясся от страха -- это ведь было его первое дело. Закарайя понял, что перегнул палку с грубостями. Сейчас надо было менять тактику.
   "Не кисните, ребята, -- сказал он. -- Чтобы нас повесить, надо сперва нас поймать. А как эти недоумки смогут поймать таких ловкачей, как мы? Подумайте -- золото! Вам уже не нужно золото?"
   "Отлично, Зак", -- с восторгом сказал Умник.
   Харолд и Джо вынуждены были согласиться, что им очень нужно золото.
   Остаток ночи банда провела в лощине, а перед рассветом Закарайя направился к хибаре Хаббакука. Дверь, конечно, была незаперта. Закарайя достал два револьвера, вошёл, сел на широкий чурбан, который тут был вместо стула, и стал молча смотреть на спящего брата. Он бы мог убить Хаббакука прямо сейчас, но что-то ему мешало.
   "Капитан Джонсон, подъём!" -- сказал Закарайя.
   Хаббакук с трудом поднял голову. Закарайя видел, что старательский труд изрядно утомил его брата. Хаббакук заметил револьверы и потянулся за своим, но Закарайя помотал головой.
   "Чего ты хочешь?" -- спросил Хаббакук.
   "Чего хочет грабитель от старателя? Золото! Доставай всё, что намыл".
   "Забирай. Мешки под топчаном".
   "Достань сам. Ты поможешь мне донести золото до лощины".
   "Помогать я тебе не стану".
   "Тогда вместо бобов на завтрак отведаешь свинца".
   Хаббакук скрипел зубами и проклинал себя за беспечность.
   "Давай стреляй, ублюдок! -- вскричал он. -- Чего ещё от тебя ждать? Мародёр, поджигатель, насильник, убийца детей. Жаль, что ваша банда подонков не встретилась нам на войне".
   Закарайя встал с чурбана, подошёл к Хаббакуку и ткнул стволом револьвера в голову брата.
   "Запомни, святоша. Я никогда не насиловал женщин. Я никогда не убивал детей. И я никогда не убивал безоружных. Бери свой револьвер. Устроим дуэль. Кто останется жив, тот заберёт себе золото. Это честные условия".
   Хаббакук усмехнулся.
   "Ты, видимо, не знаешь здешних правил. Кто остаётся жив после дуэли, того вешают. Вот такие тут честные условия".
   "Меня не повешают, уж будь уверен, а о себе сам заботься. Ты же хотел встретиться со мной на войне. Представь, что это война".
   Хаббакук сплюнул, надел штаны и куртку, повесил на пояс ремень с револьвером, взял мешки с золотым песком и вышел с Закарайей. Когда они выходили, от дома отбежал какой-то человек. Закарайя понял, что это был Харолд, который подслушивал разговор. Закарайя разозлился на Харолда -- тот опять не выполнил его приказа. Братья дошли до лощины, в которой никого не было видно. Бандиты прятались и ждали, пока Закарайя не прикажет им выходить.
   Без долгих церемоний Хаббакук и Закарайя сбросили шляпы и куртки и разошлись в разные стороны, не отводя взгляда друг от друга. Так они стояли некоторое время. Хаббакук не хотел стрелять и никак не мог поверить, что Закарайя выстрелит. Он поднял руку и хотел что-то сказать, но не успел произнести ни слова: Закарайя выстрелил и попал ему прямо в глаз. Оба брата были отличными стрелками, но даже лучший стрелок проиграет на дуэли, если не захочет стрелять в своего противника. Хаббакук слишком поздно понял, что Закарайя не настроен на примирение. Когда пуля влетела ему в глаз, он упал на спину, схватился рукой за лицо и замер. Закарайя махнул рукой с револьвером и позвал своих компаньонов.
   Из-за пригорка встали метис Харолд, Дуайт по прозвищу Умник и негр Джо. Первым делом они бросились к мешкам с золотом. Закарайя засунул револьвер в кобуру и приказал поскорее привести лошадей. Умник и Джо вместо того, чтобы пойти за лошадьми, вдруг схватили Закарайю за руки. Закарайя был сильным человеком, но его компаньоны тоже не были слабаками, поэтому не дали ему вырваться. Харолд медленно оторвался от золота, подошёл к Закарайе, достал его револьвер и отбросил в сторону. После чего достал свой револьвер и направил его на Закарайю.
   "Кучка предателей! -- закричал Закарайя. -- Прислуживаете этому вонючему метису!"
   Харолд засопел и выстрелил Закарайе в правое колено. Умник и Джо отпустили Закарайю, и он упал.
   "Это тебе за метиса!" -- сказал Харолд.
   "Отлично, Харри", -- с восторгом сказал Умник.
   Закарайя не имел возможности подняться, он корчился от боли и вертелся, как раздавленный скорпион. Бандиты нагрузили золотом лошадь Закарайи, его верную Чёрную Молли, потом сели на своих лошадей и уехали. Как только затих шум ускакавших лошадей, раздался другой шум: это приближалась вооружённая толпа из городка. Закарайя успокоился и лёг, вытянув руки и ноги. Увидев его со стороны, можно было подумать, что он просто отдыхал.
   О чём же думал Закарайя в эти мгновения? Вспомните, что он был ранен в ногу. Он не мог скрыться с места дуэли. Он понимал, что предстанет перед вооружённой толпой и шерифом городка Бутылочное Горлышко, в котором за убийство полагается только одно наказание. Он понимал, что лучше всего предстать перед ними в качестве уважаемого фермера и героя войны, а не в качестве бродяги с сомнительным прошлым. Старатели обязательно повесили бы Закарайю, но, несмотря на суровость здешних законов, они могли бы оправдать Хаббакука. Выдать себя за Хаббакука -- в этом был единственный шанс Закарайи на спасение.
   Или его одолевали другие мысли? Возможно, глядя на мёртвого брата и осознавая, что на свете нет человека, который сможет их различить, Закарайя думал так: "Я тебя убил, но ты всё равно победил меня. Я останусь в памяти людей как мародёр и грабитель, а ты -- как честный фермер и старатель, как герой войны. Нет, не бывать этому. Ты останешься в памяти как человек, которого повесили за убийство. Ты мечтал, чтобы вздёрнули меня, а вздёрнут как раз тебя!"
   Когда в лощину спустилась толпа, какой-то человек выдвинулся вперёд и спросил:
   "Ну, кто здесь?"
   "Хаббакук Джонсон", -- отозвался раненый.
  
   Лишние минуты
  
   Антон назвал свою фамилию.
   -- Вас уже ждут, проходите, -- сказала секретарша и поправила очки в модной тонкой оправе.
   Она показала на дверь справа от себя. Антон решительно направился к двери, заметив, что секретарша свалила всю просматриваемую кучу бумаг в переполненную мусорную корзину и тут же взялась за новую папку, где лежало столько же бумаг.
   Посреди кабинета за почти пустым столом сидел человек в костюме и читал какую-то книгу. Вся стена за его спиной была обклеена старыми плакатами. Антон разглядел "Ты записался добровольцем?", "Родина-мать зовёт!", "Не болтай!". Человек в костюме и очках закрыл книгу, перевернул её обложкой вниз и надел очки в модной тонкой оправе. Антон сел и снова назвался. Человека в костюме и очках звали Виктор.
   -- Спасибо, что обратились в нашу компанию, -- сказал Виктор уверенным тоном опытного торговца. -- Мы будем рады работать с вами. Вы, наверное, знаете, что первый заказ делается бесплатно. Конечно, в первый раз даётся очень мало времени, но вы сможете оценить, насколько удобно пользоваться нашими услугами.
   -- Подождите, -- сказал Антон, когда Виктор сделал небольшую паузу. -- Я бы сначала... Я вообще мало знаю об этом вашем тайм...
   -- Вы ведь узнали о нас через сайт? -- спросил Виктор.
   -- Ну... жена узнала. А я, честно говоря, поленился посмотреть. Я пришёл просто узнать, что это такое. Я пока не собираюсь ничего не покупать. Этот ваш тайм... Это что-то вроде семинаров?
   -- Нет! Вы, наверное, путаете с тайм-менеджментом. Тайм-трейдинг -- это нечто другое. Совсем коротко, это купля-продажа времени.
   -- Времени? Вы шутите?
   -- Это как с компьютером -- разобраться в устройстве сложно, а пользоваться легко. Со стороны потребителя никаких знаний не нужно. У вас ведь жена и ребёнок? Вы много работаете, и вам не хватает времени?
   -- Ну, да.
   -- А мы вам предлагаем лишнее время. Допустим, вам нужно успеть домой, а вы задерживаетесь на работе. Вы используете заранее купленные полчаса, то есть прибавляете их к своему времени и успеваете домой. То есть в ваших сутках будет уже не двадцать четыре часа, а двадцать четыре с половиной.
   Антон про себя восхитился этим враньём. И возмутился. Ну, Маша, подумал он, пусть твоя Ирочка со своими советами больше к нам не суётся.
   -- Ладно, я понял, -- сказал он. -- Я позже к вам зайду.
   -- Подозреваете обман, -- улыбнулся Виктор. -- Ваше право. Но я повторяю, первый заказ бесплатно. Сегодня вы, в любом случае, ничего платить не должны. Неужели вам не нужно лишнего времени?
   -- Нужно. Только это невозможно. Время -- это же... -- Он не мог подобрать определение. -- Что-то такое... В общем, его в карман не положишь. Это как воздухом торговать.
   -- Хорошо, давайте без предисловий. У нас есть лишние минуты, мы вам их подарим. В первый раз подарим, а потом всё зависит от вас. Пятнадцать минут вас устроит?
   -- Как вы можете дарить то, чего у вас нет? -- разозлился Антон.
   -- Да, мы не владеем временем. Наша компания выполняет посреднические услуги. В мире шесть миллиардов человек. Мы покупаем минуту у одного, полминуты у другого, и у нас есть дополнительный час. Продавец не страдает из-за того, что в его жизни исчезла одна минута, зато покупатель доволен, что в его жизни появился ещё один час.
   -- И как это работает? -- Антон всё-таки решил досмотреть эту комедию до конца. Пусть выговорится, клоун.
   -- Я могу рассказать, конечно, да и на нашем сайте есть подробная статья. Но это очень сложно понять без специального образования. Квантовая механика, бинарная топология, темпоральная локомоция и всё такое.
   -- Я всё-таки инженер, -- возразил Антон и прикусил язык, вспомнив, что все курсовые и дипломную он покупал, а не сам писал. -- Ладно, что вы говорили про пятнадцать бесплатных минут?
   -- Получите прямо сейчас. -- Виктор достал наручные часы. -- Вот простой прибор времени. Управление временем осуществляем мы, а вы указываете на этих часах, сколько минут вам нужно. Вообще-то измерение идёт в долях секунд, у нас всё точно, но для удобства потребителя используются минуты. Возьмите. На руку надевать не обязательно.
   Антон осмотрел часы со всех сторон. Обычные электронные часы, новые, большие.
   -- И что дальше?
   -- Вот кнопки, -- объяснял Виктор. -- Сначала нажимаете вот эту, потом вот эту и ставите на пятнадцать минут назад.
   -- Именно на пятнадцать?
   -- Сейчас -- только на пятнадцать. Тем более вам нужно только пятнадцать.
   -- Почему это?
   -- Потому что вы обещали своей жене, что приедете в шесть, а сейчас без пяти шесть. Если не воспользуетесь нашей услугой, то опоздаете.
   Антон судорожно выхватил мобильник и посмотрел на время: точно, без пяти.
   -- Ну, давайте, включайте вашу машинку, -- сказал он. -- Я беру эти пятнадцать минут.
   -- Я ведь показал. Сначала эта кнопка, потом эта, ставите семнадцать сорок, и всё.
   -- И всё? Можно идти? -- Антон быстро поставил нужное время и вскочил.
   -- Идите, -- сказал Виктор и ткнул не в ту дверь, через которую вошёл Антон, а в другую, которая, похоже, вела сразу в коридор. -- Только проходите в эту дверь. Если понравится, ждём для заключения договора. Всего доброго.
   Антон оглядел обе двери и всё-таки вышел в ту, на которую указал Виктор. Он действительно оказался в коридоре. Он почти бегом дошёл до лестницы, спустился. На первом этаже скучал охранник.
   -- Сколько времени? -- спросил Антон.
   Охранник вяло, как будто весь день таскал мешки, поднял левую руку:
   -- Без двадцати...
   Он не успел закончить. Антон уже нёсся к выходу. Он быстро нашёл машину, сел и завёл двигатель. Вчера Маша встретила его известием о новом потрясающем открытии. "Подружка нашла один сайт, там помогают организовать время, -- восторгалась она. -- У неё теперь муж всё успевает". -- "Это какая подружка? -- пробормотал Антон. -- Опять Ирочка?" -- "Почему сразу Ирочка? У меня что, одна подруга?" -- "Которая советы раздаёт -- одна". Маша сжала губы. Антон уже понял, что наболтал на две ссоры. Пришлось пообещать, что он сходит в эту тайм-трейдинговую компанию. Вот и сходил.
   Когда он зашёл домой, было без двух минут шесть. Кажется, получилось! Маша занималась с Максимом, рыча на всю комнату, и в ответ на приветствие Максимка выдал раскатистое: "Здр-р-р-равствуй!". Он плохо выговаривал "р", Маша водила его к логопеду в центр дошкольного воспитания и ещё занималась дома. Она боялась, что из-за невыговаривания "р" в школе он станет изгоем. Антон говорил, что у них в классе был пацан, который заикался, и никто к нему не докапывался, потому что он ходил на бокс. Но, конечно, занятия с Максимкой он тоже одобрял.
   Маша сразу же спросила о посещении тайм-трейдеров. Антон рассказал, но без всяких подробностей, потому что сам не до конца осознал, что произошло. Она только поняла, что Антона всё-таки научили организовывать время, и теперь он будет приходить домой не тогда, когда позволяют обстоятельства, а тогда, когда семья попросит.
   -- Так вот почему я должен был прийти к шести, -- сказал Антон. -- Это была проверка? А почему ты была уверена, что я за один день всему научусь?
   -- У Иры... -- начала Маша и, несмотря на гримасу Антона, повторила твёрдо: -- У Иры муж сразу всему научился. А ты разве хуже?
   На другой день Антон снова поехал в знакомый офис. Там всё было по-прежнему, только теперь у секретарши стояла машинка для уничтожения бумаги, куда она методично отправляла лист за листом. Работа шла не первый час, скопилась уже гора узких полосок. Антон не мог пройти мимо, чтобы не спросить:
   -- Уничтожаете секретные документы?
   Секретарша измученно улыбнулась и поправила очки в модной тонкой оправе. Виктор сидел на фоне старых плакатов и читал ту же книгу. Слушая похвалу Антона, он удовлетворённо кивал. Антон решил приобрести два часа, про себя думая, что потратит час, когда потребуется работе, и час, когда потребуется жене. Виктор достал договор, который Антон прочитал и без раздумий подписал, несмотря на кругленькую сумму.
   За неделю Антон потратил час лишнего времени на работу и ещё украл пятнадцать минут из лишнего времени жены, когда шеф гонял его по всем городским объектам, и он никуда не успевал.
   На следующей неделе он добил оставшиеся сорок пять минут и снова поехал к Виктору. Виктор предложил заполнить другой тип договора -- без указания купленного времени, с оплатой в конце каждого месяца. Антон согласился. Он каждый день прокручивал назад время на волшебных часах -- на двадцать минут, на полчаса, не потратив ни минуты лишнего времени на семью. Месяц закончился. Антон, присвистнув, оплатил счёт и решил, что это слишком большие расходы для его кармана, особенно если учесть, что время тратится не для тех целей, для которых покупалось. Вскоре пришлось снова потратиться.
   -- Максимка давно просится на аттракционы, -- сказала однажды вечером Маша.
   -- Аттр-р-ракционы! -- повторил Максим.
   -- Отлично, -- сказал Антон, засыпая в кресле. -- Вот и сходите.
   Маша сжала губы.
   -- Папа, пойдём на аттракционы! -- закричал Максим, прыгая на колени Антону. -- Аттракционы!
   -- Папа не может, -- с издевательской рассудительностью сказала Маша. -- Он у нас всегда занят.
   -- Ладно, идём на аттракционы, -- сказал Антон и тут же вспомнил, что в эту субботу должен ехать в командировку. Пять часов туда, пять обратно, а сколько займёт времени беготня с бумагами, никто не знает. Отказаться никак было нельзя, шеф бы ему этого не простил.
   Антон решил перевести время на сутки, чтобы потратить эти сутки на семью. Лишние полчаса его не удивляли, но невозможно было представить, как он одновременно будет ехать в поезде и кататься на колесе обозрения. Чтобы это понять, он наконец залез на сайт. Объяснения были совершенно неправдоподобны. У каждого человека в потоке времени есть своё русло или, скорее, труба. У того, кто продаёт время, вырезается кусок трубы, но не присоединяется к трубе того, кто покупает, а ставится рядом, параллельно. То есть жизнь человека на это время раздваивается. Получается не только параллельное время, но и параллельное пространство. Если бы Антон прочитал эти объяснения раньше, он бы ни за что не пошёл к тайм-трейдерам.
   Маша удивилась, что Антону не нужно никуда ехать. Он что-то наврал и всю субботу провёл в парке аттракционов, поедая мороженое и сахарную вату и наблюдая за тем, как Максимка катается на каруселях. На лице Маши постоянно появлялась такая довольная, милая улыбка, что Антон подумал: гулять, так гулять.
   Он решил устроить внеочередной отпуск и слетать на две недели на море. Маша была просто потрясена, когда услышала о таком желании.
   -- А тебя, случайно, не уволили? -- подозрительно поинтересовалась она.
   -- То тебе не нравится, что я на работе, то не нравится, что я хочу побыть с вами, -- обиделся Антон.
   Когда он хотел перевести время на две недели, волшебные часы неожиданно встали. Он позвонил Виктору. На этот раз Виктор говорил довольно путано. Оказывается, из-за слишком большого спроса у компании неожиданно возникли проблемы с лишним временем. Антон подумал, что он просто набивает цену.
   -- Хотя есть один вариант, -- сказал Виктор с сомнением. -- В общем, я попробую. Завтра я вам перезвоню.
   Он действительно перезвонил и сказал, что может предоставить две недели, но оплата только вперёд. Антон не без колебаний согласился и уехал с семьёй на море.
   Две недели пролетели, и они все вернулись в город, загорелые и полные сил. Когда они разбирали чемоданы, раздался звонок. Маша подняла трубку и с испуганным видом передала её Антону. Антон услышал глухой голос Валеры из деревни. Из деревни ему редко звонили, а Валера -- дальний родственник, троюродный дядя, седьмая вода на киселе -- никогда не звонил. Раньше звонила бабка, и пару раз звонил дед. Почему он теперь не позвонил? После того, как Валера три раза повторил страшную новость, Антон тяжело задышал. Он торопливо пообещал, что обязательно приедет, и бросил трубку.
   Он подумал о деде. Дед был высокий, сутулый, коротко стриженый, с постоянной щетиной. Одна нога у него была ампутирована ниже колена, он ходил с протезом без палки и только слегка прихрамывал. Тут Антон вспомнил о странных словах Виктора перед отпуском. Что-то его сразу насторожило, а теперь он связал смерть деда и "один вариант", про который говорил Виктор. Он позвонил Виктору, но трубку никто не брал. Подозрения Антона усилились.
   На следующий день он пошёл в офис тайм-трейдеров и наткнулся на опечатанную дверь. На бумаге была смазанная печать со словами "прокуратура" или что-то вроде этого. Всё-таки мошенники, подумал Антон с каким-то злорадным удовольствием. Значит, он не ошибся, значит, чутьё сработало.
   -- А что с тайм-трейдинговой компанией? -- спросил он у охранника внизу.
   -- Конец лавочке, -- коротко объяснил охранник. -- Тебя тоже обули?
   Антон вернулся домой мрачный, но ничего не стал объяснять жене. Он всё думал об "одном варианте" Виктора. Неужели две недели на море были проведены за счёт времени, купленного у деда? Надо было найти Виктора или кого-то из тайм-трейдинговой компании и добиться от них правды. В милицию ему обращаться не хотелось -- у него было не такое воспитание, чтобы обращаться в милицию.
   Тут он вспомнил про Олега. Примерно год назад Антон случайно встретил Олега, и они даже посидели в баре, выпили пива, поговорили о школе. В школе у них были нормальные отношения, одно время они вместе ходили на бокс, и Олег, кажется, искренне обрадовался, когда встретил одноклассника. Он оставил Антону номер телефона и попросил звонить, если будут проблемы. Антону было приятно, что такой уважаемый человек запросто пьёт с ним пиво. После некоторых раздумий Антон всё-таки позвонил Олегу.
   -- Пэ-э... первый раз слышу о таком бэ-э... бизнесе, бэ-э... братуха, -- сказал Олег, но пообещал разобраться как можно скорее.
   Прошли всего сутки, как Антону позвонил Виктор и назначил встречу в одном кафе. Антон не ожидал, что его одноклассник разберётся настолько быстро. Он приехал в кафе пораньше, но Виктор всё равно его опередил. Хотя на дверях офиса тайм-трейдеров висела бумага с печатью прокуратуры, Виктор не выглядел как человек, который прячется от закона.
   -- Олег Николаевич сообщил мне, что вы чем-то недовольны, -- сказал Виктор. -- По-моему, у вас нет причин для недовольства. Мы свои обязательства выполняли в полном объёме. Мы получали деньги, вы получали своё дополнительное время.
   -- А откуда вы брали это время? -- спросил Антон. -- У кого вы его купили?
   -- Это, извините, коммерческая тайна, -- ответил Виктор. -- Но скажу вам по секрету, что время мы покупаем, в основном, у одиноких пожилых людей. Молодым времени всегда не хватает, а пожилые охотно продают время. Они понимают, что у них его осталось не так много. Есть ещё подростки, у них всегда много времени, но профессиональная этика не позволяет с ними работать.
   -- А со стариками позволяет? -- спросил Антон.
   Виктор отозвался не сразу. Он сквозь очки в модной тонкой оправе внимательно смотрел на Антона.
   -- Я вижу, что вы сердитесь, -- наконец сказал он. -- Но не понимаю, по какой причине вы сердитесь. Вы что, всерьёз полагаете, что мы виноваты в смерти вашего дедушки?
   Антон посмотрел на ситуацию глазами тайм-трейдера и понял, что такие обвинения действительно звучат дико. Причём тут дед? Какая связь? Зачем он вообще пришёл в это кафе?
   -- Разве вы имеете права винить кого-то другого? -- продолжил Виктор. -- Вы когда последний раз были у деда в деревне? Когда вы ему хотя бы звонили?
   Антону нечего было ответить. Он действительно давным-давно не был в деревне. Каждый раз откладывал, откладывал, вот и дооткладывался.
   -- Слушайте, Виктор, -- сказал Антон. -- А можно я... Можно мне передать своё время деду? Я ему десять лет отдам!
   -- Это невозможно, -- объяснил Виктор. -- Вашего дедушки уже нет. Его русла в потоке времени тоже нет. Оттуда нельзя ничего взять, туда нельзя ничего добавить.
   Антон, не прощаясь, встал.
   -- Кстати, если вы захотите купить время, мы ждём вас, -- сказал Виктор, как ни в чём не бывало.
   -- Но вас ведь закрыли? -- удивился Антон. -- Я сам видел печать прокуратуры.
   -- Это небольшое недоразумение, -- отмахнулся Виктор. -- Скоро всё разрешится. Через неделю-другую прошу в наш офис. Вам как постоянному клиенту мы сделаем скидку.
   Антон достал из кармана волшебные часы -- прибор времени, -- кинул их на столик и ушёл. Он чувствовал, что больше никогда не сможет придти к тайм-трейдерам.
   Потом была поездка в деревню: самолёт, электричка, автобус. Там были похороны, встречи с родственниками, большинство из которых он ни разу в жизни не видел, а они его помнили "ещё вот таким", пьянка на целую неделю, пока гости не позабыли, зачем они все съехались. Антон возвращался домой, нагруженный трёхлитровыми банками с малиновым вареньем, солёными грибами и квашеной капустой.
   После возвращения шеф, который никому не делал поблажек, приказал ехать в командировку. Пять часов туда, пять обратно. Узнав о командировке, Маша нахмурилась. Оказалось, что в тот самый вечер, когда Антон должен уехать, в центре дошкольного воспитания пройдёт спектакль, на котором Максимка сыграет главную роль. Маша не упрекала Антона, но в её глазах ясно читалось: ты не можешь пропустить такое важное событие в жизни нашего ребёнка.
   На следующий день Антон пришёл в офис тайм-трейдеров. Никакой бумажки с печатью на двери не было. Секретарша сидела за новеньким столом, на котором стоял новенький компьютер и новенький принтер, он же сканер и ксерокс. Антон не успел назвать свою фамилию, как секретарша сказала:
   -- Вас уже ждут, проходите, -- и поправила очки в модной тонкой оправе.
  
   Демон (I)
  
   В прихожей горел свет -- видимо, сам Иванов утром забыл выключить. Кроме него было некому. В квартире было пусто: жена с детьми уехала в деревню неделю назад.
   Иванов уже начал по ним скучать, хотя мог бы привыкнуть: в последние годы дети летом подолгу жили в деревне. Это было для них полезно, считал Иванов, крепче будут. Жена тоже уезжала в деревню во время отпуска. Иванов не мог поехать с ними из-за работы, только приезжал на выходные, чтобы сходить с детьми в лес, поесть малины, попариться в бане, выпить с тестем и братом жены. Иванов был простой человек, любил простые развлечения, хотя брат жены считал его каким-то миллионером из американских фильмов.
   Все свои "миллионы" Иванов заработал своими руками и своими мозгами. Он пахал с пятнадцати лет, был грузчиком, сторожем, дворником, маляром, таксистом, продавцом. Пока его ровесники учились в институтах и сидели у родителей на шее, Иванов сам обеспечивал своих родителей, а потом стал обеспечивать свою жену и своих троих детей. Он пахал, поэтому мог себе позволить две квартиры, два автомобиля, платную школу для детей и вот теперь -- дом в деревне, по соседству с домом тестя. Мог бы купить дом в коттеджном посёлке, но там всё было какое-то ненастоящее, какая-то подделка под заграницу. А в деревне всё было настоящее -- и лес, и ягоды, и баня, и закуска под водку.
   Иванов по-быстрому принял душ, сделал бутерброд с колбасой, налил чай в огромную кружку с изображением медведя и сел на кресло перед телевизором. По центральным каналам показывали какие-то танцы и песни, он остановился на кабельном канале, где шёл фильм про поиски сокровищ. Фильм был интересный, но Иванов очень устал и незаметно для себя уснул.
   Проснулся он от звонка в дверь и долго смотрел на недоеденный бутерброд и недопитую кружку. Было уже заполночь, и он никого не ждал. Он решил, что звонок ему приснился, и тут звонок прозвенел второй раз. Иванов не хотел открывать, не хотел даже вставать. Звонок прозвенел в третий раз. Иванов разозлился из-за настойчивости нежданного гостя. Сейчас открою и скажу, в какое место он должен пойти, подумал Иванов, отхлебнул остывший чай и подошёл к двери.
   Как обычно, он на ходу закричал:
   -- Кто?
   -- Заливаешь, сосед! -- ответил мужской голос из-за двери.
   Иванов оглянулся на ванную. Неужели он забыл выключить воду? Утром забыл выключить свет в прихожей, теперь забыл выключить воду. Такая забывчивость не к добру.
   -- Щас, -- сказал он и открыл дверь, не заглядывая в глазок, потому что он никогда не заглядывал в глазок.
   Дверь с другой стороны резко дёрнули на себя, и державшийся за ручку Иванов чуть не упал лицом вперёд. В дверном проёме показался высокий и сильный мужчина в чёрной одежде. Его лицо было скрыто чёрной балаклавой с прорезями для глаз.
   Мужчина в чёрном без единого слова ударил Иванова кулаком в лицо. Иванов своими губами, своими зубами почувствовал, что в кулаке у мужчины в чёрном зажато что-то металлическое, вроде кастета. Он не успел защититься от первого удара и отступил от двери. Из-за спины первого мужчины в чёрном вышел второй мужчина в чёрной одежде и в чёрной балаклаве с прорезями для глаз, такой же высокий и сильный. Они оба набросились на Иванова с кастетами, и скоро Иванов лежал на полу с разбитым лицом. С момента открывания двери до того, как Иванов оказался на полу, прошли едва ли секунды.
   Но Иванов не лишился способности к сопротивлению. Когда один из бандитов склонился, Иванов, напрягая все силы, ударил его боковым в ухо и попытался подняться. Второй бандит не дал ему подняться, несколько раз пнув носком тяжёлого армейского ботинка по рёбрам и животу. У Иванова перехватило дыхание, он скрючился на полу и зарычал от боли.
   Два бандита схватили его за руки, перевернули на живот и накинули на его запястья наручники, затем за лоб приподняли голову, запихали в рот тряпку, перемотали рот и подбородок скотчем, натянули на голову чёрный мешок. Иванов лежал вниз лицом и ничего не видел.
   -- Тащите его! -- услышал он голос.
   Это был тот же голос, который сказал: "Заливаешь, сосед". Видимо, это был третий бандит, который не участвовал в избиении. Это был главарь.
   Иванова подхватили под мышки и поволокли из квартиры в таком виде, в каком он был -- в футболке, спортивных штанах и носках. Иванов пару раз дёрнулся и получил тычки в бок. Площадка, лифт, первый этаж, двор. Кажется, по пути им никто не встретился. Послышался звук автомобильного двигателя, открылась крышка багажника, и Иванова стали заталкивать в багажник. Он опять начал дёргаться, его просто забили в багажник кулаками. Крышка хлопнула, и автомобиль тронулся.
   Иванов остался один, в полной темноте и тишине, был слышен только звук двигателя. Вот тут он впервые почувствовал страх. Всё происходило так быстро и неожиданно, что Иванов не успевал бояться. В молодости ему не раз приходилось сталкиваться с отморозками на улице, и он никогда не боялся. Он злился, но не боялся. Во время этого нападения он тоже злился. Он злился, защищался от нападавших, сопротивлялся и при этом не боялся. Теперь, когда он остался один в багажнике автомобиля, когда его везли неизвестно куда, неизвестно зачем, он почувствовал страх. Страх смерти. Но не только смерти. Это был страх пыток, унижений, беспомощности.
   Подожди, сказал он себе, подумай немного. Если они хотели меня убить, то почему не убили сразу? Если они везут меня в лес, чтобы там закопать, то легче было везти труп, а не живого человека. Они меня не убили, значит, я им для чего-то нужен. Они могут меня пытать, но они меня не убьют, пока не получат от меня то, что хотят. А что они могут хотеть? Мой бизнес? Мою квартиру? Пока я не дам им то, чего они хотят, они меня не убьют. А пока я жив, есть надежда.
   От этих мыслей Иванову стало намного легче. На один миг появилось ощущение, что нападавшие со своим главарём, багажник автомобиля, поездка неизвестно куда и зачем -- всё это уже позади. Нет, впереди ещё много страшного, подумал Иванов, но я выдержу, я не сдамся.
   Автомобиль остановился, крышка багажника открылась, Иванова вытащили наружу и поволокли. Невысокое крыльцо, дверь, тепло комнаты, запах дыма. Иванова привезли в деревянный дом -- то ли в частном секторе, то ли за городом, но это был деревянный дом, где топилась печь.
   Иванова посадили на стул и сняли с его головы мешок. Это действительно был деревянный дом. Окна были закрыты плотными занавесками, над головой горела лампочка. Иванов сидел лицом к двери на обычном деревянном стуле. С обеих сторон стояли два бандита, один из них положил руку на плечо Иванова, как будто придерживая его.
   Дверь открылась, и вошёл третий бандит в чёрной одежде и в чёрной балаклаве с прорезями для глаз и рта. В его руках была папка для бумаг. Наверное, это тот самый главарь. Главарь через балаклаву почесал правую щёку и достал из папки стопку бумаг. Он положил бумаги на стоявший рядом с окном стол и сказал Иванову:
   -- Если подпишешь сразу, то с тобой всё будет в порядке. Если не подпишешь сразу, то мы будем действовать по-другому. Тогда ты всё равно подпишешь, но останешься калекой. Выбирай. Время на обдумывание: три секунды. Время пошло. Раз, два, три. Время закончилось. Кивни, если подпишешь.
   Иванов понял, что был прав: пока он не даст им то, что им нужно, он останется в живых. А после этого... Что же будет после этого? Неужели его и вправду отпустят? Нет, главарь обманывал: не мог он отпустить человека, которого избил, похитил и заставил подписать важные бумаги. Живой потерпевший в таком деле будет опасен.
   -- Кивни, если подпишешь, -- повторил главарь.
   Глядя в чёрные глаза главаря, Иванов медленно помотал головой. Главарь опять почесал правую щёку и дал знак одному из бандитов. Бандит так сильно ударил Иванова в лицо, что Иванов бы упал, если бы второй бандит не придерживал его за плечо. Главарь сел на стул у двери, прислонился к стене и закрыл глаза, как будто сильно устал.
   Иванов ждал ещё ударов, но бандиты не торопились. Они сняли свои чёрные куртки и повесили их на крючки. У курток были накладные плечи, и без курток бандиты не казались настолько широкоплечими, хотя всё равно они были высокими и сильными. Балаклавы с прорезями для глаз бандиты не снимали.
   Один бандит ушёл в другую комнату, а второй между тем размотал скотч на лице Иванова и вытащил из его рта тряпку. Иванов глубоко вдохнул ртом, изо рта потекла слюна. Он хотел сплюнуть слюну, но у него не было сил. Онемевшие руки не слушались и безвольно свисали, чуть ли не касаясь пола.
   Первый бандит вернулся в комнату, обеими руками неся тяжёлый деревянный ящик. Он грохнул ящик на пол, и Иванову открылось то, что находилось внутри ящика. Там лежали инструменты, все старые, грязные, ржавые, гнутые. Сам вид орудий пытки заставил Иванова содрогнуться. Да, это были орудия пытки, именно так их надо было называть. Первый бандит присел и стал перебирать инструменты, медленно осматривая каждый и выкладывая на пол. Портновские ножницы, кухонный нож, ещё кухонный нож, большой охотничий нож, пила со сломанными зубьями, молоток на деревянной ручке, рубанок, топор, шило.
   ...Иванов уже не кричал, а только стонал и вжимался в стену под окном. Всё его тело превратилось в большой кусок ноющего мяса. Больше он не мог терпеть. Он был готов подписать всё, что они хотят, лишь бы его перестали мучить.
   -- Я подпишу, -- хныкающим голосом сказал он.
   Бандиты обернулись на главаря. Главарь, который всё это время сидел молча и неподвижно, закрыв глаза, теперь открыл глаза, встал и знаком приказал бандитам усадить Иванова на стул. Иванов сидел на стуле, съёжившись, склонив голову, прижимая порезанную руку. Боль и страх -- больше в нём не осталось ничего. Главарь стянул со своей головы балаклаву с прорезями для глаз и рта. По правой щеке от глаза до подбородка тянулся шрам.
   -- Подпишешь? -- спросил главарь и почесал шрам на правой щеке.
   -- Только не бейте, -- быстро закивал Иванов.
   -- Дурак ты, -- сказал главарь. -- Никому не нужны эти бумаги. Просто нам заказали убить тебя, а перед смертью хорошенько помучить. А завтра мы привезём твою жену и твоих детей.
   -- Не надо, не надо! -- закричал Иванов. -- Я всё подпишу! Только не трогайте их! Не надо, не надо...
   Главарь помотал головой и взял из рук одного бандита шило. Иванову ясно представились лица его жены, его троих детей, его родителей. К его собственной боли примешалась та боль, которые почувствуют они. Ему показалось, что он сам чувствует их боль. Он чувствовал боль десятка людей, и ему хотелось только одного -- чтобы всё это скорее закончилось.
   И всё это закончилось.
  
   * * *
  
   Петров открыл глаза и осмотрелся с таким видом, как будто не понимал, где находится. Как будто он первый раз видел операционную, кушетку, на которой был зафиксирован, машину ДС, которая стояла рядом с кушеткой. Он дёрнул правой рукой -- наверное, хотел поднять её, -- но его руки были привязаны ремнями к кушетке. Заметив Шмидта и Смирнову с двумя санитарами, он отстранился и с испуганным видом забормотал:
   -- Не надо, не надо... Только не трогайте их...
   Шмидт приблизился к Петрову и, положив ему руку на плечо, мягко сказал:
   -- Успокойтесь, пациент, вас никто не обидит.
   Петров не успокоился, он закричал и попытался вырваться из ремней, которыми был привязан к кушетке. Шмидт кивнул санитару, и тот сделал Петрову укол в бедро. От укола Петров резко дёрнулся, как будто ему причинили сильную боль, но укол скоро подействовал. Петров расслабился и затих. Только слышно было, как он вполголоса бормочет:
   -- Не надо, не надо...
   Шмидт огляделся. Смирнова первый раз наблюдала процедуру, но не была испугана увиденным, как некоторые другие интерны. Она с любопытством всматривалась в лицо Петрова, в шрам, который тянулся по правой щеке от глаза до подбородка. Санитары смотрели с равнодушием бывалых людей, особенно первый санитар, который начинал со Шмидтом.
   -- Судя по всему, степень Б, -- сказал Шмидт. -- Или даже степень А. Как вы считаете, Марина Ивановна?
   -- Пока сложно определить, -- ответила Смирнова, не отрывая взгляда от Петрова.
   -- Да, пока сложно, -- согласился Шмидт и приказал санитарам: -- Отвезите его в палату.
   Санитары отвязали ремни, переложили недвижного Петрова на каталку, привязали его ремнями и вывезли каталку в пустой коридор. Санитары везли каталку -- один толкал, второй придерживал сбоку, -- а Шмидт и Смирнова шли следом. Щёки Смирновой горели красным, как будто процедура возбудила её, и Шмидт подумал, что сейчас эта серая толстушка выглядит привлекательнее, чем обычно. Впрочем, пресёк свои мысли Шмидт, никаких больше интрижек с интернами. Прошлого раза хватило...
   В светлой, просторной одноместной палате с окнами во всю стену санитары переложили Петрова в кровать со свежим бельём и посмотрели на Шмидта: привязывать или не привязывать? Шмидт кивнул, и Петрова привязали. Тут Петров очнулся и опять забормотал:
   -- Не надо, не надо...
   Санитары сделали ещё один укол, поставили капельницу, а Петров всё бормотал:
   -- Не надо, не надо...
   -- Марина Ивановна, -- сказал Шмидт, -- полагаю, надо дать пациенту отдохнуть.
   -- Вы правы, -- ответила Смирнова.
   Шмидт проводил Смирнову, а сам остался для написания отчёта о проведении процедуры. Определить степень он так и не решился: требовались дополнительные наблюдения. Закончив отчёт, он вышел в коридор. Санитары сидели возле палаты Петрова и уныло молчали. Когда Шмидт подошёл к палате, санитары поднялись, но Шмидт показал жестом: сидите, сидите. Он заглянул в палату, которая освещалась мягким синим светом, и услышал:
   -- Не надо, не надо...
   -- И так без конца, Борис Леонидович, -- сказал первый санитар Шмидту. -- Бедняга!
   -- Ничего себе бедняга! -- вмешался второй санитар. -- Вспомни, что он сделал. Искромсал человека на куски. Шилом! За такое убить мало. А этому -- никакого наказания. Зато теперь будет жить в санатории на всём готовеньком. Мы в армии так не ели, как здесь кормят.
   Шмидт с интересом посмотрел на второго санитара. Обычно санитары не позволяют себе таких речей в присутствии доктора. Даже первый санитар ограничивался короткими репликами.
   -- Никакого наказания? -- спросил Шмидт у второго санитара. -- Вы считаете, что процедура принудительной даймонизации -- это не наказание?
   -- Нет, конечно! Какое же это наказание? Несколько секунд -- и всё, гуляй.
   -- А если бы вы оказались в ситуации, когда надо было выбирать между тюремным заключением и машиной ДС, то что бы вы выбрали?
   -- Конечно, "Демона"... то есть машину ДС.
   -- А вы? -- спросил Шмидт у первого санитара.
   -- Конечно, тюремное заключение, -- ответил первый санитар. -- Насмотрелся я на наших пациентов. Уж лучше двадцать лет тюрьмы, чем машина ДС.
   -- Не надо, не надо! Не трогайте их! -- послышались громкие крики из палаты.
   Шмидт с санитарами поспешил к Петрову. Петров бился в ремнях и кричал во весь голос.
   -- Степень А, -- сказал Шмидт. -- Несомненно, степень А.
   На заплаканном лице Петрова отражались страх и боль -- ничего, кроме страха и боли. С этими страхом и болью он проживёт остаток жизни.
   И всё это никогда не закончится.
  
   * * *
  
   Судья был совсем молодой, неопытный. Он явно волновался, путал слова, долго копался в бумагах, но старался показать всем, кто находился в зале, что он всё-таки судья. Чем больше он старался, тем смешнее выглядел.
   Петров усмехнулся и почесал шрам на правой щеке. Дурацкая привычка, от которой он никак не мог избавиться. Можно было избавиться и от самого шрама, от этой особой приметы, но Петров не хотел. Эта особая примета делала все его слова и поступки более убедительными. Каждый понимал, что если у человека такой шрам, то с ним лучше не шутить. Никто и не шутил.
   Судья долго говорил об обстоятельствах дела, но Петров не слышал -- он как будто отключился. Для него все эти мелочи не имели значения. Когда его арестовали и предъявили очевидные улики и показания свидетелей, то он сам во всём признался. Зачем ему ещё раз говорят о том, как он убивал? Он сам знает, что убивал, и ни о чём не сожалеет, хотя в протоколе, конечно, записано, что он искренне раскаивается, что он готов искупить вину. Его раскаяние не помогло, всё равно дали двадцать лет. Сегодня он ждал одного-единственного вопроса, самого главного вопроса, и он знал, как ответить на этот вопрос.
   -- Заключённый Петров, вам понятен приговор? -- нетвёрдым голосом спросил судья.
   -- Понятен, -- ответил Петров.
   -- Вы знаете, что тюремное заключение может быть заменено на процедуру принудительной даймонизации с помощью машины ДС?
   -- Знаю.
   -- Вам были даны сутки для того, чтобы выбрать между тюремным заключением и принудительной даймонизацией. Что вы выбрали?
   -- Конечно, "Демона".
   -- Вы имеете в виду машину ДС?
   -- Да, да, машину ДС.
   Судья помолчал и дрожащими руками стал копаться в бумагах. Было видно, что "Демон" пугает его больше, чем самого Петрова.
   -- Вы прочитали переданные вам документы о машине ДС? -- спросил судья.
   -- Да, прочитал, -- ответил Петров.
   В толстенной книге о машине ДС было страниц сто, ему лень было читать, и он просто её пролистал. Да какое это имеет значение?
   -- Вы осознаёте последствия процедуры? -- спросил судья.
   -- Да, -- ответил Петров, начиная раздражаться.
   Судья опять покопался в бумагах, прокашлялся и сказал изменившимся хриплым голосом:
   -- Вы сделали свой выбор. Сегодня же вы переходите из распоряжения министерства юстиции в распоряжение министерства здравоохранения. Вас переведут в санаторий, где вы подвергнетесь процедуре принудительной даймонизации с помощью машины ДС. После процедуры вы будете освобождены. Помните, что вы в любой момент, даже перед самой процедурой, можете отказаться и выбрать тюремное заключение. Вам понятно?
   -- Да.
   -- Уведите заключённого... простите, пациента Петрова.
   Конвоиры надели на Петрова наручники, ещё одной парой наручников приковали его к одному из конвоиров и вывели из зала суда. Его посадили в автомобиль, но повезли не знакомой дорогой в тюрьму, а совсем другой дорогой -- в санаторий. Петров хотел почесать шрам, но наручники мешали, и он только дёрнул щекой. Это единственное, что ему не нравилось. В остальном всё было отлично.
   Петров был доволен тем, что произошло. Он был доволен собой, он был доволен своим выбором. Завтра меня усадят за эту машинку, за этого "Демона". Несколько секунд -- и всё, гуляй. Они говорят, что за эти несколько секунд я переживу всё то, что пережил перед смертью этот слизняк Иванов. Я переживу все его отрицательные эмоции, весь его страх, всю его боль и даже страх и боль его родственников. Они хотят наказать меня страхом и болью других людей. Они не знают, сколько страха и боли я пережил за свою жизнь. Нашли, чем пугать!
   Пусть на меня вывалят отрицательные эмоции хоть всего мира, я как-нибудь справлюсь. Что в этом такого? Не дурак же я вместо нескольких секунд выбирать двадцать лет тюрьмы. Нет, я не дурак. Я прямо люблю этого профессора, который изобрёл "Демона". Как там его звали? Это было написано в толстенной книге. Не помню. Но всё равно люблю его.
   "Демон"! Полицейских и судей воротит от этого слова. Они говорят: машина ДС. Но мне нравится слово "Демон". Хорошее слово. Подходит для меня.
   Завтра всё это закончится.
  
   Демон (II)
  
   Профессор Магнуссон лично встретил Олафа. Олаф знал, что Магнуссон в последние годы много пьёт, и ожидал худшего, но ожидания не сбылись.
   Магнуссон не выглядел как алкоголик. Он держался прямо, говорил твёрдым голосом, его одежда была чистой и опрятной. Одутловатость лица, мутные слезящиеся глаза, которые Магнуссон промакивал носовым платком, можно было списать на почтенный возраст. Всё-таки Магнуссону шёл уже восьмой десяток. Единственным и при этом неоспоримым доказательством дурного пристрастия Магнуссона был исходящий от него запах спиртного. Олаф не пил и поэтому чувствовал даже самое малое количество алкоголя в воздухе. Магнуссон был просто окружён алкогольной аурой.
   Олаф по приглашению Магнуссона проследовал в кабинет. Кабинет был заставлен книжными шкафами. Шкафы были пусты -- за стеклянными дверцами не было ни одной книги. Магнуссон собрал большую коллекцию антикварных книг, которую ему пришлось продать. Магнуссону многое пришлось продать, чтобы после всеобщего остракизма продолжать придерживаться того образа жизни, к которому он привык. Даже спивался он не с помощью водки из магазина для пролетариев, а с помощью дорогих сортов виски и коньяка.
   Хозяин и гость сели в кресла по разные стороны низкого столика, на котором стояли бутылка коньяка, два бокала и тарелка с дольками шоколада. Олаф отказался от коньяка, и Магнуссон, пожав плечами, налил себе полный бокал. Он жадно отпил сразу половину бокала, но к закуске не притронулся. Поставив бокал на столик, он промокнул глаза платком. Олафу это казалось довольно противным зрелищем. Его охватили сомнения: не зря ли он пришёл к человеку, который как будто готов забыть обо всём на свете ради бокала алкоголя?
   -- Вы журналист? -- спросил Магнуссон.
   Когда Олаф договаривался с Магнуссоном о встрече, он не представлялся журналистом. Он не был журналистом и не пытался обмануть Магнуссона, выдавая себя за журналиста. Тем не менее, Магнуссон посчитал его журналистом.
   -- Я совсем не журналист, -- сказал Олаф. -- Кажется, вы меня с кем-то путаете.
   -- Значит, вы не журналист, -- сказал Магнуссон с сожалением.
   Олаф помотал головой.
   -- Вспомнил, -- сказал Магнуссон. -- Вы хотели сделать мне какое-то необычное предложение.
   -- Я хотел вернуть вас к работе, -- сказал Олаф. -- Я не представляю никакой университет или институт и не предлагаю вам кафедру. Я всего лишь частное лицо и хочу сделать вам заказ как частное лицо. Это связано с вашим изобретением. Вы изобрели машину ДС, так называемого "Демона". Мне нужно, чтобы вы создали "Демона" для меня, но это должен быть необычный "Демон". Когда-то вы написали статью о том, что процедура принудительной даймонизации не причинит человеку вреда, если заранее к ней подготовиться. Если подвергать мозг человека процедуре даймонизации в малых дозах, то мозг привыкнет, и настоящая процедура не будет опасна. Что-то вроде прививки от даймонизации, если я правильно понял.
   Магнуссон смотрел на Олафа с удивлением.
   -- Странно, что кто-то помнит эту статью, -- сказал он. -- Это всего лишь гипотеза, никаких испытаний не проводилось. А зачем вам эта, как вы выражаетесь, прививка?
   -- Я хочу убить человека, -- просто ответил Олаф.
   Магнуссон отставил бокал. Олаф ждал, что Магнуссон что-то скажет, но Магнуссон молчал.
   -- Я убью человека и сдамся полиции, -- объяснил Олаф. -- Мне дадут возможность выбрать между тюремным заключением и "Демоном". Я выберу "Демона", пройду процедуру даймонизации и окажусь на свободе. Все будут считать, что я получил своё наказание.
   -- Вы хотите убить человека? -- с ужасом спросил Магнуссон. -- И вы считаете, что я буду вам помогать?
   -- Я хочу убить определённого человека. Вы наверняка слышали о нём.
   Олаф немного поколебался, но всё-таки назвал фамилию.
   -- Вы ведь слышали о нём? -- спросил Олаф.
   -- Да, слышал, -- ответил Магнуссон.
   Было видно, что он испытывает к названному человеку примерно те же чувства, что и Олаф. Полстраны испытывало к этому человеку такие же чувства. Теперь он был министром в правительстве, фактически вторым человеком в государстве. Все знали, сколько преступлений он совершил. Все знали, что он заслуживает наказания. Но он оставался безнаказанным.
   -- Я пристрелю его, -- твёрдо сказал Олаф. -- Но я не хочу сам быть наказанным за убийство такого подонка.
   Магнуссон помолчал.
   -- Я готов заплатить вам любые деньги, -- сказал Олаф. -- Вы создаёте "Демона", вы делаете мне прививку от даймонизации, после чего я исчезаю из вашей жизни. Подумайте, чем вы рискуете? Вы получите возможность вернуться к вашей работе, от которой вы были отлучены. Вы получите много денег и сможете покупать самый дорогой коньяк.
   -- Сверх того, я получу возможность стать соучастником преступления. Соучастником убийства, которое вы совершите, при этом оставаясь безнаказанным. Вы хотите использовать меня, чтобы обмануть моё же изобретение.
   -- Всё, что вам нужно сделать, это создать "Демона" -- прибор, который вы сами изобрели. В этом нет никакого преступления. Только скажите сразу, согласны вы или нет. Если вы не согласны, то я ухожу, и лучше вам считать, что этой встречи не было.
   Магнуссон выпил остаток коньяка.
   -- Если я соглашусь на ваше предложение... -- начал он. -- Если я соглашусь, то не ради денег.
   -- Так вы согласны или нет? -- спросил Олаф.
   -- Не ради денег, -- не услышав вопроса, повторил Магнуссон.
  
   * * *
  
   Магнуссон сообщил своей домработнице, что уезжает в кругосветное путешествие, и переехал в купленный Олафом через посредника дом. Подвал в доме был оборудован под лабораторию и снабжён всеми необходимыми инструментами и материалами. Ассистентом Магнуссона вызвался быть сам Олаф, благо образование позволяло.
   Перед отъездом из своего дома Магнуссон выпил последний бокал коньяка, промокнул глаза и объявил для себя сухой закон. Олаф не очень верил, что сухой закон будет соблюдаться, но к своему удивлению обнаружил, что Магнуссон действительно перестал пить алкогольные напитки. Магнуссон пил только соки и по вечерам крутил педали на велотренажёре. Скоро Олаф начал завидовать его здоровому внешнему виду и бодрому настроению.
   Олаф не назначал Магнуссону сроки, но Магнуссон сам торопился с созданием "Демона". Олаф убедился, что Магнуссон действительно любил свою работу больше, чем деньги. Не столько соки и велотренажёр, сколько работа оживила Магнуссона: он проводил в лаборатории по десять-двенадцать часов в сутки, но и после работы его голова была занята созданием "Демона".
   При тех финансах, которыми обладал Олаф, сделать "Демона" было не самой тяжёлой задачей. Тяжела была задача, поставленная Олафом: придумать способ, как защититься от даймонизации. Машина ДС по-разному действовала на разных пациентов. Степень влияния даймонизации на мозг обозначалась буквами: А, Б и В.
   Степень А была довольно редка. При степени А пациент получал неизлечимое психическое расстройство: он всегда чувствовал причинённые другому отрицательные эмоции. Ему нельзя было возвращаться в общество, поскольку он не мог себя обслуживать, и он оставался в санатории до конца жизни. Когда на ранних этапах пациентов со степенью А выпускали в общество, то они часто пытались совершить самоубийство.
   Степень Б была самой распространённой. Пациент мог жить в обществе, но постоянно вспоминал о причинённых отрицательных эмоциях и не был способен совершать какие-либо преступления. Это то, ради чего и создавалась машина ДС: вернуть пациента в общество, но обезопасить общество от рецидива преступления. При этом все до единого пациенты со степенью Б жалели, что не выбрали тюремное заключение.
   Наконец, степень В. Она бывала ещё реже, чем степень А. При степени В пациент почти не чувствовал никаких причинённых отрицательных эмоций. Поскольку даймонизация была альтернативой тюремному заключению, то такого пациента приходилось отпускать, а затем следить за ним. Кажется, степень В была зафиксирована только два раза, и оба раза пациенты больше не совершали преступлений.
   Олафу требовалась полная защита от машины ДС: ему не нужны были никакие последствия. С безжалостностью старого вивисектора Магнуссон предложил провести эксперименты на шимпанзе. Олаф был против -- торговля большими обезьянами была незаконна, и купить шимпанзе на чёрном рынке было не так-то просто. К тому же Олаф не выносил, когда мучают зверей. Он хотел, чтобы все испытания проводились на нём, поэтому работа затягивалась.
   Работа затягивалась и постепенно сближала двух столь разных людей, как Олаф и Магнуссон. Вечером после долгого рабочего дня Олаф всё чаще заходил к Магнуссону, и они беседовали на разные темы. Сначала они обсуждали только то, что происходило в лаборатории. Затем стали говорить о личных увлечениях, о книгах, фильмах, музыке. Оказалось, что оба разделяют любовь к академической музыке, только Олаф больше предпочитал авангардизм двадцатого века, а Магнуссон -- старинную музыку, ренессансную и барочную.
   Магнуссон рассказывал, как ему в голову пришла идея машины ДС. Первоначально он не думал о наказании преступников -- он думал о политиках и войнах. Он смотрел на то, с какой лёгкостью политики развязывали войны. Политики не понимали, что любая война, даже, на первый взгляд, справедливая -- это страшная трагедия. От войны страдают, прежде всего, не руководители, которые прячутся в своих бункерах, а маленькие люди.
   Магнуссон зримо представлял себе этот сгусток отрицательных эмоций, который создаётся во время войны: сгусток боли, страха, ненависти. Он подумал, что каждый политик, развязавший войну, заслуживает одного наказания: он должен сам прочувствовать всю боль и весь страх, которые испытали сотни и тысячи людей, оказавшихся жертвами войны. И когда политик сам прочувствует последствия своих поступков, он будет действовать иначе. Тогда политик поймёт, что такое хорошо и что такое плохо.
   Когда Магнуссон написал первые статьи о возможности создания машины ДС, то за идею ухватились государственные структуры, отвечавшие за борьбу с преступностью. Вопрос о применении машины ДС для тех, кто развязывает войны, даже не поднимался. Военные преступники, по приказам которых вырезались целые селения, подвергались обычному тюремному заключению. Машина ДС применялась только в том случае, если человек лично совершил убийство, и не на войне, а в мирной жизни.
   После того, как машина ДС стала широко применяться по всему миру, Магнуссон собрал статистику и заметил, что даймонизация по-разному действует на представителей разных рас. Он опубликовал об этом статью в научном журнале, где не делал никаких выводов о превосходстве той или иной расы, а просто предложил обсудить проблему.
   СМИ написали о статье под заголовками типа "Изобретатель "Демона" проповедует расизм". Под давлением общественных протестов Магнуссон был уволен из своего университета, и его больше никуда не брали. Кто-то из радикалов предлагал подвергнуть Магнуссона процедуре даймонизации -- заставить его почувствовать все отрицательные эмоции, которые переживали представители угнетённых рас за тысячи лет. Так Магнуссон остался без работы, так от тоски и одиночества начал пить.
   "Не ради денег", -- говорил Магнуссон. Олаф подумал, что Магнуссон согласился на его предложение, конечно, не ради денег, но и не только для того, чтобы наказать злодея. Он хотел наказать весь мир. Общество отвергло Магнуссона, превратило его в изгоя, при этом продолжая пользоваться его изобретением в своих целях. Он облагодетельствовал человечество, а его выкинули на помойку. Это было несправедливо. А ведь когда-то говорили о том, что Магнуссону должны были дать Нобелевскую премию. Что ж, подумал Олаф, у каждого свои мотивы.
   Наконец они перешли к испытаниям -- к прививке от даймонизации или, как назвал её Магнуссон, к процедуре квазидаймонизации. После первого испытания Олаф не почувствовал ничего, кроме головной боли, которая продолжалась несколько часов. Последующие испытания давали тот же эффект. Олаф требовал скорейшего перехода к настоящей даймонизации, но Магнуссон, боясь неудачи, всё тянул и тянул.
   Настал день решающего испытания, когда Магнуссон провёл над Олафом процедуру настоящей даймонизации. Поскольку Олаф не совершал убийства, то Магнуссон искусственно смоделировал отрицательные эмоции, которые мог бы испытывать убитый Олафом человек. Магнуссон взял за основу для модели реальное преступление из недавнего прошлого, когда убийца с сообщниками похитил бизнесмена, пытал его, а потом заколол шилом. Олаф сказал, что во время процедуры вообще ничего не почувствовал -- никаких отрицательных эмоций, никаких боли и страха.
   Потребовались ещё проверки для того, чтобы убедиться в действенности прививки от "Демона", пока Магнуссон не признал, что прививка удалась. Теперь Олаф мог не бояться наказания "Демоном". По лицу Магнуссона было видно, что он не очень рад своему успеху. Олаф его понимал: ведь Магнуссон разрушил то, что сам создал. Отныне "Демон" перестал быть угрозой для преступников. Впрочем, Олаф и Магнуссон договорились, что через месяц Магнуссон может обнародовать своё новое открытие, конечно, не упоминая Олафа. Это помогло бы Магнуссону улучшить его репутацию.
   В последний день Магнуссон с видом заговорщика принёс в лабораторию бутылку коньяка, которую он хранил до окончания работы. Олаф поморщился, но Магнуссон поступил неожиданно: он вылил содержимое бутылки в раковину. Он пообещал, что сухой закон для него будет продолжаться, и промокнул глаза носовым платком. Олаф с искренним чувством пожал руку Магнуссону. Магнуссон попрощался с Олафом, как со старым другом, и уехал домой. Теперь у него были деньги, чтобы наполнить пустые книжные шкафы.
  
   * * *
  
   Дверь была не заперта, и Олаф вошёл в дом. Он не беспокоился об охранниках -- они получили столько денег, что охотно согласились проявить халатность. После убийства они, конечно, окажутся под судом, но "Демон" им не грозит. Тем более, убийцу-то они обязательно поймают, он не сумеет ускользнуть от таких профессионалов. Олаф помнил расположение комнат и сразу прошёл в нужную комнату на втором этаже.
   Министр спал один на большой двуспальной кровати, до подбородка прикрытый тонким одеялом. Видна была только его крупная голова. На лице его было совершенно безмятежное выражение. Все его злодеяния были в прошлом, он забыл о них, и призраки его жертв не мучили его в сновидениях. Олаф оправдывал себя тем, что побуждаем не только чувством личной мести, но и сознанием того, что очищает мир от гнусного подонка, дорвавшегося до вершин власти и потому неподсудного.
   Олаф достал пистолет. Пистолет он сделал сам из напечатанных на 3Д-принтере деталей и много раз испытал в подвале своего дома. Оружие было безотказное, несмотря на то, что было сделано своими руками. Самодельное оружие было запрещено, но это последнее, что волновало Олафа.
   Олаф подошёл к кровати и направил пистолет на спящего министра. Олафа злило безмятежное выражение на лице министра, и ему хотелось увидеть на этом лице страх и боль. Может быть, правильно было похитить его и подвергнуть даймонизации? Олаф думал над таким вариантом, потом Магнуссон во время работы над "Демоном" предлагал такой вариант, но Олаф отверг его из-за лишней мороки. Невозможно было предсказать, как "Демон" повлияет на этот мозг. А вдруг у министра будет степень В? Нет уж, Олаф по-другому заставит министра почувствовать страх и боль. Другими, более древними, более грубыми способами.
   Министр открыл глаза и увидел незнакомца с пистолетом. Выражение безмятежности исчезло с его лица, но и страха на нём не было -- скорее, растерянность. Может быть, ему казалось, что сновидение продолжается. Он смотрел то на пистолет, то на лицо Олафа, пока не осознал, что это не сновидение.
   -- Что вам нужно? -- спросил он. -- Если вы грабитель, то забирайте всё, что угодно, и уходите. -- Его голос звучал довольно самоуверенно.
   -- Я не грабитель, -- ответил Олаф. -- Я вас убью.
   -- Забирайте всё, -- менее уверенным голосом перебил Олафа министр, -- и уходите. Зачем вам меня убивать? Какая в этом выгода?
   -- Вы знаете много причин, по которым вы заслуживаете смерти. Вы совершили много преступлений. Подумайте о них.
   -- А вы подумайте про "Демона"!
   Олаф ткнул стволом в живот министра и сказал:
   -- Сейчас я -- ваш "Демон". Подумайте о тех отрицательных эмоциях, которые вы причинили другим людям. Подумайте об их страхе и боли.
   Министр подобрался и вжался головой в подушку, не смея произнести ни единого слова. Кажется, он наконец понял, что его пришли убивать. На его лице отразились и боль, и страх. Этого Олаф и добивался. Олаф опять направил пистолет на голову министра. Всё, что ему нужно было сделать, -- нажать на спусковой крючок.
   -- Пожалуйста... -- совсем тихо сказал министр.
   Только недавно Олаф был полон решимости, но теперь силы вдруг оставили его, как будто из него вынули скелет. Руки задрожали, ноги ослабели, он отошёл от кровати и прислонился к стене.
   Он не мог нажать на спусковой крючок. Он не мог убить министра, как не мог убить никакого другого человека. Бывают ситуации, когда речь идёт о жизни и смерти. Когда на тебя нападают, и ты вынужден защищаться -- тогда ты можешь убить. Когда нападают на слабого, и ты защищаешь слабого -- тогда ты можешь убить. Убийство как крайняя мера защиты. Если бы министр сейчас набросился на него и попытался убить, то Олаф мог бы убить министра. Но выстрелить просто так -- это было невозможно. Даже если бы министр был самым плохим человеком в мире, то и тогда...
   Что-то здесь не то, подумал Олаф. Что-то со мной не так. Это не мои мысли. Это чужие мысли, которые как-то попали ко мне в голову. Кто-то заменил мои мысли на чужие. Кто-то заменил меня на другого человека. Я хотел отомстить подонку и восстановить справедливость, но кто-то решил мне помешать. Кто же это?
   Ну, конечно! Ведь я сам позволил одному человеку воздействовать на мой мозг. Этот человек обладает не только острым умом, но и высокими моральными качествами. Этот человек не мог позволить мне совершить убийство и вложил мне в голову свои мысли. Свои мысли о том, что такое хорошо и что такое плохо.
  
   * * *
  
   Олаф не мог спать. Он мучился и от того, что не совершил задуманного, и от того, что он чувствовал бы, если совершил. В своих мучениях он винил только Магнуссона.
   Пока Олаф ехал к Магнуссону, то он успел остыть, но когда он увидел Магнуссона, то опять разозлился. Он проследовал в знакомый кабинет, где стояли всё те же книжные шкафы, как ни странно, пустые. На проигрывателе крутилась виниловая пластинка -- играла лютневая музыка. На столе стояли бутылка коньяка, бокал и тарелка с дольками шоколада. Олаф с вопросительным видом оглянулся на Магнуссона. Магнуссон виновато отвёл глаза. Олаф вспомнил, что пришёл к Магнуссону не для того, чтобы упрекать его в алкоголизме.
   -- Что вы со мной сделали? -- спросил он.
   -- Я вас не понимаю, -- ответил Магнуссон.
   Он сел и налил коньяк в бокал. Олафу он не предлагал коньяка -- знал, что получит отказ.
   -- Вы меня обманули, -- сказал Олаф. -- Вы сделали так, что я не могу убивать. Вы не поставили мне прививку от "Демона", вы подвергли меня настоящей даймонизации без всякой прививки.
   Магнуссон не донёс бокал до рта.
   -- Я не ожидал такого результата
   -- Вы меня обманули.
   -- Не может такого быть. Вы же сами говорили, что во время даймонизации не почувствовали никаких отрицательных эмоций.
   -- Зато потом почувствовал. Когда я стоял там, у этого... то я чувствовал... -- Олаф не мог подобрать слов. -- Вы меня обманули.
   -- Да, я вас обманул, -- признал Магнуссон.
   Олаф резким движением смахнул проигрыватель на пол, и музыка смолкла. В тишине раздались слова Магнуссона:
   -- Я вас обманул. Но я не подвергал вас процедуре даймонизации. Я не подвергал вас и процедуре квазидаймонизации. По одной простой причине -- я не смог придумать, как провести такую процедуру. Я не смог изобрести прививку от машины ДС, но боялся вам признаться. Тогда я решил, что это к лучшему. Я сымитировал обе процедуры на неработающей машине ДС. Я не только не смог создать машину ДС для квазидаймонизации, я не смог даже создать машину ДС для даймонизации. Не потому что я утерял навык. Когда я создавал машину ДС, то я работал в лучшей лаборатории в стране. Создать такой сложный аппарат в одиночку, в подвале невозможно.
   Олаф задыхался от ярости. Ему хотелось схватить проигрыватель и вдарить им по голове Магнуссона.
   -- Вы... вы понимаете, что вы говорите? Вы знали, что я собираюсь убить человека и после этого сдаться. Вы пообещали, что я останусь безнаказанным, но вы ничего не сделали. Вам было наплевать, что я убью человека, а потом меня за это превратят в психа.
   -- Я всё понимал, -- сказал Магннуссон, -- и мне было очень тяжело после прощания с вами. Так тяжело, что всё закончилось, как видите, нарушением сухого закона. В этой ситуации у меня не было правильного выбора. Первый вариант: один труп и один наказанный человек, превратившийся, как вы выражаетесь, в психа. Второй вариант -- тот, что был выгоден вам: один труп и один безнаказанный человек. Выбор был за вами, и вы сделали единственный правильный выбор. Вы не убили, и я знал, что вы никого не станете убивать.
   -- Вот вы и проговорились! -- воскликнул Олаф. -- Всё-таки вы подвергли меня процедуре...
   -- Знаете, почему прибор называется машина ДС? -- спросил Магнуссон.
   Олаф собирался ответить, что знает, но Магнуссон этого не заметил и продолжил:
   -- ДС -- это сокращение, а полное название -- "Демон Сократа". Древнегреческий философ Сократ называл демоном, или даймонием, внутренний голос, который говорит человеку, что такое хорошо и что такое плохо. Этот внутренний голос должен предупреждать плохие поступки. Моя машина ДС умеет предупреждать плохие поступки, но только после того, как человек уже совершил плохой поступок. После машины ДС убийца больше никого не убивает. Может быть, правильнее было бы назвать его не "Демоном", а "Эринией" или "Фурией" -- как богиню мщения.
   Олафу не нужен был этот экскурс в античную мифологию, но, пока Магнуссон говорил, приступ ярости у Олафа прошёл.
   -- В моём случае ваша машина предупредила убийство, -- уже спокойнее сказал он.
   -- Почему же моя машина? -- возразил Магнуссон. -- Вы бы и без моей машины никого не смогли убить. Вы не убили потому, что вы не убийца. Потому, что у вас есть настоящий внутренний голос, настоящий демон Сократа.
   Олаф помолчал. Потом наклонился, поднял проигрыватель и поставил его на стол.
   -- Мой внутренний голос, -- совсем спокойно сказал он, -- говорит о том, что я тоже сделал неправильный выбор. По земле продолжает ходить безнаказанный подонок, которого я не посмел убить. Сколько зла он ещё принесёт людям?
   Олаф обращался даже не к собеседнику, а к самому себе, поэтому ответа не услышал. Магнуссон поднял пластинку, сдул с неё пыль и поставил её на проигрыватель. Олаф развернулся и направился к двери: ему надо было уезжать из страны, и как можно скорее. Он готов был сдаться полиции из-за убийства министра, но не готов был сидеть срок за бессмысленное покушение на убийство. Проигрыватель за его спиной, как ни странно, включился. Когда Олаф вышел в коридор, опять заиграла лютневая музыка.
  
   Выпускной
  
   Я вышел из автобуса на новой остановке в конце улицы, почти у объездной дороги. Когда-то здесь были заброшенные поля, а сейчас высились сплошные ряды шестнадцатиэтажек. Все нижние этажи были заняты магазинами, аптеками, пивными барами. Я сверился с картой в смартфоне и пошёл по улице, параллельной объездной дороге. Прямая улица уходила вдаль, где ещё оставались незастроенные участки.
   Судя по карте, мне нужно было свернуть после второго дома, на первом этаже которого тоже были магазины: на одном крыльце -- несколько дверей. Над одной из дверей висела вывеска "Букинистическая книга". На карте этот магазин не был указан -- значит, он появился совсем недавно. Я не ожидал увидеть букинистический магазин в новых микрорайонах и решил зайти посмотреть, какие там продаются книги.
   Магазин был маленький, узкий, как пенал. Вдоль стен висели полки с книгами, в правом дальнем углу была стойка с кассой, но за кассой никого не было. Покупателей тоже не было. Я прошёлся вдоль полок, на которых плотными рядами стояли книги восьмидесятых-девяностых годов -- тот же ширпотреб, что и везде, ничего особенного.
   Часто попадались книги, которые я когда-то читал: все эти приключенческие, детективные и фантастические романы, а также детские книги. Кажется, все книги, которые я видел в магазине, я когда-то читал. Но это было неудивительно: такой ширпотреб был у всех, и сейчас он никому не нужен. Целые горы таких книг выбрасываются на помойки. Сам-то я не выбросил такие книги -- рука не поднималась, а отнёс их в один благотворительный фонд.
   Я полистал пару книг с потёртыми обложками и пожелтевшими страницами и поставил на место. Можно было уходить.
   Тут я заметил, что у дальней стены стоят совсем не книги. Здесь были разные игрушки. В коробках были свалены в кучу солдатики, красноармейцы, матросы, индейцы и ковбои. У пластмассовых индейцев и кобвоев были отрезаны у кого рука, у кого голова. У меня были такие же индейцы и ковбои, и я тоже бритвой отрезал им разные части тела, сам не знаю зачем.
   На полках стояли машинки, у которых отсутствовали колёса или двери. Только грузовик с прицепом был целый, как новенький. У меня был такой же грузовик с прицепом.
   Пластмассовый конструктор, железный конструктор -- всё это тоже у меня было. В пластмассовом конструкторе не хватало некоторых деталей. В коробке с железным конструктором были смешаны детали от двух разных наборов -- одни были серые, другие чёрные. Просто два конструктора были куплены в разное время -- один давным-давно, в восьмидесятые, а другой позже, в девяностые.
   Рядом с конструктором лежал "тетрис". Я взял его и нажал на кнопки, не думая, что он включится. Он включился: на сером экране серые фигурки были почти не видны, а кнопки совсем запали и не реагировали на нажатие. Я точно так же доконал свой "тетрис", побивая собственные рекорды.
   Все игрушки, которые продавались в этом магазине, были похожи на те, которыми я когда-то играл. И это нельзя было объяснить простым совпадением, как в случае с книгами, ведь у игрушек были те особенности, которые появились благодаря мне. Это и были мои игрушки.
   Когда я ещё учился в одиннадцатом классе, то родители отдали мои игрушки знакомым, у которых был маленький ребёнок. Мы отдали им всё без разбора. Тогда я не жалел об этом, потому что не думал, что буду когда-нибудь скучать по своим индейцам и ковбоям. Это всего лишь игрушки, они ведь для детей! Значит, знакомые потом сдали уже ненужные игрушки в магазин. Почему-то в букинистический магазин.
   Дверь в подсобку открылась, и в магазин вошла девушка в свободной кофте и обтягивающих джинсах. Она равнодушно осмотрела меня, прошла за стойку, села и уткнулась в смартфон. Я подошёл к стойке и спросил у девушки:
   -- А почему у вас в букинистическом магазине продаются игрушки?
   Девушка оторвалась от смартфона и пожала плечами.
   -- Это вы у хозяина спрашивайте.
   -- А откуда вы получаете эти игрушки?
   -- Сдают всякие.
   Увидев, что я больше не собираюсь задавать вопросы, девушка опять уткнулась в смартфон. Она не очень старалась заставить меня что-то купить. Я ещё постоял у коробки с солдатиками, подержал индейцев и ковбоев и окончательно убедился, что это мои индейцы и ковбои. У меня было большое искушение купить все игрушки, хотя бы индейцев и ковбоев. Но зачем они мне теперь? Будут просто лежать в столе.
   Так что я ничего не купил и удалился из магазина.
  
   * * *
  
   Месяц я не вспоминал о магазине "Букинистическая книга", в котором продавались мои игрушки, пока опять не очутился на той же улице, параллельной объездной дороге. Магазин до сих пор не был указан на карте, хотя я её регулярно обновлял. Я зашёл, чтобы посмотреть, купил ли кто-нибудь мои игрушки.
   Возле полок с книгами стояла парочка студентов с рюкзаками за спиной, а у дальней стены в коробках копался старичок в сером костюме. За стойкой сидела та же девушка со смартфоном, которая так же равнодушно оглядела меня. Я сразу же направился к дальней стене. Старичок расставлял солдатиков на полки -- значит, это был не покупатель, как я сначала подумал, а сотрудник магазина. Старичок внимательно посмотрел на меня через квадратные стёкла очков и спросил:
   -- Вас что-то заинтересовало?
   -- Я не понимаю, кому нужны эти игрушки, -- сказал я. -- Неужели их кто-то покупает?
   -- Конечно, покупают. Ведь это подлинники. Возьмём вот эти два набора фигурок. -- Старичок показал на индейцев и ковбоев. -- Это наборы из первых партий, созданных по французским образцам на московской фабрике "Огонёк". Обратите внимание на этого ирокеза в суровой позе. Фигурки вызвали критику в центральной прессе, особенно этот суровый ирокез. Поэтому в последующих партиях его заменили на лучника.
   -- Это же лучшая фигурка, -- сказал я. -- Зачем её заменять?
   -- Вижу, что вы и сами в этом разбираетесь, -- одобрительно закивал старичок. -- У вас были такие игрушки?
   -- Примерно такие.
   Старичок извинился и ушёл в подсобку. Парочка студентов незаметно исчезла, другие покупатели не заходили. Я остался в магазине один, не считая девушки со смартфоном, и продолжил осматривать игрушки. Все они были на месте: солдатики, машинки, конструкторы, "тетрис" и прочее. На самой нижней полке лежало то, что я раньше не видел, -- стопки старых тетрадей.
   Я присел и взял двенадцатистраничную тетрадь, лежавшую на верху стопки. У тетради была выцветшая потрёпанная обложка зелёного цвета. На обложке было написано, что это тетрадь ученика 7-го класса "г" -- и дальше была моя фамилия. Я взял другие тетради из разных стопок. На всех была моя фамилия. Это были мои тетради за все классы -- от первого до одиннадцатого. Я листал их и узнавал свой почерк. Мои сочинения и диктанты, мои контрольные по математике. Здесь же была и стопка школьных дневников, и это тоже были мои дневники.
   Всё, что продавалось в этом магазине, когда-то было моим. Теперь я был убеждён, что книги здесь не просто такие же, как были у меня, а это мои книги. Мои игрушки. Мои тетради и дневники. Что ещё у них было из моих вещей? Мои рваные носки и трусы?
   Я бы мог вытерпеть, что в магазине "Букинистическая книга" продавались мои книги и игрушки. На них же не было написано, что они мои. Но то, что здесь продавались мои тетради и мои дневники, с моей фамилией, -- это было невыносимо. Да и попросту невозможно!
   Я раскрыл свою сумку и стал запихивать туда тетради и дневники. Места не хватало, а я пытался запихнуть всё, что лежало на нижней полке. Девушка со смартфоном не сразу заметила, что я делаю, а когда заметила, то возмущённо спросила:
   -- Эй, мужчина, вы что творите?
   Я продолжил запихивать тетради в сумку.
   -- Александр Семёнович! Александр Семёнович! -- закричала девушка.
   Из подсобки вышел старичок в сером пиджаке.
   -- Александр Семёнович, -- сказала девушка, -- этот мужчина ворует товар.
   Старичок подошёл ко мне.
   -- Вы это покупаете? -- спросил он.
   Я встал и сказал:
   -- Я это забираю. Потому что это всё -- моё. И книги, и игрушки, и тетради.
   -- Ага, и магазин твой! -- усмехнулась девушка.
   -- Ещё разберёмся с вашим магазином, -- сказал я и показал старичку обложку тетради. -- Вот видите, это моя фамилия. Это мои тетради. Здесь та же фамилия, что и в моём паспорте.
   -- Да, тетради были ваши, -- спокойно согласился старичок. -- Но теперь они не ваши. Вам ведь они были не нужны. Вам были не нужны игрушки, книги, тетради. Теперь они не ваши.
   Я удивлённо посмотрел на старичка.
   -- Что за ерунду вы говорите? Это моя фамилия, и мои тетради. Игрушки и книги оставьте себе, а тетради и дневники я заберу.
   -- Вы не можете их забрать, -- спокойно объяснил старичок. -- Вы можете их купить.
   -- Да я щас милицию вызову! -- предупредила девушка.
   -- Да я сам вызову! -- крикнул я. -- Я на вас в суд подам! Распоряжаетесь моими вещами!
   -- Ты тут не ори, умник! -- крикнула девушка.
   -- Тише, тише, -- сказал старичок. -- Не будем устраивать скандал. Если молодой человек утверждает, что ему нужны эти тетради, пусть забирает. Но я боюсь, что они ему не нужны. -- Он увидел, что моя сумка набита под завязку и сказал девушке: -- Света, дайте молодому человеку пакет.
   Девушка с возмущением положила пакет на стойку. Я взял пакет и под присмотром девушки и старичка положил туда оставшиеся тетради. Я подумал, не забрать ли индейцев и ковбоев, но всё-таки оставил их. Не говоря ни слова и не оглядываясь на сотрудников магазина, я вышел на улицу.
   Наступил вечер, было уже темно. В автобусе я сел, уложил сумку и пакет на колени, обхватил их руками и от усталости заснул.
  
   * * *
  
   Это Лёха придумал, что надо отметить выпускной по-своему, только для нашего класса, вне школы и без родителей. Он предложил устроить пьянку на пустыре за школой. Весь класс согласился. Мы, конечно, сходили на выпускной в школе, получили дипломы, потанцевали на дискотеке. Когда всё закончилось, то одни пошли домой, другие гулять, а наш класс собрался на пустыре. Лёха и Серёга притащили рюкзак, который был забит бутылками вина и водки.
   Ночь была тёплая, безветренная. Ясное небо было заполнено звёздами. Звёзды были бледные, но на пустыре они казались ярче, чем среди домов. Пахло травами, свежестью, летом.
   Разожгли большой костёр из деревянного хлама, найденного на пустыре, включили кассетник. Музыку на кассетнике врубили на полную громкость. Одноклассники прыгали, танцевали, кривлялись вокруг костра, и это напоминало телепередачу о дикарях. Я тоже прыгал и танцевал, пока у меня не помутилось в голове. Я сел на потрескавшуюся бетонную плиту, которая торчала в земле с тех времён, как мы переехали в этот микрорайон.
   Мне протянули бутылку, и я, не задумываясь, отхлебнул. Водка обожгла мне все внутренности и ударила по мозгам. Кто-то сунул мне под нос бутерброд, я вдохнул запах колбасы, потом быстро слопал весь бутерброд. Муть в голове всё дальше отделяла меня от происходящего. Свет костра, громкая музыка, танцующие одноклассники как будто находились за плотной полупрозрачной плёнкой. Кто-то сел рядом и прижался к моему плечу своим голым плечом, и я начал говорить.
   Пьяным голосом я говорил об алкоголе. Почему мы пьём? Почему распитие алкогольных напитков кажется нам единственным способом отпраздновать окончание школы? Почему нельзя радоваться на трезвую голову? Танцевать на трезвую голову? Ответ понятен: потому что общество всю нашу короткую жизнь показывало нам, что праздновать нужно именно так. Других способов просто не существует. Глупо ругать детей за то, что они пьют и курят, если пьют и курят все взрослые вокруг.
   -- Мы уже не дети, -- сказала Надя, которая прижималась ко мне своим голым плечом.
   Мы учились в десятом и одиннадцатом классах, и она два года не обращала на меня внимания. Теперь она обняла меня одной рукой и повторила:
   -- Мы уже не дети.
   От неё пахло водкой, она тоже не умела праздновать по-другому. Ботаники и красавицы, а основа праздника у всех одна. Я, кажется, хотел обнять её, а вместо этого повалился прямо ей на колени. Муть в голове превратилась в темноту, и я отключился. Мне снилось, что меня толкают в плечо и зовут куда-то идти, но я отбивался, потому что не хотел никуда идти.
   Когда я проснулся, было почти утро. Солнце ещё не показалось, но его свет уже был виден за девятиэтажками соседних микрорайонов. Тело ломило из-за неудобной позы во время сна. Кто-то заботливый подложил мне под голову мой же пиджак, свёрнутый рулоном. Я натянул пиджак и огляделся. Костёр горел, рядом с ним сидело пять человек. Когда я подтащил себя к костру, мне протянули бутылку минеральной воды.
   Мнимое единство класса ночью исчезло. Большинство одноклассников пошли домой отсыпаться, избранное меньшинство, разочаровавшись в празднике на пустыре, заказало такси и укатило на крутую дискотеку. Остались пять человек, которые не хотели идти домой и не могли ехать на крутую дискотеку: Лёха, Серёга, Надя, Колян и Катя. Как ни странно, среди них была и Надя. А ведь она могла бы стать королевой самой крутой дискотеки, если бы окружающие знали, кто её отец.
   -- Праздник не удался? -- спросил я.
   -- Да не, нормально оторвались, -- не согласился Лёха. -- Потанцевали, повеселились.
   -- Послушали лекцию о вреде алкоголя, -- сказала Надя.
   Я промолчал.
   -- Не хватает только заключительного аккорда, -- сказал Лёха. -- Чего-нибудь такого, чтобы запомнилось на всю жизнь.
   -- Давайте напоследок устроим групповуху, -- предложил Серёга.
   -- Ты и так можешь устроить групповуху, -- сказала Надя. -- Вас же трое: ты и две твоих руки.
   -- Я не о том, -- сказал Лёха. -- Подумайте сами, это же конец школе. Больше не надо будет каждый день ходить на эту каторгу. Надо как-то по-настоящему с ней попрощаться.
   -- Поджечь её, что ли? -- спросил Серёга.
   -- Ты просто опасен для общества, -- сказала Надя.
   -- Что у нас осталось от школы? -- сказал Лёха. -- Учебники сданы, ручки и карандаши ещё пригодятся. А вот зачем нам тетради? Зачем эта макулатура будет храниться в наших квартирах? В ней нет ничего ценного. Давайте сожгём в костре все наши тетради. Прямо сегодня сожгём. Не просто выбросим, а сожгём. Чтоб ничего не осталось.
   -- Не сожгём, а сожжём, -- поправила Катя.
   -- Ну, сожжём.
   -- И дневники, -- добавил Серёга.
   -- Чтобы не было доказательств твоей тупости, -- не удержалась Надя.
   -- Так вы согласны? -- спросил Лёха.
   Все согласились, даже Катя молчаливо согласилась. Но тетради и дневники лежали дома. Надо было зайти домой, взять тетради и дневники и вернуться на пустырь. У меня всё прошло гладко. Мои спали или делали вид, что спали, так что я набил бумагами большую спортивную сумку и раньше всех вернулся на пустырь.
   На пустыре никого не было, и я подумал, что надо мной подшутили. Но тут появились Лёха и Надя с пакетами. Остальных мы не дождались. Мы переглянулись: у каждого на лице было выражено сомнение.
   -- Я всё равно сожгу, -- сказал Лёха. -- Я сам хотел сжечь. Увезти на дачу и сжечь. Чтоб ничего не осталось.
   Он доставал пачки тетрадей и бросал их в почти догоревший костёр. Костёр, заваленный грудой бумаги, чуть не потух. Лёха раздул его, и скоро огонь охватил бумагу. Когда Лёха бросал тетради в костёр, одна тетрадь выпала, и Лёха этого не заметил. Тетрадь лежала раскрытая, и Надя внимательно в неё всмотрелась, потом подобрала и стала читать про себя.
   -- А вот послушайте, что пишет наш Лёшенька! -- с насмешкой сказала она.
   Она хотела прочитать что-то вслух, но Лёха со злостью вырвал у неё тетрадь и бросил в костёр. Надя обиженно хмыкнула, подхватила свои пакеты и ушла. Она как будто только и ждала предлога, чтобы уйти и не сжигать свои тетради. Лёха с вопросительным видом посмотрел на меня. А что я? Я был с самого начала согласен с Лёхой. Чтоб ничего не осталось. Поэтому я вывалил тетради и дневник на землю и всю кучу пододвинул к костру. Огонь перекинулся от костра на мои бумаги.
   Мы стояли у костра, пока бумага не превратилась в пепел. Огонь догорел, и Лёха полил кострище минералкой. Тем же летом Лёха уехал поступать в Москву, и больше я его не видел. Надю я потом встретил в универе.
  
   * * *
  
   Автобус тряхнуло, и я проснулся. Моя остановка была следующая -- я чуть не проспал. Я вышел из автобуса с сумкой и пакетом. Когда я подходил к своему дому, то остановился возле мусорных контейнеров и выбросил туда тетради и дневники.
  
   1981
   (рецензия)
  
   Название романа Николая З. Васильева "1981" (Тюмень: Изд-во им. Константина Высоцкого, 2017), опубликованного в год юбилея Второй русской революции, отсылает к названию знаменитого романа Оруэлла, но это не чистая антиутопия. Это странная смесь утопии, антиутопии и альтернативной истории, причём автор представляет сразу две альтернативные версии реальности -- две основные сюжетные линии. В обеих действие происходит в СССР в 1981 году. Но это разные СССР, это совершенно непохожие страны.
   В одном СССР -- назовём его СССР-1 -- действительно наступил коммунизм. Причём он наступил не через двадцать лет после 1961 года, а прямо в ноябре 1917 года. В СССР-1 история разворачивалась примерно так, как она была описана в учебниках 1980-х годов или, скорее, в детских книгах и журналах того же времени. Великая октябрьская социалистическая революция со штурмом Зимнего дворца, победное шествие большевистской власти, всенародная поддержка большевиков, победа над "белыми" -- дворянами и капиталистами, строительство коммунизма энтузиастами-добровольцами, небольшие просчёты при Сталине, великая победа в войне с Германией, мирное распространение коммунизма в Восточной Европе и в Азии, первый полёт человека в космос, дальнейшее улучшение жизни с помощью передовой науки и техники, включая электронно-вычислительные машины.
   В СССР-1 всем руководят крепко спаянные Коммунистическая партия и советы народных депутатов, в которые могут входить и беспартийные граждане. Многопартийность не запрещена, но создавать другие партии не имеет смысла, поскольку только на Западе народ разобщён, разделён на классы, и каждая партия представляет интересы одного класса. В СССР-1 Компартия представляет интересы всех людей, интересы человека труда -- как рабочего, так и интеллигента.
   В СССР-1 соблюдаются все права человека, причём соблюдаются не декларативно, как на Западе, а по-настоящему. Человек труда имеет все права, и к его мнению обязательно прислушиваются партийные и советские работники. Человек труда всегда внимательно следит за тем, что происходит, и борется с имеющимися мелкими недостатками: бюрократизмом, тунеядством, пьянством. В целом, такие отрицательные качества побеждены, но они иногда проявляются в отдельных людях.
   В СССР-1 отсутствует запрет на перемещение, просто граждане не сильно стремятся побывать за границей, потому что не хотят смотреть на загнивающий Запад, и, разумеется, никто не хочет навсегда покидать свою родину ради Израиля. В СССР-1 отсутствует цензура, просто граждане не хотят читать современную буржуазную литературу, проповедующую антигуманистические ценности, зато с удовольствием читают издаваемую многотысячными тиражами классику -- Данте, Шекспира, Гёте, Уитмена.
   Гражданин СССР-1 -- успешный результат социального эксперимента, проводимого с 1917 года. Он совмещает в себе лучшие черты как человека прошлого, так и человека коммунистической эпохи. Он трудится не ради денег, а ради получения удовольствия от самого труда, в результате которого происходит улучшение жизни всего общества. Он прекрасно разбирается в современной естественнонаучной картине мира, следит за новейшими достижениями науки. Он воспитан, вежлив, он читает классические романы и слушает классическую музыку, ходит в театры и в музеи. Он понимает, что природа -- это источник ресурсов для человека, но ценит красоту дикой природы, которую надо беречь. Он понимает, что мир должен меняться, но он ценит и красоту памятников старины, которые тоже надо беречь. Он всесторонне развит -- как интеллектуально, так и физически.
   В другом СССР -- назовём его СССР-2 -- тоже формально провозглашён коммунизм. Но коммунизм в СССР-2 -- это беспрерывная череда репрессий, которая началась в ноябре 1917 года и продолжается до 1981 года, не прекращаясь даже в эпоху "оттепели". СССР-2 -- это неизменное царство государственного террора, спецслужб, это система лагерей и психиатрических больниц для несогласных, это всеобщее доносительство.
   В СССР-2 всем руководят Коммунистическая партия и КГБ, причём КГБ даже сильнее Компартии. Советы играют роль марионеток в руках Компартии и КГБ, а многопартийность прямо запрещена. Права человека декларируются, но трактуются в пользу правящего режима. Свобода слова существует, но только если она не противоречит интересам режима. Свобода перемещений существует, но она ограничена многочисленными формальностями, которые сводят реальную возможность поехать за границу к нулю.
   Любое проявление неверия, недовольства, даже нейтральности карается отправкой в лагерь или психбольницу. Постоянно разоблачаются "вредители" и "шпионы", которые тоже отправляются в лагеря и психбольницы. Лагеря и психбольницы находятся в полной власти местных сотрудников КГБ, которые пытают и убивают заключённых и пациентов.
   Гражданин СССР-2 -- это запуганный человек, потерявший понятие о собственном достоинстве. Он боится власти, при этом он зомбирован пропагандой и верит в то, что СССР-2 -- это лучшее государство на свете. Он работает на тяжёлой физической работе, которую он ненавидит, и получает за эту работу карточки на скудную еду. Он бесправен и перед представителем власти, и перед преступником -- преступность в СССР-2 достигла невероятных масштабов.
   Главный герой обеих линий -- школьник-подросток. По сути, это один и тот же человек, только находящийся в разных обстоятельствах.
   В первой линии герой -- сын простых рабочих, но это те самые всесторонне развитые люди, которые легко находят общий язык с сыном и объясняют ему то, что он сам не может понять. Во второй линии герой -- тоже сын рабочих, но это истощённые тяжёлой работой люди, у которых не остаётся времени на воспитание сына, да они и не смогли бы его ничему научить, потому что сами ничего не знают. В первой линии герой живёт в просторном, чистом, уютном городе-саде, в доме со всеми удобствами. Во второй линии герой живёт в грязном городе, улицы которого завалены мусором, в разваливающемся бараке, по которому шастают крысы, где нет канализации и водопровода.
   В первой линии герой учится в школе на пятёрки, помогая отстающему однокласснику. Во второй линии герой старательно пытается учиться, не получая никакой помощи от учителей, которые только ругают его. В первой линии герой во время летних каникул уезжает на Чёрное море, в Крым и по дороге любуется своей прекрасно обустроенной страной. Во второй линии герой уезжает в колхоз к дедушке и бабушке, где жизнь ещё более тяжёлая: дедушка и бабушка живут в доме с земляным полом и спасаются только небольшим подсобным хозяйством, за которое платят огромный налог.
   Главное событие в романе и самое важное событие в жизни героя, которое он долго ждёт, -- это приём в пионеры. В первой линии приём происходит в большом и светлом Дворце пионеров, где исполняется Девятая симфония Бетховена, и герой невольно плачет под хор из финала симфонии. Во второй линии приём происходит в военной части, на сером плацу, в окружении боевой техники, где герой учится собирать и разбирать автомат Калашникова, что у него не получается, и его опять ругают.
   Коротко говоря, СССР-1 -- это тот СССР, каким он представал в собственной пропаганде, а СССР-2 -- это тот СССР, каким он представал в западной пропаганде и в либеральной публицистике 1990-х. Первая линия похожа на утопическую фантастику Ефремова, Стругацких, Булычёва, только утопия здесь не перенесена в далёкое прошлое. Вторая линия похожа на роман Оруэлла, только приметы сталинской эпохи распространены на эпохи предыдущие и последующие. Обе картины имеют черты реальности, но всё-таки далеки от адекватного описания реальности 1981 года.
   В романе есть третья сюжетная линия. Герои в обеих линиях находят публицистическую книгу, автор которой рассуждает о государстве под названием СССР, но герои сначала не узнают это государство. СССР из "книги в книге" -- назовём его СССР-0 -- не похож на утопический СССР-1 и антиутопический СССР-2. Для героев, живущих в СССР-1 и СССР-2, СССР-0 выглядит чистой фантастикой, альтернативной реальностью: для первого он слишком плох, для второго -- слишком хорош.
   Читатель же понимает, что СССР-0 -- это и есть настоящий СССР. Не утопический и не антиутопический, а такой, каким он был на самом деле. Так две альтернативные реальности встречаются с реальной реальностью. Впрочем, "книга в книге" -- это всё-таки публицистика, особое мнение некоего анонимного автора, которое не совпадает ни с официальной пропагандой, ни с публицистикой 1990-х. Приведём два пространных фрагмента.
  
   * * *
  
   "Кто такие большевики? Иногда их изображают как инопланетных чудовищ, вторгшихся на землю, наподобие уэллсовских марсиан. Но большевики -- плоть от плоти, кровь от крови российской жизни XVIII-XIX веков.
   Большевики -- это органичная часть освободительного движения в России, наследники дворянских фрондёров восемнадцатого века, декабристов, людей 1830-х годов -- поколения Герцена, революционных демократов, народовольцев, левых партий начала двадцатого века, включая сюда и либералов-кадетов, которые только на фоне радикализма 1917 года казались правыми. Большевики -- наследники русской интеллигенции, мечтавшей об обновлении мира, об освобождении и просвещении народа. Собственно говоря, большевики -- это и есть интеллигенция, её левое крыло, при этом не самое левое, были и левее.
   Большевики -- это освободители. Трагедия заключается в том, что история большевиков -- это история освободителей, которые после прихода к власти превратились в самых безжалостных угнетателей.
   Как же это случилось?
   В голове у большевиков была такая картина мира. Тысячи лет существовал старый мир, в котором возник страшный механизм угнетения, страшный механизм подавления личности. Большевики пришли к власти, чтобы уничтожить старый мир и механизм угнетения. Уничтожить полностью, не оставить ни одного кусочка. Было множество людей -- целые классы, -- которые составляли часть этого механизма угнетения. Значит, они подлежали уничтожению. Так были уничтожены миллионы человек.
   В процессе уничтожения старого механизма угнетения большевики построили новый, невиданный доселе механизм угнетения, гораздо более страшный. Пытаясь построить новый мир, большевики построили мир древний, восточную деспотию -- с императором, сыном Неба, сыном Солнца, с миллионами рабов, с Великими пирамидами.
   Но тут встаёт вопрос: а такой ли уж страшный был созданный старым миром механизм угнетения в тот момент, когда к власти пришли большевики? Кажется, к тому времени этот механизм уже начал давать сбои, начал сам изменяться и разрушаться. В Западной Европе -- быстрее, в России -- медленнее.
   Большевики не хотели видеть этих изменений в общественной жизни страны. Большевики не видели тех зачатков нового мира, который уже возникал, но не революционным, а эволюционным путём: представление о правах человека и ценности личности, демократия, самоуправление, кооперация, благотворительность, экология.
   Взять, к примеру, купцов-меценатов. Это люди, которые на свои деньги строили больницы, училища, библиотеки, театры. Но для большевиков это были всего лишь капиталисты-эксплуататоры. Большевики в попытке построить свой новый мир не заметили уже строившийся новый мир и полностью его уничтожили. Получилось, что весь путь, который проделала Россия от Петра и Екатерины II до Керенского, оказался бессмысленным. От огромной работы поколений как будто ничего не осталось.
   (Что самое удивительное, осталось. Остались дворцы и особняки, заводы и железные дороги, больницы, театры, музеи, парки. Осталось всё то, что до сих пор формирует облик многих городов: от Москвы до Владивостока. Только сейчас этот облик начинает серьёзно меняться, и скоро останутся одни открыточные здания, а всё остальное будет снесено или перестроено.)
   У царской России был потенциал для развития. Большевики уничтожили этот потенциал. У СССР никакого потенциала нет. Какой может быть потенциал у государственного образования, которое начинается с вранья и лицемерия? Большевики много врали и много лицемерили с самого начала. Обещали всеобщее равенство, но с 1917 года устроили себе такие привилегии, каких не было у царских чиновников.
   Даже само название государства -- это ведь враньё. Вдумайтесь: Союз Советских Социалистических Республик. Союз -- это не союз, республики -- не республики. Разумеется, они не являются социалистическими, они не являются и советскими. Ведь Ленин давно уничтожил Советы, превратив их в придаток партии большевиков. Советы тоже были зачатками нового мира, и большевики их тоже уничтожили, лицемерно объявив, что захватили власть только для того, чтобы передать её советам. Какая горькая ирония в том, что восстания кронштадских матросов или западно-сибирских крестьян, выступавших под лозунгом "За советы без коммунистов и большевиков!", большевистской пропагандой были названы антисоветскими. Теперь диссидентов называют антисоветчиками, хотя главными антисоветчиками были большевики, главным антисоветчиком был Ленин. Поэтому совершенно неправильно называть режим большевиков и их наследников советским.
   Не СССР, а НННН -- Несоюз Несоветских Несоциалистических Нереспублик.
   Где кончается режим большевиков? Был ли Сталин большевиком в то время, когда он закрепился во власти? С одной стороны, Сталин унаследовал систему вождизма и государственного террора, которую начал строить Ленин. Без Ленина не было бы Сталина. С другой стороны, Сталин уничтожил многих старых большевиков, многих организаторов свержения Временного правительства, полководцев Гражданской войны, создателей СССР. Для кого-то Сталин был контрреволюционером, а его режим -- антибольшевистским.
   Интересно было бы узнать статистику: сколько левых уничтожил Сталин и сколько левых уничтожил Гитлер. Думаю, Сталин в этом соревновании победит. По крайней мере, на счету Гитлера нет таких деятелей, как Троцкий. Сталин уничтожал левых не только в России, но везде, куда мог дотянуться, -- например, в Испании.
   <...>
   Очевидно, что "оттепель" была последней попыткой вернуться к революционным истокам, последней попыткой штурма неба. Некоторая доля свободы, которую мы получили, привела к невиданному взлёту в разных сферах жизни. В 1961 году в программе КПСС было провозглашено, что через двадцать лет наступит коммунизм. Но в отличие от 1920-х для строительства этого коммунизма режим уже не собирался прибегать к репрессиям. Коммунизм намеревались построить не с помощью насилия, а с помощью энтузиазма масс.
   Двадцать лет прошло, и вместо коммунизма мы получили Олимпийские игры. Мы получили власть кучки рамоликов, для которых слова "коммунизм", "революция", "прогресс", "просвещение", "гуманизм", "свобода, равенство и братство" уже ничего не означают. Лозунги с этими словами висят на каждом углу, речи с этими словами произносятся на каждом собрании, но это пустые слова, как бывает пустой орех -- скорлупа без ядра. Рамолики давят свободное слово, высылают инакомыслящих, совершают акты интервенции на территорию других государств.
   Тем не менее, если мы присмотримся к общественной жизни, то мы с удивлением увидим, что многие черты, свойственные "оттепели", продолжают существовать и в наше время.
   Мы видим, что деятели искусства, начинавшие в конце 1950-х, продолжают свою работу. К сожалению, обеднела литература -- многие писатели первого ряда эмигрировали, но кое-кто остался. Эмиграция почти не коснулась кинематографа, театра, музыки в разных её формах. Мы видим, что деятели науки продолжают свою работу. Могу сказать о гуманитарных науках: за прошедшие десять лет вышли исследования, которые ни за что бы не вышли даже во время "оттепели", в которых применяются совершенно нестандартные подходы к литературе и к истории, выходящие за рамки марксизма. Иногда читаешь такое исследование и удивляешься, как его вообще могли издать в нашем издательстве.
   Мы видим движение инакомыслящих, движение правозащиты. Да, его давят, но какими способами? Возможно ли представить при Сталине, чтобы инакомыслящих просто высылали, а не расстреливали? Да и возможно ли представить инакомыслящих при Сталине?
   Не упустим из виду и другие общественные движения, официально признанные и не связанные с правозащитой. Всю страну опутали сети -- назовём их, скажем, социальные сети -- разнообразных движений: клубы самодеятельной песни, клубы любителей фантастики, клубы филателистов, клубы эсперантистов. Трудно подсчитать число людей, вовлечённых в эти движения.
   Кто-то презрительно скажет: нельзя же сравнивать правозащиту и кружок филателистов! И всё-таки нечто общее у них есть: они являются разными формами проявления самоорганизации. Ведь, насколько можно судить, и кружки филателистов создаются по инициативе снизу. Здесь важнее принцип объединения людей, а не то, чем занимаются объединившиеся люди. Мы не можем предсказать, во что выльется этот энтузиазм масс через десять или двадцать лет. Возможно, активный человек, получивший опыт по созданию кружка филателистов, захочет создать подпольную партию?
   Так что нынешний период более сложен, чем кажется. Но как его назвать? Очевидно, это не "антиоттепель". Значит, "неооттепель"? Совершенно точно, что это не неосталинизм. Да, это тоталитаризм, но это не возврат к сталинскому тоталитаризму. Это другой, более мягкий тоталитаризм, который требует особого термина или особой метафоры".
  
   * * *
  
   Роман "1981" -- рефлексия о периоде СССР. Это часть бесконечной дискуссии, в которой разные стороны так и не могут прийти к согласию. Автор романа как будто предлагает подвести итог этой дискуссии. Он изображает СССР в двух вариантах, утопическом и антиутопическом, доводит оба варианта до абсурда, демонстрируя читателю, что оба варианта ложные. А затем он даёт читателю третий вариант -- настоящий, который читатель должен принять. Но всякий ли читатель примет третий вариант? Вероятно, найдётся много читателей, которые радостно примут утопический вариант, и какое-то количество читателей, которые примут антиутопический вариант.
   Уточним: роман -- рефлексия о позднем СССР. Неслучайно он называется "1981", а не "1937". Автор предлагает прийти к согласию хотя бы насчёт позднего СССР, который продолжал оставаться тоталитарным и агрессивным государством, но всё же потерял людоедский характер сталинского СССР.
   Увы, согласия не будет и здесь, что не даёт возможности назвать роман Николая З. Васильева удачным.
  
   Аура
  
   Наша экспедиция на планету Аура была последней в ряду экспедиций, которые пытались разгадать загадку этой планеты.
   Аура получила своё название от греческого слова, означающего "дуновение, ветерок". Но такое название появилось не сразу, в первые годы её называли просто набором цифр и букв. Красивое название для планеты придумать не могли, поскольку после машинного исследования она казалась ничем не примечательна. К тому времени было открыто уже много землеподобных планет в зоне обитаемости, и эта планета была одной из многих.
   Диаметр -- 1,2 диаметра Земли, азотно-водородно-углекислородная атмосфера с небольшой долей кислорода и инертных газов, океан жидкой воды, один большой континент на экваторе, ледяные шапки на северном и южном полюсах. Наличие жизни в виде микроорганизмов, которые и были источником кислорода. Отсутствие более развитых форм жизни не было в новинку. Мы уже знали, что далеко не на каждой землеподобной планете в зоне обитаемости нас ожидают разумные гуманоиды. Смущала только странная экстремофильность микроорганизмов: они нигде не встречались, кроме вулканов и "чёрных курильщиков" на дне океана, как будто что-то мешало им распространиться в других средах. Но мы не могли понять, что именно.
   После машинного исследования, которое, как требует Космический регламент, продолжалось один год земного времени, на планету высадились люди. С участниками первой же экспедиции на планету случилось то, благодаря чему она получила своё название. Высадившись на западном краю континента и выйдя на поверхность, люди сначала почувствовали что-то вроде дуновения, ветерка на лице, хотя они, разумеется, были в скафандрах. Они почувствовали приятный тёплый ветерок: для одного это был тёплый ветер, как в жаркий полдень, для другого -- прохладный вечерний ветер. Проверка скафандров показала, что они не повреждены. Необычные ощущения продолжались, и каждый почувствовал что-то своё: кто-то увидел красивое сочетание ярких красок, кто-то услышал незнакомую нежную мелодию, кто-то почуял запах цветов.
   Это были галлюцинации, точнее псевдогаллюцинации, поскольку люди осознавали их иллюзорность. Координаторка экспедиции приказала немедленно вернуться на орбитальную станцию. Координаторка первой экспедиции была и координаторкой последней, нашей экспедиции, так что я знала её довольно хорошо. Она была опытной астронавткой, к тому времени уже совершившей несколько первых высадок на новооткрытые планеты. Координаторка сообщила о происшествии на Центральную базу галактики и продолжила исследование планеты с помощью машин.
   Машины не обнаружили ничего, что могло бы вызвать у людей галлюцинации. Вторую высадку возглавила координаторка. Она первая почувствовала дуновение на лице, а затем на неё накатил поток зрительных, звуковых, обонятельных и тактильных галлюцинаций, исключительно приятных галлюцинаций. Участники второй высадки провели на планете сутки по местному времени, подробно описывая свои ощущения, пока машины отслеживали состояние их мозга.
   Вывод для координаторки и её заместителей был очевиден: галлюцинации не приносят человеку никакого вреда. Начальство на Центральной базе галактики оспорило это утверждение, и на планете был объявлен карантин: все высадки запрещались до окончания повторного машинного исследования, которое опять длилось год по земному времени. Участников первой экспедиции долго проверяли в госпитале на Центральной базе, но не нашли никаких отклонений в физическом или психическом состоянии.
   Через год состоялась вторая экспедиция. Опять участники высадки почувствовали ветерок на лице, а затем поток галлюцинаций. Тогда-то главный врач второй экспедиции и предложил дать планете название Аура -- от греческого слова, означающего "дуновение, ветерок". Название прижилось среди астронавтов. После череды названий на языках Китая, Индостана и Африки возвращение к греческому языку казалось оригинальной задумкой.
   Поиск источника галлюцинаций ни к чему не привёл. В воздухе, воде, земле не было ничего, что могло бы вызвать галлюцинации. Люди переплыли океан в разных направлениях, забирались на самые высокие горы на континенте, спускались в океанические впадины, пешком дошли до северного и южного полюсов. Везде они чувствовали галлюцинации, но нигде не могли найти их источник. Галлюцинаций не было только в двух местах: вблизи действующих вулканов и вблизи "чёрных курильщиков" -- там, где обитали микроорганизмы.
   Вторая экспедиция подтвердила итог первой: планета, в целом, безвредна для человека, защищённого скафандром. Галлюцинации тоже не вредят человеку и не делают его менее работоспособным. И всё-таки колонизация планеты в таких условиях была невозможна. Рекомендовалось вести дальнейшие исследования планеты, причём с обязательным участием человека, поскольку машины никаких галлюцинаций не ощущали. Требовалось разгадать загадку галлюцинаций, и особенно интригующим казалось влияние на них микроорганизмов.
   Среди других выводов был и такой: более интенсивные галлюцинации ощущают люди с большей склонностью к художественному творчеству -- поэты, художники, особенно музыканты. Почти все астронавты были склонны к художественному творчеству, но здесь имелись в виду художники в старинном понимании, когда человек занимался только живописью или музыкой и больше ничем. Разумеется, в наше время каждый человек занимается и художеством, и наукой, а в крайнем случае -- больше художеством, чем наукой, но чистых художников не осталось. Так вот, люди, чуть больше других склонные к художеству, ощущали более интенсивные галлюцинации.
   Поскольку не было формальных причин продолжать карантин, Аура попала в категорию планет, разрешённых для кратковременного посещения, -- не более суток по местному времени. Сначала планета не казалась какой-то особенной. Даже когда первые посетители описали свои "неописуемые" ощущения, на неё не обрушился вал искателей приключений и развлечений. Подумаешь, заурядная планета. На планете Конбу жили рептилоподобные существа, испускающие ультразвук, вызывавший у человека ужас, -- вот это было приключение.
   Новость о планете Аура, где можно одновременно испытать все типы галлюцинаций, облетела все галактики, все колонии на планетах и космических станциях. Планета стала притягивать всё большее число людей. Никто не заметил, как это произошло, но посещение Ауры стало обязательным для любого человека. Как утверждали посетители, сутки, проведённые на Ауре, стоили всей жизни. Началось то, что нельзя было назвать иначе, как паломничеством.
   Появились противники Ауры, которые требовали введения карантина. Но исследования снова и снова показывали, что галлюцинации безвредны. После посещения Ауры состояние человека не ухудшалось, а зачастую, наоборот, улучшалось. Молодые чувствовали себя ещё здоровее и бодрее, а старые переживали вторую молодость. Из описаний галлюцинаций, пережитых на Ауре, составилась целая библиотека, которая дала материал для зарождения новой научной дисциплины.
   Сначала посетители по традиции высаживались только на западном краю континента -- там, где произошла высадка участников первой экспедиции. Постепенно посетители стали замечать, что интенсивность галлюцинаций уменьшается. Особенно это замечали те, кто бывал на планете второй или третий раз. Посетители стали сдвигаться к востоку континента, и одновременно начались высадки на восточном краю континента. Интенсивность галлюцинаций на новом месте усиливалась, но затем опять уменьшалась, и посетители были вынуждены продвигаться по континенту всё дальше и дальше.
   На западном краю уже никто не переживал галлюцинаций, даже новички. Скоро та же участь постигла восточный край. В целом, континент больше не привлекал посетителей: галлюцинации были такие слабые, что не стоило ехать за ними через всю Вселенную. Более сильные галлюцинации переживались в менее истоптанных горах. После гор на континенте настал черёд полярных шапок, затем океанов, затем океанического дна, но там с самого начала галлюцинации были слабее.
   Теперь уже забили тревогу не противники, а защитники Ауры: планета теряла свою особенность, Аура переставала быть Аурой, говорили они. Теперь уже защитники требовали введения карантина. К ним присоединились исследователи из первых двух экспедиций. Нашлись и те, кто обрадовались, что одержимость планетой наконец-то закончилась. Раздались голоса о необходимости начать колонизацию планеты, которая откладывалась только из-за галлюцинаций. Теперь эта причина исчезала сама собой.
   Пока происходили обсуждения, планета была открыта для посещений, и новые посетители перестали понимать, почему планета раньше так привлекала людей. Галлюцинации ощущались только на полярных шапках и на дне, только каждым пятым, при этом очень слабо. Одержимость Аурой сменилась разочарованием Аурой. Теперь посетители планеты, расписывавшие свой невероятный опыт, казались шарлатанами. Паломничество прекратилось, и уже практически не нужен был карантин, хотя он всё-таки был объявлен.
   Тогда-то на Ауру и отправили нашу, последнюю исследовательскую экспедицию во главе с той же координаторкой, которая возглавляла первую экспедицию. Мы должны были в самый короткий срок составить карту интенсивности галлюцинаций и покинуть планету.
   По традиции мы начали с западного края континента, где уже никто не переживал галлюцинаций, и мы не пережили. Продвигаясь на восток, мы всё равно не испытывали галлюцинаций, что вызывало всё большее удивление. Пройдя весь континент, мы выяснили, что он больше не является источником галлюцинаций. Исследовав полярные шапки, океаны и океаническое дно, мы поняли, что галлюцинаций на этой планете не испытает больше никто. По крайней мере, ни один представитель нашего вида.
   Мы решили вторично исследовать самый северный полуостров континента, где, как говорили посетители, переживались самые острые галлюцинации. Пройдя полуостров до северного края, мы ничего не испытали. Только в отряде, который исследовал северо-западный мыс, молодая инженерка Анна Тохульска вдруг потеряла сознание. Когда Анна пришла в себя, то не могла ничего объяснить, и её транспортировали на орбитальную станцию и поместили в медотсек.
   Наша задача по составлению карты интенсивности галлюцинаций не стоила большого труда. На карте планеты вся поверхность была выкрашена в белый цвет, который означал нулевую степень интенсивности.
  
   * * *
  
   -- Исследование планеты окончено, -- сказала координаторка, когда руководители отрядов и главные специалисты собрались на совет на орбитальной станции. -- Результаты работ перед вами. Мнения?
   -- Всё исчезло, -- сказал первый заместитель координатора тем невозмутимым голосом, которым он всегда произносил свои саркастические реплики.
   Координаторка осмотрела первого заместителя и вежливо сказала:
   -- Спасибо. Менее очевидные мнения?
   Началось долгое обсуждение, которое ни к чему не привело. Загадка планеты Аура осталась неразгаданной, загадка просто исчезла, как верно заметил первый заместитель. Исчезла, не оставив после себя никаких следов, кроме очевидцев, которым уже многие не верили. Координаторка спросила у главного врача об инженерке Тохульской, которая потеряла сознание во время исследования северо-западного мыса. Главный врач сказал, что она так никому и не рассказала, что с ней произошло.
   -- Это очень странно, -- сказала координаторка. -- Я полагаю, что её потеря сознания имеет непосредственное отношение к теме нашего обсуждения, и сокрытие важной информации не делает ей чести как участнице исследовательской экспедиции.
   Анна, которая следила за советом из своей каюты, отозвалась на запрос координаторки.
   -- Я ничего не скрывала, -- сказала она. -- Просто я сама не понимала, что со мной произошло. Вы знаете, координаторка, это не первая моя экспедиция, и я никогда раньше не теряла сознание. Это немного стыдно.
   -- Здесь нечего стыдиться, -- сказала координаторка. -- Мы не машины. Вы связываете свою потерю сознания с галлюцинациями?
   Анна помолчала.
   -- Я полагаю, -- сказала она, -- что потерю сознания вызвал тот же неизвестный фактор, который вызывал галлюцинации. Я уже раньше была на Ауре и переживала очень интенсивные галлюцинации. Сейчас у меня было то же ощущение, что при галлюцинациях, но вот самих галлюцинаций не было. Судя по нашим исследованиям, я последний человек на Ауре, который подвергся воздействию этого фактора.
   -- У вас есть мысли о том, что это за фактор? -- спросила координаторка.
   -- Это жизнь, -- ответила Анна и торопливо добавила: -- Такова моя гипотеза.
   -- Жизнь? -- с сомнением переспросил первый заместитель. -- Бактерии из вулканов и "чёрных курильщиков"? У них нет механизмов влияния на человеческий мозг. Более того, в местах их обитания галлюцинаций вообще не бывает.
   -- Я говорю о другой жизни, -- сказала Анна. -- На Ауре была какая-то другая жизнь. Она обитала по всей планете, на суше, на воде и под водой. Жизнь была везде и, очевидно, процветала, пока не появились люди. Эта другая жизнь оказалась недоступна для человеческого восприятия -- мы не слышали и не видели её. Тем не менее, наш мозг всё равно замечал что-то странное, пытался это распознать и выдавал в виде того, что нам привычно -- в виде цветов, запахов, прикосновений. Но он не мог выдать ничего определённого, поскольку раньше ни с чем подобным не сталкивался. Мы принимали эти реакции мозга за галлюцинации.
   -- Интересная гипотеза, -- сказала координаторка. -- Но почему эта жизнь исчезла?
   -- Из-за нашего вторжения, -- ответила Анна. -- Мы как-то повлияли на неё, и она исчезла.
   -- Но мы ничего не делали, -- возразил первый заместитель. -- Мы не начинали колонизацию, а посещения планеты с научными и развлекательными целями были строго ограничены.
   -- Мы всё равно влияли, -- сказала Анна. -- Это какая-то другая жизнь. Вероятно, на неё влияло то, что мы сами даже не считали опасным. Кто знает? Может быть, наши обычные разговоры для этой жизни всё равно, что яд. Может быть, наши движения, биение наших сердец, химические процессы в нашем организме. Может быть, просто наш внешний вид. Это может быть всё, что угодно. Мы не знаем, и теперь уже никогда не узнаем.
   -- Это объясняет экстремофильность бактерий, -- сказал первый заместитель. -- Другая жизнь, о которой говорит Тохульска, не могла существовать только лишь в вулканах и "чёрных курильщиках". Бактерии были загнаны в эти экстремальные условия и были вынуждены к ним приспосабливаться. Другая жизнь не давала им возможности распространяться по остальной поверхности и развиваться. Вероятно, в ближайшее время произойдёт экспансия бактерий на остальную поверхность планеты. Поэтому надо как можно скорее начинать терраформирование планеты для дальнейшей колонизации.
   -- Вы хотите уничтожить и эту жизнь? -- спросила Анна.
   -- Мы не вступаем в контакт с бактериями, -- невозмутимым голосом ответил первый заместитель. -- Во всяком случае, до сих пор не вступали.
   Анна хотела ответить, но как будто не нашла слов.
   -- Разрешите покинуть обсуждение, -- попросила она у координаторки, и та кивком разрешила.
   -- Почему потеря сознания произошла именно с Тохульской? -- спросил первый заместитель. -- Почему не с каким-то другим участником экспедиции?
   -- Ещё вторая экспедиция выяснила, -- сказала координаторка, -- что более интенсивные галлюцинации на Ауре ощущали люди с большей склонностью к художественному творчеству. Наша инженерка сочиняет музыку. Всю жизнь сочиняет музыку, но ни одну вещь не довела до конца. Фрагменты играет только друзьям и знакомым. Сколько раз её просили сыграть что-то на публике, но она отказывалась. Говорит, что фрагменты этого не достойны, а целое она написать не способна. Вы познакомились с ней не так давно, поэтому не знали об этом её увлечении.
   -- Да, не знал. А вы слышали музыку? Хорошая?
   -- Слышала много раз. По-моему, хорошая, но я в музыке ничего не понимаю.
   Анна опять подключилась к обсуждению и застала окончание фразы, которую произносила координаторка. Участники экспедиции молчали, обдумывая всё, что услышали.
   -- Гипотезу Тохульской следует рассмотреть подробно, -- сказала координаторка. -- Не знаю, насколько она верна. Жизнь, которую мы не можем воспринимать. Но была затронута важная тема. Люди всегда что-то разрушали. Даже когда мы строили, мы всё равно разрушали. Вспахали поле -- уничтожили дикий луг. Построили набережную -- уничтожили дикий берег. Самый совершенный завод разрушает часть природы самим своим существованием. Наши предки зачастую разрушали сознательно -- вырубали "ненужные" леса, убивали "вредных" животных. Мы переросли наших предков. Мы ничего не уничтожаем сознательно. Но люди разрушают, даже созидая. В этом парадокс. Этот парадокс мы принесли с собой в космос. Мы знаем, что нужно вести себя осторожно. Но всё равно разрушаем. Какова бы ни была природа явления на Ауре, теперь этого явления нет. Это факт. Оно начало исчезать, когда мы прибыли на планету, а теперь исчезло совсем. Это тоже факт. Возможно, здесь имеется естественная причина. Возможно, так совпало -- мы прилетели, и оно исчезло. Но нельзя отрицать, что совпадение очень странное.
   -- Что вы предлагаете? -- спросил первый заместитель. -- Сидеть на месте, ничего не делать, никуда не летать? С такой философией мы бы до сих пор сидели в пещерах в Восточной Африке.
   -- Разумеется, нет, -- ответила координаторка. -- Мы не можем сидеть на месте. Такова наша природа -- исследовать, двигаться вперёд, к неизвестному. Но при столкновении с неизвестным мы должны быть предельно осторожны. Мы, сами того не подозревая, уничтожили на Ауре местную жизненную форму. Но на Ауре осталась ещё одна местная жизненная форма: микроорганизмы. Я предлагаю дать возможность этой жизни развиться. Пусть микроорганизмы заселяют воду и сушу, пусть эволюционируют, а там поглядим.
   -- Поглядим -- примерно через четыре-пять миллиардов лет, -- сказал первый заместитель.
   -- И тогда наши потомки вступят с ними в контакт, -- сказала координаторка.
   Первый заместитель из упрямства поспорил, но, в конце концов, согласился с общими выводами и рекомендациями участников последней экспедиции на Ауру.
  
   Черепок и другие
   (сказка)
  
   Когда мне предложили временно поработать заведующим Музеем археологии и этнографии при нашем университете, я согласился, хотя не был ни археологом, ни этнографом. Сначала я решил, что это будет неплохое денежное подспорье, но постепенно втянулся. Меня увлёк музей -- музей как лаборатория для эксперимента.
   Коллекция музея оказалось довольно богатой, в ней были очень интересные экспонаты. А вот сама концепция явно устарела: эти стеклянные витрины, эти стенды, эти скучные подписи, эти утомительные речи экскурсоводов, под которые можно было заснуть. Какой взрослый человек, тем более какой ребёнок захочет прийти в такой музей? Надо было заманить посетителей чем-то более свежим.
   Я прочитал несколько найденных в интернете англоязычных статей о музейном деле, о новых принципах организации выставок, и мне захотелось воплотить эти принципы у нас. Я строил громадные планы, сочинял проекты выставок, как будто у меня в распоряжении был не подвал в административном корпусе университета, а отдельное здание в несколько этажей. Когда я представил свои проекты университетскому начальству, на меня посмотрели, как на сумасшедшего.
   Я не сдался и попытался склонить к сотрудничеству Краеведческий музей, для которого как раз недавно построили новое здание, снаружи и изнутри похожее на звездолёт из фантастического фильма. В Краеведческом музее заинтересовались идеей провести большую выставку с привлечением экспонатов из коллекций разных музеев. Целью было показать историю человечества в трёх аспектах: быт и труд, искусство и наука, война. В Краеведческом музее особенно напирали на обязательность военной темы, чтобы можно было пристегнуть к выставке и экспонаты, связанные с Великой Отечественной войной. Я был не против: война -- тоже важная часть истории, а у нас в музее было много первобытного оружия.
   Выставка прошла в новом здании Краеведческого музея. Хотя она получилась не совсем такой, какой я её задумывал, а местами просто противоречила моему проекту, но я всё равно считал себя триумфатором. Посетители разных возрастов валили валом -- и взрослые, и дети. Коллеги из других музеев были довольны: они доселе не подозревали, что их коллекции могут вызывать такой восторг. Краеведческий музей оценил мои усилия и выдал мне карт-бланш.
   Университетское же начальство приревновало к моему успеху и стало поглядывать на меня косо. Из меня сделали какого-то ренегата, забыв, что сначала я пытался осуществить свои проекты в нашем музее. Я ожидал отставки, но продолжал трудиться, придумывая новые способы привлечь посетителей, хотя теперь это были чистые фантазии. Прошёл месяц, а меня не увольняли, про меня как будто забыли. За это время наш музей стал моим вторым домом, и даже его устарелость теперь казалась мне довольно милой. Я взял в привычку засиживаться в нём допоздна.
   Как-то вечером я бродил по нашим небольшим залам, рассматривая уже ставшие мне родными экспонаты. Поскольку сам я на археологической практике копал курган бронзового века, то этот период мне был особенно близок. Я вспоминал наш палаточный лагерь в сосновом бору, возле реки с крутыми берегами. Вспоминал раскоп, разделённый на квадраты, и свою первую находку -- кучу костей жертвенных животных. Я остановился у витрины, где лежали предметы бронзового века. По сравнению с предметами из неолита они были детьми, но по сравнению с предметами нашего времени -- дедушками.
   Здесь лежал черепок -- неровный осколок глиняного горшка -- с простым орнаментом из косых черт. В черепке не было ничего уникального, он был интересен именно своей типичностью. Самые распространённые находки в археологии -- это глиняная посуда, распавшаяся на куски под тяжестью земли или, если говорить поэтически, под тяжестью времени. Наш черепок был частью плоскодонного горшка средних размеров. Химики исследовали нагар на черепке и выяснили, что в этом горшке варили ячменную и просяную кашу с молоком. Черепок был типичен и своим орнаментом -- обычным для одной из археологических культур бронзового века.
   Здесь лежали бронзовые бусы с подвеской -- более ценная находка и более интересная для посетителя. Когда-то эти бусы с подвеской висели на шее знатной женщины. Бусины были не шарообразными, а торообразными, этакие маленькие бублики. Подвеска, которая была отлита в форме креста с "раздутыми" концами и перекрестьем, лежала посередине. Бусины и подвеска позеленели, как зеленеет любая бронза, но этот, опять-таки говоря поэтически, налёт времени и придавал им особое очарование.
   Здесь лежал бронзовый, тоже позеленевший кинжал, который мы между собой называли меч. Когда его откопали, то нашедший крикнул: "Вот это меч!". Так и закрепилось это прозвище. Форма кинжала напоминала человеческую, скорее женскую, фигуру: рукоять была похожа на голову и узкие плечи, а у лезвия обнаруживалась талия и широкие бёдра. Тем не менее, эта изящная вещица служила не только для красоты: расширенное книзу лезвие могло нанести большую рану, которую трудно было вылечить в тех условиях.
   Эти предметы были найдены в разных местах, но по возрасту были ровесниками. Они были как три человека -- разного пола, разного возраста, разного социального положения. Они воплощали в себе три аспекта человеческой истории, которым была посвящена моя успешная выставка: быт и труд, искусство и наука, война.
   Посмотрев на экспонаты, я вышел в коридор. Надо было уходить домой, но вместо этого я сел на стул возле входа в зал, прислонился к стене, закрыл глаза и стал думать о том, что мне делать дальше. Увольнять меня, кажется, не собирались, но и провести всю жизнь в этом подвале в качестве заведующего музеем мне не улыбалось. Я представлял себя в старости: этакий карикатурный антикварий в окружении первопечатных книг, огромных глобусов и крокодильих чучел.
   -- Он спит? -- послышался чей-то голос.
   Это было странно, поскольку никакие голоса не должны были звучать у меня в подвале. Если только в музей не зашёл ночной охранник. Но охранники не любили заходить в музей -- здесь было что-то такое, что их отталкивало. Ещё более странно, что от звука этого голоса я не вскочил и даже не встрепенулся, а продолжал сидеть, прислонившись к стене и закрыв глаза. Почему-то мне не хотелось спугнуть говорившего.
   -- Кажется, спит, -- повторил тот же голос и вздохнул. Он был мне совсем незнаком, и в то же время казался знакомым. Он был знаком мне благодаря своей типичности: глуховатый голос уставшего от каждодневной работы человека. Или не человека? Конечно, человека. Кто же ещё мог говорить вечером -- почти ночью -- в музее?
   -- Он спит, он уже давно спит, сидит на стуле и спит, -- раздался второй голос. Это был совсем другой голос: приятный, нежный, звенящий, переливающийся, с лёгкой ноткой насмешки.
   -- Спит! -- коротко и без всяких сомнений произнёс третий голос. Это был жутковатый голос: скрип, скрежет, как будто металлом вели по металлу.
   -- А ведь ему пора домой, -- вздохнул первый голос.
   -- Ему пора домой, его ждут дома, а он сидит на стуле и спит, -- чуть не засмеялся второй голос.
   -- Тише вы! Разбудите! -- перебил их третий голос, хотя сам он звучал громче, чем первые два.
   Голоса на несколько мгновений замолкли, но скоро раздался вздох первого и тихий смешок второго. Третий что-то неразборчиво проскрежетал, выражая недовольство тем, что первые два, несмотря на его приказ, нарушили тишину.
   -- Извините, но почему вы всегда -- это, как его? -- командуете? -- робко спросил черепок.
   -- Действительно, почему вы всегда командуете? -- повторила вопрос подвеска. -- Каждый раз, когда мы собираемся беседовать, вы начинаете командовать. Ведёте себя так, словно вы главный. Но вы не главный. Поскольку никто не назначал вас главным, значит, вы не главный.
   -- Это что, бунт? -- чуть не закричал кинжал. -- Я отдаю приказы. Вы подчиняетесь. Таковы правила.
   -- Чьи правила? -- спросила подвеска. -- Кто установил такие правила? Ответ простой: вы сами установили такие правила. Мы вам не подчиняемся, и не обязаны следовать вашим правилам. Не обязаны.
   -- Это правила всех времён и народов, -- объяснил кинжал. -- У кого сила, тот отдаёт приказы. У меня есть сила, у вас -- нет.
   -- Мы же не на войне. Мы не на войне, и нам не нужен командир.
   -- Командир нужен всегда. Солдаты без командира -- как человек без головы.
   -- Опомнитесь уже, опомнитесь. Мы не ваши солдаты, мы вам не подчиняемся. Если хотите командовать, то командуйте наконечниками стрел и копий. Вот ваши солдаты. Просто отличные солдаты для такого отличного командира, как вы.
   -- Здесь все -- мои солдаты.
   -- Я вовсе не солдат, я не хочу быть солдатом. Я не принадлежу к миру вашей ужасной войны. Я украшение, драгоценность, произведение искусства. Я принадлежу к миру искусства, к миру прекрасного, к миру возвышенного. Черепок -- тоже не солдат. Он принадлежит к миру быта, к миру обычной, рутинной, скучной, серой жизни. Не жизни, а существования.
   О мире быта, как и о мире войны, подвеска говорила со своей обычной насмешкой, и черепок возмутился:
   -- Извините, зато я приношу пользу. Точнее, когда-то приносил. Я давал людям еду. Еда -- это самое важное для людей.
   -- Еда? -- переспросила подвеска и засмеялась. -- Самое важное -- это искусство. Что может быть важнее искусства? Искусство важнее всего на свете, и уж определённо важнее быта.
   -- И важнее еды?
   -- Еда, еда, еда... Еда, разумеется, необходима. Разве я спорю с тем, что человеку необходима еда? Но кто такой человек, если его интересует исключительно еда? Человек, которого интересует исключительно еда, это всего лишь животное. А искусство отличает человека от животных, искусство поднимает человека над его животной природой, искусство делает человека настоящим человеком.
   Здесь уже засмеялся кинжал, и его смех тоже был похож на скрежет, только ещё более жуткий.
   -- Искусство -- это чушь! -- сказал он. -- Человека делает человеком действие. Лучшее действие -- это война. Только на войне человек становится человеком. На войне человек проявляет свои лучшие качества: силу, отвагу, находчивость.
   -- Воюют обычно мужчины, -- сказала подвеска. -- Воюют мужчины, а женщины не воюют. Если следовать вашей логике, то человеком может стать исключительно мужчина. А как женщине стать человеком?
   -- Женщина -- вообще не человек. Ей надо быть просто женщиной. Следить за домом, готовить еду, воспитывать детей, поддерживать мужчину.
   -- Обеспечивать тыл?
   -- Верно! Обеспечивать тыл.
   -- Да вы ещё и сексист. Как тривиально! Это очень тривиально для такого хама и грубияна. Грубиян, хам и сексист. Предсказуемо, банально, тривиально!
   -- А вы!..
   Кинжал не успел договорить, как его перебил черепок:
   -- Пожалуйста, не шумите так.
   Кинжал что-то неразборчиво проскрежетал, а потом спросил у подвески своим обычным -- то есть громким, но не слишком громким -- голосом:
   -- По-вашему, женщина лучше мужчины?
   -- Я этого не утверждаю, -- сказала подвеска. -- Женщина не лучше мужчины, мужчина не лучше женщины. Женщина и мужчина равны, и незачем доискиваться, кто из них лучше. Тем и ценно искусство, что оно даёт всем желающим равную возможность проявить себя. В искусстве все равны, и каждый может проявить себя, несмотря на пол или возраст. Людям всех полов и возрастов открыта дорога к искусству, потому что все они -- люди. А люди, как было сказано выше, отличаются от животных способностью творить искусство.
   -- Извините, но не только этим, -- сказал черепок. -- Животные не умеют делать посуду, а люди умеют.
   -- Животные не умеют делать оружие, -- сказал кинжал.
   -- И одежду, и дома, и корабли, и машины, -- сказал черепок. -- Животные не умеют -- это, как его? -- выращивать растения и животных для себя.
   -- И оружие, -- настойчиво повторил кинжал.
   -- Не умеют, -- согласилась подвеска. -- Разумеется, всё это животные делать не умеют. Если точнее, не умеют делать в такой развитой форме. И всё же в основе всех этих умений -- животные инстинкты. Всего лишь животные инстинкты, и не более. Животное пьёт воду из реки, просто опуская в воду голову. Человек тоже пьёт воду из реки. Сначала он зачерпывает воду рукой, потом берёт какой-нибудь пустой орех, потом сам делает посуду. В этой посуде он носит еду, хранит еду, готовит еду. Животному нужно убежище, и животное строит себе убежище: птица строит гнездо, бобр -- плотину, медведь -- берлогу. Человек тоже строит себе убежище, которое отличается от убежищ животных только большей технической изощрённостью. Все человеческие умения -- развитие животных инстинктов. Когда же человек создаёт украшение, вроде бы ненужное украшение, то он создаёт нечто такое, чего не было в природе, нечто такое, чего не требуют его инстинкты. Оперение птицы красиво, но оно дано ей от природы. А человек сам создаёт красоту, сам создаёт искусство.
   -- А оружие? -- спросил кинжал.
   -- Оружие! -- фыркнула подвеска. -- У хищников имеются клыки и когти, а человек от природы слаб. Поэтому человек делает себе клыки и когти из дерева, кости или металла. Заметьте, и по форме оружие напоминает клыки и когти. Кинжалы, стрелы и копья, мечи, топоры, даже пуля из огнестрельного оружия -- это разные варианты клыков и когтей, которые должны вонзиться в плоть и причинить ей побольше ущерба.
   -- Клыки и когти -- это верно, -- довольно сказал кинжал, кажется, не вполне уловивший ход мысли подвески.
   -- Кинжал -- клыки и когти, горшок -- рука, -- сказала подвеска. -- А где в природе вы видели что-то похожее на бусы? Что-то похожее на статуи, на картины, на стихи, на романы, на спектакли, на кинофильмы? Ничего похожего в природе вы не найдёте, поскольку ничего похожего в природе нет.
   Собеседники задумались. Кажется, аргументы подвески показались им убедительными.
   -- Значит, искусство важнее всего? -- без надежды на победу в споре спросил черепок.
   -- Именно так, -- ответила подвеска. -- Искусство важнее всего на свете. Но я утешу вас всех, друзья мои. Я утешу вас, мой скромный друг черепок. И я утешу вас, мой громогласный друг кинжал. Поскольку искусство -- это единственное, что отличает человека от животных, то человек волей-неволей всегда проявляет себя как художник, как творец. Даже когда человек делает чисто утилитарный предмет, то он думает не только о функциональности, но и об эстетике. Утилитарному предмету человек старается придать красивую форму. Когда человек делает посуду, одежду, дома, он тоже художник. Форма горшка не только удобна для хранения и переноски продуктов, но она и красива, а человек добавляет ещё орнамент, и тогда посуда окончательно становится произведением искусства. Форма кинжала не только удобна для ношения и для -- страшно сказать! -- убийства, но она и красива, а человек добавляет ещё орнамент на рукоятку, на ножны, на пояс, и тогда оружие тоже становится произведением искусства.
   Подвеска так воодушевилась своими речами, что в её голосе пропала нотка насмешки. Она заговорила торжественным, патетическим тоном.
   -- Никогда не думал об этом, -- прошептал черепок.
   -- А я что говорил! -- воскликнул кинжал.
   -- Но это лишь подтверждает мои слова, -- продолжила подвеска, не замечая реплик собеседников, -- о том, что искусство важнее всего. Любой человек -- художник, за какую работу бы он ни брался. Если человек подходит к своей работе с интересом, с ответственностью, с осмыслением, если он вкладывает в работу свою, как говорят люди, душу, то про итог такой работы можно смело сказать: "Это работа художника! Это произведение искусства! Это шедевр! Это!.." -- Подвеска разволновалась и стала задыхаться. -- Разумеется, разумеется, я говорю исключительно о созидательной работе, а не о разрушительной. Когда человек создаёт что-то новое, то он художник, а когда разрушает, убивает, мучит, то он... -- Подвеска не закончила фразу.
   -- Убивает и мучит -- это намёк? -- с обидой спросил кинжал. -- Как будто мы только убиваем и мучим. Оружие создаётся для нападения. Но оружие создаётся и для защиты. Не всегда кинжал вытаскивали из ножен, чтобы убивать и мучить. Иногда его вытаскивали, чтобы отбить удар другого кинжала. Война, сражение, драка происходят не только с целью захвата, но и с целью защиты -- себя, своей семьи, своей страны, слабого и оскорблённого.
   Кинжал, казалось, заразился красноречием от подвески.
   -- Вы же сами говорили о праве сильного. -- К подвеске вернулась её насмешливость. -- А теперь заявляете, что вы защищали слабых. Зачем сильному защищать слабых, если по праву сильного слабый обязан только подчиняться?
   -- Да, говорил, -- смутился кинжал. -- Это так, в пылу спора. Я против убийств и мучений. Я против войны. Вообще войны. Но иногда нет другого выхода, кроме войны.
   -- Вы немного запутались.
   -- Да, я...
   Недолгое молчание прервал черепок, который с обычной робостью сказал:
   -- Извините, подвеска, я думал о ваших словах о том, что любая работа -- это искусство. Вы, конечно, правы. Вы правы, что дело в человеке, в самом человеке, а не в том, что именно он делает. Человек может делать самую простую вещь, и эта вещь будет важной из-за того, что её сделал человек. Значит, важнее всего сам человек.
   Тут пришла очередь задуматься подвеске.
   -- Пожалуй, я с вами соглашусь, -- медленно сказала подвеска.
   -- А человек живёт не в мире искусства, а в мире быта, -- продолжил черепок. -- Он пытается делать вещи красивыми, но главное, что он пытается сделать вещи удобными. Он пытается сделать свою жизнь удобнее. Для удобной жизни нужны удобные вещи, а не красивые. Большинство людей живёт в мире быта, и это большинство влияет на исторические события. Не смена королей на троне, не борьба -- этих, как его? -- идей, а то, что происходит в гуще народа, влияет на исторические события. Поэтому так важно изучать мир быта, и поэтому историки собирают предметы быта. Не из-за их красоты, а из-за их обычности, из-за -- это, как его? -- типичности. Мир быта... это, как его?..
   Черепок не договорил, потому что его перебила подвеска.
   -- Вы опять за своё? Неужели вам до сих пор не ясно, что человек, занятый только бытом, является не вполне -- это, как его? -- человеком? -- Подвеска не удержалась от передразнивания.
   -- Но большинство занято бытом, и вы -- это, как его? -- вы... -- разгорячился черепок.
   -- Что я? Слов не хватает?
   -- Вы...
   Кинжал что-то неразборчиво проскрежетал, очевидно, желая вступить в спор. Всё началось бы по новой, но тут у меня зазвонил телефон, и экспонаты сразу замолчали. Я резко поднял голову и открыл глаза, не понимая, что это за звуки. Наконец до меня дошло, что это телефон, и я вытащил его из кармана.
   -- Богдан, ты где там? -- спросила жена. -- Знаешь, который час? Когда будешь дома?
   -- Извини, задержался, -- сказал я. -- Уже лечу.
   Я заглянул в зал: все экспонаты лежали на своих местах, не было слышно ни писка. Надевая пальто, я с обидой подумал, что не нашлось экспоната, который вспомнил бы об ещё одной важной сфере человеческой деятельности -- о науке. Хотя среди экспонатов бронзового века вряд ли кто-то мог бы выступить адвокатом науки. Слишком диким был наш, местный бронзовый век, даже письменность не появилась. Но была же мифология -- эти первые, наивные попытки осмысления прошлого и настоящего, зачатки того, что потом станет наукой...
   Тут я понял, что жутко хочу есть. Я выключил везде свет, закрыл все двери и вышел из музея.
  
   Под зелёной Луной
  
   1
  
   В небе висела зелёная Луна. Сама светло-зелёная, а пятна -- густого зелёного цвета, как изумруд. Такие изумруды были в одной из трёх корон Трёхголового царя. В первой короне были прозрачные, как вода, алмазы, во второй -- красные, как кровь, рубины, а в третьей -- зелёные, как пятна на Луне, изумруды.
   На моём пути лежала ещё одна деревня. Ещё одна нищая деревня. Все деревни на юге Борейской равнины были нищими. Даже в вечерних сумерках нищета была хорошо заметна. Жареной свининой меня здесь не угостят, но спать уложат. Следование древним законам гостеприимства -- вот чем гордились здешние жители.
   Я постучался в дверь первой попавшейся избы с почерневшими брёвнами. Открывший дверь земледелец никак не мог понять, что за человек перед ним. Дорожный плащ с капюшоном, а что там под плащом -- попробуй узнай. Кошель купца или сума нищего? Может быть, разбойничий топор? За первым земледельцем показался второй -- похожий на первого, но помладше. Отцы и сыновья со своими семействами жили в одной тесной избе.
   -- Какого цвета Луна, странник? -- как полагается, спросил старший земледелец.
   -- Зелёного, хозяин, -- ответил я.
   -- Вообще-то красного, -- как полагается, сказал старший земледелец. -- Ночлег ищешь? В доме места нет, а в сарайке спи хоть до конца света. Попить-поесть сейчас вынесу.
   Я прошёл в сарай. Старший земледелец принёс попить-поесть и осмотрел меня уже без плаща: сума у меня была, а оружия он не видел. Я съел кусок ржаного каравая и выпил брагу, которая плескалась на дне жбана. Старшего земледельца звали Бур, и он попросил не называть его хозяином. Не в первый раз мне встречалось имя Бур. Моего отчима тоже звали Бур, но я этого не сказал.
   В деревне царила тишина, на улице никого не было, только плыл над крышами дым. В этой тишине особенно дикими и жуткими показались вопли, которые донеслись из леса. Я вскочил и по привычке потянулся к суме, где лежал тесак. Из леса опять донеслись вопли. Это не был человеческий крик. Так не кричит человек -- ни от радости, ни от горя, ни от страха, ни от отчаяния. Это не был звериный крик. Не было в здешних лесах зверя, который бы так кричал.
   -- Не волнуйся, Слав, -- сказал мне Бур. -- Это Зарес, отшельник. Святой человек, наша защита и опора.
   -- Зачем же он так вопит, этот святой человек? -- спросил я.
   -- Это не он вопит, -- пояснил Бур. -- Это демоны вопят. В лесах полно демонов. Каждую ночь они хотят напасть на нашу деревню. Но Зарес отгоняет их своими чарами. Они даже из леса показаться не могут. Вот и вопят. А ты, Слав, не ходи в лес ночью. Как раз завтра утром мы все пойдём к отшельнику, отнесём дары. Тебе повезло -- посмотришь на святого человека.
   Я не спросил, видел ли Бур когда-нибудь демонов. Конечно, он ответил бы, что видел демонов своими глазами и видел, как отшельник с ними борется. Я-то знал, что никаких демонов на свете давно нет. Их ещё на заре времён истребил Могуш Непобедимый -- родоначальник племени могушей. По его просьбе Луна светила своим зелёным светом всю ночь, чтобы ни один демон не смог спрятаться. Поэтому я не боялся демонов ни в лесах, ни в горах, ни в пустынях. Я не боялся демонов даже тогда, когда был безбородым юнцом и грабил курганы. Я всегда боялся только людей.
  
   * * *
  
   Утром Бур позвал меня в дом попить-поесть. В доме действительно места не было: спали на печке, на лавках, на полу. Я сел за стол вместе с родителями Бура, с толпой его детей и внуков. Бур и его семья ели ржаную похлёбку и ржаной каравай, запивая всё это водой, только маленьким детям налили немного парного молока. Мне, согласно древним законам гостеприимства, дали ещё кусок сыра.
   У избы Бура собрались земледельцы, мужчины, женщины и дети, с дарами для отшельника. Я рассматривал еду, которую они принесли. Значит, сами они ели ржаную похлёбку, сохраняя для гостя кусок сыра, а отшельнику дарили целые головки сыра, солёное и вяленое мясо, бочонки с брагой и мёдом. Ничего не жалели для святого человека. Бур и мне вручил бочонок с брагой, чтобы я не шёл с пустыми руками.
   Земледельцы пошли в лес по хорошо утоптанной тропе, которая привела на поляну. Посреди поляны была вкопана землянка. Крыша едва поднималась над землёй и была покрыта травой. Казалось, это небольшой холмик в лесу. Из маленькой двери, низко склонившись, вышел человек в такой же одежде, что земледельцы. Я думал, что отшельник -- это старик, а он был примерно моих лет.
   -- Здравствуй, Зарес, святой человек! -- с благоговением сказал Бур.
   -- Здравствуй, отец мой! -- сказал отшельник. -- И вы здравствуйте, матери мои и отцы!
   Каждый из земледельцев подходил к отшельнику и оставлял свои дары у его ног. С каждым отшельник тихо разговаривал, о чём-то спрашивал, что-то советовал, в чём-то утешал. Детей гладил по голове, мужчин хлопал по плечу, а к женщинам не прикасался. Всех мужчин он называл "отец мой", а всех женщин -- "мать моя". Даже детям он говорил: "отец мой" или "мать моя". Я тоже подошёл и поставил бочонок на землю.
   -- Какого цвета Луна, отец мой? -- как полагается, спросил отшельник.
   -- Зелёного, святой человек, -- ответил я.
   -- Вообще-то жёлто-зелёного, отец мой, -- как полагается сказал отшельник. -- Иногда, очень редко, зелёного.
   Я удивился. Получается, отшельник не был уроженцем Борейской равнины, а земледельцы всё равно считали его святым человеком.
   -- Куда путь держишь, отец мой? -- спросил отшельник.
   -- В Гесл, -- честно ответил я.
   -- В Столицу мира! -- сказал отшельник. -- Ты, видно, много странствуешь.
   -- Волка ноги кормят, святой человек, -- сказал я.
   -- Будь моим гостем, отец мой, -- пригласил отшельник. -- Хоть я и отверг грешный мир, но тоже следую законам гостеприимства.
   Я согласился. Отшельник много повидал, а я хорошо знал, что встреча с много повидавшим человеком вредной не бывает. Это лишние знания, а знания всегда пригодятся.
  
   * * *
  
   Отшельник с благословением отпустил земледельцев и выдал мне из принесённых даров кусок мяса и кусок сыра.
   -- Я недавно поел, святой человек, -- сказал я.
   -- Так возьми в дорогу, отец мой, -- сказал он. -- В дороге проголодаешься. Это ведь всё для вас -- для странников. Мне много не надо, благодаря Луне. А дары -- для странников. Да и на случай голода. Когда земледельцам нечего будет есть, они возьмут из моих запасов.
   -- Им, кажется, и сейчас нечего есть, -- сказал я.
   -- Пока хватает, отец мой, -- возразил отшельник. -- Урожай ржи в последние годы хороший. Оброк платят, и самим хватает. Вот наступит настоящий голод, тогда пусть берут из запасов.
   Отшельник говорил просто. В его голосе не было той ложной умилительности, с какой обычно говорят святые люди.
   -- Почему ты всех называешь "отец мой" или "мать моя", даже детей? -- спросил я. -- Мы с тобой ровесники, а ты и меня называешь "отец мой".
   -- Я всего лишь малое дитя в этом мире, отец мой, -- ответил отшельник. -- Любой человек для меня -- как мать или отец. Мать, несмотря на все труды и заботы, не забудет покормить своё дитя. Так и люди не забудут кинуть мне хотя бы кусок чёрствого каравая.
   -- Ты сказал, что Луна -- жёлто-зелёного цвета, -- сказал я.
   -- Жёлто-зелёного, отец мой, -- подтвердил отшельник. -- Иногда, очень редко, зелёного.
   -- Значит, ты откуда-то с востока, -- предположил я. -- Почему же борейцы признают тебя святым человеком? Ведь борейцы считают все остальные племена отсталыми дикарями. Они примут гостя из другого племени, но не будут считать его святым человеком.
   -- Разве дело в цвете Луны? -- сказал отшельник. -- Я отгоняю демонов от деревни, и им не важно, какого цвета Луну я вижу.
   -- Цвет Луны не важен? -- поразился я. -- Да ты знаешь, что такое цвет Луны?
   -- Поведай мне, -- смиренно попросил отшельник.
   Я рассказал ему то, что впервые услышал ещё в глубоком детстве от деда. Я старался рассказывать про это всем людям, потому что мало кто владеет истинным знанием. Даже святые люди ничего не знают про цвет Луны.
   Я рассказал, что в древние времена люди не грешили. Тогда они все видели Луну правильного цвета -- зелёного. Потом люди начали грешить и так сильно грешили, что боги разгневались и закрыли от них Луну. Ночью без Луны людям было очень темно и страшно. Люди стали просить, чтобы боги вернули им Луну. Боги вернули Луну, но каждое племя стало видеть её в своём цвете. Только одно племя не грешило -- мы, могуши, и боги нас не наказали. Только наше племя всегда видело и теперь видит Луну правильного цвета -- зелёного.
   Отшельник молча выслушал меня и сказал:
   -- Так рассказывают у вас, у могушей.
   Я кивнул.
   -- У нас рассказывают иначе, -- сказал отшельник. -- Но я расскажу тебе то, что поведал мне когда-то один старик. Не знаю, правда это или нет, но послушай. Он говорил так. В древние времена люди видели Луну правильного цвета...
   -- Зелёного! -- перебил я.
   -- Никто не знает, какого, -- помотал головой отшельник. -- Так говорил старик. Никто не знает, какого именно, но какого-то одного. Тогда всё было понятно: что хорошо, а что плохо. Тогда люди жили вместе, никогда не воевали. Поэтому они стали слишком сильными. Боги испугались, что люди свергнут их и сами будут править на земле. Боги разделили людей: сделали так, что каждое племя стало видеть Луну в своём цвете. А какая она на самом деле, теперь никто не знает. Пока люди видят Луну по-разному, они разрозненные и слабые. Если люди сумеют понять, какая Луна на самом деле, тогда они опять увидят мир в одном цвете. Тогда они опять объединятся и станут сильными.
   -- Значит, когда все люди поймут, что Луна -- зелёная, -- сказал я, -- они объединяться и станут сильными.
   -- Но почему ты так уверен, что Луна -- зелёная? -- спросил отшельник.
   -- Потому что так и есть, -- сказал я. -- Потому что наше племя видит Луну зелёной.
   Отшельник замолчал. Понял, конечно, что я прав.
  
   * * *
  
   Согласно древним законам гостеприимства, Бур предложил остаться у него ещё на одну ночь. Он собирался уложить меня в доме, но я сказал, что на свежем воздухе крепче спится. Мы поели-попили, а потом он ушёл, и я быстро уснул. Я хотел выйти утром как можно раньше. Среди ночи меня разбудили вопли отшельника, который отгонял демонов. Мне захотелось посмотреть на то, как он это делает. У каждого святого человека свой способ бороться с демонами.
   По хорошо утоптанной тропе я подошёл к поляне и встал в кустах. В зелёном свете Луны был виден холмик землянки, перед которой стоял отшельник. Сейчас он просто стоял и молчал, как будто отдыхал. Через мгновения он стал двигаться по кругу -- то шагом, то припрыгивая, резко задирая ноги вверх, размахивая руками. При этом он вопил во всю глотку. Конечно, никаких демонов я не видел. Но отшельник боролся с ними, не жалея сил. Я-то думал, что он просто лежит на земле и вопит, а он танцевал, прыгал, бегал.
   Отшельник остановился, подобрал с земли жбан и отхлебнул из жбана немалый глоток. Можно было подумать, что он выпил воды, но он так крякнул от удовольствия, что было понятно, что в жбане не вода. Он подобрал кусок мяса и вгрызся в него, как пёс. Сожрав целый кусок, он облизал пальцы, отхлебнул из жбана и опять стал танцевать и вопить. "Мне много не надо", как же! Всю ночь пьёт и жрёт, пьёт и жрёт. Пьёт, жрёт и вопит. Такой же обманщик, как и половина святых людей.
   Я вышел из кустов. Отшельник заметил меня не сразу. Когда он заметил меня, он перестал вопить, но продолжал танцевать.
   -- А, это ты, отец мой! -- закричал он пьяным голосом. -- А я, как видишь, отгоняю демонов.
   -- Что-то я не вижу никаких демонов, -- усмехнулся я.
   -- Потому что я их отогнал, -- сказал отшельник.
   -- А вопил кто?
   -- Все вопили. Демоны вопили, потому что испугались меня. Я вопил, чтобы испугать демонов.
   Если бы я привёл сюда Бура, то ему бы такого ответа хватило. Конечно, мы не видим демонов, ведь святой человек их отогнал.
   -- А кто говорил про кусок чёрствого каравая? -- сказал я. -- Кто говорил, что ему много не надо?
   -- Это мне днём много не надо, -- ответил отшельник. -- А борьба с демонами отнимает много сил. Надо попить-поесть хоть немного.
   -- Сволочь ты, святой человек, -- беззлобно сказал я.
   Отшельник перестал танцевать, глубоко выдохнул, уселся на землю и, задрав голову, посмотрел на меня.
   -- Почему же я сволочь, отец мой? -- обиженно сказал он. -- Потому что обманываю земледельцев? Да, я ем мясо, а сами они едят ржаную похлёбку. Но ведь я защищаю их от демонов. Конечно, демонов давно нет, и я это знаю, и ты это знаешь. А земледельцы из этой деревни не знают. Они уверены, что демоны есть. Для них демоны есть. Если бы меня не было, то они боялись бы демонов и хуже спали бы по ночам. Хуже спали, хуже работали, жили бы хуже. Они и сейчас живут плохо, а жили бы ещё хуже. Зато сейчас они спят крепко, даже мои вопли не слышат. Потому что они уверены, что святой человек защитит их от демонов.
   -- А если нападут разбойники, тоже будешь вопить? -- спросил я.
   -- Тут я честен, отец мой, -- сказал отшельник. -- Я никогда не обещал им защиту от разбойников, от неурожая, от мора. Я обещал им только защиту от демонов. И обещания свои выполняю. Как видишь, работа тяжёлая. Неужели я не заслужил за неё куска мяса и жбана браги?
   Я приблизился к отшельнику, и он вжал голову в плечи, думая, что я его побью. Я его не бил. Я напихал в суму куски мяса и ушёл. Какое мне дело до того, кто и как обманывает земледельцев из этой деревни? Их все кругом обманывают. Сами виноваты, недотёпы.
  
   2
  
   Высокий курган назывался Могилой Трёхголового царя. Того Трёхголового царя, про которого пелись сказания и на берегах озера Бол, и в китяпской степи, и даже на Борейской равнине. Мы не стали копать этот курган. Мы знали, что он давно разграблен, и поживиться там нечем. Поэтому мы выбрали один из курганов пониже. Может, здесь был похоронен не царь, но и не простой земледелец.
   Наш курган тоже был высокий, с вершины была видна вся степь до берегов Бола. Мы с молодым Ерогом часто забирались на вершину и оглядывали оттуда степь. Нам казалось, что мы видим всю землю от края до края. Мы переглядывались и смеялись от счастья. Наш товарищ Тенет только усмехался, когда мы спускались с сияющими лицами. Мы были молодые, здоровые, и нам было нипочём забираться и спускаться в перерывах между тяжёлой работой, да ещё бежать наперегонки.
   Ерог был моложе меня, хотя у меня даже не выросла борода. После мора в его деревне не осталось жителей, и он пошёл скитаться по дорогам в поисках лучшей доли. Почти сразу он наткнулся на нас с Тенетом, и Тенет увлёк его в степь, наобещав золотых гор, как до этого он увлёк меня.
   Тенет был с Борейской равнины, хотя не много рассказывал о своей прошлой жизни. Я догадывался, что он был разбойником. Понятно, что лучше быть грабителем курганов, чем разбойником. За разбой вешают, а за ограбление курганов ничего не бывает. "Главное, -- говорил Тенет, увлекая меня, а потом Ерога, -- не бояться, как местные, демонов, которые охраняют курганы. Я разграбил дюжину дюжин курганов, и никаких демонов не видел. Плевал я на демонов, и ты плюй".
   Тенет говорил на всех языках -- на борейском, на могушском, на дукском, на китяпском, даже на ильмском, хотя все ильмы знали борейский. Ерог не говорил ни на каком языке, кроме родного, дукского. Я говорил на могушском и очень плохо на борейском. Но как-то мы могли общаться. Постепенно я подучил борейский, и Ерог выучил самые нужные слова, особенно ругательства.
   А я немного выучил дукский. Я даже выучил песню на дукском. Ерог во время работы и отдыха вполголоса напевал какую-то песню. Я не понимал ни слова, но она пришлась мне по нраву. Я попросил Тенета перевести слова, и он, слушая Ерога, перевёл: "Дай бог здоровья... себе да коням... Я научу тебя... землю пахать..." Хорошие были слова. "Дай бог здоровья себе да коням!" Несколько дней подряд Ерог медленно произносил для меня каждое слово этой песни, а я за ним повторял, пока всё не выучил. Я стал во время работы и отдыха подпевать Ерогу.
   Однажды вечером, когда мы сидели у костра, растопленного кизяком, мы с Ерогом запели дукскую песню. Тенет, как всегда усмехался, и точил свою лопату. Каждый вечер он точил лопату, чтобы легче было копать. Он слушал песню и вдруг присоединился к нам -- он её тоже выучил. Мы втроём сидели вокруг костра и орали: "Дай бог здоро-о-овья себе да ко-о-оням!!! Я те заста-а-авлю пни вывора-а-ачивать!!!" Если кто-то в степи нас слышал, то, наверное, думал, что это орут демоны, которые охраняют курганы.
  
   * * *
  
   Мы прокопали ямы в нескольких местах у подножья кургана. Сначала мы находили только раздавленные глиняные горшки и звериные кости. Этот мусор мы выбрасывали. Тенет говорил, что надо копать дальше: рядом должна быть могила.
   В следующей яме лопата Ерога стукнулась о череп коня. Здесь лежали в ряд три конских костяка. Костяки были обмотаны истлевшей тканью, которая рассыпалась в прах, когда мы брали её в руки. Тенет объяснял, что в могиле и вправду покоится не простой земледелец: только знатных людей хоронили вместе с боевой колесницей, запряжённой тройкой лошадей. Части упряжи были сделаны из бронзы, но эта позеленевшая бронза нам была не нужна. Мы искали золото, серебро и драгоценные камни.
   Меня удивляло, что конские костяки были обычного размера -- как у наших, сегодняшних коней. А ведь в сказаниях пелось, что в старину все люди были великанами и только потом постепенно уменьшались. У великанов и кони должны быть великанскими.
   Мы менялись: двое копали на дне ямы, а один наверху принимал вёдра с землёй и костями. Человеческий костяк нашёлся, когда в яме были Ерог и Тенет. Они замахали лопатами в два раза быстрее, и скоро я сверху увидел костяк знатного человека. Знатный человек лежал на спине, с руками на груди, а рядом был меч. Ерог и Тенет склонились над головой, поковырялись в земле ножами и вытащили корону. Они рассмотрели корону, показали её мне и заорали от радости. Ерог опять склонился к голове и опять поковырялся в земле ножом, а потом замер. Тенет посмотрел в землю и тоже замер.
   Я не видел, на что они уставились, и крикнул, чтобы они отошли. Они не отходили. Я их обругал и по верёвке спустился в яму. В яме уже хватало места для троих. Спустившись в яму, я нарушил указание Тенета, который говорил, что кто-то один всегда должен быть наверху. Но Тенет не заметил, что я нарушил его указание. Я растолкал товарищей, увидел то, на что они смотрели, и замер вместе с ними.
   Знатный человек, похороненный в этом кургане, не был великаном. Но у этого знатного человека было три головы. Над туловищем лежали три набитых землёй черепа, и над каждым из черепов лежала золотая корона. Одну корону Ерог и Тенет уже вытащили и теперь положили обратно, а другие две наполовину торчали из-под земли. В каждой короне были разные драгоценные камни. В первой короне были прозрачные, как вода, алмазы, во второй -- красные, как кровь, рубины, а в третьей -- зелёные, как пятна на Луне, изумруды.
   -- Трёхголовый царь! -- вскричал Тенет.
   -- Он же в другом кургане, -- возразил я.
   -- Стало быть, в нашем, -- сказал Тенет. -- В нашем, а не в другом. Вот настоящая могила Трёхголового царя.
   -- Трёхголовый царь ведь был великаном, -- опять возразил я.
   -- Я разграбил дюжину дюжин курганов, -- сказал Тенет, -- и никаких великанов не видел. Плевал я на великанов, и ты плюй.
   Конечно, Тенет был прав. Трёхголовый царь был только один. Ни о каких других людях с тремя головами никто не слышал. Значит, это была могила Трёхголового царя. Мы нашли могилу Трёхголового царя. Жалко, что он не великан, зато с тремя головами.
   Тенет вытащил короны из земли и надел первую, с алмазами, себе на голову. Он смешно смотрелся: полуголый, потный, грязный, с длинными нечёсаными волосами и нечёсаной бородой -- и с золотой короной, украшенной алмазами. Мы с Ерогом выхватили у него короны и тоже надели их на головы. Ерог -- вторую, с рубинами, а я -- третью, с изумрудами. Мы стояли на дне ямы, нищие и грязные дети земледельцев, а на наших головах были золотые короны Трёхголового царя.
   Тенет подобрал с земли меч -- позеленевший бронзовый меч с украшенной разноцветными камнями рукояткой, -- поднял его над головой и заорал на дукском:
   -- Дай бог здоровья себе да коням!!!
   Мы с Ерогом тут же подхватили:
   -- Я научу тебя землю пахать!!!
  
   * * *
  
   Вечером мы сидели у костра, растопленного кизяком, и никак не могли оторваться от разглядывания наших сокровищ. В настоящей могиле Трёхголового царя, кроме трёх корон и меча, мы нашли украшенные камнями кинжалы, золотые и серебряные чаши, золотые застёжки, браслеты, перстни, серьги. На стенках чаш и на застёжках были изображены диковинные звери: волк с головой орла, волк с рогами козла, зверь с огромной гривой и со змеёй вместо хвоста.
   -- Гуляй, рванина, -- сказал Тенет и поставил перед нами бочонок.
   -- Где ты его раздобыл? -- спросил я.
   -- У демонов, -- усмехнулся Тенет. -- Будешь вопросы задавать или будешь пить?
   Откуда же Тенет взял бочонок? Я точно помнил, как мы тащились к кургану с мешками, набитыми инструментами и едой. Для такого бочонка понадобился бы отдельный мешок. Такой бочонок я бы из виду не упустил.
   Тенет уже пробил крышку и разлил брагу в миски. Он выпил и довольно крякнул. Ерог выпил, вдохнул воздух, как будто обжёг глотку, и стал быстро поедать кусок вяленого мяса. Мне совсем не хотелось пить, но я тоже выпил и тоже закусил мясом. Тенет опять разлил брагу в миски. Мы опять выпили, опять и опять. На Тенета брага никак не действовала, как будто он пил родниковую воду. Ерога с непривычки развезло после двух мисок. Он радостно выкрикивал что-то на дукском, лез к нам обниматься и порывался танцевать, но каждый раз падал.
   -- Благодаря Луне! -- наконец я разобрал его крики. -- Благодаря Луне!
   -- Благодаря Луне, -- подтвердил я и ткнул пальцем в Луну, которая освещала всю степь зелёным светом.
   -- Благодаря Луне, красной, как этот вот рубин, -- сказал Тенет, державший в руках одну из корон Трёхголового царя.
   -- Не красной, -- сказал я. -- Не красной, а зелёной, как этот вот... -- Я пытался нащупать другую корону. -- Зелёной, как этот вот изумруд, -- закончил я, хотя корону так и не нащупал.
   Я не успел ответить, как Ерог закричал по-дукски:
   -- Не красной и не зелёной, а чёрной, как вот эта ночь!
   Мы все трое заорали друг на друга одновременно. Мы орали про цвет Луны, про нашу добычу, про демонов и великанов. "Плевал я на демонов!.." "Зелёная, как изумруд!.." "Как рубин!.." "Как ночь!.." Борейский язык смешивался с дукским и могушским.
   Вдруг Ерог как будто взбесился. Он схватил с земли позеленевший бронзовый кинжал из кургана и полез ко мне. Не знаю, зачем он схватил кинжал. Не знаю, зачем он полез ко мне. Хотел ли он меня убить или напугать? Или он просто хотел приблизиться ко мне, чтобы меня убедить, а кинжал схватил без всякой задней мысли? Он ведь был пьян. Мы сцепились, и я ударил его кулаком по голове. Ерог упал, как туша большого зверя.
   Я наклонился над Ерогом и краем глаза увидел вскочившего Тенета. В одной его руке была корона, а в другой -- лопата. Его лопата, которую он точил каждый вечер. Прямо боевая лопата -- Тенет хоть сейчас мог бы выйти с ней на большую дорогу и заняться прежним ремеслом. Я отползал назад и искал свой нож, или топор, или лопату, но нашёл только позеленевший кинжал из кургана, который выпал из руки Ерога. Я встал с кинжалом, а Тенет приближался с лопатой. Корону он так и не отбросил.
   ...Он умер, сжимая корону своими железными пальцами. Потом мне пришлось ножом разгибать ему пальцы, чтобы освободить корону. Ведь теперь вся добыча была по праву моя. Не зря же я пролил столько пота в степную землю.
   Когда с Тенетом было покончено, я подошёл к Ерогу. Ерог был мёртв. Он сразу умер от моего удара -- я случайно ударил его кулаком точно в висок. Мне было жаль Ерога, я не хотел его убивать. Я вспомнил, как мы вместе бежали наперегонки на вершину кургана и на вершине смеялись от счастья. Мне было жаль Ерога, но не очень жаль. Зачем он заспорил о Луне? Зачем он полез ко мне с кинжалом? Сам виноват, недотёпа.
  
   3
  
   В сторону Гесла медленно уползал обоз. Я подумал, что с попутчиками ехать веселее, и побежал за ним. Здоровые парни, которые сидели на последней в обозе телеге, не подпустили меня и отправили к хозяину Свиле. Хозяин Свиля ехал в карете в середине обоза в окружении конных телохранителей.
   -- Какого цвета Луна, странник? -- как полагается, спросил хозяин Свиля.
   -- Зелёного, хозяин, -- ответил я.
   -- Вообще-то синего, -- как полагается, ответил хозяин Свиля. -- Полезай в заднюю телегу и не высовывайся. Если окажется, что ты лихой человек, то живым в землю закопаю.
   Он сказал эти слова тихо, беззлобно, но было ясно, что этот -- закопает. Я подождал последней телеги и на ходу забрался в неё, поддерживаемый сразу несколькими парами рук. Мне сунули кусок каравая. Кусок был чёрствый, и я вспомнил про отшельника Зареса. Чтобы размочить чёрствый кусок, мне дали жбан, но не с брагой, а с водой.
   Обоз резко свернул вправо и долго ехал вдоль берега Вайги, которая неспешно несла свои воды к Геслу и к морю. Вайга разлилась и сама казалась морем -- другой, пологий берег, залитый водой, не был виден.
   Пока мы ехали, я подружился со своими попутчиками, здоровыми парнями, которые охраняли обоз. Как для всех гризян, борейский был для них второй родной язык. Когда я сказал им, что иду в Гесл искать работу -- говорят, мол, в Гесле щедро платят, -- они серьёзно покивали головами. Один из парней сказал, что можно податься в нищие: в Гесле нищие -- такие богачи, что каждый день едят жареную свинину. Второй сказал, что в Гесле нищие -- такие богачи, что подают нищим из других городов. Третий сказал, что в Гесле нищие -- такие богачи, что подают купцам из других городов. Весёлые парни служили у хозяина Свили из Кийска.
   Обоз остановился на поклонной горе. Отсюда можно было увидеть всю Столицу мира целиком. Россыпь каменных домов и башен, сеть узких улиц, а посредине -- неприступный кремль, в котором не бывал ни один враг за всё время, что стоит Гесл. За россыпью домов сверкало море, бескрайнее море, и его пряно-солёный дух чувствовался даже здесь, на окраине города. Каждый раз, когда я оказывался в Гесле, я сначала не верил своим глазам -- не верил, что на свете может существовать такой огромный город.
   Кто-то говорил, что на западе, за морем, есть города не меньше Гесла. Кто-то говорил, что на юге, в стране хорликов есть города больше Гесла. Кто-то говорил, что далеко-далеко на востоке есть города, по сравнению с которыми Гесл -- это всего лишь деревня. Я не видел тех городов. Все города, которые я видел, были намного меньше Гесла, даже Кийск, вторая столица империи. Когда-то в юности меня поразил Червень, основанный Могушем Непобедимым. Но весь Червень мог бы уместиться в кремле Гесла. А уж сколько раз деревянный Червень выгорал дотла, захваченный врагами, не сосчитать.
   После въезда в городские ворота я попрощался с весёлыми слугами хозяина Свили и оказался посреди толпы Столицы мира. Здесь и вправду был весь мир. Здесь ехали в золотых каретах придворные. Здесь важно ступали или тоже ехали в каретах купцы. Здесь спокойно шли святые люди, и перед ними расступалась толпа. Здесь шагали ремесленники, которые считали себя не ниже купцов. Здесь семенили земледельцы, которые боялись города. Здесь ходили отряды до зубов вооружённых солдат имперских войск. Здесь, конечно, расхаживали моряки, ведь рядом было море. Здесь было много людей, похожих на меня: странников, бродяг, нищих. Где-то в толпе таились карманники, грабители, головорезы.
   Если бы я спрашивал у каждого встречного, какого цвета Луна, то услышал бы в ответ про все возможные цвета. Но я не встретил ни одного могуша, и мне казалось, что я единственный могуш в Столице мира. Единственный человек в этой толпе, который знает, что Луна -- зелёная.
  
   * * *
  
   Вот и нужный мне дом. Скромное слово "дом" не подходило к этому сооружению. Его надо было называть крепостью. Перед железной решёткой было людно: сюда приходили просители по разным делам -- торговцы в надежде продать свой товар, нищие за милостыней, такие же искатели работы, как я. Над толпой возвышался здоровенный краснощёкий парень с улыбкой до ушей, который болтал с дружками.
   -- Какого цвета Луна, хозяин? -- спросил у меня краснощёкий, но не так, как полагается, а слишком нагло.
   Мне не понравилась его наглость, и я ничего не ответил. Краснощёкий раздвинул приятелей и встал передо мной. Дружки встали за краснощёким.
   -- Какого цвета Луна? -- с вызовом спросил краснощёкий.
   -- Пропусти, -- сказал я.
   -- А если не пропущу?
   Он привык, что из-за его роста и силы мало кто осмеливается ему возражать, поэтому затеял этот бессмысленный разговор -- просто, чтобы покуражиться. Мне не хотелось тратить на него время, и я быстро ударил его кулаком по голове. Он зашатался и повалился на дружков. Я знал, что он жив -- я давно научился при случае бить так, чтобы не убивать. Поваляется немного и встанет, только та колода, что у него вместо головы, будет трещать пару дней. Его дружки торопливо отошли.
   Я заметил, что на меня пристально смотрит толстая немолодая женщина в дорогом платье и с дорогими украшениями. Просители окружили её, но боялись приближаться, потому что за её спиной стояли два вооружённых, как солдаты, телохранителя. Толстая женщина оценила всё, что произошло, и направилась дальше. Она ещё раз посмотрела на меня и скрылась за углом.
   -- Это знаешь кто? -- спросил у меня один проситель и сам же ответил: -- Это Вайга, служанка, вернее советница, хозяйки Мооны. Она тебя заприметила, так что далеко не отходи.
   Я простоял в толпе до вечера, когда из-за угла вышел мальчик, поманил меня пальцем и шепнул, что меня ожидает хозяйка. Мальчик привёл меня во внутренний двор крепости, где меня встретила Вайга с целым отрядом телохранителей. Видно было, что Вайга в молодости была красавицей, но сейчас подурнела и растолстела.
   -- Какого цвета Луна, странник? -- как полагается, спросила Вайга.
   -- Зелёного, хозяйка, -- ответил я.
   -- Вообще-то алого, -- как полагается, сказала Вайга. -- Как твоё имя?
   -- Слав, хозяйка.
   -- В нашем доме только одна хозяйка. А моё имя -- Вайга, как имя реки. Что привело тебя к дому хозяйки Мооны?
   -- Ищу работу.
   -- Почему ты пришёл в наш дом?
   -- Говорят, ваша хозяйка щедро платит.
   -- Кем хочешь работать?
   -- Кем угодно.
   -- Убирать навоз на конюшне?
   -- Можно и на конюшне.
   -- Ты сильный мужчина. Хочешь быть телохранителем?
   -- Можно и телохранителем.
   -- Испытай его, Архос, -- сказала Вайга начальнику телохранителей.
   -- Перемор, -- коротко сказал Архос молодому телохранителю.
   Вперёд вышел молодой телохранитель Перемор, довольно высокий и поджарый. Нам вручили по деревянному мечу, но Перемор оставался в своих доспехах и в шлеме. Это было нечестное испытание. Впрочем, настоящие испытания только такими и бывают.
   Перемор не был похож на краснощёкого наглеца. Это был настоящий воин: быстрый, выносливый, опасный, но он плохо умел оценивать соперника. Я махал мечом, как дубиной, и он решил, что из меня плохой мечник. Когда он так решил, я выбил у него меч и повалил его подсечкой. Потом я схватил его правую руку и вывернул её так, как выворачивал в юности молодые деревца, не зная, куда девать силу. Если бы Перемор снял доспехи, я бы не стал калечить его, просто побил.
   Архос нахмурился и велел унести своего бывшего подчинённого, который непрестанно вопил от боли. Вайга же была довольна, как кошка, которая объелась свежей печёнки. Во время поединка она поглаживала стоявшего рядом мальчика по голове. Когда я вывернул руку сопернику, то она так вцепилась в волосы мальчика, что он взвизгнул от боли.
   -- Нечего тебе делать на конюшне, -- сказала Вайга. -- Для начала будешь моим телохранителем. Согласен? Но есть одно условие. В доме хозяйки Мооны заведено такое правило: первое время новому слуге ничего не платят, он работает только за стол и кров. Наоборот, новый слуга должен оставить залог. Совершишь преступление, украдёшь, сбежишь -- хоть залог останется. Что ты можешь оставить в залог?
   Я достал из сумы изумруд.
   -- Подойдёт, -- сказала она и передала изумруд мальчику.
  
   * * *
  
   Хотя я стал телохранителем Вайги, но в город с ней ходили мои товарищи. Я же охранял не её тело, а только её покои. Архос поручал мне и другие задания, например, отгонять просителей от ворот.
   Там, у ворот я впервые увидел хозяйку Моону. Она прошла мимо меня с двумя телохранителями, разговаривая с важным гостем, и даже не посмотрела в мою сторону. Зато я не мог оторвать от неё взгляд. Я видел её ещё несколько раз: у ворот, во внутреннем дворе, в доме, и она меня не замечала. Она разговаривала то с важными гостями, среди которых были сканды и китяпы, то с Архосом, то с Вайгой. И каждую ночь хозяйка Моона являлась ко мне в сновидениях.
   Прошла неделя после моего поступления на службу. Я стоял у покоев Вайги, а мои два товарища -- дальше по коридору. В полночь дверь открылась, и мальчик Вайги, этот её верный пёс, поманил меня пальцем. Я прошёл в покои, где так резко пахло благовониями, что я чуть не задохнулся. Вайга лежала на огромной кровати, на дорогих шёлковых простынях.
   ...Ночь была долгой.
   -- Поведай мне, Могуш Непобедимый, -- сказала Вайга, -- откуда у тебя изумруд, который ты оставил в залог? Ограбил какого-нибудь купца?
   Я отстранил её и потянулся за серебряной чашей с вином. Теперь я уже не пил брагу, а только вино. У вина, которое мне налила Вайга, был такой приятный привкус, что я никак не мог им напиться.
   -- Не купца, -- ответил я, -- а Трёхголового царя.
   -- Трёхголового царя? -- Вайга шлёпнула меня по руке, и я пролил на себя вино. -- Ври, да не завирайся! Трёхголовый царь жил в древние времена, о нём поётся в сказаниях.
   -- А ты знаешь про Трёхголового царя? -- удивился я. -- Я-то думал, южные сказания сюда не доходят.
   -- В Столицу мира доходит всё, что есть на белом свете -- люди, товары, сказания, -- с гордостью сказала Вайга. -- Вот и ты дошёл из своих лесов.
   -- Поведай мне, Вайга, -- сказал я, -- а если у нового слуги нет ничего ценного, что он тогда оставляет в залог?
   -- Тогда он оставляет в залог свою голову, -- ответила Вайга. -- Если что случится, по всему свету полетит весть: такой-то обокрал хозяйку Моону из Гесла. Пройдёт месяц, или полгода, или год, и голову преступника привезут к нам в бочке с рассолом. Хозяйке Мооне помогает сама Луна, и никто не сможет скрыться от возмездия.
   Я опять потянулся за чашей с вином.
   -- Что с тобой, Могуш Непобедимый? -- спросила Вайга. -- Сохнешь по хозяйке Мооне? Сохнешь, сохнешь, не отговаривайся. Все вы по сохнете по хозяйке Мооне, а Вайга для вас слишком старая и жирная. Не беспокойся, увидишь ты хозяйку Моону так, как сейчас видишь старую и жирную Вайгу. Кто в нашем доме проверяет боевые навыки слуги? Архос. А кто в нашем доме проверяет любовные навыки слуги? Вайга. Архос уже тебя расхвалил, так что ты будешь телохранителем хозяйки Мооны. Дай же и мне возможность расхвалить тебя.
   Я допил вино из чаши, развернулся к Вайге и вдруг вскричал:
   -- Я так люблю её!
   Вайга не удивилась моему признанию. Она устроилась поудобнее на подушках, сложила руки на груди и внимательно смотрела на меня.
   -- Я так люблю её, -- повторил я, -- и я не хочу её убивать. Меня наняли, чтобы её убить, а я не хочу её убивать. Потому что я люблю её. Меня наняли, чтобы её убить. Хозяин Турос, знатный человек. Он говорил, что она его сильно обидела. Но теперь я ему не верю. Не верю, что она может кого-то обидеть. Потому что я люблю её. Я откажусь от убийства, я отошлю деньги. Я не хочу её убивать, потому что...
   -- Это мы уже слышали, -- строго сказала Вайга. -- Теперь одевайся и иди к себе. Хозяйка Моона решит, как с тобой поступить.
   Я только кивнул и кое-как натянул одежду. Откуда-то появился верный пёс Вайги и за ручку, как ребёнка, повёл меня из покоев, потому что сам я не нашёл бы двери. Когда я вышел во двор, то на меня напали сразу несколько телохранителей. Они действовали умело: ударили железной палкой по ногам, набросили сеть и долго били мешочками с песком, пока один мешочек не прорвался и не осыпал песком моё лицо.
  
   * * *
  
   В подземелье было светло, тепло и сухо. Синяки и ссадины, полученные мною от товарищей-телохранителей, заживали. Меня каждый день кормили так, как кормят других слуг. Мне каждый день ставили ведро с водой, чтобы я мог умываться. Мне давали чистое нательное бельё один раз в несколько дней. Я справлял нужду в дыру в полу, но внизу кто-то убирался, и никакого смрада не чувствовалось. Темница хозяйки Мооны была лучшей темницей из всех, в которых я бывал. И каждую ночь хозяйка Моона являлась ко мне в сновидениях.
   За железной дверью болтали стражники. Обычно они говорили о том, кто с какой девкой спал. Но однажды они весь свой дозор проговорили о совсем других событиях.
   Пока я сидел в подземелье, началась война. Заговорщики попытались свергнуть императора, наёмные головорезы убили то ли двух, то ли трёх придворных. В качестве главарей заговорщиков стражники называли несколько имён, в том числе имя хозяина Свили из Кийска и хозяина Туроса, наместника в Червене. Жители города, борейцы и ильмы, узнали о заговоре и в знак поддержки императора погромили дома гризян, а заодно других иноплеменников. Хозяйка Моона запретила своим слугам участвовать в погромах, но один из стражников шёпотом похвастался своими подвигами в доме некоего дука. "Жаль, что дома скандов и китяпов, -- добавил он, -- охраняли имперские солдаты".
   Услышав разговоры стражников, я понял, что моё задание было маленькой частью большого замысла. Гризяне давно мечтали перенести столицу в Кийск и свергнуть безвольного императора, которым управляла борейская и борейско-ильмская знать. Союзниками гризян, видимо, стали некоторые борейцы, в том числе хозяин Турос. Поэтому он нанял меня убить одну из приближённых императора. К другим придворным тоже были посланы наёмники, и пара-тройка наёмников оказалась проворнее меня. Переворот не удался, и теперь император созывает верные войска, чтобы идти походом на Кийск и предать мечу изменников-гризян.
   Вот это была действительно сеть, из которой не выпутаешься. Я участвовал в измене, и не миновать мне пыток и виселицы. Но хозяйка Моона не сдала меня имперским солдатам, она держала меня у себя. Зачем?
   Стражники ещё много дней болтали о заговоре, о погромах, о казнях, о приготовлении флота, о приближении ильмской пехоты и китяпской конницы, о восторге толпы, которая приветствовала своего императора, едва спасшегося от заговорщиков. Тот стражник, что хвастался подвигами при погромах, исчез, и его место занял другой.
   Но болтовня продолжалась, и победы имперского войска в ней перемежались с девками. Кийск долго не поддавался осаде, потому что гризянские колдуны и ведьмы наложили на него свои чары, ведь все знали, что среди гризян много колдунов и ведьм. К гризянам присоединились могуши, которые умели оборачиваться медведями и волками, и весееды, которые умели вызывать снежные бури посреди лета, поэтому сначала они разгромили имперское войско. Но красно-алая Луна была на стороне императора, и к нему подоспело подкрепление не только из ильмов и китяпов, но также из дуков. Могушские князья вовремя переметнулись к императору, и император простил всех могушей.
   Во всей империи оставался непрощённым один могуш. Это был я.
  
   * * *
  
   Я прошёл в покои, где пахло благовониями, но их запах не был таким резким. Хозяйка Моона лежала на огромной кровати, на дорогих шёлковых простынях. Окно из-за жары было открыто, в окне была видна зелёная Луна.
   -- Какого цвета Луна, Могуш Непобедимый? -- как полагается, спросила хозяйка Моона, ведь до этой ночи она не проронила ни слова в мою сторону.
   -- Зелёного, хозяйка Моона, -- ответил я.
   Хозяйка Моона, как и её советница, была из ильмов, но она не ответила, как полагается: "Вообще-то алого". Она протянула мне серебряную чашу, и я сделал глоток. У вина, которое мне налила хозяйка Моона, был вкус обычного вина.
   ...Ночь пролетела, как один миг.
   -- Возрадуйся, Могуш Непобедимый, -- сказала хозяйка Моона. -- Ты получил то, чего так долго жаждал. Согласись, утоление этой жажды стоило того, чтобы три месяца просидеть в темнице.
   Хозяйка Моона устроилась поудобнее на подушках, сложила руки на груди и внимательно смотрела на меня. Я потянулся к ней, но не смог поднять руку. Я не мог поднять ни руки, ни ноги. Я не мог ничего сказать -- язык не слушался. Я не мог повернуть голову, мог только вертеть глазами. Моё тело обмякло, как пустой мешок.
   Хозяйка Моона поднялась с кровати и встала спиной к открытому окну. Она стояла возле окна, полностью обнажённая, а за ней висела зелёная Луна. Из-за зелёной Луны казалось, что от её тела исходит зеленоватое свечение. Она была неописуемо красива. Она была так красива, как будто сама Луна воплотилась в женщину и спустилась на землю. Светло-зелёная кожа, а пятна -- густого зелёного цвета, как изумруд: два пятна на лице, два -- на груди, и одно -- ниже пупа, между ног.
   -- Ты знаешь, Могуш Непобедимый, -- сказала Луна, -- моя Вайга -- большая искусница по части зельеварения. Вайга умеет варить такое зелье, от которого человек теряет свою силу. Человек всё видит и всё понимает, но не может пошевелить ни языком, ни рукой, ни ногой. Вайга умеет варить и другое зелье -- такое, от которого человек признаётся во всех своих проступках, даже ещё несвершённых. Человек хочет кого-нибудь убить и вдруг, неожиданно для себя, рассказывает своей жертве о своих злобных замыслах. Да, моя Вайга -- большая искусница. Она моя настоящая телохранительница. Она с детства охраняет меня от таких, как ты. От наёмников, убийц, головорезов. От врагов. От мужчин.
   -- Тяжёло женщине жить на нашем свете, Могуш Непобедимый, -- сказала Луна, -- очень тяжело. Тяжело жить в Борейской империи, и особенно тяжело жить в Столице мира. Приходится постоянно быть настороже, постоянно быть готовой защищаться, драться, убивать. Чтобы такие, как ты, знали: эта женщина -- сильна и хитра, эту женщину лучше не трогать. Твой наниматель об этом не знал. Он и в заговор вмешался не из-за борьбы за власть, а только затем, чтобы отомстить мне за одну небольшую шалость. Небольшая шалость -- и убийство. Но теперь он тоже знает, что меня лучше не трогать. Он узнал об этом ещё тогда, когда ты сидел в подземелье.
   -- Ах, Могуш Непобедимый, -- сказала Луна, -- если бы ты рассказал мне о своём замысле по собственной воле, без всякого зелья! Как сделал когда-то Архос, которого наняли, чтобы не убить меня, а обесчестить. Он приполз ко мне на коленях и во всём сознался, а потом принёс мне голову своего заказчика. С тех пор он верно мне служит, и я ему доверяю. Это один из немногих мужчин, которым я доверяю. Ты мог бы быть в их числе.
   Луна ненадолго исчезла из поля зрения. Когда она вернулась, она держала в руке стилет. Длинное трёхгранное лезвие, острый, как игла, кончик. Это лезвие вонзится мне в грудь, проскользит мимо рёбер, насквозь проколет моё сердце, выйдет под лопаткой и разорвёт дорогую шёлковую простыню. Луна не пожалеет свою шёлковую простыню, у неё целые сундуки шёлковых простыней. Чтобы таким стилетом проткнуть мою грудь, моё сердце и дорогую шёлковую простыню, не нужна большая сила, хватит и силы женской руки. Впрочем, у Луны сильная рука.
   -- Ты в полной моей власти, Могуш Непобедимый, -- сказала Луна. -- Если я захочу, я могу отрубить тебе ноги, или выколоть тебе глаза, или оскопить тебя, или сделать всё это сразу, а потом отпустить. Ты будешь скитаться по земле, просить милостыню, терпеть насмешки от мальчишек, спать в грязи. Ты потеряешь свою силу, никому больше не нужный, ни на что не годный. Ты перестанешь быть мужчиной, ты станешь бывшим мужчиной, бывшим человеком. Ты будешь бесполезнее любого зверя, любого осла, любого раба. Кому нужен раб без ног и глаз? Никому. Так я обычно поступаю со своими врагами-мужчинами. Но я избавлю тебя от такой судьбы, потому что Вайга не зря тебя расхваливала. А теперь посмотри в последний раз на Луну. На Луну, которую ты так обожаешь. Какого она цвета, Могуш Непобедимый?
   Вот недотёпа, сам виноват, подумал я, и тут мир потерял для меня все цвета.
  
   Заповедник авангардизма
  
   -- Скажите, пожалуйста, а вам о чём-нибудь говорит такая фамилия -- Маяковский? -- спросил Александр Ефимович и уточнил: -- Владимир Владимирович Маяковский.
   В отличие от других жителей города, с которыми я успела поговорить с того времени, как приехала, Александр Ефимович не окал.
   -- Маяковский, -- повторила я. -- Нет, эта фамилия мне ни о чём не говорит.
   -- А Хлебников?
   -- Нет. Первый раз слышу.
   -- Малевич? Татлин? Шостакович? Мейерхольд? Дзига Вертов?
   -- Как? Дзига Вертова? Что за странное имя!
   -- Дзига Вертов. Это псевдоним. Настоящее имя -- Давид Кауфман.
   Я подумала о том, какое всё-таки правильное название мы выбрали для рубрики в нашей газете. Рубрика "Забытые имена" действительно напоминала о забытых именах. С начала перестройки прошло всего два года, а мы успели вспомнить столько имён, что хватило бы для отдельной газеты. Чиновники, политики, военные, учёные, философы, писатели, художники, адвокаты, врачи, учителя, инженеры, купцы. В учебнике истории нашей страны появлялись целые главы, о которых мы не подозревали. К сожалению, многие главы были написаны кровью.
   Александр Ефимович должен был стать одним из людей, помогавших нам писать новый учебник истории. Ради встречи с ним я приехала в этот уютный северный город, улицы которого были заставлены старинными зданиями. Перед приездом я полистала в Ленинке несколько книжек и узнала, что когда-то за обладание этим городом боролись Москва и Новгород. Здесь бывали Иван Грозный и Пётр Первый, а скромный домик, где останавливался Пётр, сохранился до сих пор. Сюда много веков ссылали людей, неугодных власти.
   Почему-то Александр Ефимович настоял, чтобы мы встретились не в древнем Кремле, который я очень хотела посмотреть, а на площади у памятника героям Великой Октябрьской социалистической революции и Гражданской войны. С одной стороны площадь смыкалась с парком, с других стояли всё те же старинные здания высотой в два-три-четыре этажа. Прямо перед нами красовалось нарядное, аккуратное здание детской музыкальной школы с башенками и с привычной надписью на крыше "Слава КПСС". Автомобилей было мало, и прохожие переходили улицу там, где им было удобнее.
   -- Как вы оцениваете это произведение изобразительного искусства? -- спросил Александр Ефимович, указывая на памятник.
   Памятник очертаниями напоминал неровную букву М: две массивные плиты стояли под углом друг к другу. Барельефы с обеих сторон изображали красноармейцев, которые шли в бой, прощались с матерями, несли знамя. Изображения были понятны, предсказуемы. Это был обычный памятник, какие ставились в провинциальных городах в честь революции или войны. Я не раз видела такие во время своих командировок. Но я не хотела обижать Александра Ефимовича и сказала:
   -- Хороший памятник.
   -- По-вашему, это хороший памятник? -- удивился Александр Ефимович. -- Посмотрите на его форму. Художник пытался изобразить два полуразвёрнутых флага.
   -- Вот оно что! -- Наконец я поняла, что символизируют две плиты.
   -- Но у него не слишком получилось, -- продолжил Александр Ефимович. -- Знаете, как этот памятник прозвали в народе? Зуб!
   Я невольно хихикнула, поражённая точностью этого прозвища, и подумала, что упоминать о нём в своей статье, конечно, не стану.
   -- Ваша реакция объяснима, -- сказал Александр Ефимович. -- Это действительно смешно. Раньше здесь стоял фонтан с дояркой и сталеваром, и он, ей-богу, выглядел более прилично. Знаете, почему я назначил встречу именно возле этого бездарного сооружения? Чтобы вы лучше оценили то, о чём я хочу вам рассказать. Я хочу рассказать вам о настоящем революционном искусстве, а не о пошлой имитации революционного искусства.
   Мы сели на скамейку, и Александр Ефимович раскрыл свой потёртый кожаный портфель, набитый бумажными папками. Александр Ефимович раскрыл одну из папок и протянул мне лист бумаги.
   На листе был необычный рисунок. В нижней половине тянулись разноцветные полосы разной ширины с чёткими границами: чёрная, белая, красная, жёлтая, синяя. На верхней половине границы между разноцветными полосами были нечёткими: белое переходило в голубое, голубое -- в синее, синее -- в фиолетовое. Это была земля как бы в разрезе и мрачное, грозовое небо, а между небой и землёй мчались красные кавалеристы -- всадники сливались с лошадьми и другими всадниками в одну цепочку. Из-за цвета фигурок или из-за того, что мы находились на площади Революции, я поняла, что это красноармейцы. Но таких красноармейцев я никогда не видела.
   -- Теперь сравните с этим, -- сказал Александр Ефимович, кивнув на памятник. -- Надеюсь, вы уже не скажете, что это хороший памятник. Вы ведь, конечно, понимаете, что изображено на этой картине. Почти абстрактная картина, но замысел художника кристально ясен. Невероятное сочетание формы и содержания. -- Он протянул другой лист. -- Впрочем, здесь сочетание формы и содержания ещё более невероятное.
   На этом рисунке вообще не было ни людей, ни животных. Он состоял из сплошных геометрических фигур: красный треугольник в левой части вонзался в белый круг в правой части. Треугольник разрывал круг, и рядом, как щепки, летали мелкие серые, белые, чёрные фигурки. Из-за предыдущего рисунка я поняла бы всё и без объяснений, но художник разбросал на плоскости слова: "Клином красным бей белых", -- что очевидно указывало на Гражданскую войну.
   -- Конечно, вы понимаете, что изображено и на этой картине, -- сказал Александр Ефимович. -- Оказывается, можно и такими скупыми, но ёмкими средствами выразить свой замысел. -- Он протянул третий лист. -- Теперь что касается памятников.
   Это была выцветшая чёрно-белая фотография. Сначала мне показалось, что на фотографии Эйфелева башня. Но это была совсем другая конструкция, и она была установлена в помещении на постаменте. Широкая полоса спиралью шла снизу вверх, опоясывая более узкие вертикальные полосы. Эта фантастическая конструкция напоминала не только Эйфелеву башню, но также падающую Пизанскую башню и ступенчатую Вавилонскую башню с картины Питера Брейгеля, альбом которого мне недавно подарили. Хотя она была неподвижна, но казалось, что сейчас она начнёт вращаться и подниматься ввысь, вкручиваться в воздух, как гигантское сверло. Рядом с постаментом в прозаических позах стояли двое мужчин в кожаных куртках и кепках.
   -- Это настоящий революционный памятник, -- сказал Александр Ефимович. -- Это и памятник Третьему Интернационалу, и здание-небоскрёб для правительства, и радиовышка. Для заседаний правительства предполагались расположенные внутри башни -- на фотографии не видно -- куб, цилиндр, пирамида и полусфера, и все фигуры вращались.
   -- Где же стоит эта башня? -- спросила я.
   -- Нигде, -- вздохнул Александр Ефимович. -- На фотографии, как видите, всего лишь модель. Она не была воплощена в жизнь, она была забыта, как было забыто, вычеркнуто из истории имя художника. Вот почему я и обратился в вашу редакцию.
  
   * * *
  
   Высоко задрав подбородок, торжественно подняв правую руку, Александр Ефимович громко и отчётливо читал стихотворение за стихотворением. Сначала он читал стихи с названиями вроде "Наш марш" и "Левый марш", и это были поэтические аналоги картины про красную конницу. Потом Александр Ефимович перешёл к стихам, которые, по-моему, не имели отношения к революции:
   -- Я сразу смазал карту будня,
   плеснувши краску из стакана;
   я показал на блюде студня
   косые скулы океана...
   Я не успела удивиться этому набору образов, как Александр Ефимович уже читал другое:
   -- Бобэоби пелись губы.
   Вээоми пелись взоры.
   Пиээо пелись брови.
   Лиэээй пелся облик...
   Я не поняла значения половины слов, а Александр Ефимович читал что-то совершенно несуразное:
   -- Дыр бул щыл
   убешщур...
   Мы сидели в квартире Александра Ефимовича в первом микрорайоне, до которого доехали минут за двадцать. В микрорайоне стояли панельные многоэтажки, как во всех микрорайонах. Я как будто очутилась в другом городе, и этот город был частью огромного города, который простирался по всей стране, как говорится, от Москвы до самых до окраин. Когда мы зашли в квартиру, Александр Ефимович достал бутылку вина, налил мне, но я не притронулась к бокалу.
   -- Что всё это значит? -- спросила я, выслушав стихи. -- Какой это язык?
   -- Язык авангардизма -- революционного искусства начала двадцатого века, основанного на поиске новых форм, -- ответил Александр Ефимович, наливая себе ещё вина. -- Тогда произошла настоящая революция во всех видах искусства: в поэзии, в живописи, в музыке, в театре, в архитектуре, в самом молодом из искусств -- кинематографе. Эта революция происходила во всём мире, и одним из центров этой революции была Россия. Главной категорией искусства стало новое, а поскольку всё новое шокирует, то главным стало и шокирующее. Новое искусство шокировало, будоражило, возмущало обывателя.
   Александр Ефимович сыпал именами, названиями художественных направлений и групп, названиями манифестов, книг и других произведений. Он приводил на память цитаты не только из стихов, но из прозы, пересказывал спектакли и фильмы, показывал ещё рисунки, чертежи, ноты. Самое шокирующее впечатление произвёл на меня рисунок с квадратом чёрного цвета. Просто квадрат чёрного цвета. Александр Ефимович был в восторге от квадрата и находил в нём бездну смыслов. Я не могла решить для себя, что такое этот квадрат или этот "Дыр бул щыл", -- настоящее новое искусство или полная чепуха.
   -- Мировая революция в искусстве предшествовала социальной революции, -- сказал Александр Ефимович. -- Когда большевики, революционеры в политике, пришли к власти и стали строить новый мир и создавать нового человека, то авангардисты, революционеры в искусстве, поддержали большевиков, поскольку считали, что для нового мира и для нового человека нужно новое искусство. Но вожди большевиков, к сожалению, оказались, консерваторами в искусстве, даже Ленин и Луначарский. Тем не менее, большевики дали авангардистам шанс проявить себя, но не в столицах, а в провинции. По личному указанию Ленина авангардистам предоставили в полное распоряжение целый город, где бы они могли творить всё, что им вздумается. Две сотни авангардистов переехали к нам и устроили коммуну. Они бесконечно выпускали поэтические книги, проводили художественные выставки, ставили спектакли, давали концерты, снимали фильмы и даже строили здания. Они выступали на улицах и площадях, делая город площадкой для своего искусства. Просто своим присутствием они делали город произведением авангардизма, превращали его в авангардистскую утопию. Конечно, не надо думать, что у них было единство во всём. Они, как любые люди, спорили и ссорились по разным причинам -- эстетическим, идеологическим, личным. Некоторые уезжали и не возвращались, некоторые возвращались. Поначалу они могли свободно уезжать из города, но когда у власти закрепился Сталин, то они должны были получать особое разрешение на выезд. Разрешения давались всё реже и только тем, кто переходил к более традиционным формам искусства. Настоящие авангардисты, по сути, оказались в нашем городе в ссылке, как многие и многие ссыльные до них. Вы знаете, что Сталин был у нас в ссылке?
   -- Я знаю только про Марию Ульянову.
   -- У вождя народов было странное чувство юмора. Я вижу какую-то насмешку в том, что он запер авангардистов именно в том городе, где сам отбывал ссылку. Хотя другую ссылку он отбывал в Туруханске, на севере Красноярского края, так что авангардистам ещё повезло. Сталин был ещё большим консерватором в искусстве, чем Ленин и Луначарский, и не только в искусстве. Если посмотреть, по какому пути он повёл страну, его можно назвать контрреволюционером.
   -- Что же случилось с авангардистами?
   -- Самые бездарные "исправились" и уехали, некоторые умерли, а остальных ждала суровая участь. Все, кто дожил до тридцать седьмого года, были расстреляны или отправлены в лагеря и там погибли. Ни один из этих гениев не пережил Сталина. И никто в мире не узнал об их открытиях. Вы слышали про театр абсурда?
   -- Ионеско, -- уверенно сказала я, хотя не читала ни одной пьесы.
   -- Театр абсурда создал авангардист Даниил Хармс. Он был из поздних авангардистов, которые появились в середине двадцатых. Их просто выслали в наш город. Никто в мире не узнал о драматургии Хармса. Его арестовали в сорок первом году, и неизвестно, где и когда он умер. Через несколько десятилетий театр абсурда заново создали в Европе. Сколько мы гнались за приоритетом в той или иной области! Ломоносов открыл закон сохранения массы, Попов изобрёл радио, дьяк Крякутный совершил первый полёт на воздушном шаре. О настоящих наших приоритетах мы забыли.
   Александр Ефимович опустошил бутылку. Я ещё раз убедилась, что усилия организаторов антиалкогольной кампании не увенчались успехом.
   -- А где произведения? -- спросила я.
   Александр Ефимович мрачно посмотрел на бутылку и сказал:
   -- Они все погибли.
   -- Я поняла, что авангардисты погибли, -- сказала я, -- но что с их произведениями?
   -- Они все погибли, -- повторил Александр Ефимович, поднял голову, и я увидела в его глазах слёзы. -- И в их гибели виноват я! -- Он склонился над подлокотником кресла и потными ладонями схватил меня за руку. -- В гибели всех произведений виноват я. Я ведь ничего не знал. Я приехал сюда в шестьдесят первом году. Молодой инженер, приехал по распределению. Сначала восхитился старинными зданиями, часами гулял по улицам, затем стало скучно. Совершенно случайно я узнал, что в двадцатые годы здесь жили какие-то поэты и художники. Имена их мне тогда ни о чём не говорили, как и вам они ни о чём не говорят. Мне попались книги и другие материалы -- то в библиотеке, то у местных жителей. Я стал собирать эти раритеты. Ездил в Москву, в Петербург, сидел в библиотеках, консультировался у филологов, искусствоведов, театроведов, познакомился с родственниками авангардистов. Появились единомышленники, у нас сложился кружок. Слово "авангардизм" нельзя было употреблять, и мы назывались Обществом изучения революционного искусства при горкоме ВЛКСМ. Затем возникла идея создать в нашем городе Музей революционного искусства. Нам выделили здание, построенное по проекту архитектора Моисея Гинзбурга. Всего архитекторы-авангардисты построили у нас пять зданий, но четыре были уничтожены немецкими бомбардировками во время войны. Осталось только одно, деревянное, полуразрушенное от ветхости, которое мы отремонтировали своими силами. Туда начали свозить сохранившиеся произведения авангардистов -- не только из нашего города, но и со всей страны. Тут политическая ситуация в стране изменилась. Открытие музея оттягивали и оттягивали, пока не поступил прямой запрет из Москвы. Музей революционного искусства не нужен, потому что это не революционное искусство, а буржуазное и упадническое. Здание музея стояло закрытое, и однажды в нём произошёл пожар. Когда пожарные приехали, тушить было нечего -- здание сгорело, как спичка. Мы, дураки, ни разу его не сфотографировали!
   Александр Ефимович разволновался, его большой нос покраснел, на лбу выступила испарина. Он снял пиджак и ослабил галстук.
   -- Ничего не уцелело? -- с ужасом спросила я.
   -- Всё погибло, -- подтвердил Александр Ефимович. -- И здание, и коллекция. Несколько дней мы копались на пепелище, пытаясь найти хоть какие-то остатки, но тщетно. Сохранилось то немногое, что ещё лежало у нас по домам. Сохранились копии, которые мы сделали. Я вам их показывал. Разумеется, дореволюционные работы хранятся в столичных архивах, библиотеках, музеях, у родственников, полагаю, где-то за границей. Но работы, созданные после революции в нашем городе, погибли. И в их гибели виноват я!
   Александр Ефимович крепче сжал мою руку. Я похлопала его по плечу, вытянула свою руку и отодвинулась от него.
   -- Когда мы опубликуем статью, -- сказала я, -- то наверняка ещё что-то найдётся.
   -- На вас вся моя надежда, -- вскочив, сказал Александр Ефимович более бодрым голосом. -- Видите ли, у меня есть ещё один замысел. Если я не смог воплотить идею Музея революционного искусства, то я сделаю весь наш город Музеем-заповедником революционного искусства. Впрочем, времена изменились, и теперь его можно назвать Музеем-заповедником авангардизма. Пусть работы авангардистов не сохранились, но ведь они жили в нашем городе, ходили по нашим улицам, здесь они творили и мечтали. Мы не имеем права забывать об их наследии. Возможно, теперь нам удастся создать авангардистский Город Солнца.
   Александр Ефимович разволновался ещё больше, встал передо мной на одно колено, опять схватил мою руку и приложил к губам.
   -- Я так рад нашей встрече, -- сказал он. -- Вы просто шикарная женщина. Такая красивая, такая умная, такая понимающая...
   Я резко выдернула руку и влепила ему пощёчину. Удар был сильный, не зря я потратила столько лет на волейбол. Александр Ефимович уставился на меня внезапно прояснившимся взором и забормотал:
   -- Простите меня, ради бога, простите... Это всё из-за вина... Вспомнил молодость...
   Когда я надевала плащ, он сказал:
   -- Простите ещё раз. Я вёл себя глупо, я раскаиваюсь. Прощаете?
   Я только брезгливо поморщилась.
   -- Будем считать, что инцидент исчерпан, -- сказал Александр Ефимович. -- И ведь это не перечёркивает моего рассказа. Ведь вам понравились и картины, и стихи. Вы напишете статью?
   -- Конечно, напишу, это моя работа, -- сказала я. -- Вы рассказали о замечательных людях, и мне очень понравились их произведения. Но на открытие вашего Музея-заповедника я, извините, вряд ли приеду.
   Я выходила из подъезда, а в голове всё крутилось: "Дыр бул щыл... Дыр бул щыл...". Я так и не смогла решить для себя, что это такое -- настоящее новое искусство или полная чепуха.
  
   * * *
  
   В рубрике "Забытые имена" одной из первых мы опубликовали статью о дореволюционных адвокатах. Мой коллега рассказал о том, что адвокат -- это не сообщник преступника, а необходимый элемент справедливого суда, что часто дореволюционные адвокаты бесплатно защищали своих клиентов, что Керенский прославился защитой униженных и оскорблённых, благодаря чему попал в Государственную Думу, а затем стал премьер-министром Временного правительства. После статьи об адвокатах на нас пролился дождь звонков и писем.
   После статьи об авангардистах мы оказались не под дождём, а под тропическим ливнем. В тот же день, когда вышел номер, телефон не умолкал до закрытия редакции. К нам звонили как профессионалы в области искусства, так и обычные любители. Благодарили, просили продолжить тему, называли имена, которые я не упоминала в статье.
   Гроз и молний было намного больше, чем в случае с оправданием Керенского. "Как вы можете называть это литературой? -- возмущался в трубке женский голос. -- Я педагог, я сорок лет проработала в школе, и я лучше вас знаю, что такое литература. Этот ваш "Дыр бул щыл" -- это не литература, а порнография!" Наконец я поняла, что "Дыр бул щыл" -- это всё-таки настоящее новое искусство, если оно до сих пор шокирует подобных педагогов.
   Когда однажды ко мне пришёл немолодой мужчина, я сначала подумала, что он тоже будет меня ругать. Но Ярослав Кириллович -- так звали посетителя -- начал с похвалы. Он похвалил нашу газету и лично меня за гражданское мужество. По образованию он был филологом и изучал творчество забытых писателей-фантастов начала века. Эта тема хорошо подходила к нашей рубрике, но Ярослав Кириллович отложил рассказ о фантастах на потом.
   -- Скажите, пожалуйста, а вам о чём-нибудь говорит такая фамилия -- Королёв? -- спросил Ярослав Кириллович и уточнил: -- Сергей Павлович Королёв.
   -- Королёв, -- повторила я. -- Нет, эта фамилия мне ни о чём не говорит.
   -- Циолковский? Цандер? Глушко? Кондратюк?
   -- Нет. Первый раз слышу.
   От нашего диалога я испытала лёгкое чувство дежавю.
   -- Это были русские пионеры ракетостроения, -- пояснил Ярослав Кириллович. -- Циолковский начал задолго до революции, он был без всякого преувеличения гением, а работал учителем гимназии в Калуге. В то время, когда даже аэропланы были редчайшей экзотикой, он рассуждал о том, какими должны быть города в космосе. Королёв и другие занимались практикой в двадцатые-тридцатые годы, строили первые маломощные ракеты, которые выглядели смешно и напоминали петарды. Но такие же энтузиасты строили такие же петарды по всей Европе. В конце концов, эти петарды превратились в ракеты, которые вывели на орбиту Земли первый искусственный сателлит, довезли человека до Луны и до Марса. И если бы при Сталине всех наших пионеров ракетостроения не отправили в лагеря и не расстреляли, то кто знает, может быть, первым человеком в космосе был бы гражданин СССР?
   Я онемела. Такая тема вызовет ураган, тайфун, цунами.
   -- Все материалы у меня дома, -- сказал Ярослав Кириллович. -- Если хотите, можем поехать ко мне прямо сейчас.
   Я на секунду задумалась, а потом ответила:
   -- Поехали!
  
   Ночь перед рассветом
  
   Ночь была -- парное молоко с малиной. Хорошо в такую ночь пройтись по деревне... Но рядовой Косых не мог пройтись по деревне. Косых должен был лежать в амбаре на гнилой соломе вместе с такими же бедолагами. Солдаты лежали вповалку с господами офицерами, но даже в полутьме Косых мог отличить солдата от господина офицера.
   Офицеры сгрудились в середине -- разговоры разговаривать. Всем хотелось покурить табаку, кто-то сосал ненабитую трубку, кто-то -- пустой мундштук, кто-то грыз соломинку. Лежали и чесались, как собаки, -- вша и гнус не разбирают, какое тело офицерское, какое солдатское. Офицерское, наверное, послаще будет. Начали с шушуканья, теперь чуть ли не в полный голос, перебивая друг друга:
   -- ...Взял себе новое имя или, если угодно, кличку -- Дантон. Так и подписывает приказы -- товарищ Дантон.
   -- Значит, грамотный? Или грамотности хватает только на подпись?
   -- Грамотный, грамотный, не волнуйтесь. И пишет, и читает, и речи произносит, Демосфен с камушками. Талант, самородок!
   -- А знает ли этот самородок, что случилось с Дантоном? Может, лучше было взять себе другой нон де плюм?
   -- Какой ни возьми -- хоть Дантон, хоть Робеспьер, хоть Наполеон, а конец один.
   -- Талейран -- вот беспроигрышный вариант.
   -- Ну, этот -- далеко не Талейран. Мне довелось слушать его на митинге. Далеко не Талейран. Дантон, сущий Дантон. Весь в коже, как у них принято, с головы до пят...
   -- Когда же вам довелось?
   -- Довелось.
   -- А всё потому, господа, что это русский мужик. Настоящий русак. Русский мужик по природе якобинец.
   -- Нет, не согласен, не русак. Не русак, а сибиряк. Это совсем иная порода. Помните, у Фенимора Купера -- пионеры, трапперы, Следопыты, Зверобои, Кожаные Чулки?
   -- Следопыт и Зверобой -- это один и тот же персонаж. И Кожаный Чулок, если мне память не изменяет.
   -- Сразу видно, недавно из гимназии. Читали Фенимора Купера, Жюль-Верна, Майн-Рида, мечтали об опасных для жизни приключениях на фоне экзотических пейзажей -- вуаля, получите.
   -- Сами-то вы что читали, поручик? Порнографические романы или?..
   -- Послушайте, я не о том! Сибиряки -- такие же трапперы, Следопыты и Зверобои. Сибиряки, а вовсе не русаки, по природе якобинцы. Даже не якобинцы, а анархисты, нигилисты. Для русака свобода не такая большая ценность, как для сибиряка. Предки потому и убегали в Сибирь от царя-батюшки, от церкви-матушки, что желали получить полную свободу. В Сибири никогда не было крепостного права. Заметьте, где не было крепостного права, там и живут настоящие свободолюбцы -- Кавказ, Поморье, Сибирь.
   -- Вот тут у нас сибиряки, изволите видеть или, скорее, обонять. Вот, к примеру, рядовой... Рядовой Косых, не так ли? Таких богатырей не часто встретишь даже в Сибири. Косых, скажи-ка, братец мой, для тебя свобода -- это ценность?
   -- Э...
   -- Что молчишь, дурень? Отвечай, когда тебе задают вопрос.
   -- Скажи, братец мой, свобода -- она тебе нужна?
   -- Э... не могу знать, вашбродь!
   -- Свобода, братец мой, свобода. Ты понимаешь, что такое свобода? Тебе нужна свобода?
   -- Э... не могу знать, вашбродь!
   -- "Не могу знать, не могу знать!" Вот вам и ваши сибиряки, ваши свободолюбцы.
   -- Это он от гордости с вами говорить не желает. У него своя гордость, сибирская, таёжная. Сейчас он молчит, а вы знаете, что у него внутри? Внутри таится всё тот же Дантон.
   -- Ох, господа, как же вы надоели с вашими аналогиями да параллелями. Нет в нашем случае ничего схожего с французской революцией. Якобинцы, анархисты, марксисты -- это всё чужие, европейские слова. Эти ярлыки на наши дублёные шкуры не пришьёшь. В нашем случае подходит исключительно наше, русское слово -- бунт. Не Дантон и Робеспьер, а Стенька Разин и Емелька Пугачёв. Не изящная гильотина, а грубый топор.
   -- Для головы никакой разницы нет -- гильотина или топор...
   -- Бунт! Русский бунт, бессмысленный и беспощадный...
   -- Какой-то смысл в этом есть...
   -- Опять гимназия...
   -- Какой же, позвольте, смысл? Свобода, равенство?..
   -- Тысяча лет несправедливости...
   -- Да вы социалист! После всего...
   -- Я не социалист, я просто...
   -- Господа, я вас умоляю: заткните фонтан! Столько лет болтали, болтуны. Не наболтались ещё? Дайте хоть выспаться перед расстрелом.
  
   * * *
  
   Все уснули -- рядовые храпят, господа офицеры тонко свистят. Рядовой Косых тоже уснул, кое-как вместил своё большое тело между телами других рядовых. Хотел положить руку под голову -- ткнул локтём в чей-то живот, хотел вытянуть ногу -- ткнул пяткой в чьё-то лицо. Косых подобрал руки-ноги, сжал своё большое тело и увидел во сне дом.
   Все долгие годы войны он видел во сне дом. Домом была не только изба на краю ихней деревни, но и сама деревня, но и река, и тайга. Весь этот огромный мир был домом для отца, потомственного охотника, и для его сыновей. Охотник учил сыновей жизни в тайге, учил повадкам зверей и птиц, учил способам охоты. Иногда казалось, что для него охота -- только повод уйти в таёжную чащобу и пропасть там на несколько месяцев. Зверя он добывать умел хорошо, но делал это не для удовольствия, а для того, чтобы прокормить семью.
   Из города приезжали господа, чтобы поохотиться с таким умельцем. Он без особой радости соглашался и на лишние деньги баловал жену новым платком, а младших детей -- сластями. Однажды приехал некий господин с ухватками ловкача и предложил охотнику сделку: поймать нескольких опасных зверей для зверинца. Зверинец, как потом пояснил охотник детям, это такое место, где звери сидят в железных клетках, а городские господа приходят на них любоваться. В городе, кроме крыс, кошек и собак, других зверей не увидишь.
   Хотя ловкач охотнику не понравился, но на сделку он пошёл и сначала поймал рысь. Ловкач был доволен и попросил поймать медведя. Охотник нахмурился -- таёжники никогда не называли этого зверя его настоящим именем, а только "хозяин", или "дядя Миша", или просто "Миша". Он пообещал поймать зверя, но денег потребовал побольше.
   На ловлю он взял своих старших сыновей. Они притащили связанного Мишу и посадили его в заранее привезённую ловкачом клетку с железными прутьями. Миша был молодой, совсем не дядя. Он тихо сидел в клетке, не рычал, не пытался сломать прутья, спокойно поедал куски свежего мяса, которые ему давали. Ждал, пока из города приедет ловкач.
   Младший сын охотника подолгу стоял возле клетки, смотрел, как Миша сидит, лежит, ест. Когда поймали рысь, то её быстро увезли, и он не успел на неё насмотреться. Запомнились только огромные жёлтые глаза, они как будто светились огнём. Глаза у Миши были совсем не такие, как у рыси, а наоборот, -- маленькие, чёрные. По застывшей морде Миши, по его маленьким глазам нельзя было ничего угадать. Старые охотники рассказывали: вот хозяин сидит спокойно и вдруг лениво машет лапой, и у неосторожного человека вместо лица -- кровавый блин. А выражение морды у хозяина остаётся таким же, каким и было.
   Младший сын охотника смотрел на Мишу, и чем больше он смотрел, тем жальче ему становилось зверя в клетке. Он представлял, как его самого сажают в клетку и увозят далеко от дома, чтобы городские господа пришли на него полюбоваться. Он знал, что хозяин -- одинокий бродяга, у него нет жилища, нет жены, а своих детей он сожрёт, если встретит. Но у него тоже был дом -- вот эта тайга, и он должен жить в тайге, а не в клетке. Даже в мишиных маленьких глазах он начал различать выражение тоски -- тоски по вольной воле.
   Из города приехал ловкач со своими подручными, осмотрел Мишу, скорчил недовольную рожу: мелковат. Охотник стал его убеждать, что скоро подрастёт, коли хорошо кормить. Вроде убедил. Ловкач привёз водки, полдеревни собралось выпить на дармовщину. Только деды ворчали из-за бесовского зелья, но деды, тайные ревнители старой веры, и самоваров не держали, чая не пили.
   Ночь была -- парное молоко с малиной. Из избы охотника слышались крики, скоро запели, потом затанцевали. Младший сын охотника смотрел то на избу, то на клетку, то на тёмную чащу за околицей. У клетки передняя стенка целиком поднимается вверх, а внизу прихвачена двумя навесными замками. Выворотить замки ломом, забраться на клетку и поднять переднюю стенку. Пусть Миша бежит к себе домой и там подрастает. Младшему сыну охотника это ничего не стоило, потому что он был такой силач, что мужики удивлялись. Отец был здоровый, но сыновья -- один здоровее другого, а младший -- здоровее всех. Младший был любимчиком и матери, и отца -- они всегда отдавали ему лишний кусок. Деды называли его Самсоном.
   Когда клетка открылась, то Миша вышел не сразу. Сначала высунул голову, понюхал воздух, как будто ожидал подвоха. Повертел головой туда-сюда, вышел из клетки. Оглянулся и посмотрел прямо на своего спасителя, который в испуге замер на крыше клетки. Миша вдруг то ли фыркнул, то ли чихнул, мотнул головой и покосолапил к чаще. Бежал не торопясь и не задерживаясь. Младший сын охотника сидел на крыше клетки и смотрел, как Миша исчезает в чаще. Слез с клетки и пошёл в сарай. В избе теперь не поспишь: мало того, что пьют водку и орут, так ещё ловкач с подручными дымит своим бесовским табаком.
   Он не успел зайти в сарай, как дверь избы распахнулась, и оттуда вывалилась вся толпа. Впереди бежал ловкач с дымящей папиросой, который хотел ещё раз глянуть на своего Мишу. Он заметил, что клетка раскрыта, закричал и попятился назад. Сначала все решили, что Миша сбежал и может прятаться где-то неподалёку, поэтому схватили, что было под рукой, и всё обыскали. Потом осмотрели клетку, вывороченные замки, поднятую стенку. Понятно, что Миша сбежал, но не мог же он выворотить замки и поднять стенку. А кто тогда? Оборотень! Это сказал один из дедов, и остальные неистово закрестились. По толпе понеслось: оборотень!
   Ловкач ни в какого оборотня не верил. Он ругался самой грязной руганью, обвинял всех и каждого в обмане, грозил страшными карами. Когда он в своём бешенстве ткнул пальцами, между которыми торчала дымящая папироса, в лицо охотника, тот сжал своей лапой всю кисть руки ловкача вместе с папиросой. От боли ловкач присел, застонал, чуть не заплакал. Охотник отпустил ловкача и пообещал ему, что вернёт деньги и ещё сверху прибавит. Ловкач только кивал и потирал свою кисть.
   Утром ловкач осмелел. Стоял в окружении своих протрезвевших подручных и говорил охотнику, что это кто-то из его родственничков оказался таким жалостливым. Говорил, что он всю свою коммерцию загубит, если будет отпускать пойманных зверей. Говорил, что лучше сыщет себе другого партнёра, понадёжнее. Указательный палец на его правой руке не сгибался.
   Ловкач уехал, увёз клетку, а ненужные замки оставил. В деревне ещё долго судили-рядили о том, как запертый в железной клетке оборотень выворотил замки, поднял стенку и убежал в тайгу. Младший сын охотника боялся, что отец всё поймёт, а какое будет после того наказание, даже не мог вообразить. Но отец ни разу не вспомнил про убежавшего Мишу, как будто и вовсе про него забыл. Коммерцию он свою не загубил, городские господа продолжали к нему приезжать. Он всё чаще отговаривался и посылал с ними старших сыновей. Старшие сыновья были рады, и охотники они были не хуже, так что господа замену приняли.
   Младший сын тоже ходил на охоту, стрелять зверя. Потом стрелял в германца, потом стрелял в своего, такого же мужика. И вот оказался в амбаре, лежал на гнилой соломе вместе с такими же бедолагами и видел во сне дом.
  
   * * *
  
   Утренние лучи пробились через щели между досками амбарных ворот. Рядовой Косых проснулся сразу, как просыпаются кошки, но продолжал лежать и смотрел на пылинки, которые играли в лучах света. В горле пересохло. Пленным не давали ни есть, ни пить, но без харчей можно было ещё потерпеть, а без питья было уже невмочь. Пленные долго ворочались, зевали во всё горло, переругивались, толкались, скребли свои грязные тела, отходили к углу амбара. Двигались медленно, как бы оттягивали время, потому что знали, что будет впереди.
   Накануне их окружили, загнали в непролазные топи, пришлось сдаваться, хотя господа офицеры призывали отстреливаться до последней пули во имя святой, единой и неделимой... чтоб её бесы уволокли... Пощады никто не ждал, пленных обе стороны расстреливали на месте. Никого не расстреляли, только посадили в амбар под охрану. Говорили, что утром должен приехать вроде как верховный главнокомандующий ихней Народной армии. Он запретил расстреливать пленных без его приказа.
   Ворота заскрипели, растворились, солнечный свет хлынул внутрь амбара. В проёме показались тени, винтовки со штыками торчали навстречу пленным -- попробуй сунься. Послышалось хриплое:
   -- Вылазьте, такие-сякие, становись в ряд!
   Пленные щурились от света, вставали в ряд -- дело привычное. Штыки утыкались прямо в бока, в лица, в глаза. Рядовой Косых не выдержал, молча схватился за винтовку, отвёл от себя. И тоска по дому, и пить хочется аж до мути в голове, и не для того он на германском фронте гнил в траншеях, чтобы его теперь штыками свои же тыкали. Его саданули прикладом, ещё прикладом, ещё. Набросились, и по морде -- сапогами, ботинками, обмотками, голыми пятками.
   Внезапно избиение прекратилось, крики и гомон как обрезало. Штыки отхлынули, расступились, взвились вверх. Бойцы Народной армии повернули головы в одну сторону. Косых приподнялся, сплюнул кровью, отёр глаза рукавом, сквозь пелену увидел, что к нему приближаются двое. Один повыше, другой пониже, один покрупнее, как будто цирковой борец, второй постройнее, вроде того молодого офицерика, который недавно из гимназии.
   Первый выдвинулся вперёд, весь в коже с головы до пят: кожаная кепка, кожаная куртка, кожаные штаны, кожаные сапоги. Новенькая, лоснящаяся чёрная кожа. И сам он чёрный, лоснящийся, огромный. Пальцем шевельнул, и рядового Косых тут же подхватили под ручки, подняли и не отпускали, чтобы не повалился -- так он ослабел от побоев и без питья.
   Чёрный, лоснящийся, огромный смотрел в лицо Косых, и Косых смотрел в его глаза -- маленькие, чёрные. По его маленьким глазам нельзя было ничего угадать. Вдруг он то ли фыркнул, то ли чихнул, мотнул головой и что-то пробурчал одному из бойцов. Тот, что пониже -- ординарец или кто? -- стоял невдалеке, как бы ни при чём. То оглядывал небо, то лесок, только один раз зыркнул на пленных, и Косых увидел его огромные жёлтые глаза, они как будто светились огнём.
   Бойцы засуетились, штыками отделили пленных солдат и отогнали их от амбара. Солдаты кинулись к бочкам с водой, полезли в воду руками. Косых зачерпнул двумя ладонями, всосал воду с ладоней, ополоснул лицо, полил на голову, в голове чуток прояснилось.
   Господ офицеров оставили у амбара, они так и стояли в ряд. Кто понуро повесил голову, кто гордо задрал подбородок, даже что-то насвистывали, а недавний гимназист затянул дребезжащим голоском:
   -- Трансваль, Трансваль, страна моя...
   Поручик, который ночью подсмеивался над гимназистом, обнял его и заорал нарочно как можно громче:
   -- Ты вся горишь в огне!
   Мало-помалу все офицеры, и старшие, и младшие, втянулись в пение, старательно выпевали строчку за строчкой. Бойцы с одобрением усмехались и качали головой, но приказы выполняли. Приказы были знакомые до оскомины:
   -- Стройся, такие-сякие!.. Целься!.. Пли!
   Грянул винтовочный залп, песня оборвалась, недостреляных добивали штыками. Товарищ Дантон что-то втолковывал своему ординарцу, не замечал ни песни, ни выстрелов. Пленные солдаты угрюмо переглядывались -- хоть и господа, а всё ж таки вместе в атаку ходили на пулемёты. "Трансваль" опять же всем пришёлся по душе. У Косых помутнело в голове, боль трещиной прошла по черепу от виска до виска, вода уже не помогала. Сквозь пелену он видел размытую тень товарища Дантона, сквозь вату в ушах слышал его рокочущую речь.
   -- Товарищи, вы стали бойцами Народной армии. Понимаю, всем война осточертела, всем хочется к бабе на печь. Но на печь рановато -- придётся ещё немного повоевать. Зато теперь будете воевать не за врагов народа, не за царя, не за барина и попа, не за купца и фабриканта, не за офицера. Теперь будете воевать за себя, за народ, народ-труженик, в Народной армии. Закончилась ночь, товарищи бойцы, и начинается новый день. Вот так же закончится ночь, которая длилась тысячу лет, -- мрачная пора угнетения народа-труженика. И вот так же начнётся и уже начинается по всей земле новый день -- светлая пора свободы, справедливости и мира.
  
   По законам нашего времени
  
   Когда я проснулся, то сразу понял, что это не мой дом, но я совершенно забыл, как сюда попал. Я попытался вспомнить, что происходило накануне: какой-то ресторан, еда, вино, кто-то подходит, кто-то падает, еда опрокидывается на пол... Потом -- чёрная дыра в памяти. Кажется, была драка или что-то вроде того. Кажется, я тоже попал под раздачу. Если была драка, то теперь я в больнице.
   Это место было немного похоже на больницу. Но это была не больница, это была квартира или номер в отеле. Да, квартира или номер, но воздух отличался от обычного водуха. Я не вполне мог понять, чем именно. В нём чувствовались приятные ароматы берегов южного моря.
   Стены были белые, и вся мебель была белая: кровать, светильник на потолке, тумбочка, посредине круглый стол и два стула, в стене шкаф, в стене напротив дверь в ванную. На тумбочке лежали очки в толстой оправе -- мои очки. Пол был тёплый. В окне за жалюзями -- я всегда склонял это слово назло лягушатникам -- были видны высокие деревья. Светлые стволы буков, а дальше что-то хвойное, кажется, пихты. Это был южный лес, где-то рядом должны быть горы. Судя по виду из окна, квартира находилась на втором или на третьем этаже.
   Входной двери я не нашёл. Дверь в шкаф, дверь в ванную, окно, а входной двери нет. Это немного пугало. В то же время ничего пугающего в квартире не было. Это была точно не тюрьма. Тепло, светло, уютно. Значит, глупо бояться, надо брать то, что тебе дают. Пока квартира в моём распоряжении, буду пользоваться ей по полной.
   В ванной в большом зеркале я увидел мужчину лет пятидесяти, располневшего, с круглым лицом, редкими рыжими волосами, рыжей бородой с проседью. Одну секунду я пялился в зеркало, как бы не веря, что вижу самого себя. Человек в зеркале был мне знаком, но это был давний знакомый. Настолько давний, что я успел забыть черты его лица. Черты лица не радовали. Ещё менее радовало всё то, что ниже лица. Я похлопал себя по брюху и подумал: надо худеть. Сделать, что ли, зарядку? Отжаться раз десять или хотя бы пять? Да ладно, потом. Вода, как и воздух, была необычной: в ней тоже чувствовались ароматы южного моря. Захотелось поваляться в ванне, но я ограничился душем.
   В стенном шкафу висела одежда на все случаи жизни -- от вечернего костюма до шорт и майки. Никакой верхней одежды не было. Я выбрал брюки, рубашку с короткими рукавами, мягкие туфли -- никогда не любил жлобскую манеру носить дома или в отелях треники, майку и тапки. Вся одежда идеально подходила мне по размеру.
   Пока я был в ванной, на столе появилась еда: овсянка с грецкими орехами, нарезанный сыр, сухие хлебцы, фруктовый сок. Занятый выбором одежды, я не сразу заметил это здоровое питание. Как будто тот, кто накрывал на стол, подслушал мои мысли о похудании. Еда, как воздух и вода, были необычными: вроде бы тот же самый вкус овсянки, но не тот же. Образцовый, эталонный вкус овсянки -- вкус овсянки из Палаты мер и весов. Я съел всё без колебаний, потому что так проголодался, как будто не ел тысячу лет. Вряд ли хозяин этой квартиры заманил меня сюда, чтобы отравить. Это можно было сделать где угодно. Это можно было сделать вчера, в ресторане.
   Кого же били в ресторане и за что? Вроде бы ничего не предвещало драки. Все свои, сидят и разговаривают, наслаждаются французской кухней. Майор показывает свою коллекцию отрезанных ушей -- он всегда носит их с собой и всегда показывает. Эта девка из телевизора притворно охает, хотя видно, что она готова отдаться майору прямо на столе. Я для смеха прошу майора подарить мне одно ухо, и он дарит мне ухо, добытое на Кавказе. Он не уточняет, в какой именно стране, потому что это, дружище, военная тайна. Вот тут кто-то подходит, кто-то дёргает скатерть, и французская кухня летит на пол...
  
   * * *
  
   -- Доброе утро, -- донёсся негромкий женский голос из-за спины.
   Я вздрогнул и оглянулся. Да, это была женщина. Её тёмный силуэт отчётливо выделялся на белом фоне комнаты. Не такая уж красавица, хотя и не серая мышка. Брючный костюм обтягивает стройную фигуру. Стройную, но не как у анорексичных супермоделей: все нужные выпуклости на месте. Длинные волосы зачёсаны назад, косметика незаметна. Лицо ничего не выражает, взгляд устремлён прямо на меня.
   -- Доброе, -- сказал я и встал со стула, чуть его не уронив. -- Разрешите узнать, с кем имею честь?
   Она неподвижно стояла и смотрела на меня в упор. Я встретился с ней взглядом, но долго не выдержал -- отвёл глаза, поправил очки за дужку. Мне было неловко в присутствии этой женщины, как будто она застала меня за чем-то неприличным. Тут мне пришло в голову, что за её спиной -- только белая стена, никакой двери нет. Как же она попала в квартиру?
   -- Садитесь, -- сказала женщина и сама прошла к столу.
   Я вспомнил, что майор и его друзья никогда не говорили "садитесь" и других поправляли: "не садитесь, а присаживайтесь". Я не рискнул поправить эту женщину, тем более, что не разделял всех предрассудков воспитанного шпаной майора.
   -- Перейдём к делу, -- сказала женщина, -- и будем говорить на языке вашего времени, хотя он зачастую слишком груб и невнятен.
   -- Нашего времени? -- не понял я.
   -- Сейчас вы находитесь в будущем, -- объяснила женщина. -- В будущем по отношению к тому времени, в котором вы прожили свою жизнь.
   -- Это розыгрыш, да?
   Женщина вместо ответа провела рукой над посудой, и посуда исчезла. Вместо неё стоял стакан с прозрачной жидкостью.
   -- Вам понадобится, -- сказала она.
   Я отхлебнул из стакана. В нём была вода. Эталонная вода из Палаты мер и весов.
   -- Фокусы, -- сказал я. -- Такое умели и в нашем времени.
   Женщина щёлкнула пальцами, и стены, пол, потолок исчезли. Мебель тоже исчезла, кроме стола и стульев. Мы висели в воздухе на высоте второго-третьего этажа. Я испугался и схватился обеими руками за стул, потом за стол. Вокруг был южный лес с буками и пихтами. Тропинка вилась между стволами и скрывалась за поворотом. Дул лёгкий тёплый ветер, который нёс ароматы каких-то цветов. Ветер показался мне ураганом, который может сдуть меня на землю. В детстве я не любил кататься на каруселях: меня укачивало, и я боялся, что упаду. Сейчас я почувствовал себя, как на карусели.
   -- Достаточно? -- спросила женщина.
   Я только кивнул, боясь оторвать руки от стола. Сначала вернулся пол, потом стены, потолок, мебель. Я продолжал держаться за стол. Сейчас я бы ни за что не ступил на пол, который может так легко исчезнуть. Наконец я поверил, что квартира вернулась полностью и осушил стакан до дна. Когда я поставил стакан и хотел попросить ещё, то увидел, что стакан опять полон.
   -- Вы правы, -- сказала женщина, -- это фокусы. Жалкие фокусы по сравнению с нашими настоящими возможностями. Я должна была продемонстрировать вам эти фокусы, чтобы убедить вас.
   -- Убедить в том, что я в будущем?
   -- Правильно.
   -- Допустим, вы меня убедили. Допустим. Значит, вы перенесли меня из моего времени в своё. Я не против, я в детстве читал Уэллса, мечтал о путешествиях во времени. Но вы бы хоть спросили у меня разрешения, хоть как-то уведомили меня.
   -- Вы не так поняли. Я ведь сказала: вы прожили свою жизнь. Вы умерли в вашем времени, и мы воскресили вас в своём времени. Хотя воскрешение -- это неточное слово. Мы называем этот процесс восстановлением.
   Она спокойно говорила о моей случившейся смерти, как историк спокойно говорит о смерти исторического деятеля. "Он умер в таком-то году от такой-то причины. Лекция окончена. Есть вопросы?". Мне надо было, наверное, вскочить, схватиться за голову, забегать по комнате, закричать. А я просто сидел и тупо смотрел в стол, не мог шевельнуться.
   Как тогда, в ресторане, в таком-то году. Все свои, сидят и разговаривают. Кто-то подходит и хвалит меня. Говорит, что он мой читатель уже двадцать лет, что он покупает все мои книги, что я всё правильно пишу, что с этими мразями так и надо. А я сижу и смотрю в стол, не могу шевельнуться. Резкая боль в груди, боль сдавливает сердце. Я валюсь со стула и зацепляю рукой скатерть...
  
   * * *
  
   -- Воскрешение мёртвых, -- всё тем же спокойным голосом говорила эта страшная женщина. -- Эта идея в том или ином виде существовала всегда. Для некоторых мыслителей она стала мечтой. Мечтой о будущей утопии, где возможности человека безграничны. Победа над природой, в том числе над собственной природой. Долгожительство, бессмертие, воскрешение. Казалось, одно естественным образом следует за другим. На практике всё было не так линейно. Массовое долгожительство было достигнуто только тогда, когда уже появились первые бессмертные. Здесь проявилось неравенство -- главная проблема вашего и более позднего времени. В конце концов, массовое бессмертие тоже было достигнуто.
   -- В ваше время часто обсуждали, какими будут люди будущего, -- говорила эта страшная женщина. -- Многих волновал вопрос, останутся ли люди будущего людьми. Утверждалось, что физические трансформации создадут сверхлюдей, которые будут лишены всего человеческого. Если под человеческим понимать нахождение в рабстве у своей биологии, следование низменным страстям, желание процветать даже за счёт угнетения других, то да, мы перестали быть людьми. Мы, с вашей точки зрения, сверхлюди, но с нашей точки зрения, мы остаёмся людьми. Нам свойственны многие черты древних людей, причём в усиленном виде. Например, нам свойственна жалость -- то чувство, которое вы и такие, как вы, всегда высмеивали. Мы оглянулись на историю человечества и увидели миллиарды людей, которые не имели доступа к малой части того, к чему в наше время имеет доступ каждый. Мы решили воскресить людей из жалости к ним. Мы решили дать им шанс на проживание второй, более счастливой жизни. Так мы пришли к процессу, который мы называем восстановлением. Суть не нова, вы наверняка слышали о чём-то подобном. Человек -- это набор атомов из периодической таблицы Менделеева, которые после смерти человека растворяются в мире. Если собрать этот набор атомов, то можно собрать человека. Здесь возникает множество трудностей, о которых вы сами можете догадаться. Один и тот же атом становится частью тел разных людей и так далее. Мы справились с этими трудностями и научились восстанавливать людей.
   -- Нам свойственно чувство справедливости, -- говорила эта страшная женщина. -- Мы оглянулись на историю человечества и увидели множество людей, совершивших страшные преступления, но оставшихся безнаказанными. Они были преступниками не только по законам нашего времени, они были преступниками даже по законам тех времён, когда жили. Убийцы и каратели умирали в своих постелях -- почтенные люди, награждённые высшими государственными наградами, окружённые своими детьми и внуками. Диктаторы развязывали войны, устраивали массовые репрессии и геноциды, дурманили подданных лживой до наглости пропагандой, но занимали свои должности до смерти, и даже после смерти оставались объектами почти религиозного культа. Мы видели в этом огромную несправедливость. Поэтому мы решили сосредоточиться на восстановлении преступников, которые ушли от справедливого возмездия. Мы восстанавливаем их и судим по законам их времени. Ещё раз подчеркну: мы судим этих людей по законам их времени, поскольку они нарушали законы своего времени, и наказываем их теми способами, которые существовали в их время.
   -- Вы были восстановлены, -- говорила эта страшная женщина, -- чтобы подвергнуться суду. Гласный состязательный судебный процесс по законам вашего времени с обязательным участием адвоката, защитника. Я -- ваша защитница на этом процессе.
  
   * * *
  
   -- Почему я? -- был первый мой вопрос. -- Вы же говорили про убийц, диктаторов, про войны, репрессии, геноциды. Сначала накажите убийц и диктаторов.
   -- Думая о наказании для других, -- ответила моя защитница, -- вы только теряете время и отвлекаетесь от того, что существенно для вашего дела. Как ваша защитница я советую: не упоминать о преступлениях других людей, даже если эти преступления кажутся вам более серьёзными, чем ваши.
   -- Вы уже осудили всех диктаторов в истории?
   -- К вашему делу это не имеет отношения. Другие судебные процессы -- это часть нашего мира, а мы не показываем восстановленным наш мир. Мы считаем, что вы не заслуживаете увидеть наш мир. За исключением некоторых жалких фокусов.
   -- Значит, я уже в заключении.
   -- Пока вы свободны в рамках своего времени. Вот ваш дом, где вы получите всё необходимое. Вот лес, где вы можете отдыхать. Вот компьютер с выходом в интернет, из которого вы сможете получить информацию из своего времени.
   Я обернулся и увидел, что в углу стоит столик с компьютером.
   -- Это интернет вашего времени, -- добавила защитница, -- года вашей смерти.
   Я поражался тому, как спокойно она говорила о моей смерти.
   -- Я ничего не делал! -- твёрдо сказал я. -- Я не убийца. Я не убил ни одного человека. Я не развязывал войн, я не организовывал репрессий и геноцидов. Я всего лишь публицист, писатель. Я пишу статьи и книги. Я даже в армии не служил!
   -- В своих статьях и книгах вы оправдывали убийства, войны, репрессии, смертную казнь, захват чужих территорий, подавление прав личности.
   -- Я высказывал своё мнение. Я действовал в соответствии со свободой слова. Это одно из основных прав человека. Вы что, против свободы слова?
   -- В ваше время враги демократии, когда их пытались наказать, постоянно апеллировали к демократии, а враги свободы слова -- к свободе слова. Вы были врагом свободы слова, а теперь защищаете свои действия с помощью свободы слова. Будьте более последовательны.
   -- Я требовал запрета свободы слова не для всех вообще, а для людей, которые были опасны для нашего народа и государства. А вы считаете, что свобода слова должна быть предоставлена всем. Так почему вы хотите наказать меня за то, что я воспользовался свободой слова для всех? Будьте более последовательны.
   Когда я произнёс эти слова, то мне стало немного страшно -- не надо было её передразнивать. Невозможно представить, как может среагировать эта женщина, если посчитает себя оскорблённой. Но моя защитница оставалась спокойна.
   -- Любая свобода ограничена свободой другого человека. Вы призывали к убийствам, и убийства действительно происходили. Вы призывали к войне, и война действительно происходила. Не надо прикрываться свободой слова, если из-за вашего слова гибло множество других людей.
   -- И всё же это было моё мнение!
   -- Ваше мнение... -- Впервые в голосе моей защитницы прозвучали нотки чего-то вроде насмешки. -- Ваше мнение было ядом для человечества. Вы и такие, как вы, отравляли людей ненавистью. Эта ненависть впиталась в человечество. Вы отравляли не только своих современников, но и потомков -- не только настоящее, но и будущее. Вы сделали всё, чтобы это будущее не наступило. Чтобы вечно продолжалось ваше собственное настоящее, в котором вам было так привычно. Вам было привычно среди людей, отравленных ненавистью. Разумеется, вы были не один такой. Вы были одним из многих, кто расточал этот яд. Такие люди были до вас, такие люди были, увы, после вас. Чтобы исправить последствия ваших ошибок, ваших преступлений, нам понадобились сотни лет. Вместо того, чтобы создавать новое, мы отвлекались на борьбу со старым. Сколько отравленных жизней, сколько отравленных поколений, сколько отравленного времени! Читая ваши статьи, я представляла себе этот шприц с ядом, который вы втыкаете в тело человечества, называя яд лекарством.
   -- А если в шприце и было лекарство? -- спросил я. -- Представьте хоть на секунду, что в шприце было лекарство, а не яд.
   -- Болезнетворные микроорганизмы следует уничтожать. -- Она начала цитировать некий текст. -- Раковую опухоль следует удалять.
   Я не сразу узнал свою статью с требованием возвращения смертной казни для тех, кто совершил преступление против народа и государства. Это была одна из моих ранних статей, но даже сейчас я готов был под ней подписаться. Я не сказал в ней ничего, что противоречило бы здравому смыслу. Я не чувствовал никакой вины за то, что написал эту статью.
  
   * * *
  
   -- Но есть же какие-то сроки давности, -- сказал я. -- Вы собираетесь судить меня по нашим законам. Я не юрист, но помню, что в наших законах были сроки давности.
   -- Сроки давности действуют, -- сказала моя защитница. -- После восстановления вы как будто вернулись в прошлое, в год свой смерти.
   Меня уже корёжило, когда она спокойно говорила о моей смерти.
   -- Вы поворачиваете закон так, как вам выгодно, -- сказал я. -- По какому праву? По праву сильного?
   Я думал, она станет отрицать право сильного, исходя из своих наивных представлений о справедливости, но она неожиданно ответила:
   -- Да, по праву сильного. Тысячи лет люди совершали преступления, не задумываясь об их последствиях. Тысячи лет предки влияли на жизнь потомков, а потомки не могли повлиять на предков, разве только на память о предках. Предки были сильнее потомков. Теперь настало время, когда потомки имеют возможность повлиять на предков. Мы действуем по праву сильного. По праву потомков.
   -- Яйцо учит курицу, -- усмехнулся я, -- как говорили в наше время.
   Она пропустила эту реплику мимо ушей.
   -- Вы изначально сильнее, -- сказал я, -- и спорить с вами бесполезно.
   -- Как ваша защитница я не советую вам со мной спорить. Я советую вам слушать меня, и тогда, возможно, мне удастся добиться для вас более мягкого наказания.
   -- А вам это надо? Зачем вам это? Зачем вы стали моей защитницей, если вы меня так ненавидите?
   -- Я стала вашей защитницей потому, что этого требует процедура. Кто-то всё равно должен был защищать вас на суде. Я вызвалась, поскольку я изучала ваше время. Мне проще понять вашу психологию, чем моим современникам. Вы неверно трактуете мои чувства к вам, когда называете их ненавистью. Эти чувства нельзя назвать ненавистью.
   -- Понятно. Я же для вас -- насекомое, таракан. Глупо ненавидеть таракана.
   -- Я не считаю вас насекомым. Сравнение людей с насекомыми, с другими животными, с растениями, с неодушевлёнными предметами -- это особенность вашего времени. Назовите определённую группу людей болезнетворными микроорганизмами, и у вас уже имеется оправдание для их уничтожения, ведь болезнетворные микроорганизмы следует уничтожать. Я не считаю вас насекомым или бактерией, и я не испытываю к вам ненависти.
   -- Но вы заранее считаете меня виновным?
   -- Это решит суд. Не важно, что я считаю. Как ваша защитница я сделаю всё, чтобы смягчить ваше наказание. Задавая лишние вопросы, вы опять отвлекаетесь от того, что существенно для вашего дела.
   -- Ладно, давайте о существенном. Какое будет наказание? Чтобы мне знать, сколько сухарей сушить.
   Шутку моя защитница не заметила.
   -- Наказание будет соответствовать законам вашего времени и вашего государства. Смертной казни в ваше время уже не было, поэтому смертная казнь вам не грозит. Несмотря на то, что вы были одним из тех, кто требовал возвращения смертной казни.
   -- Значит, на зону?
   -- Можете называть это так.
   -- А условия?
   -- Примерно соответствующие условиям подобных учреждений вашего времени и вашего государства, но с улучшениями.
   -- Как в Голландии или Норвегии?
   -- Не до такой степени. Но вас не будут подвергать пыткам и физическим перегрузкам. Мы восстановили вас не для того, чтобы пытать.
   -- Лесоповала не будет?
   -- Это решит суд. Он учтёт все факторы, включая состояние вашего здоровья.
   Тут я не выдержал и засмеялся.
   -- Вы сами постоянно твердите, что я уже умер. Не поздновато ли заботиться о моём здоровье?
   -- Если вы способны веселиться, значит, суд вас не особенно пугает.
   -- Меня пугаете вы. Я не понимаю, как женщина может быть такой бесчувственной. Неужели в ваше время все женщины такие?
   -- Строго говоря, я не женщина. В наше время ваши понятия о поле устарели. Я приняла облик женщины, потому что надо было принять более привычный вам облик.
   Я подумал, что если бы майор был здесь, то он бы сразу дал по роже этой... этому существу и запинал бы его армейскими ботинками. Майор таких терпеть не мог. Мне тоже стало противно.
   -- Может, вы и меня превратите в бесполое существо? -- спросил я, уже ничего не боясь. -- Или превратите меня в женщину? Отрежете мне мой?..
   -- Грубо и неостроумно, -- всё так же спокойно ответило это существо. -- Все ваши шутки были грубы и неостроумны. Я советую вам не шутить таким образом перед судьями.
  
   * * *
  
   Я больше не слушал, что говорило это существо, настолько мне было противно. Когда оно убралось восвояси, я пообедал. Мне подали невероятно вкусный кусок говядины, хотя в нём не было ни жира, ни соли, ни специй. Никогда в жизни не ел такого вкусного мяса. Эталонное мясо из Палаты мер и весов. Что-то мне подсказывало, что это искусственное мясо -- вряд ли эти чистоплюи держат коров, чтобы их потом забивать. Они, наверное, холят и лелеют каждую пташку, каждую козявку. После обеда я хотел поваляться на кровати, но сытная еда не клонила в сон, а, наоборот, придала бодрости.
   Я засел за интернет. Это был действительно интернет нашего времени. Интернет того дня, когда я умер, с теми же новостями и соцсетями. Меня сейчас не интересовали соцсети. Я нашёл текст Уголовного кодекса. Ведь меня будут судить по нашему кодексу. В чём же они могут меня обвинить? Конечно, ни о каком геноциде не может быть и речи. Никаких убийств я не совершал. Допустим, они обвинят меня в призывах к агрессивной войне или в призывах к экстремистской деятельности. Это всего от трёх до пяти. У меня отлегло от сердца. Призывы и призывы. От трёх до пяти. Ничего серьёзного.
   Отсижу по максимуму -- пять лет, на зоне с улучшениями. Без лесоповала, с эталонной овсянкой на завтрак и эталонным мясом на обед. А что потом? Ведь не будут же они меня обратно распылять на атомы. Наверняка они оставят меня в своём мире, чтобы попытаться перевоспитать. В мире, где все люди бессмертны. И я когда-нибудь стану бессмертным. Бессмертие в раю будущего -- вот это перспектива! Ну, конечно, я ничего себе отрезать не позволю.
   Майора бы сюда. Майор -- отличный мужик. Я смотрю на него и восхищаюсь им. Я хочу быть таким же, как майор. Я хочу бороться со всей этой сволочью не словом, а оружием более эффективным. Расстреливать в упор, раскалывать черепа, отрезать уши. У нас много врагов. Мы одни против всего мира, а в этом мире ценится исключительно право сильного. Мы обязаны защищаться, или мы погибнем. Мы или они -- другого варианта нет. У нас много врагов: жёлтых, чёрных, белых. Среди белых тоже есть враги. Уж лучше с жёлтыми, чем с некоторыми из белых. А уж эти -- из черты оседлости. Они везде, везде. Даже эта девка из телевизора. Тоже подозрительный нос и подозрительная фамилия. Так и жмётся к майору, шалава. Все они шалавы, эти бабы.
   Ненавижу, просто ненавижу. Коротко и ясно: ненавижу. Хочу убивать, уничтожать, стирать с лица земли. Дать по роже и запинать армейскими ботинками. Запинать до смерти. Видеть и чувствовать, как жизнь покидает твоего врага, врага твоего государства и твоего народа. Это не люди, это насекомые, тараканы, болезнетворные микроорганизмы. Я имею право говорить об этом вслух. У нас же свобода слова. Вы что, против свободы слова? Я же только высказываю своё мнение, я же не отрезаю уши. Но я хочу отрезать кому-нибудь уши.
   Спокойно, спокойно. Ведь тебя уважают за спокойствие, за разумность, за образованность. "Я не согласен с твоим мнением, но я тебя уважаю. Ты не шпана, с тобой можно обсудить Шекспира и Достоевского". Хотите обсудить Шекспира? Что же, давайте обсудим Шекспира. Давайте обсудим, например, "Венецианского купца".
   Тут кто-то подходит и говорит, что он мой читатель уже двадцать лет...
  
   * * *
  
   -- Как ты себя чувствуешь?
   -- Признаюсь тебе, отвратительно. В этот раз во мне зашевелилось что-то такое, что я могла бы назвать чувством ненависти. Я почти ненавидела этого самодовольного, непробиваемого человека. Не могу понять, почему это произошло, ведь раньше я встречалась с теми, кто убивал и пытал людей. Но именно встреча с думающим, спокойным человеком, который ни разу в жизни не стрелял из огнестрельного оружия, почти довела меня до ненависти. Если такое происходит с симуляцией, то что же произойдёт, когда мы действительно будем восстанавливать людей прошлого? Я уже сомневаюсь, что мы должны начинать восстановление.
   -- Ты права, но лишь отчасти. Эксперименты с виртуальной симуляцией личности рассказали нам нечто важное о людях прошлого, которых мы считаем преступниками.
   -- И которые были преступниками по законам своего времени.
   -- Безусловно, они были преступниками по законам своего времени. Так вот, мы узнали, что эти люди не способны к исправлению. Мы ожидали, что перед лицом будущего, перед лицом своих потомков они испытают хоть какое-то раскаяние. Этого не случилось. Они не раскаиваются. Они не признают не только своих преступлений, но даже своих очевидных ошибок. Тех ошибок, которые были очевидны для их современников. Они до самого конца считают себя правыми. Наказывать таких людей тюремным заключением бессмысленно. Что они поймут за пять лет в камере? Они не заслуживают того, чтобы жить в нашем времени и пользоваться всеми благами нашего времени. Они не заслуживают того, чтобы увидеть даже ту небольшую часть нашего мира, которую они видят.
   -- Ты согласен, что не нужно начинать восстановление?
   -- Не совсем. Я предлагаю такой вариант. Следует восстанавливать только тех, кто совершил очень серьёзное преступление, за которое полагается очень серьёзное наказание. Всех диктаторов, которые умерли в своей постели или успели покончить с собой. Даже если эти люди не раскаются -- я уверен, что никто из них не раскается, -- они всё равно должны увидеть суд потомков и получить своё наказание. Это будет справедливое возмездие. Таких людей, как твой подзащитный, которых нельзя серьёзно наказать по законам их времени, восстанавливать не следует. Для них существует только одно наказание.
  
   * * *
  
   Дом посреди южного леса. Квартира на втором этаже. В кровати спит пятидесятилетний мужчина. Он просыпается, оглядывается, трогает очки, лежащие на тумбочке, спускает ноги на пол, подходит к окну, раздвигает жалюзи, заходит в ванную, смотрит в зеркало. Он недоволен тем, что видит в зеркале. По зеркалу проходит рябь, которая искажает черты мужчины. Это напоминает помехи на экране старого телевизора. Мужчина с удивлением трогает зеркало пальцами. Рябь в зеркале так усиливается, что мужчина не может увидеть себя.
   Он ничего не понимает. И уже никогда не поймёт.


Популярное на LitNet.com А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) А.Никольски "Комбо"(Киберпанк) Л.Светлая "Мурчание котят"(Научная фантастика) М.Малиновская "Девочка с развалин"(Постапокалипсис) Ф.Ильдар "Мемуары одного солдата"(Боевик) К.Демина "Вдова Его Величества"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"