Ватра Мария Николаевна: другие произведения.

Дерево сказок

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  
  
  
   Глава первая.
   Утро.
  
   - Доброе утро.
   - Утро добрым не бывает. Ну и рожа. Я тебя не знаю...
   - ...но я тебя побрею. Вот да. Шевелись, давай, опаздываем уже.
   - "Ах, герцогиня, герцогиня, пропала моя головушка!"
   - Ты на что намекаешь? Я не похож ни на Алису, ни на кролика. У меня даже часов нет. И жилетки...а, чёрт. Где галстук?
   - Там, где я его положил. Не похож, тут в другом дело - помнишь, он всё время опаздывал?
   - Я не опаздываю. Я уже опоздал, мой поезд ушёл, так-то.
  
   Мой поезд ушёл, что да - то да. И можно, конечно, пойти к Толику на фирму, и можно зарабатывать не только на хлеб с маслом, но и на икру к нему, вот только поезд мой ушёл. Ту-ту, как говорится. Четверти века хватило мне, чтобы это понять. И не так плоха моя жизнь, бога ради, живут и хуже, хотя директриса, конечно, грымза, но - учитель? Чего, хотя бы? Даже наша система образования постыдилась назвать это эстетикой, и, в самом деле, скажите на милость, как можно за академический час в неделю вдолбить в головы, что хорошо, что плохо, а что из этого красиво?
   А эти головы! Вы их видели, эти головы? Кто сказал - золотая пора детства? Нас учили не относиться к детям, как к маленьким взрослым, но знаете, что я вижу? Личинок: жвальца там, белёсые, пощёлкивают, глазки буркалами, навыкат. Маленькие взрослые, как они есть. Дряни в них столько же, а воспитаны хуже. Я иногда думаю, глядя на них, что у меня антропофобия.
   Я крайне плохой преподаватель и не люблю своих учеников, но, по крайней мере, признаю это.
   Я и жизнь свою не люблю. Вот так, раздельно. Не. Люблю. Чего в ней любить? Работу? Я вас умоляю. Дом? Вот этот дом, съемную конурку, где протоптанный ковёр и занавесочки кружевные, бог дай здоровья тёте Нюре? Была кошка, да и та старая, драная, орала - дура дурой. Была - да и та утонула по весне в луже. Никого не осталось.
   Ах, Ангелика, девушка в венке...эх. Кто старое помянет. Слишком скучен я оказался для тебя, так ты сказала. Смеялась ли ты при этом? Думаю, не смеялась - серьёзен и мертвящ был твой голос. Не помню. И - как и не было двух лет.
  
   - Где галстук, я спрашиваю?
   - Откуда я знаю, где.
  
   А дальше, как в сказке про лиса. "Жениться тебе надо", - сказал мудрый Толик, который сам третий год играет в несознанку со своей чучелкой. Это он её так ласково. Приводил, этих...Мариночек, всяких. Где он их берёт только? А я, как в сказке: "А есть ли у них такой же рыжий хвост и белая жилетка и острый носик? А есть ли у них синие глаза, и смеются ли они широкими ртами так, что умереть можно?" Не было, ни жилеток, ни носов, и смеялись они не так. Хотя глаза синие проскальзывали, а некоторые даже были брюнетки. Всё равно не то.
   И имя - Мариночка, Варенька, Оленька. Ан-ге-ли-ка, попробуй-ка.
   Вот, попробовал.
   Никогда я не был главным героем, и, знаете что? Никогда не хотел им быть. Кто-то чувствует себя принцем, кто-то - нищим, а я - левым дальним задником. И всё меня, в общем-то, устраивало, только в этот раз, похоже, забыли убрать после спектакля. Стою, пылюсь, как дурак. Я вообще считал, что побольше бы таких, как я, гордился. На всех ведь ни колец всевластья, ни королевских мантий не напасёшься, должен же кто-то оттенять. Вот я и оттенял, спокойно, без эксцессов.
   А ей было скучно.
   Где-то я, наверное, промахнулся, потому что жизнь моя из самодовольной и сытой, стала бессмысленной и унылой. Каплет, как из прохудившегося крана. Когда же это началось? Не знаю.
   Вот так живешь, а потом не понимаешь, а потом решаешь, что лучший собеседник - ты сам.
  
   - Ну, утренняя пробежка? Или следующего подожду?
   - Это не мой. Нечего бегать.
  
   Доброе утро.
   Доброе утро, кофе. Доброе утро, окно. Помыть бы тебя, да выгрести позапрошлогодних мух из-за между рамами. Успеется. Доброе утро, асфальт, и ты, то, что над крышами, цвета асфальта. Доброе утро, вечно-опаздывающий-попадающий-в-пробки-транспорт.
   Доброе утро, город. Доброе утро, жизнь.
  
   Глава вторая.
   Фонарь, которого не было.
  
   Всё началось с февральского вечера и фонаря, которого не было.
   Тут стоит кое-что прояснить.
   Уже четыре с половиной года, ровно с той поры, как я начал снимать эту квартиру, я хожу домой одной дорогой. Я могу по ней с закрытыми глазами пройти. Ничего в ней особенного нет, полсотни метров неровного асфальта, от остановки до моего подъезда. Летом асфальт серый и пыльный, зимой покрыт льдом, солью и песком, осенью и весной в выбоинах скапливается вода. Года полтора тому, пришли рабочие и посадили каштаны. Беговая дорожка превратилась в тоннель. И лампочка над подъездом - как свет в конце его.
   Фонарей никаких в каштановой аллее не было.
   Февральским вечером я шёл домой от Толика. Я оставил его одного разбираться с чучелкой, которая была рада мне ещё меньше, чем я ей. Я торопился, потому что промочил ноги. Было так, как бывает только в конце зимы - в воздухе зависла непонятная морось, не то снег, не то туман; под ногами хлюпала грязе-солевая каша. Каштаны в темноте похожи были на души грешников. Я прошлёпал с десяток метров, когда впереди что-то засветилось, желтоватым и постепенно белеющим фонарным светом. Я опешил: как я уже говорил, фонарей здесь не было. А если поставили, то почему только один? И - неужели за день управились? Я ещё утром шёл - ничего не было.
   Неуместный свет впереди погас. Спасительно мигнула лампочка в конце тоннеля.
   Я потрусил дальше. В конце концов, это могло быть что угодно. Автобус, там, проехал, или ещё что. Галлюцинация, в конце-то концов. Мне на такое размениваться некогда было, меня дома ждали непроверенные контрольные по Возрождению в Нидерландах. Это я специально так придумал, чтобы не просто - а в Нидерландах. В зелёных тетрадочках контрольные, и есть пара в синеньких, и у всех - таблица умножения с обратной стороны обложки. И почерк круглый, детский, "потому что, скажем так". И заварка вчерашняя в кружке.
   И тут меня накрыло. Я остановился и стал дышать, как пловец, на счёт. Понимаете, я просто не мог с места сойти, казалось, что прямо там, за следующим шагом - пропасть.
   Аккурат за спиной моей загудел, разгораясь, фонарь, которого не было.
  
   Глава третья.
   Дерево сказок и гоблин из-под кровати.
  
   - Может, его шваброй?
   - Сожрёт он швабру.
   - А если попробовать? Из-под кровати его шваброй, а потом...
   - Да съест, говорю.
  
   От фонаря сделалось светло. Моя тень легла передо мной на грязный лёд, а потом я обернулся.
   Я понимал, что у меня, наверное, галлюцинации. Антропофобия, да. Антропофобия оказалась цветочками - вот они ягодки.
   Посреди ряда каштанов торчал толстенный приземистый дуб. Дуб - потому что листья, серые, пергаментные, не облетели и были дубовыми. Фонарь, головчатый, с остроконечной крышей и чёрной ножкой, торчал рядом, путаясь в ветках. Выглядел он так, как будто и должен был здесь быть; а вот дерево скорее пришло: корень вырывается из земли, комья отлетают - чвяк! И запах, такой запах, дыма, чего-то горелого - меня замутило от этого запаха. Словно в дурмане, словно глядя на себя со стороны, я протянул руку, чтобы коснуться дерева.
   - За смотр денег не берут, - сказал кто-то. - Так и будем стоять пялиться?
   Я поднял голову - на ветке сидел толстый серо-полосатый кот. Даже не просто толстый - он был огромен, всем котам кот, чуть ли не с телёнка, и глаза его, египетского разреза, светили насмешливо.
  
   - А если толиковы валенки?
   - Помнишь, когда на рынке стояли? Он же их тут где-то кинул?
   - А где они?
   - Ай да я!
  
   Я стоял и глупо смотрел на кота. Кот молчал. Я начал думать о том, с какой стати вообще решил, что говорил именно он. Мне было холодно, мокрые ноги грозили отмёрзнуть.
   - Извините, - сказал я.
   - Конечно, - сказал кот плаксиво. - Конечно, - провыл он, растягивая гласные. - Ходют тут всякие, ходют, а нам и головы преклонить негде-еее.
   - Извините, - повторил я.
   Кот посмотрел на меня и спросил с непонятной тоской:
   - Направо или налево?
   - Налево, - сказал я. По кольцевой, подсвечивая каштаны оранжевым светом, проехал автобус. Это действительно было налево.
   - Естественно, - горько сказал кот. На носу его появились огромные очки в роговой оправе и он немедленно стал похож на библиотекаршу из школы, Пингвиниху. Перевернувшись на ветке, он устроился пузом кверху. Лапы его стали как маленькие ручки, в них появились: синяя пластмассовая ручка с обгрызенным концом и пухлая папка из серого ноздреватого картона. Я, вроде бы, даже рассмотрел надпись на ней - "Дело N", и, ниже - "Журнал учёта".
   Хвост кота, толщиной с полено, бил из стороны в сторону. Я знал, я помнил ещё по временам, когда Мурка была жива, что это признак раздражения, но не мог понять, чем провинился. Мне хотелось извиниться, но я боялся расстроить кота ещё больше.
   - Так как? Брать будем? - спросил кот.
   - Что? - спросил я.
   - Сказку, - сказал кот. - Конечно, выбор товара этим не ограничен, но Вам ведь не нужен, например, меч-кладенец?
  
   - Что это вообще за хрень?!
   - Это гоблин. Точно, гоблин.
   - Чебоксары, чебуреки...нет, про гоблинов ничего нет. Какой, нахрен...
   - Я говорю. Ты посмотри на него, вылитый.
   - Нахрен мне на него смотреть!
  
   - Сказку - это как? - спросил я.
   - На обычных условиях, - сказал кот. - Одна сказка. Прокатный срок договорный.
   - Прокатный срок?
   - А Вы как думали? - спросил кот. - Послушайте, гражданин, что Вы здесь устраивате? Всё Вам не нравится, это не нравится, то не нравится, срок прокатный. А Вы как думали? Товар дорогой, всякие тут ходют, лапы, - кот неприязненно посмотрел на меня и сделал паузу, - лапы распускают. Вам попользоваться хватит, Вас, поди, и на прокат еле-еле станет.
   - А сколько? - спросил я.
   - Душа, - сказал кот. - Вот только не надо мне этих ваших. Вы хоть знаете, есть она у Вас, нету? Пусть бы хоть на что сгодилась дельное, хоть разочек. Вернём мы Вам потом Ваше имущество - он произнёс это, как "имучество", - в целости и сохранности, нечего тут переживать. Ну! - кот перепрыгнул снова на четыре лапы, вздыбил шерсть и выпучил глаза. - Сколько можно считать! Раз!
   Мимо снова проехал автобус, последний. Я подумал про завтрашнее утро, про растворимый кофе и метро.
   - Два! - кот показывал полную пасть игольных клыков, но голос его по-прежнему звучал внятно.
   Я струсил, понимаете? Это меня не извиняет, совсем нет, я просто хочу, чтобы вы поняли. Ну да, ну хорошо, ну и вот я представил, как я отказываюсь - а я знал, знал, что надо отказаться, - и вот я отказываюсь, и иду домой, гордый собой, ну как же, всё правильно сделал. И вот я прихожу домой, и проверяю тетради, и, наверное, пью чай, и думаю снова, не позвонить ли...и не звоню...и телефон у неё давным-давно другой. Или, ещё лучше, я ей звоню, или совершенно - совершенно! - случайно встречаю, на остановке там, и говорю, что вот, я прохлопал...и поступил правильно...и презрение в синих глазах. И рассказывать завтра личинкам про воспевание смелости и силы.
   Я струсил, да. Я сказал, не дожидаясь третьего счёта:
   - Я согласен.
   Дальше всё было так быстро, что я до сих пор не знаю, было ли оно. Вроде бы фонарь вспыхнул ярче, и тень моя почернела, а кот прыгнул с диким мявом и принялся рвать её когтями. Не успел я опомниться, как он уже сидел снова на прежнем месте и рассматривал на свет какую-то чёрную тряпку, приговаривая:
   - Да, а здесь вот дырочка, и здеся вот потянута. Ну, ничего, ничего, сгодится. Возьмите. Распишитесь, - он сунул мне ручку и два листка расчерченной бумаги. Я расписался на обоих. Он тут же вырвал один из моих рук и спрятал в папку, которая снова образовалась в котовых лапах. - Ну, вот и всё. Сроки, правила эксплуатации, всё указано, всё там есть, всё посмотрите... - голос его постепенно затихал, а потом я остался в темноте и одиночестве. Предательская лампочка над подъездной дверью не светила, и фонарь исчез.
   Я посмотрел на листок в своей руке, сложил его вчетверо, сунул в карман джинсов и пошёл домой.
  
   - Алло! Алло! Слышишь меня? Слушай. Я, вообще, ты помнишь, я говорила, ну, живёт у Нюры, молодой такой? Ну, жилец у неё. Так слушай, я такая, утром к нему сегодня, звоню в дверь. Ну что, зачем? Он там с шести часов грохочет, откуда я знаю...ну. Да. Да. А ты? А он? Так слушай. Звоню я, такая, а он открывает. Ты сидишь? Слушаешь? Да нет, дура ты. Не голый. Ну. Да ты слушай. В валенках! Представляешь? В валенках по квартире! Да топят, топят. Я ему, такая, нормально так: "Холодно, - говорю, - у Вас?" А он мне, такой: "Не жалуюсь". Ну. Хам. Я такая: "Соли, - говорю, - не одолжите?" Ну. Он мне своей солью, поганой, прямо в лицо ткнул, представляешь? Вообще. Ага. Да. Он? Да нет, нет. Так ты слушай. Валенки его, все в дырах. Ну, не в дырах, ну как погрызенные. Собака? Вот, понимаешь, и я думаю. Собаки нам не хватало на лестничной площадке. Коз-зёл. Ну, ничего, я ему его собаку...что? Что? А почему? А ты что? А он?
  
   Глава четвёртая.
   Гости и витражи.
  
   Я не помню, как уснул, но проснулся одетым, только куртку успел снять и скинуть ботинки в прихожей. Я стащил с ног присохшие носки - на щиколотках, пятках и около больших пальцев остались синие пятна от краски. Я плохо помнил вчерашние события и почти поверил, что всё это мне пригрезилось от лихорадки - я уже потянулся за градусником; я уже грезил больничным и пропущенным рабочим днём.
   Из-под кровати метнулось что-то, состоящее сплошь из зубов. Оно скулило и подвывало; больше от неожиданности, чем от храбрости, я ударил его по голове и чуть не отшиб руку. Гоблин - а, по моему мнению, это был именно он, - завизжал и юркнул обратно под кровать. Я для эксперимента свесил один носок с кровати и помахал им - гоблин выпрыгнул, как на пружине и повис на носке, меленько клацая челюстями и по сантиметру подскакивая ближе к моей руке. Был он серый и бугорчатый, жёлтые глазки светились злобно, несуразно маленькие ручки тянулись ко мне, но не могли достать даже макушки собственной бесформенной головы. Я откинул носок и гоблин снова кинулся под кровать, но я знал, что он готов откусить мне ногу, стоит мне только спустить её.
   Не хочу вспоминать, как прыгал со стола на тумбочку до шкафа с валенками.
   Гоблином из-под кровати дело не ограничивалось. Стены в прихожей и вешалка поросли огромными светящимися грибами, воняли грибы гнилью. Дверь ванной вздулась и потрескалась, на полу под ней скопилась бордовая лужа, подсыхающая по краям; но что меня добило - это глазастая тварь, поселившаяся в унитазе. По всей квартире слышались посторонние шепотки и шорохи; с хлопаньем от стен отставали обои, линолеум вздувался пузырями под ногами и чернел, словно обугливаясь.
   Кое-как я добрался до кухоньки, запер за собой дверь и уселся на табуретку. Ноги дрожали. Что, скажите на милость, я буду объяснять тетё Нюре? Слава богу, на кухонном столе осталась лежать пачка сигарет, почти не початая - осталась от Толика, он их забыл, а я не прибрал. Трясущимися руками я вставил сигарету в рот и попытался прикурить от спички - зажигалка осталась в кармане куртки, и я не хотел сейчас думать о её судьбе. Я подумал о том, что на работу сегодня не пойду, и сочтёт ли начальство моё сумасшествие уважительным поводом? А, в общем-то, какая разница? Всё равно ведь придётся увольняться - меня же не будут отпускать в школу из дурки? Хотя, вот, по историку нашему, например, давно дурка плачет. И ничего, преподаёт. Дети ко мне злые приходят из-за его преподавания.
   В стену со стороны лестницы постучали.
   - Войдите, - крикнул я и захихикал, чтобы показать, что мне тоже смешно. На глаза наворачивались слёзы.
   По ногам мазануло что-то тёплое и колючее. Я посмотрел вниз и заорал, роняя сигарету; огромная крыса обернулась и блеснула на меня голубыми глазами. Правое ухо у неё было рваное, а хвост - розовый и чешуйчатый. Крыса подмигнула мне и убежала в коридор.
   - Интересно, - сказал я, - а у крыс бывают голубые глаза?
   - Именно этот аспект, мой дорогой друг, волновал бы меня меньше всего, - сказали из-за той стены, что между кухней и комнатой.
   - Аспект? Слова-то какие. Хватит, а? Где он?
   Говорили двое мужчин. Первый голос был хриплым и подвизгивающим, второй - очень, очень злым. Что гораздо важнее - говорили они в моей комнате, а ведь я не слышал, чтобы хлопала входная дверь.
   - Откуда ж мне знать, - сказал Хриплый, и я понял, что он врёт. Всё он знает.
   - Задолбал, - сказал Злой, и я понял, что он тоже понял. - Ну, отлично, как скажешь. Найду сам.
   - Найди, - сказал Хриплый.
   - Не зли королеву. Ты понимаешь. Я против тебя лично ничего не имею. Когда ей что-то не понравится, ты знаешь, что будет.
   - Не пугай, мы пуганые, - сказал Хриплый и засмеялся, и, вроде бы, Злой хохотнул тоже. - Я пошёл. Ты со мной?
   - Нет, своим ходом. Ну, увидимся.
   До этого момента я думал, что подожду себе спокойненько, пока они выйдут, увижу их в прихожей и тут-то спрошу, что всё это значит. Я даже дверь кухонную открыл. Но время шло, а новых звуков из комнаты не было. Я не выдержал и бочком, по стеночке, пробрался туда - лужа под ванной комнатой стала больше, а грибы жадно потянулись ко мне, и вешалка закачалась. Зато я понял, почему гости не пользовались входной дверью - не было двери, то место, где я её помнил, поросло шевелящейся плесенью.
   Я ворвался в комнату и увидел, что комнаты не стало тоже. Не стало дивана, не стало ковра, не стало неплохого, по дешёвке купленного, музыкального центра; не стало компьютера и стопок тетрадей. Даже окна больше не было. Вместо всего этого были каменный пол и витражи вместо стен, огромные, уходящие куда-то вверх. Какой-то тусклый свет пробивался через стекло, пляска цветных пятен чуть не свела меня окончательно с ума.
  
   Первый витраж - страшнее всех, но и второй имеет успех. На третьем и четвёртом, вот беда, разлилась гладью мутная вода. И манит и грозит пятый с шестым - надежды нет, развеялась, как дым. Седьмой с восьмым - вот пара хуже нет, бежать подальше подходящий здесь совет. Девятый же всему и всем венец, на нём Она предстала, наконец. Средь роз она, но розам не сберечь сиянья нежных стана, шеи, плеч. Волос струится тёмный водопад, когда ступает в потаённый сад. И на ланитах персиковый цвет, и краше глаз её сапфиров нет; собой гордится, ходит не спеша, прекрасно тело - но черна душа.
  
   На первом витраже была изображена такая мерзость, что я не стал вглядываться. На втором, насколько я понял, пылкающий огнём дракон изничтожал рыцаря в доспехах. Рыцарь корчился. Я мог поклясться, что гигантская ящерица повернула ко мне голову. Остальные сюжеты были подстать: вот корабль несёт на скалы, паруса порваны, спасения нет; вот человек в маске с клювом пляшет по улице утрированно средневекового города, играя на дудочке. На каждой двери белой краской - большая буква Р или крест. Вот сгоревшее дерево, с него свисают цепи, ветви дерева - обугленные руки. От витража пахло гарью. Запах этот о чём-то мне напомнил, но я не успел сообразить, о чём, потому что увидел следующие витражи и окаменел от ужаса.
   Поборов оцепенение, я развернулся к выходу, плевать на этих двоих, пускай катятся, я не хочу и не могу больше, я готов был скулить, как давешний гоблин.
   Вместо выхода был ещё один витраж. Я увидел его, и понял, что пропал. Среди алых, алых роз стояла Она, и пусть Она не смотрела на меня, я знал, что Она ждёт меня, верит, что я приду, что найду к Ней дорогу. Не раздумывая, не колеблясь, я сделал шаг вперёд - и девятый витраж взорвался осколками.
  
   Глава пятая.
   Торговец разностями.
  
   Вокруг меня стеной стояли изжелта-зелёные деревья. Я попал очень неудачно в колючий, почти лысый по-осеннему куст с красными ягодами.
   - Молодой человек!
   Я оглянулся. За спиной моей по талому, ноздреватому снегу, бежали люди на остановку. Какая-то тётка с тускло-багряными волосами выпучила на меня глаза. Я сделал шаг назад и очутился в лесу. Шаг вперёд - и я снова в двух метрах от своего дома.
   - Молодой же человек!
   - Это Вы мне?
   - А кому же ещё! Хватит уже мельтешить перед моими старыми глазами! Подойдите хорошо и смотрите хороший товар. Никуда от Вас ничего не денется, можете мне поверить, всё равно попадёте, куда надо.
   - Ясно, - сказал я и посмотрел на пожарную лестницу. Возможно, если я сумею до неё допрыгнуть, за неё зацепиться...мысли путались. Почему я на улице? Неужели я впал в некий транс и покинул квартиру? Но двери же не было? С другой стороны, если я так спокойно принимаю собственное безумие, почему я доверяю своим глазам в отношении двери, заросшей плесенью?
   Прогрызенные гоблином толиковы валенки начинали промокать и это отрезвляло.
   - Молодой...
   Я, наконец, посмотрел на ларёк - это был такой же точно ларёк, как те, в которых женщины с облупленным лаком на ногтях торгуют фруктами, только здесь вместо яркой синтетики обтянули его какой-то дерюгой, а вместо яблок и апельсинов на прилавок вывалили наистраннейшие предметы.
   - Подходите, - сказал продавец и помахал рукой над товаром, как бы предлагая его рассмотреть. Ногти его, жёлтые, скрученные, были невероятно длинными, как у тех йогов, в научно-популярных передачах. Весь он был какой-то неряшливый, потрёпанный; размотанные грязные бинты свисали с него, как если бы он был мумией, и что-то странное было с его зубами и глазами, но я не всматривался. Руки и ноги у него были короткие, почти как у карлика, а туловище - непомерно длинное.
   - Не могли бы Вы мне подсказать, - спросил я, гадая, к кому обращаюсь, и существует ли этот кто-то на самом деле, - что происходит. Это, - я неопределённо повёл рукой.
   - Не мог бы, - сказал он. - Очень жаль, верите, нет, но вот не могу. Такой маленький торговец разностями как я не приучен отвечать на вопросы. Не дурите себе голову, молодой человек. Хороший товар, и совсем недорого, а то я ужасно спешу. Ну?
   - Скажите, а если я буду идти только вперёд, я не попаду больше в лес?
   - Вы можете идти куда хотите, - сказал торговец разностями. - Хоть вперёд, хоть назад, хоть, извините, боком. Вы ещё здесь, потому что я ещё здесь, и долгая дорога Вам предстоит, я Вам так скажу. Так давайте мы Вас подготовим.
   - Извините, - сказал я. Я пытался понять, о чём он говорит - и не мог.
   - Конечно, конечно, - сказал торговец. - Вот я посмотрю, у Вас нет души. Это просто как-то даже неприлично - такой хороший молодой человек и совсем без души. Или Вы думаете, что Вас так пустят в приличное общество? Ну, ещё чего придумали, очень мне это интересно, как Вы так дальше собирались ходить. Но! У меня есть нечто, что поможет Вам решить Вашу маленькую...э...проблему, - он подмигнул мне так, словно речь шла о недержании мочи, и я понял, что краснею.
   - Душа? - спросил я, чтобы хоть что-то спросить.
   - Ой, нет, нет, что Вы, - он замахал когтистыми лапами, поднимая невероятную пыльную вонь. - Что Вы, мы не такие тёмные, мы знаем все указы нашей великодушнейшей Королевы, никаких душ. Только волшебство фей, совсем чуть-чуть, столько, сколько не запрещено нашим добрейшим законом, совсем капелюшечка. Вам хватит.
   - Мне нечем платить, - сказал я и снова посмотрел на пожарную лестницу.
  
   - Вперёд, назад или даже боком, я всё равно попаду куда надо.
   - А куда надо, а?
  
   - Обманывать нехорошо, - сказал торговец. - Чтобы у такого хорошего молодого человека и не было чем расплатиться? Вот я посмотрю, у Вас есть имя. Без души - но с именем, очень мне это интересно. Зачем оно Вам? К Вам часто кто-то обращается?
   - Ученики, - сказал я.
   - О, ну ясно, ну это нормально, - смотрел он с отвращением. - Ну, это дело десятое, их вы ещё долго не увидите. Ну так что же? Берём? Вы поймите, если понадобится, потом купите обратно, хотите такое же, хотите какое-нибудь получше. У меня на днях буквально будет завоз чудеснейших якобов и вильгельмов. Нет? Ну смотрите. Но я Вас честно предупреждаю, совсем без души ой как несладко Вам придётся. Относится к Вам будут, знаете ли...как бы это сказать. А вот без имени - это не зазорно, это, можно даже сказать, в Вашем случае даже к лучшему.
   - Почему? - спросил я. Торговец разностями посмотрел на меня с жалостью и сказал:
   - Это Вы сами узнаете. Так что, берём?
   - Почему бы и нет, - сказал я.
   Торговец перекинулся длинным своим телом через прилавок и цапнул пальцами воздух у меня за левым ухом. Что-то неприятно звенькнуло, как будто порвалась тонкая струночка.
   - Вот и всё, - сказал он, вручая мне стеклянный шарик, размером с крыжовник. Внутри шарика что-то зеленовато просвечивало. - Приятного, так сказать, - широко улыбаясь, он принялся таять в воздухе, а когда от него не осталось и следа, я снова очутился в лесу, совершенно один. Теперь я мог шагать в любую сторону и как угодно долго - вернуться домой больше не получалось.
   Я уселся на какой-то пень, поджал ноги к груди, обнял колени, стиснул кулаками виски и так остался.
  
   Глава шестая.
   Волшебный лес и лютня.
  
   Я не знаю, сколько просидел так, жалкий, скорчившийся. Я уверен был в своём безумии, я смиренно принимал его, как свершившийся факт, но я не мог понять его причин и пытался в них разобраться. Разумом моим владело странное оцепенение, словно в детстве, когда долго плакал до этого.
  
   - Отлично. Где я, хотя бы? В квартире?
   - Ногам холодно. Вероятно, я всё-таки как-то вышел наружу. А если я сейчас на дороге стою? Интересно, как я увижу фуру, которая меня собьёт?
   - Тьфу. Нет, ноги - это ещё не доказательство, это я мог воду пролить или кран сорвать, или босиком заснуть.
   - Это точно, это я мог. И что дальше?
   - Дальше?
   - Что будет? Как у этой, старушки, которую съели её кошки?
   - Нет у меня больше кошек, да и не стала бы Мурка меня есть - побрезговала бы.
   - "В нежном возрасте двадцати шести лет он был съеден собственным гоблином", так что ли?
   - Откуда эта мерзость про нежный возраст?
   - Из газеты откуда-то.
   Сколько бы не продолжался мой ступор, он закончился. Я побегал кругами. Я покричал - я звал на помощь. Возможно, я звал бы дальше, возможно, сорвал бы голос, если бы не:
   - Помогите! Я сошёл с ума, меня зовут... - и вот тут начинались проблемы. Имя исчезло, как сон златой.
   Я снова сел на свой пенёк и постарался успокоиться. В конце концов, я продал имя, конечно, его теперь у меня нет, всё нормально, всё как надо. Я положил на ладонь зелёный шарик и долго его разглядывал. Огоньки внутри него перемаргивали, в самом центре, а стекло было мутное, серо-белёсое и толстое. Я сидел так и смотрел, наверное, часа два, а потом меня снова настигла жажда деятельности и я снова начал бегать. Мною попеременно овладевали паника и оцепенение. В панике я заламывал руки, тонко постанывал и что-то бормотал, я чувствовал себя так, словно вспомнил про какое-то важное дело за полчаса до сдачи результата и теперь вот пытаюсь успеть, и понимаю, что никак. Или ещё - как будто потерял что-то, что лежало на самом видном месте, а найти не можешь, и теперь в любом предмете видишь потерянное. В оцепенении я сам себе громко и чётко излагал, что ничего настолько страшного не случилось. Чего, в самом деле, мне бояться? И я тут же начинал сам себе перечислять варианты и сам себе объяснять, что все эти варианты, на самом-то деле, совершенно неважны и недостойны внимания. Потом меня снова подкидывала паника.
   Я боялся отойти далеко от пенька, поэтому рыскал по кругу, и круги с каждым заходом становились всё шире.
   Вдруг я увидел что-то, что никак не похоже было на сломанную ветку. Я тут же метнулся к этому чему-то (ложное узнавание, помните?). Я почти уверен был, что это, не знаю, пластиковая бутылка, или пакет из-под чипсов, или мой кроссовок - что-то, что указало бы мне, что я где-то дома.
   Что-то оказалось лютней. Или, я не знаю, мандолиной, а может и домрой. Она была синяя, у неё были струны, у неё было что-то вроде ремня, и она только очень незначительно была похожа на гитару, на которой я играл в студенчестве. Тем не менее, я попытался. Звук вышел дребезжащий, противный.
  
   ...ибо им надо было спешить.
   - Поторопитесь, ваше Высочество, - молвил верный слуга. - Ибо сказала нам вещая птица, что лишь музыкой чудесного инструмента сумеем мы одолеть Зло!
   "Боже, он снова нудит, снова, ну сколько можно, ну сколько уже можно, я сам, я не маленький, сколько можно, птички, рыбки, кто там ещё, я сам не дурак", - подумал Принц, но лишь протянул он руку, как из лесу с покриком и хохотом выехала колдунья. Отвратительнейшего вида была эта старая бестия. Волосы её висели клочьями, скакуном ей служил гигантский дикий хряк, седлом - цельная кожа ребёнка, а в руке она вместо плётки держала бедренную кость взрослого мужчины, коей без устали колотила мерзейшего коня своего промеж ушей.
   - Берегитесь, - молвил верный слуга, - ибо...
  
   - Бррр!
   - О господи.
   - Что это было?
   - Нет, серьёзно, что это было? Это вообще - было?
   - Я слышал?
   - Я слышал. А сейчас? Покрика и хохота нет, а?
  
   В ужасе я скорчился на своём пне, скатился с него - вы когда-нибудь падали с чего-нибудь, пребывая в ужасе? Незабываемое ощущение. Лютня свалилась на землю рядом, я не хотел брать её в руки снова.
   Так прошло ещё какое-то время. Возможно, я задремал, потому что лес, когда я снова огляделся вокруг, стал уже пасмурным, предвечерним.
   Здесь была осень.
   Было красиво.
   Деревья стояли величавые, не такие, как в известных мне лесах, а земля была покрыта мхом и слежавшимися листьями. Мох был зелёный и влажный, а попадались участки сухого, бирюзового, с хрусткими стеблями и круглыми листочками. На кустах росли красные ягоды, там-сям торчали обломанные, затёртые пни, а рядом подо мхом и листьями угадывались рассыпающиеся уже колоды; и всё это заплетено было сверху паутиной, веточками, тенями.
   Маленькие птички с яркими грудками рывками перепархивали среди деревьев, один раз я увидел белку, толстую, серо-рыжую. Комаров не было, и это утверждало меня в нереальности происходящего.
   У меня начинала мёрзнуть поясница. Я знал за собой такую слабость ещё со времён походов в школе - первой всегда замерзала спина. Я тщательно заправил майку в джинсы и пониже натянул свитер, но это не помогло.
   Я не мог даже закурить, потому что спичек у меня не было. Ни закурить, ни развести костёр, ни согреться. Ах, герцогиня, герцогиня, пропала моя головушка. Я понял, что хочу есть, я понял, что хочу пить, и нужду справить не мешало бы тоже; но если последнее было исполнимо, то с первыми двумя пунктами была напряжёнка. Я долго, до рези в глазах смотрел на ягоды, но так и не решился их попробовать. Я обсмотрел все листья в радиусе пятнадцати метров - дальше я заходить боялся, - я надеялся, что какие-нибудь из них будут влажными, и я их оближу.
   Почти совсем стемнело, когда я понял, что есть хочу не то, чтобы сильно, а вот пить. Пить. Я не буду совершать ничего безумного, я не настолько хочу пить, я совсем не думаю про большую белую обезьяну.
   Чем дальше я убеждал себя, что не мог нагулять такую уж нестерпимую жажду за пол дня, тем больше становился мой пересохший язык. Я понимал, что это невозможно, но готов был поспорить, что горло моё слипнется, если я сейчас же не найду хоть какую-то воду. Я видел, я чувствовал, как оно схлопывается, стенки его, вялые, покрытые полузасохшей слизью, льнут друг к другу, сливаются.
   Я подумал про то, что у меня мокрые валенки. Если бы я, олень, не снял носки раньше, я бы мог пожевать их сейчас, или выжать в рот. Двойная польза: я получил бы эту чёртову воду; я, наверное, отравился бы и умер, и кошмар бы закончился.
   Я истерично хохотнул и сам себе зажал рот. Если бы я был уверен, что ягоды на кустах смертельно ядовиты, я бы, пожалуй, их попробовал; но я боялся проблем с кишечником. Их-то мне до полного счастья и не хватало.
   Я огляделся в отчаянии, я подумал про мох, но от одной мысли становилось тошно, а во рту появлялся противный привкус, как будто я наелся пасты из стержня от ручки.
   В конце концов, я всё-таки это сделал: я нарвал целые пригоршни мха, того, который зелёный, и принялся обсасывать его, как мокрый поролон. На вкус вода была немногим лучше пасты от ручки. Я подумал, очень вяло, впрочем, что сейчас, возможно, ем снег с обочины. Я вспомнил, как Толиков брат, допившийся до горячки, рассказывал потом о инопланетянах, которые заставляли его объедать листья с кустов. Он смеялся над собой, я разрывался от праведного негодования - мне омерзительна была подобная самоирония. Я всегда считал себя весьма толерантным, я чистоплотненько не зарекался, о нет, никогда, но после такого - я считал - нужно держать рот на замке и забыть. Такую глупость и такую...глупость.
   Отплевываясь зелёной кашицей - мох расползался на языке на обрывки пожёстче, как проволока, и облепляющую их слизь, - катая на языке воду, которая пахла какими-то таинственными веществами, а может и просто бензином, - я готов был пересмотреть многие свои взгляды.
   Тихо стало как-то очень резко - вот я слышал посвистывание птиц, и какие-то перестуки, а вот осталось только моё хлюпанье.
   - Это что? - спросил я, как я надеялся цинично, - Это был священный мох?
   Где-то в лесу оглушительно треснула ветка - и снова стало тихо. Как будто похолодало, сумерки сгустились. Я понятия не имею, какие звуки должны быть в нормальном лесу, я не помню этого и не собираюсь притворяться, что хоть что-то в этом понимаю - но какие-то должны быть? Я вслушивался, вытянув шею, выставив перед собою руки, мокрые, с налипшими моховыми веточками. С каждой секундой мне становилось всё страшнее.
   Не просто страшнее - ужаснее. Я слушал - и я услышал. Кто-то шёл ко мне, а я был уверен, что ко мне, кто-то ломился сквозь ветки, кто-то неумолимый и беспощадный. Перед собой Он нёс волну холода, да, мне не почудилось; и Он искал меня. Я уже почти увидел Его, я почти заметил Его среди ветвей, тёмную, угрожающую тень, а вместо лица Его белело что-то круглое и яркое, как луна, как фонарь.
   Я застонал и попытался отползти за пенёк. Он не мог не заметить этого, но не прибавил шагу - деваться мне было некуда и Он знал об этом. Я попытался подняться, но не смог; я как придавленный таракан зашевелил руками и ногами, и вдруг правая моя ладонь больно обо что-то ударилась, соскользнула - коротко мерзко дзынькнуло. Это я задел рукою синюю лютню.
   Тень как-то съёжилась и задрожала, как воздух над огнём. Не успел я и глазом моргнуть, как она исчезла, я даже усомнился в том, было ли что-то; я только успел отдышаться, как лес взорвался шумом. Прямо ко мне через заросли ломились какие-то люди: они бряцали чём-то, они трещали ветками под ногами, они коптили факелами, кто-то что-то кому-то орал. Я читал сказку про город, который выплывает из озера только раз в семь лет, на ярмарку - так вот эти люди как будто тоже откуда-то вынырнули, где провели последние семь веков, а теперь им не терпелось дать знать о своём присутствии. Я поднялся на ноги и стал ждать, что будет.
  
  
   Глава седьмая.
   Чучел и все-все-все.
  
   Собственно, Чучела я встретил на следующий день, но он был единственным, кто представился, поэтому я увязал все встречи в одну.
   - Чучел, - сказал он. - Бродяга.
   Вечером же первого своего дня вне дома, я смотрел на окружающих меня людей, и никто из них не спешил называться; они смотрели на меня и переговаривались. Здоровенный детина, краснолицый, с белёсыми бровями, мокрыми от пота, передал свой факел стоящему рядом и спросил:
   - Кто это?
   Я где-то читал, что любой человек, если его обрядить в доспехи или шкуры, будет казаться массивным - ну так вот они все казались мне огромными. Они были все в железе, с мечами и рюкзаками - я подумал про реконструкторов или съёмку фильма, но сам себе не поверил. Во-первых, они были очень разномастными: кто-то был в кольчуге, кто-то в панцире. Белобрысый был в чём-то вроде кожаного пальто с нашитыми пластинами. Во-вторых, от них воняло. Не просто потом, чем-то похуже. В-третьих, у одного из них не было носа, а у второго рука была на перевязи. Из-под повязки торчали мизинец и большой палец с обкусанным ногтем, других пальцев не было. Всё это, и отстающую корочку на месте носа, и обкусанный ноготь, я рассмотрел, несмотря на сумерки. Мне снова стало страшно, не так как раньше, а так, словно в подворотне попросили закурить.
   - Ты кто? - спросил белобрысый, разворачиваясь ко мне.
   - Я... - сказал я.
   Я ведь не мог назвать своё имя, помните?
   - Имя, - сказал белобрысый и добавил непечатное слово.
   - Извините, - сказал я, чуть не плача. Белобрысый кивнул, как будто услышал то, что и хотел услышать. Я услышал хруст веток и, присмотревшись, увидел груженного какими-то тюками мохнатого пони, который переступал беспокойно за их спинами. Пони держал под уздцы совсем молодой парнишка, не старше моих учеников. Меча у него не было. Уловив мой взгляд, он нахмурился и сплюнул под ноги.
   - Так, - сказал белобрысый. - Ладно. Тебя здесь быть не должно. За нарушение границы Чащобы - смерть. Указ королевы.
   - Что? - спросил я.
   Белобрысый неожиданно разозлился.
   - Пошёл, - рявкнул он и толкнул меня в плечо. Остальные тут же потеряли ко мне интерес и разбрелись по поляне. Я попятился, белобрысый ухватил меня за рукав свитера и поволок в сторону. Я уцепился за его руку и споткнулся, он легко удержал меня, я снова извинился; я пытался спросить у него, что происходит, я лепетал, я был отвратителен и себе и ему. Когда моё бормотание почти сошло на визг, раздался чей-то оклик:
   - Гвидо! - и белобрысый остановился, остановился и я. Ноги у меня тут же начали дрожать. Я согнулся, хватаясь за колени. Нелепо, но я чувствовал себя униженным - нелепо не само чувство, а то, что у меня хватило на него силы.
   - Гвидо, - повторил голос, и из-за плеча белобрысого вынырнул ещё один мужик - я не заметил его раньше. Даже на общем фоне он выглядел каким-то очень потёртым; но лицо его казалось более интеллигентным. Он был похож на спившегося и опустившегося преподавателя. Он был похож на меня. В руках у мужика была синяя лютня.
   - Ваше? - спросил он.
   Я кивнул.
   - Ну, правильно, - сказал мужик. Краснорожий Гвидо как-то обмяк плечами и смотрел теперь не на меня, а на него. - Конечно, как же иначе. Гвидо, мы повели себя невежливо. Господин певун вот инструмент обронил. Конечно, он не сам полез на запрещённую территорию. Это всё разбойники.
   - Ка...какие разбойники? - спросил я. Потрёпанный дёрнул лицом, словно в тике и сказал:
   - Страшные. Те самые, которые Вас, господин певун, ограбили. И, возможно, избили.
   - По голове били точно, - подтвердил Гвидо, обменялся ещё непонятными взглядами с Потрёпанным и обернулся ко мне. - Неловко вышло.
   Я вжал голову в плечи. Я не понимал, что происходит - но начинал уже привыкать к этому.
   - Ну так что, - сказал потрёпанный, неприятно на меня глядя. - Господин певун, в благодарность за спасение, споёте для нас? А то в этих лесах - никакого досуга.
   Гвидо хрустнул пальцами.
   - Я не... - начал я.
   - Конечно, конечно, - сказал Потрёпанный. - Конечно, Вам нужно подготовиться.
   - Инструмент настроить, - сказал Гвидо и ещё похрустел суставами. Я понял внезапно, что он это от нервов, а не чтобы меня запугать. Оба они показались мне очень всполошенными, словно я сказал или сделал что-то неприличное. Мне вспомнилась пословица про верёвку и повешенного, а так же классическая литература. Немая сцена. Господа, у меня пренеприятнейшее известие. Я не был вполне уверен, что известие пренеприятнейшее.
   - У тебя пять минут на подготовку, - сказал Потрёпанный, и они с Гвидо снова переглянулись. - Семь, если хочешь. Пока мы здесь, барьер работает искажённо - не пытайся сбежать.
  
   - Я не понимаю, не понимаю, я не понимаю, я...
   - Заткнись. Луч...ми-ми-ми. Блядь
   - Какой барьер? О чём он?
   - Это инопланетяне. Я свихнулся, это - то же самое, что инопланетяне. Сейчас заставят жрать листья, точно говорю.
   - Тогда я ничего не буду делать. Да. Я не поддамся безумию, я...
   - А я уверен, что это - безумие. Даже так: что будет, если я просто сяду? Что со мной сделают? А если они меня действительно?
   - Я не смогу сидеть спокойно, пока меня рубят.
   - А если это не галлюцинация? Давай просто предположим, на секундочку. А вдруг? А вдруг это всё на самом деле? Волшебный лес? Лютня? Эти...
   - Нет, нет, этого не может быть, я сам знаю, нет.
   - А если может?
   - Тогда придётся постараться.
   - Точно.
  
   Что будет было ясно и без обсуждений. Галлюцинация, или нет, но Гвидо нависал неподалёку всё время, что я дрожащими руками пытался настроить лютню. Товарищи его занялись делом - кто-то натягивал тент, кто-то рубил мечом дрова. Действовали они очень слаженно, чётко; к тому моменту, как меня позвали, уже горел костёр и были поставлены палатки
   На практике мне дали куда больше пяти минут. Возможно, я просто нервничал и не мог оценить время правильно. Когда меня позвали, уже окончательно стемнело.
   - Начинайте, - сказал Потрёпанный. Кроме него интерес ко мне проявили только Гвидо и тот, у которого не было носа. Они обступили меня и смотрели непонятно; при таком освещении лица их казались голодными, жадными. За их спинами мальчик, тот, что вёл пони, страшным хрипящим шёпотом крыл по матери какого-то колдуна. Что-то тот натворил. Я откашлялся и начал; отведённое мне время я потратил на то, чтобы научиться изображать гитарные аккорды на лютне, удалось мне это не вполне. Я старался быть проще; я помнил только одну песню. Вот, что у меня получилось:
  
   Сияющий луч дневного светила
   Пропал во тьме. О горе!
   Преграда выросла между нами, ты снова заперта.
   Но не печалься, милый друг, человек, любезный сердцу.
   Тьма не будет вечной, когда она закончится -
   А она закончится, -
   Всё у нас с тобой, наконец-то, пойдёт на лад.
  
   Только тогда, что интересно, я понял, что говорю и думаю не на родном языке - и это почти убедило меня, наконец-то, в том, что все это правда. Чёртова перетянутая струна лопнула, ударила меня по пальцам. Брызнула кровь, я охнул.
   - Интересно, - сказал Потрёпанный. Безносый смотрел на меня, не отрываясь. Гвидо поковырял носком сапога слежавшиеся листья и вдруг потёр лицо ладонью, очень человеческим, очень усталым жестом. Мне стало его жаль; чувство было иррациональным, но я определённо казался себе провинившимся.
   - Ладно, - сказал Потрёпанный. Я уже понял, что он здесь был главным. Гвидо посмотрел на него. Я, казалось, совершенно их не интересовал. Палец кровоточил; я хотел сунуть его в рот, но вместо этого пытался зажать в кулак и наматывал на него рукав свитера, как будто порез был чем-то постыдным.
   - Ладно. Хватит. Это или откровенный призыв к бунту, или что-то Вы намудрили, господин певун.
   Безносый вдруг широко заулыбался, я увидел, что у него нет передних зубов.
   - Пойдёмте. Переночуете в нашем лагере, не стоит шататься одному в темноте. А утром пойдёте.
   - Куда, - просипел я.
   - В город, - сказал Потрёпанный, а глаза у него сделались жалкие. - Вы ведь туда и шли, правильно? Когда нарвались на разбойников.
   - А Вы, собственно, кто? - спросил я. Гвидо и Безносый уже отошли, я осмелел.
   - Теперь - просто бродяга, - сказал Потрёпанный. - Пойдёмте к огню.
   Никто больше не хотел от меня никаких песен. Мне выдали одеяло, со мной поделились хлебом и вином; от меня шарахались, как от зачумлённого. Когда я уселся у костра, вокруг меня образовалось свободное пространство. Я огляделся - никто не смотрел в мою сторону. Все они были какие-то измученные, побитые, старые. Лица были сплошь в морщинах и шрамах, руки страшные, изуродованные. Я понимал, что у этих людей что-то стряслось, а возможно - я имею к этому какое-то отношение, но спросить не мог, боялся.
   Ноги в отсыревших валенках прели и болели, очень хотелось курить. Невероятно просто. Я оглянулся и достал сигареты, вытянул одну из пачки и прикурил от горящей ветки; сразу стало легче. На меня обернулись, я хотел спрятать сигарету, но сдержался.
   - Можно? - спросил Потрёпанный, тяжело опустившийся рядом. Я протянул пачку, он достал четыре сигареты, одну сунул в рот, одну выдал Гвидо, маячившему за спиной, две спрятал в кошель, болтающийся на поясе. В пачке осталось ещё две.
   "Нормально", - подумал я, но не озвучил ни эту мысль, ни пришедшие следом.
   - Встретите по дороге мою невесту, - сказал Потрёпанный, - передадите ей записку.
   - Какую? - опешил я.
   - Вот эту, - сказал Потрёпанный и дал мне сложенную бумажку. - Я положусь на Вашу честность. Это личное.
   - Какую невесту? Где я её встречу?
   - Мою, - сказал он. - Мою невесту. Встретите, это обязательно. Не беспокойтесь. Не надо спрашивать, господин певун. Потом сами всё поймёте.
   Глаза у него были противные, виноватые. Утром я пошёл в город, и почти тут же встретил Чучела.
   - Чучел, - сказал он. - Бродяга. Ну?
   - Извините? - сказал я. У меня болела голова и шея - я её не то продул, не то отлежал.
  
   Однажды давным-давно в волшебной Чащобе на краю Королевства прекрасного Принца поселилась злая ведьма. Она была жестоким чудовищем, а у неё на шее висел на верёвочке ключ от золотого ларца с бессмертием. Чарами она заманивала подданных Принца в глубь Чащобы и там съедала заживо.
   Принц был добрым правителем, к тому же, крёстная фея как-то пообещала ему весь мир и пару коньков в придачу - бессмертие из ведьминого ларца ему бы очень пригодилось. Поэтому он отправился в путь, чтобы сокрушить монстра.
   С собой он взял верный меч и верного слугу. Слуга служил Принцу ещё с тех пор, как тот был ребёнком. Он всей душой был предан Его Высочеству и всегда знал, что для того лучше. Он настаивал на том, чтобы Принц взял с собою хотя бы одну армию, но тот не послушался из-за молодецкой удали.
   И вот они зашли в Чащобу - и как же страшно там было! Долго ли, коротко ли они шли, но вот услышали плач и стенание. Остановились они, чтобы посовещаться, как быть дальше.
   "Ваше Высочество", - молвил верный слуга, - "негоже благородному человеку пройти мимо чужого страдания. Но негоже Вам и подвергаться опасности; поэтому, вместо Вас пойду я, как Ваш слуга и представитель, а Вы будьте готовы сбежать в случае опасности". Так они и решили.
   И вот они вышли на поляну, а там - о диво! - билась в силках чудо-птица, золотой сокол. Взмолилась чудесная птица человеческим голосом: "Пощадите меня, добрые странники, а я Вам за то открою секрет, как превозмочь злую ведьму". Верный слуга перерезал путы, и рассказал золотой сокол, что ничем не преодолеть могущества ведьминых чар, кроме звуков волшебной лютни. Чудесный сей инструмент хранится в избушке ведьмы. Принцу и его верному слуге следует дождаться, пока ведьма выберется на промысел, выкрасть лютню и дождаться возвращения чудовища; а потом пусть один из них играет на чудо-инструменте, а другой быстрее пронзает грудь ведьмы острым мечом.
   Так и сделали.
  
   Глава восьмая
   Сказки и Смерть по имени Эрик.
  
   Утром меня выпроводили ещё до того, как лагерь проснулся, ещё засветло. Меня потряхивало от зябкого холода, болела голова и шея, в довершение - сел голос. Очевидно, я вчера перестарался. В дорогу мне дали мешок с припасами; и да, собственно указали дорогу. В город.
   У меня не было особенно других вариантов, поэтому я пошёл по ней - дорога была без жёлтого кирпича, но и без неприятных сюрпризов тоже: обычная, полузаросшая тропа, вытоптанная когда-то посреди леса.
   - Это остатки большака, - сказал Потрёпанный так, словно я должен был знать, о чём идёт речь. - Вам быстрее будет, да и безопасней.
   - Спасибо, - просипел я.
   - Не за что, - сказал Потрёпанный.
   Я, в общем-то, тоже считал, что не за что.
   Я шёл, и шёл, и шёл, и шёл. Солнце припекало голову, ноги гудели, но я очень хотел дойти до города прежде чем стемнеет - я совершенно не хотел провести ночь в лесу в одиночестве; мне и без того было не по себе. Синяя лютня, которую я забрал с собой, нудно хлопала меня по боку, пока я не догадался продеть в перевязь ещё и голову - стало лучше, но прикосновение постороннего предмета к спине всё равно не радовало. Было оно каким-то холодным, и - я мог поклясться, хоть и сам понимал, что это ерунда - склизким. Я специально, просто чтобы отогнать дурацкие мысли, ощупал корпус лютни - никакой слизи, только потрескавшийся лак, - я понимал, что будь она даже чем-то заляпана, я не почувствовал бы ничего через свитер. Я всё понимал, но ощущение не проходило: как бы жарко не палило солнце, у меня за спиной, похоже, болтался труп инопланетянина, только-только из морозильника.
   На дорогу передо мной выскочила сорока, завертелась и улетела, припадая в воздухе и змеясь длинным хвостом. Я вспомнил, как где-то не то читал, не то слышал, что, встретив сороку на своём пути, нужно вежливо с ней поздороваться и изменить направление.
   Я пожал плечами и сделал следующий шаг.
   Что-то, казавшееся мне не то кучей ломанных веток, не то старым муравейником, зашевелилось, распрямилось, развернулось, словно гусеница, и прокаркало:
   - Чучел.
   Я ойкнул и сделал шаг назад. Странное создание подалось ко мне и протянуло руку:
   - Бродяга, - сказало оно. Пахло от него убойно; основываясь на этом запахе, я предположил, что оно - он - представилось.
   Присмотревшись, я и сам не понял, как не заметил его раньше. Грязное чёрное пальто, огромное, как снятое с великана, всё было облеплено какой-то дрянью. Допустим, его я ещё мог спутать с кучей мусора; но шляпа? У чучела была шляпа, о да, - высоченный цилиндр, но мятый, как будто на нём кто-то посидел. Из-под цилиндра на ворот пальто свешивались спутанные грязные патлы, из-под волос торчали небритый подбородок и мясистый нос, весь в багровых прожилках. И этот запах. Не просто грязь, не просто перегар, а такой, словно он тоже таскал за собой труп инопланетянина, только под плащом, только очень - очень - долго.
   - Ну? - спросил Чучел и я подумал, что голос его мне знаком.
   - Извините, - сказал я сипло.
   - Представьтесь, - сказал Чучел. - Так принято.
   Я неловко переступил с ноги на ногу.
   - Встречу - убью, - непонятно, но горячо пообещал Чучел. - А Вы у нас, надо думать, певун? Давно здесь?
   Я вопросительно повёл рукой вокруг, неловко, не отрывая локтя от тела, и тут же устыдился трусливости жеста.
   - Со вчера, - сказал я резче, чем рассчитывал.
   - Понятно, - сказал Чучел. - Ну, раз такое дело, расскажу-ка я Вам сказку. Послушайте. Итак, однажды давным-давно, в волшебной Чащобе на краю королевства прекрасного Принца поселилась злая ведьма.
  
   - Не знаю...или мне кажется, или что-то не так. Сколько можно? Почему они все такие...
   - Потёртые? Не знаю.
   - Неладно что-то в датском королевстве.
   - Неладно что-то у меня в голове.
   - И он это называет сказкой?
   - Ничего не понимаю.
   - Зачем это?
  
   -...так и сделали.
   Я постоял ещё секунду в оцепенении.
   - Всё, - сказал Чучел. - Ну, точнее, не всё, но с Вас пока хватит. И времени нет.
   Я открыл рот, чтобы извиниться, но не успел. Из-за деревьев выкатился какой-то светлый клубок, влетел мне в ноги, отскочил, подпрыгнул к Чучелу и затих. Я понял, что это человек: не то очень страшненькая девочка, не то несимпатичный и давно не стриженный мальчик. Я увидел торчащий кадык и воспалённую шею и склонился ко второму. Он прикрыл голову руками и из-под рук широко улыбнулся мне лягушачьим ртом. Глаза были голубые, круглые и бессмысленные, как у куклы. Редкостно отталкивающее было лицо, широкое, грубое, белёсое, как расплывшееся тесто, совершенно неправильное и неподходящее тощему телу.
   Жестом фокусника Чучел выхватил из рукава складной чёрный зонт, распахнул его и прикрыл им мальчика. Спицы торчали под самыми разнообразными углами, а сквозь некоторые дыры в обшивке я мог просунуть голову. Я сказал:
   - Э...
   - Тсс, - сказал Чучел, и тут мне в спину пахнуло холодом. Настоящим, не от иллюзорного инопланетного трупа: с ужасом я смотрел, как мои отсыревшие валенки покрываются инеем, а травинки под ногами скручиваются, сереют и умирают.
   - Опачки, - сказал кто-то у меня за спиной: волосы на затылке встали дыбом, шея покрылась мурашками. - Что тут у нас?
   Я попытался обернуться, но он уже выступил у меня из-за спины: огромный, костлявый, похожий на что-то доисторическое; словно скелет акулы, или динозавра, обтянутый серой, акульей же кожей, шершавой и грубой. Волосы у него были белые, как у альбиноса, и лучше бы он был альбиносом, лучше красные глаза, лучше какие угодно глаза, только не эти, не белые, не рыбьи. Зрачки были ярко-чёрными, и из них, из этих провалов тянуло холодом. Я заскулил.
   - Эрик, - сказал Чучел.
   - А. - сказало чудовище. - Ага. Извини. Эрик, - сказал он уже мне и протянул руку. - Смерть.
   Я понял, чего от меня ждут, и ужаснулся заново, представив, что со мной сделает это чудовище, если я не оправдаю его надежд. Но я просто не мог заставить себя пожать эту мертвенно-бледную лапу. Ладонь у Смерти была огромной, с кривыми узловатыми пальцами.
   - Та-ак, - сказал Эрик и убрал руку. - Он не представился.
   - У него имени нет, - сказал Чучел и похабно как-то хихикнул.
   - Нормально, - сказал Эрик.
   - Извините, - просипел я.
   Смерть разглядывал меня, заложив руки в карманы. Он действительно был очень высок, гораздо выше меня. Лицо у него было грубое, с крупными и резкими чертами - я сумел разглядеть это сейчас, когда ушёл первый страх. Я не знаю, как принято одеваться у нормальных смертей - этот вырядился в черную кожу. За спиной у него висели ножны. Я бы, наверное, рассмеялся, не будь он так жуток.
   - Дай-ка посмотреть,- сказал Эрик.
   Я не понял, если честно, чего он от меня хочет.
   - Лютня, - сказал Эрик. - Ты у нас певун, что ли? А чего сиплый такой? С голосом что?
   Я беззвучно раскрыл рот - я не мог извлечь из своего горла ни звука, как будто кто-то его мне пережал, кто-то с огромными ледяными руками.
   - Ну вот, - сказал Эрик. - Давай-ка сюда. Тебе не надо, а Киму, глядишь, сгодится.
   Я уцепился немеющими пальцами в перевязь на груди. На глазах у меня выступили слёзы, от беспомощности, злости и приложенного усилия. Ресницы тут же смёрзлись.
   Эрик отвернулся.
   - Ну, и не больно-то хотелось, - сказал он. - Ладно. Где пацан? Сколько можно бегать, а? Всё равно же найду.
   - Ищи, - сказал Чучел.
   Мальчик сидел у самых ног Смертя и громко простужено дышал, иногда шмыгая носом. Эрик его в упор не видел. Больше из обиды, чем от человеколюбия, я ногой задвинул под зонт выбившийся край широкой рубахи; мальчик посмотрел на меня сквозь прореху, хлюпнул носом и вытер его предплечьем. Я немо страдал. Давно меня так не унижали. Я ненавидел спину Смерти, обтянутую идиотской курткой, я ненавидел идиотские его волосы, я лютой ненавистью ненавидел его тягучий говорок. Я до сих пор не мог понять, на каком языке думаю и разговариваю, но отчётливо слышал гадкое, быдловатое аканье. Мне хотелось заставить выслушать, объяснить, что нельзя так с людьми, что это непорядочно; но горло моё сжимала уже самая обычная трусость и оттого ненависть моя росла и ширилась. Я не мог от неё вдохнуть, в голове от неё мутилось, а во рту делалось кисло.
   Эрик переругивался с Чучелом. Делал он это так, что я казался себе участником плохого спектакля; они словно бы сценарий читали, только что не позёвывали. Очевидным было то, что разговор этот не первый у них и не последний на выбранную тему. Мне хотелось обвинить Эрика в показушности, но я молчал и сжимал кулаки. Валенки промёрзли насквозь, пальцы на ногах болели, особенно большие. Уродливый мальчик, не стесняясь, сморкался в рукав.
   Я услышал, как Эрик говорит:
   - Я тебя предупредил. Если Королева разозлится... - и тут я вспомнил, почему я знаю этот голос, где я слышал эту мерзкую интонацию, и Чучел, проскрипевший в ответ:
   - Не пугай, я тебе говорю, - вот почему мне показалось, что я его узнал! Я действительно слышал их раньше! Это они разговаривали у меня в комнате! Они знают, что происходит, они знают, как я сюда попал! Они могут сказать мне, как выбраться!
   Я посмотрел на Эрикову спину и замычал. Я не мог выдавить из себя ни слова, пока передо мной маячил этот упырь. Я помнил, как в прошлый раз они убрались, неведомым мне образом; я уверен был, что в этот раз всё повторится.
   - Ладно, - сказал Эрик. - Как скажешь. Моё дело - предупредить. Бывай. Ты тоже, - кивнул он мне через плечо, заглядывая в глаза пристально...и тут время замедлилось...а потом замерло. Мальчик под зонтом остановил руку в воздухе, не донеся её до лица, сопля, вытекающая у него из носа, остановилась тоже. Застыла любопытная серая белка на ветке, застыл Чучел, отвесив нижнюю челюсть и полувысунув язык - что-то он начинал говорить.
   - Договор у тебя? - спросил Эрик. - Ну? - Верхняя губа у него подёргивалась, обнажая крупные зубы, на ней выступили капельки пота.
   - Договор?
   - С деревом!
   Я против воли кивнул.
   - Найди дерево, - сказал Эрик, быстро и тихо. - Аннулируй договор и уходи. Пока срок не истёк, дальше пеня.
   На самом деле он употребил другое слово вместо "уходи", непечатное, но я не могу подобрать ему адекватный аналог, хоть и догадался о смысле. Я снова кивнул. Глаза у Эрика закатывались, пот тёк уже по виску. Зрелище было омерзительное. Он отодвинулся от меня и время снова пошло.
   - Ну, бывай, - сказал Чучел. Эрик кивнул и шагнул в сторону, тут же пропадая из виду. Чучел подскочил на ноги и тоже засобирался: сдёрнул с пацана зонт, сложил его, упихал в рукав.
   - Подождите! - крикнул я. - А как же я?
   - А Вам спасибо, - сказал Чучел. - И от Крыса тоже, второй раз Вы его спасаете, век не забудем Вашей доброты. Крыс, скажи спасибо.
   - Спасибо, - ломким баском сказал Крыс и посмотрел на меня мерзко.
   - Но объясните! Я не хочу, я...
   - Раньше думать надо было, - сказал Чучел, достал из воздуха карманный фонарик и посветил им перед собой, причём тут же вокруг сделалось темно. - До встречи, - сказал он, подпрыгнул, пристукнув в воздухе пяткой о лодыжку, махнул руками в воздухе и заплясал прочь, словно средневековый шут. Свет от фонарика метался, как сумасшедший, высвечивая отдельный веточки, одуревшие мордочки лесных зверушек и птичьи гнёзда. Крыс ощерился и колесом крутанулся следом за Чучелом, а потом прошёлся ещё и на руках: тощие лодыжки со съехавшими штанинами болтались в воздухе.
   - Подождите! - взвыл я. - Вы должны!
   Чучел отплясывал неторопливо, но это было словно во сне с погоней, когда, как бы ты не торопился, оторваться от преследования не удаётся. Только сейчас преследующим был я. Я мчался, сломя голову, но они всё удалялись, а вокруг смыкалась темнота. В темноте, не углядев, я запнулся о корень и упал лицом в грязь, а когда поднялся, наступил уже свет и я остался один на дороге.
   Ну, я и пошёл дальше. В город.
  
   Глава девятая.
   Пыльный рыцарь.
  
   Я шёл и шёл, и шёл, и шёл. Я вспоминал, как учился на третьем курсе и играл на гитаре. Однажды, меня подстерегли под арочкой, когда я, окрылённый, шёл от неё, тогда я ещё на что-то надеялся. На гитаре вот играл. У нас было что-то вроде дружеской встречи. Ребята...
   В общем, сначала у меня попросили закурить. Потом - посмотреть гитару.
   Мне пришлось остановиться и подышать, от унижения перехватывало горло, лицо заливала горячая краска. Источник жара находился на затылке, туда как будто кипятком плеснули.
   - Хватит, - сказал я. - Сколько можно?
   Вы поймите, я говорил уже, дело не в том, я всегда, всегда доволен был своей жизнью; ну да, не герой, ну да, но никогда я не был и белой вороной - со всеми ладил, пусть, хорошо, пусть мне нечем особенно гордиться, но ведь и стыдиться особенно нечего? Почему оно так тогда? Где, чёрт возьми, прекрасные эльфийки? Или какие-нибудь ещё пышногрудые девы? Почему, даже очутившись в сказке, я переживаю самые унизительные моменты жизни заново, почему мне никто ничего не объясняет? Я ведь зачем-то сюда попал? Так будьте добры, надо же относиться ко мне уважительно, что вообще такое?
   Лес вокруг как-то посветлел, стал более прозрачным, но земля поднялась склонами по обе стороны дороги; из-под осыпающейся глины и серых листьев торчали корни. Я подумал, что иду по пересохшему руслу - почва под ногами стала песчаной, изредка попадались гладенькая серая галька. Над головой равномерно покрикивала какая-то птица, ей вторила истошными воплями сорока, возможно, та самая, что пыталась меня предостеречь. Я задумался над тем, что буду делать, когда доберусь до города. Думалось плохо - я решил, в конце концов, что разберусь на месте.
   Дорога под ногами загудела. Я посмотрел по сторонам, оглянулся, задрал голову вверх даже, и тут ровный гул разбился на перестук копыт. Звук этот вызвал у меня почему-то какую-то мутную панику. Я разозлился сам на себя и приказал себе успокоиться. Спокойно я стоял и ждал того, кто появится из-за поворота дороги. Ещё более спокойно я ждал бы его где-нибудь наверху, но склоны на этом участке были слишком крутыми - я понял, что могу не успеть вскарабкаться. Скатиться под ноги коню мне не хотелось.
   Из-за поворота выехал киборг. Честное слово, я сначала так и подумал. Он пыхтел, как дореволюционный паровоз, он громыхал металлом, у него были две головы и четыре глаза, два из которых - стеклянные. Я стоял, вылупившись, как деревенский дурачок, а он всё надвигался на меня.
   - Стой! - сказал киборг и остановился. Только тут я понял, что это рыцарь на коне, подобный моим знакомым. Только этот был экипирован не в пример лучше, доспех его поблёскивал на солнце даже под слоем пыли, а то, что я принял за стеклянные глаза, было украшением на налобнике коня. Конь был премерзейший, красноглазый и злой, он пускал пену ртом и рыл копытом землю. - Кто ты такой, что встаёшь на пути рыцаря?
   Не только доспех - весь рыцарь был какой-то запыленный, тусклый. Я так и назвал его про себя - Пыльный рыцарь. Тусклым был его голос, тусклым оказалось лицо, когда он снял шлем - словно придорожный булыжник, на котором кто-то наметил черты. Челочка, торчащая из-под стеганого чепчика, казалась припорошенной пеплом.
   - Я менестрель, - сказал я. Мне порядком надоело, что меня поливает грязью всякое хамьё. Что называется, хочешь, чтобы тебя уважали - уважай себя сам. - Путешествую инкогнито.
   Я выпрямился и выпятил грудь, надеясь, что выгляжу и звучу значительно, а не жалко. Голос, по счастью, сипел уже только самую малость.
   - Инкогнито? Словно благородный муж?
   - Я слишком известен, - сказал я.
   - Раз так, - поколебавшись, сказал рыцарь, - я позволю тебе следовать за мной. Ты можешь прославить мои подвиги песней.
   - Какие? - спросил я. - В смысле, какие именно Вы разрешаете мне прославить?
   Пыльный рыцарь сжал бока коня бёдрами и тот двинулся шагом - так я успевал за ними на своих двух, хоть мне и приходилось семенить и подбегать иногда. Я уже и сам был не рад своей затее, но что-то мне подсказывало, что теперь я так просто не уйду. Очень уж он воодушевился, даже глаза соизволил приоткрыть пошире.
   - В этих краях водится дракон, - сказал рыцарь и замолчал, словно это всё объясняло. Я нервно огляделся по сторонам. Этого мне не хватало.
   - Большой? - спросил я.
   - Надеюсь, - сказал рыцарь. - Я позволю тебе наблюдать мой бой с тварью. Немногие твои товарищи заслуживали подобной чести. Я могу вспомнить разве что Гая Среброрукого, погребённого на Холме скорби, да сэра Ганса из Грюнделя, но тот сам был рыцарем и сам сложил балладу о своем последнем бое и пропел её своему оруженосцу, благородному отроку Бору, прежде чем испустить последнее дыхание. А уж тот передал сию прекрасную песню возлюбленной сэра Ганса, госпоже Матильде из Северных Башен. Только тебе придётся подождать, певун. Мне нужно уладить одно дело, слышал я, что в этих краях можно добыть артефакт, позволяющий выследить дракона. Быстро смотаемся, потом вернёмся - и ты сложишь песню.
   - Погодите, - сказал я. Что-то меня беспокоило. - А были менестрели, которые выжили, понаблюдав бой с драконом?
   - Не представься ты благородным мужем, - сказал рыцарь, помолчав, - я бы решил, что ты трусишь. Что за недостойные вопросы?
   - Я не представлялся благородным мужем, - сказал я, чуть не плача. Моя старательно взлелеянная храбрость испарилась, как роса поутру. Чудесно, конечно, читать о том, как главные герои сказок совершают чудеса храбрости, соглашаясь на предприятия, заведомо безнадёжные - но это было взаправду, поймите, и глаза у этого маньяка горели фанатично. Если бы я не помер по знакомству с драконом, он бы сам меня на куски порубил, просто чтобы традицию не портить. Нет, нет, я определённо не хотел такой храбрости и её последствий. Понимаете, это в нормальных сказках у героев всё выгорает и их спасает deus ex mashinae, но это в нормальных сказках, а не в тех, где ожившие пугала и хамящие смерти.
   Рыцарь даже коня остановил от отвращения. Лицо у него перекосилось страшно, как у инсультного: левый угол рта поехал вниз и в сторону, мышцы шеи напряглись, брови поползли вверх.
   - Так ты ещё и лжец? - спросил он.
   - Я Вам не лгал, - сказал я, цепляясь за перевязь лютни - жест становился новой привычкой; я задумался над тем, сколько мне осталось с ней прожить.
   - Ты прав, - сказал рыцарь, как выплюнул. - Я обманулся, но это только моя вина. Увы, одолеваемые мечтами о благородстве, мы склонны наделять весь мир качествами наиблагороднейшими. Я не буду поганить о тебя меч, ты, отвратительное создание. Не попадайся мне больше на пути, - приказал он ещё, и пришпорил коня - тот рванул с места, сбивая меня с ног. Я отлетел, ударился боком о торчащий корень и упал на четвереньки, прикрывая голову руками и откашливаясь от пыли. Рыцарь уже умчался, о нём напоминал только удаляющийся топот.
   Стараясь не смотреть по сторонам и отряхивая рукава, я поднялся на ноги. Уши и шея снова горели.
  
   - Ну и ладно.
   - Зато теперь я знаю, что делать с отсутствием имени.
   - Буду всем говорить, что инкогнито.
   - Ну и ладно.
   - Зато, теперь больше похоже, что на меня напали разбойники.
   - Главное, больше этого придурка не встретить.
   - Точно.
  
   Униженный, раздавленный, я поплёлся дальше. Синяя лютня с каждым шагом похлопывала меня по спине и гудела издевательски.
  
   Глава десятая.
   Чёрный всадник.
  
   Дорога мотнулась на поворот в последний раз и вывела меня из лесу. Передо мной была холмистая равнина, зелёная-презелёная, а дальше, за холмами, поблескивали стены. Я наконец-то убедился в существовании города, к которому так стремился.
   Солнце стояло в зените, я никуда не опаздывал, мне определённо не грозила ещё одна ночёвка в лесу. Мною овладела новая робость. Чем, скажите на милость, займусь я в городе? Чем я вообще займусь? Всё больше я становился уверен, что произошла какая-то ошибка, что всё пошло не так, что...ну, не знаю. То-то и оно - не знаю. Зачем я здесь? Уж не для того, чтобы выслушивать оскорбления от каждого встречного-поперечного? И брать с меня нечего - ну кому может быть полезно то, что я здесь? Какой от меня толк?
   Несколько секунд я грыз ногти, серьёзно прикидывая, что за мошенники могли заманить меня в это адово место и зачем. Даже квартира, в которой я проживаю, не моя, а договор у нас с тетей Нюрой заключён по всем правилам, никого туда вселить не могут, даже если меня там не окажется. Ограбление? Чушь, чушь, что у меня красть? Костюм, в котором я на работу хожу? Тетради ученические? Что там такого можно было написать про Возрождение в проклятых Нидерландах?
   Я представил себе тёмного мага, голландца, соответственно, который наводит на меня порчу, оскорблённый надругательством над историей своей страны. Дитя стереотипов, я вообразил себе типчика с глазами навыкат, бородатого, и с сигареткой в зубах. Я захихикал истерически и понял, что пора сделать привал.
   Я уселся на какую-то корягу и стащил с ног валенки - я не почувствовал запаха, но выглядели ноги ужасно. Розовато-белёсые пальцы распухли и пошли поросячьими складочками, над ногтями складочки выглядели, как варёное мясо и были желтыми. С омерзением глядя на уродливые свои ступни и с неудовольствием вспоминая, почему-то, местного хлыщеватого смертя, я принялся за еду. Как я уже упоминал, добрые мои лесные друзья, когда раздумали казнить, снабдили меня припасами.
   Странно, но, проведя на ногах добрые пол дня, я совсем не чувствовал аппетита. Все чувства мои, которые давным-давно должны были отключиться от ежесекундного переживания запредельного ужаса и унижения, тем не менее, ещё обострились. Невероятно ясно ощущал я некое тёмное давление, как будто слышал постоянное низкое гудение; но, сколько я не вслушивался, ничего такого не находил.
   Я повозил босой распаренной пяткой по листьям и жухлой траве - это было очень приятно. Валенки я выставил на солнышко, надеясь, что они хоть немножко подсохнут.
  
   - Итак, что мы имеем.
   - Лес имеем. За спиной. Лютню эту, дурацкую.
   - И сказка! Не надо забывать о сказке!
   - Ну, я её купил, в конце концов.
   - Нет, не купил. Взял под залог.
  
   Я подумал о том, что Эрик говорил дело. И вправду - пора завязывать. К чёрту такие сказки. Тоже ещё нашёлся - Ганс Христиан Андерсон. Пусть трижды права была Ангелика, пусть я скучный тип, но - увольте. Вероятно, те её друзья, которые вызывали у меня что-то вроде зубной боли, все эти девочки и мальчики с горящими глазами и вечно-юными лицами, быть может, они бы оценили...а я нет. Нет. Хватит с меня. Я попробовал - и вот я хочу бежать, хочу поджать хвост, хочу, чтобы это закончилось.
   О, эти друзья! Исподволь овладевало мною убеждение, что ничем не лучше показали бы они себя, оказавшись в такой ситуации. Как же я их...как же унизительно это было. Приведённый сначала в восторг тем, что меня допустили в близкий круг, очень скоро я убедился, что мне в этом кругу места нет. Как же отвратительно было завидовать тем, кого считаешь глупее, пошлее, кого считаешь пустым и ничтожным - и тут же понимаешь, что, вполне вероятно, ошибаешься. Почему-то же она предпочитала их общество моему? А уж она никак не была пустой и пошлой, нет, только не с такой улыбкой, не с синими глазами.
   Ах, Ангелика, Ангелика, девушка в венке. Однажды летом, в страшную жару, изъявила она желание отправиться на пикник. Пикник не получился - но она шла по полю в своём светлом платье, а травы хлестали её по ногам и бесстыдно задирали подол, и осыпали её пыльцой, и на коже её бёдер оставались красные отметины, словно припорошенные золотой пудрой. Я смотрел на неё и млел, и не мог, натурально, сдвинуться с места. Она смеялась, волосы на висках выбились из хвоста и прилипли к щекам, мокрые от пота, и пот заливал её лицо, и уже плечи и грудь её были осыпаны пыльцой трав и каким-то сором. Раскрасневшаяся, жаркая, живая...ах, как она смеялась. Тогда она смеялась даже моим шуткам...ах. И локти с ямками и голубыми венками, и колени из-под платья...
   Моё изгнание можно было считать добровольным. Я не мог и не хотел соревноваться с её друзьями. Я мог бороться, наверняка мог, но не стал. Я выбрал заключение, несвежий чай и штатное расписание. Mea culpa.
   Вот и хватит с меня.
Буду последователен.
   Что-то привлекло моё внимание, словно сверкнул осколок стекла на солнце. Я приподнялся со своей коряги и так, на полусогнутых, с недожёванным куском хлеба во рту, вытянул шею, щурясь, выглядывая. Ничего не увидел, но спокойно усидеть уже не мог. Я снова отправился в путь.
   Дорога теперь стала совсем дурной, ухабистой, а кое-где земля под ногами была топкая. Я удивился такому - эти луга никак не могли быть заливными, ведь я не видел реки поблизости.
   Холмы заслонили от меня источник света, но когда я поднялся на вершину, что-то вновь сверкнуло так, что глазам сделалось больно. Я ещё сощурился и ладонь наставил козырьком, и только тогда я понял, что свет - это ерунда, это мелочи, это ничего не значит. В тени дальнего холма, укрывалось чёрной кляксой страшное, скрюченное дерево, которого, я поклясться мог, ещё не было, когда я осматривал дальнейший свой путь с опушки.
   В небе надо мною до того, как я увидел дерево сказок, заходился жаворонок. Трава шелестела под ветерком, то тут, то там что-то потрескивало и шуршало - холмы жили своей какой-то жизнью. Сейчас же всё затихло - я не знал, действительно ли оно так было, или это я настолько поражён был единственной идеей. Спасение моё, освобождение, избавление от этого кошмара - оно было передо мной, оно было совсем близко.
   Я зашагал вперёд, широко переставляя ноги, подбегая, а потом вовсе сорвался на бег. Дыхания мне не хватало и иногда я снова переходил на размашистый шаг, но только на самое короткое время. Кажется, я махал рукой перед собой, кажется, я кричал, что-то вроде "подождите! подождите!" Тревога из неясной сделалась вполне себе определённой и настолько сильной, что свет померк перед моими глазами. Чего там! Казалось, кто-то накинул плотный абажур на солнце. Меня начало трясти, как от холода, но захваченный мыслью о близком спасении, я и это отнёс на счёт нервов. Я упорно карабкался вверх и семенил вниз, не замечая, какая страшная тишина стоит вокруг, как ощутимо стемнело, как дыхание моё становится паром.
   Передо мной оставалось жалкое расстояние, всего-то надо было спуститься с холма. Я уже видел гнусное, обманувшее меня дерево во всех подробностях. Оно по-прежнему внушало омерзение. Рядом с деревом стояли двое - мужчина и женщина. Неподалёку замер огромный конь, весь в железе. Я подавил в себе совершенно неуместные злость и обиду. Очень скоро мы больше не увидимся с Пыльным рыцарем, ни к чему себя растравлять. Мужчина опустился на одно колено и склонил голову, женщина протянула руку к его лбу. На ней было длинное, кипенно-белое платье. Волосы у неё были тоже длинные и блестели, как золочёная проволока.
   - Подождите! - заорал я и взмахнул рукой, привлекая к себе внимание. Женщина на секунду обернулась ко мне, и мне вдруг почудилось, что с лица её смотрят жёлтые кошачьи глаза, хотя рассмотреть это совершенно не представлялось возможным. Ошарашенный и смущённый, я замолчал и сделал шаг назад.
   Земля дрогнула, и я решил, что это тоже мне кажется, но дрожь повторилась, а потом холм словно взбесился и принялся дико отплясывать. Я охнул и завертелся, удерживая равновесие, я закрутил головой в панике, пытаясь угадать причину напасти, и тут я увидел Его. Я увидел Его!
   Я говорил, что меня испугал Эрик, смерть? Чушь. Я помню, помню, наивный, что и красномордого и медлительного Гвидо из лесу поначалу счёл страшным - не верьте мне, нет, потому что вот он - настоящий ужас.
   Чёрный всадник мчался ко мне, на меня. Конь его был жуток, острые зубы клацали в воздухе, из пасти на землю летела алая пена, глаза горели злобой, но сам всадник! О! Ничего страшнее этой фигуры, бесформенной, неясной, не видел я в жизни! От тела Его вдруг отделился какой-то отросток, застыл, и я понял, что это рука, а в руке меч, но в то же время это - всего лишь часть сгустка тьмы, твари, ничего общего не имеющая с рукой, как и сама тварь не имела ничего общего с человеком. Аморфная, бесконечно опасная и непознаваемая, несущая с собой тьму и холод, она пришла за мной, а вместо лица у неё была круглая белая маска. Это Он! Это Он следил за мной в лесу! Он выследил меня! Никто не защитит меня теперь!
   Я закричал, нет, я хотел закричать, но вышёл сиплый писк, и хотел побежать, но ноги мои меня не слушались, я метался, как курица, которой вознамерились открутить голову; я поскользнулся на очередной топкой луже, правая моя нога поехала вперёд, а левая - вправо. Я поджал обе, уже падая на бок, и полетел вниз со склона. Земля дрожала и я орал от ужаса, мне не мешало даже то, что я катился, как колобок. Я думать забыл о дереве, а уж тем более о рыцаре, а уж тем более - о его коне, а вот тот, как оказалось, обо мне не забыл. Только остановилось моё вращение, только я попытался подняться на ноги, чтобы бежать дальше, как проклятая зверюга взревела как-то совершенно не по-конски, с бабским взвизгом на конце рычания, вздыбилась и опутилась, впечатывая меня копытом в землю. Я не почувствовал даже боли, как это бывает при сильном ударе в голову. Трава снова взлетела мне навстречу, а я не успевал подставить руки. Златоволосая девушка с кошачьим шипением запрыгнула на ветку дерева, что-то вопил Пыльный рыцарь, но я уже не мог разобрать что, а потом перестал и видеть тоже.
  
   Глава одиннадцатая.
   Сны.
  
   Знаете, что я решил? Это получилась охеренно неудачная сказка, вот что. Просто охерительнейше. Вот о чём я думал, пока думал, честно думал. Я был уверен, что мне пробили череп, и ещё был уверен, что больше не поднимусь. Когда поднялся - я разозлился. Похоже, мне суждено было дёргаться туда-сюда между этими двумя состояниями - страхом и злостью. Это было так мелодраматично! Герой получает по голове - и вот он в мире своих фантазий! Чёрта с два. Я уже был в мире фантазий, своих или чьих-то ещё, но это не могло быть реальностью, а теперь эта потеря сознания с видениями - что за чушь?
   Помните, я говорил, как отношусь к постановкам? Хорошо, отлично, мир театр, вот вы и играйте. Я мог полюбопытствовать, как сорока может подлететь к чему-то яркому, но, боже, боже, как это скучно. Я непременно отходил, с непониманием на лице, с глупой усмешкой - вы были когда-нибудь в ситуации, когда старый знакомый начинает рассказывать вам о чём-то? Или даже просто пытается пройтись с вами до остановки? И сделать вид, что вы торопитесь, вроде бы неудобно, а если приняться его слушать - непременно придётся кивать, и улыбаться, и делать вид, что вы понимаете, о чём он, а скулы будет подводить от скуки, а он всё будет говорить, не затыкаясь, осчастливленный тем, что нашёл слушателя. О!
   А сейчас меня, почти против моей воли, втянули в глупейшее представление, да ещё и сценарий забыли мне выдать, и не хочу я его, этого сценария, я хочу прочь отсюда, это так неуместно, это так глупо, это не даёт ни покоя, ни удовлетворения, снова я один, о, это одиночество пыльной декорации, о эта боль без сердца!
   Я шёл по очень пустынному месту, а под ногами у меня были мотки колючей проволоки. Я пнул один, он треснул и прогнулся, но как-то упруго, не как метал. Я наклонился и увидел, что, на самом деле, это скрученные ветки - что-то вроде шиповника, или, может быть, садовых роз. Кусты были мёртвые, чёрные с белой гнильцой, иссохшие шипы торчали рыбьими костями. Я рассмотрел это, и ещё несколько остовов листочков, и ещё бутон, тоже чёрно-серый, сухой и гнилой. Цветоножка согнулась, бутон прижимался к ветке, как в судороге. Я сорвал его - под руками у меня хрустнуло, - и растёр в руке. Сохранился только верхний слой лепестков, а под ними была гадкая волокнистая масса и червивые тычинки.
   Брезгливо я принялся оттирать руку, но чёрные чешуинки только рассыпались, намертво залипая в коже. От гадливости у меня зачесалось всё тело, особенно правый бок под свитером, но я боялся тронуть его, чтобы тоже не выпачкать.
   Я пошёл дальше, не глядя больше под ноги. Иногда я вспоминал это ощущение грязи на пальцах, и плечи у меня поджимались. Что-то подобное я чувствовал два раза в жизни, насколько я помню - когда однажды нашёл ползущего таракана у себя на ноге под штаниной, и когда увидел язвы в паху у одной из толиковых Мариночек. Генитальный герпес, так это называется, и они были не язвы, а так, покраснелости, как простуда на губах, но я думал, что никогда не перестану блевать.
   Я услышал какие-то звуки и пошёл к ним. Звуки были одновременно и притягательными и отталкивающими. Привлекательной своей частью они заставляли вспомнить о смехе девушки в венке, другой же - о чём-то горячем и пахнущем дымом и кислотой.
   Мимо меня пронёсся горячий ветерок, и я как наяву услышал её голос: "помоги мне", - и тут же смешок. Лбу моему стало жарко, а щека покрылась гусиной кожей, словно меня мазануло её волосами, но её не было здесь, не могло быть. Это было как те голоса, которые слышишь засыпая и просыпаясь, те, которые зовут тебя по имени; и она тоже позвала меня по имени - снова дохнуло горячим, а потом всё исчезло, но от адреналина у меня аж глазах закололо. Таким грустным был её голос, когда она назвала меня по имени, а я не смог отозваться, и имя тут же потерялось, потому что не было моим больше.
   Я побежал по мёртвому саду: ветви крошились у меня под ногами, и я боялся поскользнуться и упасть, а небо над головой было белым, зимним, с просвечивающим сквозь пелену солнцем.
   Земля под ногами качнулась книзу, и я подумал, что всё-таки падаю, но потом понял, что это я добежал до склона холма, и сейчас этот склон уходит вниз, и даже тропинка есть, такая же заброшенная и отталкивающая, как и всё здесь. У подножия холма была беседка с куполообразной крышей на столбиках. Там сидел кто-то, и я пошёл туда, потому что не видел других вариантов. Злость моя снова поостыла, я устал.
   В беседке сидел Эрик, смерть. Чёрная куртка, расстёгнутая, разошлась, как кургузые крылья. Из-под куртки торчала белая рубашка; что-то похожее на рубашку пирата из фильма, но чистая. Ноги он вытянул перед собой. Ступни были чудовищного какого-то размера. Растоптанные тусклые сапоги никак не подходили к образу щёголя. Меч лежал у него поперёк коленей, ремни с ножен свешивались к щиколоткам.
   - Что? - спросил смерть, но произнёс он так, что получилось "шта". Рядом с ним на лавочке лежала моя синяя лютня. Он не касался её, но струны её издавали тот звук, который я услышал.
   - Садись, - сказал Эрик. - Дождь сейчас, - "щас", - будет.
   - Чего Вы хотите? - спросил я, а голос мой дрожал и был непозволительно высок.
   - Скажи, а если бы в лесу лежала не лютня, а, предположим, меч, ты бы его поднял?
   С белого неба посыпалась холодная морось. Я зашёл в беседку и сел напротив смерти. Он тут же принялся меня рассматривать.
   - Я бы что угодно поднял, - сказал я. - Где она?
   - Ну, ясно, - сказал Эрик. - Кто?
   - Я её слышал!
   - А я нет. Значит так, пока ты не очухался, у меня к тебе деловой разговор. Предложение, можно сказать.
   "А пошёл ты", - подумал я.
   - Я сделаю вид, что ничего не слышал, - сказал Эрик. - Но только один раз. Учти. Так вот - предложение. Продай мне свою смерть, певун.
   - Не понял?
   - А то. Ещё бы ты понял. Смотри, вы же сами говорите - что-то несёт смерть, так? Ну вот я этим и занимаюсь. Дорогой товар, я тебе скажу. Мне пригодится неучтённая, так, в загашник. Вдруг чью-то сломаю, или потеряю там, а у меня тут твоя под рукой, а? Мало ли.
   - А я?
   - А как же. А я тебе, в обмен, предположим, пообещаю не трогать кого-нибудь, за кого ты попросишь. Ну что?
   - Вы в двойной выгоде, - сказал я.
   - Я и говорю, - отозвался смерть. Глаза у него оказались не белые, как мне в начале показалось, а блекло-блекло голубые. Особой разницы это не вносило - он по-прежнему наводил на меня жуть. И лицо у него было, как лицо отощавшего сказочного великана. Подбородок и нос, кажется, продолжали расти, когда всё остальное перестало; выпирали скулы и надбровные дуги, противно гнулись вывороченные полные губы. Мерзкое лицо, неправильное.
   Холода этого дурацкого от смерти больше не было, и на том спасибо.
   - Никто не в накладе. Одна сплошная выгода. Так как?
   - Я не...
   - Ты подумай, - сказал Эрик. - Я тебя не тороплю. Пока. Хорошо подумай, - он задрал голову, и я увидел, как дёрнулся кадык на вялой серой шее. Прямо под ним была царапина.
   - Время, - сказал смерть. - Куча времени, а? И чего было скандалить, спрашивается?
   - Я не понимаю...
   - Я знаю.
   - Что происходит, - спросил я. - Хоть Вы мне объясните, что происходит? Зачем я здесь? Почему такое всё уродливое? Что здесь случилось? Как мне вернуться?
   - У тебя курить есть? - спросил смерть. - Дай закурить, а я расскажу тебе сказочку.
   Я вытащил последние две сигареты и он жадно выхватил одну, завалился на бок и вытянул из заднего кармана зажигалку. Курил Эрик по-пижонски: положил сигарету на большой и средний пальцы и прижал сверху указательным. Затянувшись, он относил сигарету от губ и смотрел на тлеющий кончик.
   - Значит, сказочка, - сказал он. - Однажды жил да был в некотором королевстве один принц. Королевство стояло на краю проклятого леса, а в лесу поселилась злая ведьма, которая принялась жрать подданных принца. Это - дело десятое, главное - был у принца верный слуга.
  
  
   Жил да был в некотором королевстве один Принц, и был у него верный слуга.
   Когда в Волшебной Чащобе на краю королевства Принца поселилась злая ведьма и принялась пожирать людей, Принц решил избавиться от неё. Во-первых, от него этого ждали подданные, во-вторых, крёстная фея как-то пообещала ему целый мир и пару коньков в придачу. У злой же ведьмы, как Принц узнал из надёжных источников, на шее висела цепочка с ключиком от ларца с бессмертием; бессмертие в добавку ко всему миру получить было бы очень и очень неплохо.
   Принц отказался от услуг армии и придворного чародея и ушёл на подвиги, прихватив с собой только верного слугу - тот знал принца, ещё когда принц был длиной с пол руки и только и умел, что орать, гадить и спать; от такого человека так просто не отвертишься.
   По дороге они встретили волшебную птицу. Верный слуга освободил её из силков, и птица рассказала им, что нужно сделать, чтобы победить злую ведьму - всего-то и надо было пробраться в её избушку, пока она будет охотиться, и выкрасть оттуда синюю лютню. Стоило злой ведьме услышать звуки музыки, как она слабела, а эта лютня к тому же была волшебная.
   Так они и поступили - пока верный слуга играл на синей лютне, Принц рубил отвратительную каргу верным мечом. Когда он ударил в первый раз, кровь ведьмы брызнула на него, и Принц попал под действие её чар. "Подожди меня убивать", - взмолилась колдунья. - "Исполни сначала моё последнее желание!" Принц не мог отказаться, потому что был под действием чар, но согласился только при условии, что в последнем желании ведьмы не будет ничего непристойного - он был всё-таки принцем. "Хорошо", - сказала ведьма. - "Прежде чем я умру, назови меня своей невестой, обручись со мной. Один невинный поцелуй - в этом нет ничего непристойного, а я тогда скажу тебе, где спрятан ларец с бессмертием". Принц согласился, хотя верный слуга и умолял его отказаться. У Принца уже была невеста, Прекрасная Принцесса, которая осталась ждать его в королевстве, но, с другой стороны, это, во-первых, ненадолго, а во-вторых, она не узнает.
   Принц без колебания коснулся сморщенных губ ведьмы, а дыхание её воняло, как дым от чумного костра. После этого она сказал ему, где ларец с бессмертием, и жених, не медля, снёс невесте голову.
   Ларец действительно был там, где указала ведьма, золотой ларец тонкой работы, а ключ от него Принц взял ещё раньше, сразу, как отрубил своей наречённой голову. "Не делайте этого, Ваше Высочество!" - вскричал верный слуга. - "Ради души своей!". "Ах, пустяки", - сказал Принц. - "Ты хоть знаешь наверняка, есть она у меня или нет? Пусть хоть раз сгодится на что ценное". "Отступитесь, Ваше Высочество! Возвращайтесь домой, к прекрасной своей невесте, она умрёт от горя, дожидаясь Вас!" "Невестой больше, невестой меньше", - отвечал Принц, уже полностью захваченный, очевидно, чарами злой колдуньи. - "Дай мне спокойно сделать то, чего я хочу". "Ваше Высочество! Прошу Вас!" - но тут Принц, чей разум был затуманен жадностью, яростью и чарами, не стал слушать дальше, и зарубил верного своего слугу, чья кровь смешалась с кровью ведьмы в проклятом этом месте. После этого Принц открыл ларец и получил бессмертие, но и проклятие получил тоже, потому что ничего хорошего не может за собою нести бессмертие, полученное от ведьмы. С тех пор Принц вынужден вечно бродить по Волшебной Чащобе, лишь изредка появляясь у границы своего королевства. Так он и будет вечным изгнанником, пока не явится герой, доблестный рыцарь, который выведет его обратно.
   Что касается вероломно убитого слуги, то, говорят, кровь его стала отравленной от предательства, и из неё выросло Проклятое Дерево, то, на котором вешают убийц и насильников, а порой и невинных людей. Дух же верного слуги, неупокоенный, бродит по земле и крадёт чужие жизни, не в силах вернуть свою, мечтая лишь о мести. Однако ему нет ходу в Волшебную Чащобу, и он ждёт, ждёт всё время на самой границе, лелея свои кровожадные мечты.
  
  
  
   ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  
  
  
   Глава первая.
   Санаторий.
  
   - Рассказывайте, - говорит он мне. Живенькие, подвижные глазки блестят через стёкла очков; глазки эти, чёрные и сверкающие, похожи на жужелиц. - Рассказывайте, не мучьте себя.
   Я сопротивляюсь до последнего, я знаю, я верю, что сеансы эти каким-то образом приспособлены для пожирания того, что от меня осталось...полно, а что осталось-то?
   - Ну, ну, - говорит он. - Не стоит так убиваться. Конечно, Вы пострадали, мой дорогой, но не Вы один. Мошенники...
   Боже! Как страшно извивается его раздвоенный язык среди клыков! Зубы, как у кошки - иглами. Ах, как страшно, что язык, розовый, влажный, наколется на один из этих зубов. Какого цвета будет кровь?
   Он замечает мой взгляд и деликатно прикрывает рот пухлой ладошкой. И белый халат его намертво сращён с белой пудренной плотью.
   - Мошенники обманули очень и очень, мой дорогой, многих. Но ничего, ничего, они обязательно будут наказаны, мы обещаем, но Вы очень и очень нам поможете, если расскажете всё, как было.
   - Мошенники, - говорю я.
   - Конечно, конечно. Мошенники. Так ужасно...незаконная торговля...запрещённые товары...но Вы не бойтесь, не волнуётесь, всё уладится. Ведь всё не так плохо, да? Вот и в санатории Вам не надо больше всё время быть, а скоро и всё остальное наладится. Всё совсем не так плохо, ведь правда?
   Совсем не так плохо - это правда. Имя моё мне так и не вернулось, а душа - мне намекнули в санатории - возможно и не вернётся, а если и вернётся, будет слишком повреждена хранением в ненадлежащих условиях и использованием не по назначению...в общем, путано объяснили, но главное я понял - дальше придётся без души. Но мне сказали, мне пообещали. Если получить справку о утере, если подать заявление, если согласиться на сотрудничество - возможно я смогу встать на очередь на пересадку.
   Но боже, как страшны эти глаза и эта пасть.
   Без имени, конечно, сложновато приходилось в начале. Знаете, была даже смешная история. Значит, юные мои дарования устроили очередной дебош, а я не сдержался, возьми да и рявкни на них. Нервы стали ни к чёрту. Так вот я возьми да и рявкни, говорю, что такое. Одно дарование встаёт и начинает, мол, ничего, мол...а я ору: "Имя-отчество! По имени-отчеству к преподавателю обращаться!" Вот ведь сглупил, правда? Умора, как ребёнок перепугался. Стоит, глазами хлопает, жвальцами щёлкает. Смех, да и только. Но больше я так не забывался. Или вот ещё с директрисой тоже смешно было, она меня решила на пятиминутке распечь, а для этого тоже обратиться ко мне надо. Ну вот и не получилось у неё ничего, помямлила и отвалилась, упырица.
   Так что, конечно, не так всё и плохо.
   Санаторий только. Но не надо мне больше в нём быть всё время, не надо - и хорошо. Раз в неделю - на визит. Плановый осмотр. Плановый допрос. Всё по плану. Не пропускать, как бы ни хотелось, потому что санаторий - моя защита от Него, а не будет санатория - не будет и защиты, мне прямо об этом сказали. А я не могу, не могу больше с Ним встретиться. Лучше санаторий, лучше план, лучше что угодно.
   Я умираю, я знаю это очень хорошо. Они убивают меня, но делают это медленно и почти не страшно. То, что Он со мной сделает - это будет не смерть. В конце концов, со смертью я знаком, не так уж он и плох.
   - Ну, ну, откуда такой пессимизм. Ведь и на работе всё наладится, и весна вот совсем скоро. Птички, фью-фью. Так что бросьте эти ваши упаднические настроения, дорогой мой. Дорогой наш. Наш. Рассказывайте.
   И я рассказываю.
  
   Глава вторая.
   Нищенка.
  
   Когда я пришёл в себя, дерева уже не было. Пыльный рыцарь остался, как и его паскудный конь. Коня под уздцы держал мальчик со стриженной головой и очень тусклыми глазами. Было ему лет десять, но взгляд и общий вид у него уже были тоже пыльные. И мальчик и конь смотрели на меня с равным отсутствием интереса.
   - Ну, наконец-то, - сказал Пыльный рыцарь. Я сел, мне тут же сделалось очень больно. Я соврал бы, сказав, что больно было голове - боль располагалась где-то неопределённо в теле и меняла своё положение при движениях, словно вода переливалась в сосуде сложной формы.
   Я понимал, что ударили меня по лицу и поднял руку, чтобы ощупать себя, но не почувствовал своих прикосновений. Я сильнее нажал пальцами, и что-то такое ощутил, как укол иглой под анестезией. Последовавшую за этим боль я почувствовал так, как будто у меня вместо лица - целлофановый пакет с горячей водой, готовый прорваться. Правым глазом я почти не видел, но подумал, что это из-за отёка.
   Горячая вода вся стеклась к носу и глазницам, а я всё-таки заставил себя подняться на ноги.
   - Ты в порядке? - спросил Пыльный рыцарь.
   - Нет, - сказал я. - Ваш конь меня чуть не убил.
   От разговоров становилось всё больнее, и я замолчал.
   - Прискорбно, - согласился рыцарь. - Однако, увы, ничего уже не исправишь. Я признаю свою вину и готов закрыть глаза на оскорбление, нанесённое мне ранее. Я позволяю тебе проделать часть пути подле меня.
   Я увидел, что он прижимает к груди какой-то длинный свёрток, и спросил:
   - Что это?
   С готовностью, которая подтверждала мою догадку о том, что он только и ждёт повода похвастаться, он сказал:
   - Это меч, полученный мною от дивной девы.
   - И что с ним? - спросил я. - Он волшебный? Сам рубит врагов?
   - Нет, - сказал рыцарь. - Было бы низко пользоваться подобным оружием, отправляясь на подвиг. Это дивное оружие зачаровано так, что смерть владеющего им будет славной смертью, смертью храбрых.
   - И сколько с Вас взяли за это чудо? - спросил я.
   - Семь лет жизни, - сказал рыцарь. - Ты, глупый менестрель, может и сочтёшь, что это много, но тебе, как я уже заметил, не свойственны понятия чести и благородства - я не удивлюсь если и имя-то своё ты не упоминаешь потому, что оно замарано каким-либо мерзким деянием. Я не верю, что ты поймёшь меня, но подумай. Человек сам не определяет ни своё рождение, ни свою жизнь - ибо как такое возможно, определять то, что не создал? Единственное, за что мы несём ответственность и о чём мы знаем, что оно будет - это смерть. Любой уважающий себя мужчина приложит все усилия, чтобы смерть его стала поступком славным, и достойным воспевания.
   Я промолчал.
   - Я не ждал, что ты поймёшь, - напомнил рыцарь и взмахом руки указал мальчику подвести коня. - Хорошие у тебя глаза, певун, - сказал он неожиданно, уже не глядя на меня и усаживаясь в седле. - Жаль, что они достались трусу. Я отменяю своё предложение. Общение с тобой губительно для моей души.
   Он пустил коня шагом прочь от меня и обратно к лесу. Мальчик зарысил следом.
  
   - Семь лет жизни за меч, из-за которого его убьют в драке. Зашибись.
   - Ты жалок.
  
   Я был жалок.
   Дело было не в самом рыцаре и не в его жизненной позиции - в конце концов, сложно закончить исторический факультет и ни разу не столкнуться с подобными мудрствованиями. Дело было в моём отношении. Кто-нибудь другой на моём месте просто высмеял бы эту консервную банку - или напротив, принял бы его слова, как инструкцию к действию, но сделал бы это от всей души и искренне. Что касается меня - что бы я не сделал, это было бы обусловлено трусостью. Семь лет жизни? За непонятно что?
   Поймите, вот что самое ужасное: я даже мог представить, как совершаю что-нибудь эдакое. Но, представляя это, я видел себя в соплях и слезах, топающего ногами, как истеричный ребёнок, и лезущего на рожон только из страха, что обо мне подумают что-нибудь не то, в то время как все правильные герои отсиживаются с каменными лицами в осаждённых замках, ожидая нужного момента, чтобы растоптать врага.
   Патовая ситуация - я не мог геройствовать, не ощущая себя жалким дураком, и не мог спокойно сидеть в сторонке, потому что понимал: мои оправдания - трусливы и неправдоподобны. Может, поэтому я и не хотел никогда первых ролей по жизни - понимал, что не справлюсь. Я трус. Из трусости я даже подобрал когда-то старую паршивую кошку. Остальные люди, храбрые, самодостаточные, обходили её стороной, а я вдруг испугался осуждения какого-то Третьего, власть имущего. Я хочу, чтобы вы поняли - я не кокетничаю сейчас. Это действительно был акт мерзейшей трусости, а привязанность к Мурке я испытал гораздо позже. Привязанность была слабая, болезненная, да и какой она могла быть к этому редкостно отвратительному животному?
   Я так долго объясняю это, чтобы вы поняли, почему я поступил именно так, как поступил, когда встретил нищенку.
   Она была похожа на картину. Очень живописные лохмотья, и большая тёмная шаль поверх них. Насколько я мог судить, ей было лет тринадцать; с другой стороны, я видел бездомных и алкоголиков, которые были старше меня и, однако, выглядели детьми. Лицо у нищенки было ненатурального, багрово-синюшного оттенка, глаза казались залитыми кровью из-за многочисленных лопнувших сосудов и были обведены чёрным, как если бы кто-то нарочно изображал страдание для театральной постановки. Она появилась словно из-под земли, и сначала я почувствовал запах, а потом поднял голову и увидел её.
   Запах был слабый, но ощутимый. Он казался знакомым, но я не мог понять, ни что это, ни где я мог ощущать его раньше - странный, кисловатый, едкий аромат. Нищенка куталась в свою шаль и дрожала, несмотря на то, что солнце припекало вовсю - у меня самого на висках выступил пот.
   - Помогите, - сказала она и протянула ко мне серую, невероятно худую руку. Я в ужасе отступил. Я понял, что она, вероятно, чем-то больна, но не смог просто убежать - помните про Третьего? Возможно, она просто была истощена; я в жизни не видел таких измождённых людей.
   - Помогите, - повторила она, и я вспомнил: "Помоги", - и смешок.
   - Помогите. Я одна, совсем одна. Они сожгли мой дом, куда мне идти. Помогите, добрый человек.
   - Чем...что я могу...
   - Помогите. Мне надо в город. Очень надо, - она заплакала. Я растерялся. Тут хочется сказать, что я растерялся, потому что не могу видеть женские слёзы; но это подразумевает, что я воспринял это, как женские слёзы, что-то, что должно вызывать у мужчины инстинктивное желание если не защитить, то извиниться. На самом деле, я вдруг испытал позыв ударить её. Чем угодно, хотя бы лютней, только не голыми руками. А потом втоптать её в дорожную пыль, до тех пор втаптывать, пока она не исчезнет - что-то подобное я чувствовал по отношению к уже упомянутому таракану, вздумавшему прогуляться по моей ноге. Нестерпимая агрессивная гадливость.
   И вот тогда-то я и струсил. Устыдился - и струсил. Я готов был сделать что угодно, лишь бы она перестала - а лучше исчезла - и я перестал чувствовать этот стыд за свои желания.
   - У тебя родственники там? - спросил я.
   Он залилась новым потоком слёз.
   - Чего ты от меня хочешь?
   - Помоги, добрый человек. Мне очень, очень нужно в город.
   - Город там, - сказал я и торопливо махнул рукой. Когда я снова посмотрел на место, где она стояла - её там не было. Не было, понимаете?
   Что я мог сделать?
   Я не стану лгать - я не помню, когда осознал, что натворил что-то ужасное. Собственно, про осознание речь не шла - только догадка, но я не помню, возникла ли она у меня. Уверен, что я чувствовал облегчение из-за того, что она исчезла. Я к тому же был всё ещё слишком огорчен общением с Пыльным рыцарем, да и голова болела после травмы. Девчонка вполне могла оказаться галлюцинацией.
   Очень медленно, нога за ногу, я двинулся дальше. Холмы и башни, выступающие из-за них, покачивались. В правый глаз как будто гвоздь вбивали при каждом шаге. Одно в ситуации вызывало облегчение - теперь никто не усомнился бы, что на меня напали.
   Стены города выглядели нарисованными. Я даже углядел мультяшные яркие флажки, полощущиеся по ветру. Тем большим оказалось моё удивление, когда стража на воротах оказалась самая что ни на есть настоящая. Мужики, надвинувшиеся на меня, были похожи на омоновцев и не похожи на нелепых пузанов, которых я помнил по мультикам.
   - Кто такой? - спросил один из них и потёр макушку бритой головы. Мужику было очевидно жарко под кольчугой. Лицо у него было породистое, с тяжёлыми веками и римским носом. Трое его товарищей разговаривали, поглядывая на меня. Я заметил ещё двоих, сидевших в будке, скрытой за стеной. Вокруг города была не только стена, но и ров, однако мост был перекинут, и по нему я прошёл беспрепятственно, под пристальными взглядами стражей. Насколько я мог судить, они считали меня просто досадной помехой ничегонеделанию в славный жаркий день; однако они дали себе труд обратить на меня внимание.
   От городских стен захватывало дух. Я, конечно, не поручусь, что они достигали высоты хотя бы пятиэтажного здания, но, поймите, это когда ты сам сидишь в пятиэтажке на окраине, можно вот так насмехаться над убожеством древних построек. А тут - ух. Они были сложены из камня, и ещё была облицовка, и ворота на гигантских петлях. И всё это гладкое, обточенное, как стекляшки, долго пролежавшие в воде.
   - Менестрель, - сказал я и подёргал себя за перевязь лютни. Мужик отклонил голову, заглядывая мне за спину. Я как-то очень резко осознал свои интеллигентские хилость и пивной животик, а так же вспомнил, что грязен и небрит.
   - Имя?
   - Инкогнито. Путешествую инкогнито, извините.
   - С лицом что? - спросил мужик.
   - Разбойники напали.
   - Ага, - сказал он. - Ланс! Форму подай и стило.
   Из будки вылез, вытирая губы тыльной стороной ладони, мужик помоложе, с шапкой русых волос. Глядя на меня изучающее, словно учёный на белую мышь, он протянул бритому табличку величиной с две ладони и заточенную костяную палочку.
   - Воск всё равно потёк, - сказал он женским голосом. - Я им говорила. Херню какую-то придумали с этим воском. Писали бы по старинке на бересте.
   - Ланс, - сказал бритый.
   Ланс, оказавшаяся женщиной, замолчала, но обратно в будку не убралась, встала, опершись спиной о стену, и уставилась на меня.
   - Цель посещения города? - сказал бритый, кивнул мне и вежливо улыбнулся краешком рта.
   - Э...извините.
   - Запишем - оказание медицинской помощи. Предполагаемая длительность пребывания?
   - Не знаю.
   - Без особого указания главы города - не более трёх дней. Если Вам понадобиться задержаться дольше - офис бургомистра в ратуше, - отчеканил он. - Родственники или близкие лица в городе, которые могли бы удостоверить личность?
   - Нет.
   - Ага. Оружие, наркотики, магические амулеты, запрещённые товары?
   Я подумал про светящийся стеклянный шарик.
   - Э...нет. Извините.
   - Ничего страшного, - сказал бритый. Кто-то, кажется Ланс, прыснул. - Согласно закону Вы освобождаетесь от уплаты пошлины, ввиду экстренности посещения. Однако, если Вы задержитесь в городе более оговоренных трёх дней, Вы должны будете уплатить гостевой налог в городскую казну. Это понятно?
   - Конечно, - сказал я. Мне было худо. Не представляю, как они стояли здесь целый день. Что бы там не пила девушка по имени Ланс, я бы тоже от этого не отказался. Во фляге, которую мне дали знакомцы из леса, ещё оставалась вода, но я стыдился доставать её при стражниках.
   - Ладно, - сказал бритый. - Последняя формальность. Ланс.
   - Пройдёмте со мной, - сказала девушка Ланс и положила мне на плечо крепкую, жёсткую ладонь. От неё пахло потом, нагретой кожей и ржавчиной, как и от всех них. Я, если честно, решил, что меня будут обыскивать.
   Девушка посторонилась, пропуская меня, так, чтобы не оказываться ко мне спиной, и указала жестом на стул в будке. Ещё один стражник, такой же бритый, как и мужик на воротах, поднялся и вышел.
   - Простая формальность, - сказала она. - Смотрите сюда.
   Меня ослепила вспышка, которую исторг жуткий агрегат, похожий на паука с тонкими ножками и толстым брюхом. Я вскрикнул и прикрыл глаза рукой.
   - Не стоило этого делать, - сказала Ланс. - Ну, думаю, теперь всё в порядке.
   Аппарат, гудя и подёргиваясь, выплюнул в специальный поддон тонкий металлический лист. Лист был покрыт тёмными пятнами. Приглядевшись, я увидел, что они складываются в изображение: опухшая, перекошенная морда, и раззявленный в крике рот.
   - Ну вот, - сказала Ланс. - Теперь можете пройти. Приятного пребывания.
   - Спасибо, - сказал я, бочком выбрался из будки. Ланс уже не смотрела не меня, перекладывая с места на место стопки табличек и металлических листов.
   Я выдохнул и спиной вывалился из-под арки. Меня тут же обдало запахом варёной капусты и канализации. Я обернулся и постоял немножко, привыкая.
   Под ногами была брусчатая мостовая, местами выщербленная, но всё ещё целая. Сразу от ворот уходила улочка, заканчивающаяся полукруглой площадкой, а от площадки, в свою очередь, отходили лучами ещё три улицы. Дома были ладненькие, аккуратненькие, с цветными стёклышками в маленьких оконцах. Строились они уступами, так, что каждый верхний этаж был немного шире нижнего. Самые высокие дома были в три этажа. Башни и флаги, которые я заметил раньше, принадлежали, вроде как, замку, видневшемуся над крышами.
   Горожане были...как это сказать? Кукольные. Маленькие такие человечки, кругленькие настолько, что не ходили, а словно бы катались. На контрасте с массивными и серьёзными стражниками вызывали они странное отношение. Прямо передо мною пухленькая девушка, даже не девушка - барышня, укутанная в кружевную пелеринку, беззастенчиво подставляла губки под поцелуй щекастому пареньку в картузе. Такие они были все...розовенькие, чистенькие, словно фарфоровые статуэточки.
   Всё это разительно отличалось от всего, что я встречал с тех пор, как влип в эту историю. Я некоторое время стоял, глупо моргая, и вертел головой по сторонам, даже о жажде позабыл.
   - Добрый человек, - позвали из-за спины. Я обернулся. Маленькая нищенка стояла под самой аркой, протягивая ко мне руки. - Добрый человек, помогите!
   Никого из стражников я рядом с ней не заметил. Ланс спокойно сидела в своей будке и грызла яблоко. Я не мог понять, не замечают они её из-за того, что она - моя галлюцинация, или просто игнорируют, потому что брезгуют. В конце концов, это было не моё дело. Я отвернулся.
   Нищенка завизжала, как щенок, которого убивают.
   - Добрый! Добрый человек! Помогите же мне! Ну помогите же! Мой дом сожгли! Мне очень нужно в город! Помогите мне!
   - Ну, так входи, если тебе надо! - в сердцах крикнул я, прикрывая уши руками. Визг её буквально ввинчивался в бедную мою больную голову. - Тебе же никто не мешает!
   Нищенка перестала всхлипывать и широко улыбнулась. Вот тогда, я уверен, никаких предчувствий беды у меня не было, я помню это точно. Я помню, что чувствовал только облегчение оттого, что она перестала вопить. Я помню, что продолжала чувствовать это облегчение и когда она засмеялась, а фарфоровая пастушка у меня за спиной начала кричать, но крик этот не мог идти ни в какое сравнение с тем пронзительным визгом, от которого - слава богу, - я был избавлен. Я чувствовал это облегчение и когда нищенка сделала первый шаг вперёд, а из-под шали её на землю выпала первая крыса и хлопнулась о землю, как кусок дерьма.
   Нищенка сделала ещё два шага, словно стаптываясь, а из-под шали и волос её выскакивали новые и новые крысы; потом она вся осела кучей тряпья, рассыпалась целым роем огромных облезлых крыс.
   Я только краем глаза заметил это, потому что в арку въезжал Он - чёрный всадник. Как я мог забыть о Нём? Как я мог надеяться, что какие-то стены уберегут меня от Него? Ему не нужны были приглашения, Он мог попасть всюду, где был я, и в некоторые места, в которые мне путь был заказан. Он был здесь, Он пришёл за мной. Я видел, как кто-то из стражников пытался остановить Его - и тут же отлетел куклой. За спиной моей нарастали крики, а я мог смотреть только на Него, беспомощно ожидать Его приближения. Голова у меня закружилась, я снова упал. Прямо передо мной две особо крупные крысы вдруг ещё выросли, поднимаясь на задние лапы и махая передними перед самым носом Его коня, и - о чудо! - он послушно остановился. Хвосты у растущих с невероятной скоростью крыс отвалились и сложились в носилки, серая шерсть выцвела до грязных халатов. Я увидел ещё тянущиеся ко мне почти человеческие розовые ладошки, а потом меня подхватили, закружили и понесли.
  
   У Принца, того самого, из королевства на самом краю Волшебной Чащобы, надо сказать, была невеста. Но речь сейчас пойдёт не о ней, а о совершенно другой сказке.
   Итак - жила да была однажды прекрасная королева. Была она самой красивой женщиной на свете, но сердце её было жестоким, как у василиска или самки богомола. Единственное, что приносило ей радость - это её сад, полный алых роз, алых, как кровь. Она могла дни и ночи напролёт проводить в нём, совсем одна, и, однако, это ни капли не вредило дивному её облику.
   В честь прекрасной королевы проводились турниры, ей посвящали свои песни трубадуры и свои победы - рыцари; она же любила только себя и свой розовый сад.
   Однажды она, как обычно, в полном одиночестве прогуливалась по саду. Вокруг сада была высокая кованная ограда. Высокая, но такая, что сквозь неё можно было заглянуть и полюбоваться розами и прекрасной их владелицей. Случилось так, что мимо ехал рыцарь. А может и менестрель - это не имеет никакого значения и история, к тому же, не сохранила точных указаний.
   Узрев королеву, указанный путник, как и многие до него, онемел от восторга, а когда смог говорить, принялся сыпать комплиментами и обещаниями. Королева слушала его некоторое время, безмолвная, как статуя неизвестной богини. Когда ей наскучили его речи - а случилось это, как нам представляется, достаточно скоро, - она ответила ему резко и грубо, предложив либо убираться, - что было бы предпочтительным, - либо присоединиться к ней в саду, только не орать через дорогу.
   Путник был так ослеплён красотой её и прелестью, что грубые её слова показались ему ангельским пением и он уже спешился, чтобы перелезть через ограду, как заметил что-то белевшее на земле под розовыми кустами.
   "Что это, моя королева?" - спросил он обеспокоено.
   Что же это было, что-то, белевшее как кости? Никто не знает. Правда то, что королева была жестока и находила некоторое удовольствие в чужих страданиях; с другой стороны, в саду уже долгое время не было никого, кроме неё самой. Ветки роз падали просто на землю, никем не убирались, гнили и покрывались плесенью. Так же неизвестно, говорила ли королева правду, или же это было одной из её жестоких шуток, но ответила она следующее: "Это - кости таких же глупцов, как ты, бывших здесь раньше! Хочешь быть со мной? Отлично! Присоединяйся, но - только в качестве подкормки для роз".
   "Какие ужасные слова!" - в ужасе закричал путник. - "Воистину, слова демона, произнесённые ангелом!", - или ещё какая-то подобающая случаю чушь. Важно вот что: в конце своей обличительной речи он сказал: "В твоей груди вместо сердца - лёд", - а после этого убрался. Непонятно, как вести об инциденте просочились за пределы сада, но очень скоро данная фраза пополнила собой список устойчивых эпитетов, используемых при упоминании о королеве.
   Строго говоря - путнику повезло. По верху изящной кованной ограды шли острые шипы, и такие же украшали ограду в самых неожиданных и коварных местах; карабкаться по ней, таким образом, могло оказаться довольно рискованным занятием.
   Как бы то ни было, однажды прекрасная и жестокая королева влюбилась. Любовники у неё бывали и до того, а вот возлюбленный был первый. Избранник превосходил её не только красотой, но и холодностью - его в детстве сглазили тролли. По забавному стечению обстоятельств, он-то как раз был менестрелем, и преотменнейшим. По крайней мере, об этом свидетельствовала его популярность.
   Он равнодушно и остроумно отвергал ополоумевшую от страсти королеву, и это продолжалось ровно до тех пор, пока, окончательно не утомившись преследованием, он не напомнил ей, что особе с ледяным сердцем не пристало себя так вести.
   И вот тогда-то королева и свихнулась окончательно. Немногочисленные оставшиеся в живых свидетели утверждали, что она, по прочтению того самого письма, вихрем пронеслась по замку, прекрасная даже в гневе и безумии. Говорили, она металась по комнатам, как птица, выламывала белые руки и кричала от отчаяния. Закончилось всё тем, что она схватилась за нож. Нож был не простой, он у неё остался после непродолжительного романа с начинающей смертью, и мог разрезать всё, что угодно. Придворные в ужасе поприлипали к стенам и, думается, их можно понять.
   Однако королева не устроила резню, о нет.
   Размахивая ножом над головой, она прокричала: "Так смотрите же, лёд ли там!" - а после этого наискось полоснула себя по груди, от плеча к пупку, рассекая корсаж, кожу, плоть и рёбра. Она тут же рухнула на пол, обильно заливая всё кровью и извиваясь.
   Когда королева затихла и присутствовавшие осмелели достаточно, чтобы подойти к ней, они увидели нечто настолько отвратительное, что многие потеряли сознание, а двое-трое уже не пришли в себя; и это те, кто был привычен к зверствам, творившимся при дворе.
   Льда в распахнутой грудной клетке у королевы не было.
   Сердца - тоже.
   Те, кто посмел взглянуть на королеву в тот день, увидели белые, похожие на жадные пальцы рёбра, торчавшие из-под окровавленной сползающей груди. Увидели серо-лиловые, всё ещё вздымающиеся и опадающие лёгкие. А между рёбрами и лёгкими, о ужас! Они увидели там набухший и пульсирующий розовый бутон, похожий на какое-то мерзкое насекомое, на гигантского жука. Капли крови росой поблёскивали на шелковистых лепестках, и - самое худшее, - цветок сокращался и расслаблялся в ритме сердцебиения, сжимался и распускался с непристойной настойчивостью.
   В общем, королева осталась жива, но окончательно выжила из ума; двор её и сад пришли в запустение, а потом заросли лесом.
   Так что, если откровенно, говорить о том, что ведьма пришла в волшебную чащобу - не вполне правомерно. Она была там всегда.
  
   Глава третья.
   Тень скрипача.
  
   Так я вернулся домой.
   То, что было потом, я не хочу вспоминать - и не буду. Санаторий - не то место, о котором хочется говорить. Нет, нет, увольте. Нет. О чём я не говорю, то меня и не беспокоит - и не лгите, пожалуйста, хотя бы самим себе, будто никогда не оказывались в таких ситуациях.
   Главное - я вернулся домой. Ну да, конечно, квартира немножко пострадала. Линолеум пошёл пятнами и остался кое-где вздутым; вонь от издохшего гоблина не выветривалась с неделю, пришлось спать с открытым окном и я простыл. Обои вот ещё неплохо бы переклеить, а так...а с другой стороны - никого не бывает у меня, зачем мне переклеивать обои?
   Сам бы я не обратил внимания, но мне указал на плачевное состояние моих стен нежданный гость.
   Я начал замечать его почти сразу, как вернулся, но не задумывался над этим - худо мне было, я ещё не привык. Очень сложно привыкнуть к мысли, что ты сам, по своей вине лишился всего, что у тебя было и что могло быть. Иногда я начинал задумываться о своём безумии, хотя в санатории меня и предупредили, что это бесполезно. "Вы больны", - сказали мне. - "Вы больны, дорогой наш, но это не Ваша забота". Да, они сказали мне это, но иногда накатывало, и тогда я доставал из тайника стеклянный шарик, за который отдал имя, и сложенную бумажку, которую дал мне безумец из леса. Я вертел их в руках, я рассматривал их и следил за огоньком внутри шарика, я почти успокаивался. Но потом огонёк угасал и я снова впадал в унылое, раздражительное отчаяние.
   Я помнил, что у меня должно было остаться ещё одно фальшивое сокровище, а даже если бы забыл, они, из санатория, настойчиво спрашивали про него. Про другие - нет, они не знали, но про дубовый листик они спрашивали часто, пристрастно.
   Мне нечего было ответить - я не знал, куда он делся. Я пытался было радоваться поначалу: ведь если они говорят про него, значит - всё было на самом деле, значит, я могу всё исправить. Мне объяснили, что и тут я ошибался, и я перестал радоваться.
   Впрочем, я отвлёкся.
   Однажды ночью покашливание из угла стало совершенно явным и настойчивым. Я лежал без сна, я плохо засыпал тогда, да и позже лучше не стало. От проезжавших по кольцевой машин за окнами были шуршащие звуки и оранжевый свет полосами.
   - Кто здесь? - спросил я. Я не боялся, потому что я точно знал, что это не Он - Он не стал бы привлекать к себе внимание такими глупыми уловками. О нет, Он был не таков - Он сам приходил и брал, что Ему было нужно; только договор Его с санаторием спасал меня до поры до времени. Я очень надеялся, что меня съедят, что я умру раньше, чем эта пора и это время настанут. - Кто Вы?
   Из угла ещё деликатно покашляли. Я перевернулся на другой бок. Если гость не хотел общаться - что же, я не собирался настаивать.
   - Не могли бы Вы включить свет, молодой человек? - застенчиво спросили из угла. Голос был какой-то козлиный, блеющий, как у того вредного доцента, который преподавал у нас эстетику, и которому я четыре раза пересдавал зачёт. Вот таким же голосом он спрашивал у одного из моих одногруппников, не родственник ли он некоего N?
   - Вы кто?
   - Будьте добры, - раздражённо сказал голос. Я прошёл к дальней стене, щёлкнул выключателем и защурился от света. В комнате никого не было.
   - Тут я, молодой человек, - позвали из угла. - На стену смотрите.
   Я посмотрел на стену и не увидел ничего, кроме скрутившейся полосы отставших обоев.
   - Ну что же Вы такой бестолковый. Ну, смотрите же. Право, как невежливо.
   - Извините, - сказал я и ещё посмотрел. Ничего нового на стене не появилось. Тень от обоины только качалась как-то странно.
   - Да вот же я! - воскликнула тень и сместилась по стене, обретая контуры человеческого тела. Я мог видеть её носатый профиль и сгорбленные плечи. Усилие вызвало у тени новый приступ кашля. - Ну что, увидели?
   - Да, - сказал я. - Извините, я в белье. Я спал.
   - Ничего-ничего, - сказала тень. - Я всё понимаю. Так я Вас разбудил? Мне казалось, у Вас бессонница, вот и решил поболтать по-соседски. Уж простите старика.
   - Так кто Вы такой? - спросил я и натянул всё-таки джинсы. Мне до жути неудобно было разговаривать с тенью, обладающей таким голосом, будучи только в трусах.
   - Я тень, молодой человек. А вы не заметили?
   - А вы чья тень? - спросил я.
   - Я - свободная тень, - ответил он. - Когда-то очень давно я был тенью одного музыканта, скрипача. Дурень был редкостный, но талант. А наша добрая королева всегда неравнодушна была к музыке, и она - и все её маленькие друзья, - он хохотнул. - Вижу, Вы меня не понимаете, но не расстраивайтесь, юноша, это потом придёт. Ну, так вот, я о чём. Он и послал меня к ней...да полноте, знаете Вы эту историю. Только у Вас она несколько извращена. Да, весьма и весьма извращена. Мерзость какая, замуж за тень. Оно бы конечно неплохо, в разрезе равноправия - но всё равно мерзость. Вы не против, что я вот так вольно? Давно ни с кем не говорил, знаете, а у Вас я уже давно. И стены у Вас, я Вам скажу, ни к чёрту не годны. Просто бог знает что, а не стены. Вы бы навели порядок.
   - Свободная тень? - спросил я.
   - Послушайте, - обиделась тень скрипача. - Что Вы, в самом деле. У Вас у самого тени нет, между прочим, Вам ли другим в глаза тыкать.
   - Извините, - сказал я. - А зачем Вы здесь?
   - Временно командирован, - сказал он. - В помощь к Вам, так сказать, пока то да сё. Я вот всё думал, заметите или нет. А стены у Вас - не приведи бог. Слышите, как кашляю? Это всё сырость. И грибок у Вас.
   Я посмотрел на свои руки и увидел, что они дрожат.
   - Значит, - сказал я, - Вас приставили шпионить за мною?
   - Как грубо! Сказать! Что я! Фискальничать! Мерзость! - тоненько завопил он со стены, а я почувствовал, что по щекам у меня катятся слёзы. Мне не было стыдно, мне было немножко противно - но не стыдно. Всё. Это был конец. Нигде, никогда теперь...я никогда не вернусь к прежней жизни...боже, боже, какая мерзость.
   У меня случилась истерика, кажется. Я кричал и кидался предметами в стену, обрывая обои кусками. Тень скрипача металась от угла к углу и кричала в ответ, чтобы я успокоился. Наконец, я затих. В голове сделалось тяжело и ватно после слёз, переносица снова заболела - конь Пыльного рыцаря, как выяснилось, сломал мне всё-таки нос, и, заживая, тот иногда побаливал.
   - Послушайте, - ныла тень, - Вы поймите, Вы только хуже себе делаете. Вы подумайте, какую глупость Вы тут разводите. Вам помочь хотят, а Вы...думаете, Вы один такой особенный? Вы поосторожнее! Вам-то, между прочим, без нашей протекции ой как несладко будет!
   На это возразить мне было нечего. Я погасил свет и пожелал доброй ночи тени скрипача на стене.
  
  
   Глава четвертая.
   Побег.
  
   Я не помню, как провёл следующий день. На работе я был...вероятно, всё-таки был. Должен был. Я не помню. Я забывал каждое действие, только исполнив его, голова моя была медным колоколом, а тело - языком этого колокола и моталось под ним совершенно бессознательно. Впрочем, на работе я побывал обязательно, ведь помню же, личинки были притихшие.
   Я нашёл себя где-то к вечеру. Было темно, как темно в конце февраля у нас - сине-оранжевой плохой темнотой. Было холодно, ноги у меня промокли насквозь. Я осмотрел свои ботинки и нашёл, что подошва на левом совершенно отстала. Это вызвало у меня, неожиданно, оживление. Я даже приговаривал что-то вроде: ну вот, отлично, - и воинственно и вызывающе смотрел на людей в метро; а они смотрели на меня в ответ с опаской и отворачивались.
   Дик я был и смешон в своём приступе храбрости, но, боже, как он пьянил. Я вдруг понял, что - а ведь не так всё и плохо, и правы они были, и весна скоро, и всё наладится. В самом деле, ну что я раскис? Хуже быть уже не может, вот и ботинок расклеился, а значит - только лучше. Кто из классиков говорил про дальше дна падать некуда? Вот я, со своим ботинком, был определённо на самом дне. И если придут ко мне - я готов был показать им ногу и сказать, что всё, я уже на месте, с меня взятки гладки.
   Ах, какое это было пьянящее чувство. Я обещал себе начать новую жизнь, я нервно хихикал и смотрел угрюмо и пронзительно, я поджимал губы и выпячивал подбородок - я чувствовал себя героем, изгнанником, шерифом из вестерна, наконец. Более же всего я чувствовал себя маленьким ребёнком, который подвергся наказанию и сейчас ждёт неминуемого прощения.
   Дома меня встретила тишина. Я не стал искать тень скрипача, я знал, что она появится сама, когда посчитает нужным - я не собирался навязывать своё общество настолько неприятному субъекту. И вообще, что за безобразие? Что он делает в моём доме? По какому праву?
   Я поставил чайник, засыпал заварку в кружку, решил переклеить обои - и вот тут я обмер.
   Я понял - не вспомнил, а именно понял, - что пропустил сеанс в санатории.
   Я не пришёл вовремя.
   Вся моя храбрость была предсмертной агонией.
   Он придёт за мной.
   У меня больше нет защиты, и, нет, нет, нет, Он придёт за мной.
   Он! Придёт! За мной!
   Я сел. Я упал на табуретку. Я смотрел на чашку, но так, словно глаза мои были иллюминаторами, а сам я издалека в них вглядывался.
   Я залил чай кипятком, закрыл кухонную дверь и подложил под неё полотенце. Полотенце я вначале свернул жгутом, но так оно закрывало щель неплотно; я развернул его и сложил в несколько слоёв. Я снял свитер и им тоже заткнул щели. Мне было прохладно, я глотнул чаю, обжёг нёбо и пролил немного на стол и руку. После этого я открутил газ на всех конфорках, даже в духовке, и открыл дверцу духовки.
   Я поступил именно так, потому что у меня в доме не было ни одного достаточно острого лезвия, чтобы вскрыть себе вены, а чтобы повеситься - нужно было выйти из кухни. Я не мог себе этого позволить, нет. Кухня была единственным безопасным местом, потому что я твёрдо знал, что Его там нет.
   Мне было спокойно и сонно. Сильно пахло газом, но запах не раздражал меня, и голова, как ни странно, не болела. Я допил свой чай. Из-за газа, наверное, привкус был довольно странный. Мне хотелось курить, но сигареты остались в куртке. Я подумал, не зажечь ли спичку, чтобы разом покончить со всем, но веки стали невероятно тяжёлыми и голова моя сама опустилась на кухонный стол. Последним, что я видел, прежде чем уснул, были чьи-то глаза, жёлтые, как жидкий чай.
   Проснулся я от холода. Мокрая одежда липла к телу, с волос текло по шее. Вода была просто ледяная, к тому же меня обдавало ветром. Я открыл глаза и увидел, что по-прежнему нахожусь на своей кухне. Собственно, увидел - не совсем верное слово: было темно. Не было даже отблесков от лампочки над подъездом и машин с кольцевой. Белые рамы распахнутого окна стали первым, что я различил. Из-за спины моей слышалось журчание воды. Раньше, чем я успел сообразить, что происходит, скрипнул кран; вода журчать прекратила и выплеснулась на меня.
   Я протестующе крикнул, боком падая на стену. В бок мне врезался шнур от лампы: негнущимися пальцами я кое-как обхватил выключатель. Сразу стало светло у меня над головой и сумрачно по углам. Рядом со мной оказался страшный тёмный силуэт; руки его угрожающе простирались ко мне.
   - Нет, - сказал я.
   - Извините, - сказал силуэт мужским сиплым голосом. - Вы никак не просыпались, я перестарался с песком, - он со стуком поставил пустую кастрюлю на стол и протянул мне руку. Ладонь была небольшая, слабая, с заусеницами вокруг ногтей.
   - Что? - спросил я, корчась и трогая эту ладонь кончиками пальцев.
   - Ким, - сказал он и убрал руку. - Сон. Про Вас я знаю, можете не напрягаться.
   - Что Вы тут...
   - Свет Вы зря зажгли, - сказал он. - А, впрочем, так и проще. Где у Вас договор? Забирайте и пойдём, времени в обрез. Я Вам, собственно, должен сказку рассказать, но давайте лучше потом.
   - Никуда я не пойду! - взорвался я. - Вы что наделали? Зачем?
   Перед глазами у меня, наконец, перестало плыть и я увидел, что к ладони прилагается что-то вроде студента гуманитарного вуза, из тех, которые, знаете ли, никогда не стригутся вовремя и никогда не снимают шарфы. Я таких типчиков навидался. Вокруг Ангелики они так и вились, пачками. У этого конкретного шарф был серый и похожий на половую тряпку. Весь он был мелкий какой-то, помятый, словно его долго полоскали в стиральной машинке, всего целиком. За спиной у него, к тому же, болтался тубус.
   - Пошёл вон, - сказал я, клацая зубами от холода и злости.
   - Вот что, - светским голосом сказал студент, глядя на меня противными, словно выцветшими глазами - не карими, а будто жёлтыми. Глядел он с непонятным выражением. Я понял, что это не у меня перед глазами плывёт, а с ним что-то не так: как будто несколько картинок сразу накладывались одна на другую и никак не хотели совмещаться. На одной из картинок лицо у него было старое и злобное, обвисшее, как растаявший пластилин, на второй - очень молодое и красивое, похожее на неопределённый портрет Короля В Юности. И были ещё лица, будто стопка полупрозрачных плёнок. Постоянными были только глаза, словно два штырька, скрепляющие эту стопку. Я зажмурился - от лица его у меня кружилась голова. - Меня попросил Эрик. Я ему должен. Между прочим, он меня не в первый раз просит и я начинаю задумываться, так ли много я ему должен. А его попросил Чучел. Знаете такого? Лично я считаю Вас ни на что не годным жалким человечишкой, но им виднее. Меня попросили Вас вывести. Вы, кстати, знаете, что Эрик Вас не вытянул бы? Это не его юрисдикция.
   - Куда вывести? - спросил я.
   - Отсюда, - сказал студент. - Но Вы, конечно, можете отказаться. Мне же проще.
   - Вы не понимаете, - сказал я. Апатия моя вернулась. - Нет, нет, так нельзя. Вы не понимаете. Я пропустил сеанс и Он придёт за мною. Я не могу, нет, нет. Меня ведь почти вылечили. Не надо больше. Мне всё объяснили, это всё мошенники. Уйдите, пожалуйста; может, я ещё успею.
   - И правильно, - сказал голос со стены. Гость мой обернулся. Тень скрипача от дверей грозила нам пальцем. - Как не стыдно! Немедленно прекратите это балаган!
   - Ого, - сказал Ким. - Весело тут у Вас.
   - Я бы попросил! - сказала тень. - Королева ещё узнает о ваших выкрутасах! А Вас, господин Сон, я вообще не понимаю. Вы по какому праву вмешиваетесь?
   - Я же говорил, - сказал Ким, - зря свет включали. Это у Вас ещё что за пакость?
   Я прижал пальцами виски. Голова кружилась.
   - Тень, - сказал я. - Скрипача. Послушайте, кто Вы там, уйдите, а? Вас никто не звал. Вы тут не нужны. Я сам, тихонечко, пожалуйста, уйдите. Я не хочу больше.
   Тень разошлась. Она сыпала угрозами и обещаниями, она кричала, что пожалуется в вышестоящие инстанции и что это безобразие. Ким посмотрел на стену своими штырьками, крякнул, открыл тубус - и я увидел, что в тубусе песок и несколько листков бумаги, утопающих в этом песке. Ким наклонил тубус и зачерпнул, а потом бросил песок о стену.
   Сделалось тихо. Тень скрипача трафаретом замерла на стене.
   - Извините, - сказал Ким. - Так Вы идёте?
   - Мне бы переодеться, - сказал я.
   - Договор, - сказал Ким, тут же теряя ко мне интерес. Ухватив с холодильника тётинюрину белую вязанную салфетку, он уложил на неё буханку хлеба и полез в шкафчики. - Три минуты у Вас, - сказал он.
  
   - А если он ведёт меня к Нему? Отдаст прямо в руки?
   - Ну и что?
  
   Я прошёл в комнату и переоделся. Ким заглянул следом и принюхался.
   - У меня гоблин умер, - сказал я.
   - Да я уж заметил, - сказал он. - Вы быстрее можете?
   - Я всё. Только договор.
   - Что с ним?
   - У меня его нет. Он пропал.
   - Кто бы мог подумать, - оскорбительно сказал Ким. - Это точно?
   - Точно.
   - Тогда идёмте.
   Я кивнул. Я был опустошён, у меня сжималось что-то в горле и под ложечкой.
   На лестничной площадке пахло мокрым мелом, стены были жёлтыми, а воздух тяжёлым и влажным. Шаги наши звучали громким шарканьем. Ким даже не взглянул в сторону лифта, и я не настаивал тоже. Что-то нехорошее было в лифтовых дверцах, как будто кабинка готова была выпрыгнуть из шахты и наброситься, но уснула, ожидая.
   - Развели тут, - сказал Ким непонятно.
   Я смолчал. Я видел извивающиеся тени, я видел знаки на ступеньках; как и Ким, я старался на них не наступать. Ким шёл быстро - я позавидовал его целеустремлённости. Я знал, что больше никогда не вернусь сюда; мне очень, очень хотелось вернуться и закончить начатое, но в то же время я был невероятно рад тому, что остался в живых. Я знал также, что больше не решусь повторить попытку самоубийства, а значит мне оставалось только идти туда, куда меня вели.
   Даже страх мой как-то поприутих, стёрся.
   По кольцевой пронёсся какой-то лихач - зашумел расплёсканный снег. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь. Ким глянул через плечо и прибавил шагу. Тени на лестнице стали больше похожи на обычные тени, но я и сам понимал, что ничего хорошего в этом нет.
   Мы выскочили из подъезда во влажную, серо-оранжевую февральскую ночь. С неба сыпалась какая-то морось, а может это был туман: в наших краях в это время года никогда нельзя сказать наверняка. В ботинок мой по законам гидродинамики тут же устремилась вода. Подошва отвалилась совсем и начала смачно хлопать при каждом шаге. Я торопился изо всех сил, но мне было неудобно. Ким нырнул в каштановый коридор, и я нырнул за ним. Деревья поскрипывали и раскачивались, хотя ветра не было. Впереди замелькал огонёк. Ким буркнул что-то и ещё ускорил шаг. Я торопливо пошлёпал за ним. Подошва моя отбивала какой-то свой ритм.
   Огонёк оказался фонариком в руках Чучела. Я, вероятно, должен был почувствовать облегчение, может, даже благодарность - но чувствовал раздражение. Я не успел задуматься над тем, откуда оно взялось - мне на плечо опустилась тяжёлая рука, обжигающая холодом даже через куртку.
   - Вы только гляньте, а, - сказал мерзкий знакомый голос. - Кого я вижу. Кто его поведёт?
   Кожаную куртку с ремнями сменило чёрное пальто, перевязь с ножнами болталась на плече. Пальто выглядело так, словно стоило моей годовой зарплаты.
   - Привет, - сказал Ким. - Я его вывел, дальше сами.
   - Эрик, - сказал Чучел и ухватил меня за локоть, оттаскивая. Вонь его показалась мне благословением. - Нет времени на твои шуточки.
   Я мотался между ними, всё сильнее ощущая себя тряпичной куклой.
   - На шуточки, значит, нет, - сказал Эрик. - А на что есть?
   - Эрик, - сказал Ким.
   Я разлепил челюсти, которые свело от холода, и спросил:
   - Что происходит?
   - Мы тебя спасаем, - тут же отозвался Эрик. - Ты счастлив?
   - Почему? - спросил я. Я мог бы ещё сказать, что они представляли собой самую отталкивающую спасательную команду, которую я когда-либо видел, но я промолчал. Смерть ухмыльнулся, показывая зубы. Зубы его снова показались мне огромными, как у динозавра.
   - Потому, - сказал Чучел, - что в сказке всегда даётся второй шанс. Вы не замечали?
   - Время, - сказал Ким. - Чучел поведёт. Эрик, ты здесь, да?
   - Ага, - сказал Эрик.
   - Тогда давайте уже...блядь, - Ким, стоявший лицом к моему дому, начал пятиться. - О...это...
   Мне не нужно было оборачиваться к подъезду, чтобы понять, что там происходит, но я обернулся.
   Чёрный рыцарь въезжал в каштановую аллею. Взяться ему было неоткуда, не из подвала же он, в самом деле, выбрался - но он был там. Он пришёл за мной. Он не стал искать меня в моём укрытии, Он знал, что рано или поздно я высунусь из норы, как глупая, глупая мышь. Он дал мне шанс, Он был справедлив, по-своему - но я не воспользовался этим шансом. Я знал, что Ким ничего не сможет с Ним поделать своим песком, или что у него там, но я почти не злился, настолько испуганным выглядел этот недоделанный Оле-Лукойле.
   - Отлично, - сказал Эрик, делая шаг вперёд и стряхивая с плеча ножны. - Вы идёте, или смотреть будете?
   - Идём, - сказал Чучел, направил свой фонарик в небо, посмотрел на меня и хлопнул себя свободной рукой по ляжке. - Пляшите, - приказал он и сам взмыл почти на полметра в воздух, исполняя первый из своих шутовских прыжков. Я и опомниться не успел, как ноги мои сами собой задёргались, и я пустился за ним следом.
  
   Глава пятая.
   Танцы.
  
   О, какая это была пляска!
   Теперь-то я понял, почему не мог догнать Чучела, когда тот в прошлый раз убрался от меня подобным же образом! О! Как мы неслись!
   Далеко за спиной остался мой дом. Я не знаю, послышались мне звон и крики, или они действительно были - оборачиваться было некогда, оборачиваться было некуда. Я плясал, Ким плясал рядом, Чучел плясал впереди. Плащ его распахнулся и мотался вверх-вниз, взмывая под самое небо и таинственным образом сливаясь с ним. Сама темнота стала плащом Чучела. Что-то звенело и вызванивало: "Трень-дребедень, дребедень целый день". Чучел орал те же бессмысленные слова во всю глотку, и мы неслись, неслись над крышами и дорогами, совершая огромные, безумные прыжки.
   О, какой это был танец!
   Наконец, Чучел остановился и заткнулся. Бряцанье утихло, как обрезанное. Ноги мои тоже, как по команде, перестали дёргаться. Рядом со мной тяжело дышал Ким, согнувшись и ухватившись за колени.
   - Ну? - спросил Чучел и помахал рукой у лица. - Уморились?
   - Терпеть этого не могу, - сказал Ким и со стоном выпрямился. Я промолчал. Я увидел, что звенело: под плащом на Чучеле была куртка, знаете такая, байкерская, замшевая, с бахромой на груди и рукавах. На каждом фестоне бахромы висел круглый бубенец.
   - А Вы, милсдарь певун? - спросил Чучел. - Вы можете терпеть?
   - У меня вопросы, - сказал я.
   - Кто бы сомневался, - сказал Чучел. - У таких, как Вы, милсдарь певун, вечно вопросы. Одни сплошные вопросы и ни одного ответа. Этим Вы и ценны, это Ваше качество и вызывает такое пристальное внимание. Так что не расстраивайтесь, мы не в обиде, правда, Ваше Высочество?
   Я не сразу понял, что он обращается к Киму. Я хотел было спросить, почему, но передумал. Мне было обидно и кружилась голова. Мы остановились в незнакомом мне районе, у самой дороги. Дома вокруг спали, только в одном окне горел свет. Занавески в окне были оранжевые, свет получался такой же, и белым горели редкие фонари над дорогой. Талый снег и лёд поблёскивали.
   Я подышал немножко - воздух пах бензином и солевой смесью, был влажным и густым, но мне стало лучше. Спасительная такая тошнота. Живот чувствовался деревянным, как будто я перекатался на каруселях, и во рту было противно, а так - нормально.
   - Полегчало? - спросил Ким, и я понял, что ему тоже обидно.
   - Я сейчас, - сказал я, и меня затошнило сильнее. Я похлопал себя по карману, я очень хотел закурить, хотя и знал, что мне наверняка станет хуже. - Я забыл сигареты.
   - Хотите вернуться? - спросил Ким. Я снова поразился его способности говорить гадости тихо и вежливо. Чучел смотрел на нас так, как могла бы смотреть двоюродная тетя на подкинутых племянников - без особой любви, но с почти нежным интересом; это проклятое пугало явно чувствовало себя хозяином ситуации. Снова я почувствовал себя ребёнком, втянутым во взрослые игры. Одно меня радовало - я не был одинок.
   Ким смотрел на Чучела с ненавистью, и я никак не мог взять в толк, почему. Очень не детским было это чувство, очень тяжёлым и змеиным, я бы не смог притворяться взрослым рядом с человеком, который так на меня смотрит. Знаете, на что это было похоже? На то, как меня встретили дети в первый мой рабочий день.
   Всё тогда шло нормально вплоть до последнего урока, ничего неожиданного, по крайней мере: ученики мои умеренно шалили, а по большей части меня игнорировали, я проникался осознанием своей важности и умеренно на них покрикивал. Знаете, я был так вдохновлён. Я уверен был, почему-то, что переступил какую-то магическую черту, как будто бы только законченное высшее образование и несколько лет разницы в возрасте даёт мне какое-то...нет, не преимущество; о таком можно говорить, если речь идёт о вещах одного порядка. Нет, нет, мне казалось, что я будто бы вознёсся на новую ступень. Я одновременно боялся их, но чувствовал себя защищенным, как будто меня больше не могло касаться то, что было важным и страшным для них. Любую беду, встретившуюся мне, я готов был развести руками, сохраняя вид бравый и добродушный.
   Последним уроком мне поставили замену у выпускников. Не мой класс, не мой предмет, нужно было просто отсидеть с ними сорок пять минут для спокойствия.
   Вот так же некоторые из них смотрели на меня, когда я отказался их отпустить. Они пытались воззвать к моей фамильярности, тому самому добродушию, которым я так гордился. Они снисходительно презирали меня, те, по крайней мере, у кого не было особенных планов на вечер; те же, у кого они были, смотрели беспомощно и ненавидяще, как будто на психа, дорвавшегося до власти, олигофрена на троне.
   Вот так же смотрел Ким на Чучела. Уже в который раз я уверился в том, что каждый из моих новых знакомых имеет какое-то очень своё видение ситуации, и видение это является тайной не только для меня, но и для других участников.
   Я посмотрел по сторонам и увидел лоток. В последнее время у нас в городе снова появились круглосуточные палатки.
   - Я сигарет куплю? - спросил я.
   - Мы торопимся, - сказал Чучел.
   - Я прослежу, - сказал Ким и тронул меня за рукав. - Будьте добры, быстрее.
   Под конвоем я прошёл к палатке. Все они были одинаковые: серая мешковина, натянутая на брусья, - и торговцы были все как одной иглой шитые, хотя встречались среди них и мужчины, и женщины, и даже дети. Та самая мне ни разу ещё не попадалась. В этот раз, однако, повезло.
   - Молодой человек! - сказал торговец разностями. - Мы с Вами так давно не виделись. Что бы Вы хотели сегодня? Вас, господин Сон, не спрашиваю, Вы у нас, я знаю, привередливый, - он совершенно похабно подмигнул. Ким отвернулся к Чучелу.
   - Так что Вам угодно? - спросил торговец и наклонился ко мне так, что почти лёг на прилавок. - Есть прелестный яд, очаровательное контактное снадобье, можно высыпать его в шляпу, или, скажем, смешать с песком. Прилагается пара изящных перчаток, чтобы защитить Ваши нежные ручки.
   Я посмотрел на Кима. Тот замер статуей и даже не мигал, веки так и остались полуопущенными.
   - Не стесняйтесь, - сказал торговец разностями. - У нас тут восьмое таинство, а впрочем, с тем же успехом первое и единственное. Никто не вмешается. Так как?
   - Нет, спасибо, - сказал я. - Мне бы...
   - Я бы предложил Вам ответы, - перебил торговец. - Чудесные, свежайшие, ароматные ответы. Но это дорого, молодой человек. Очень дорого...Вам, как постоянному клиенту, конечно, будет скидочка, но всё равно не потянете.
   Мне сделалось неожиданно досадно, но я смолчал. Торговец, не замолкая, рекламировал товар. Я ждал, пока он выдохнется - если честно, я не очень-то хотел, чтобы он выдыхался. Я получил неожиданную передышку и не желал её лишаться.
  
   - Что мне делать?
   - Я не хочу возвращаться.
   - Давай даже так - куда я возвращаюсь? Зачем?
   - Там страшно. Там я снова буду без защиты, один, а мне так и не соизволили объяснить, что происходит.
   - Что тогда делать?
   - Бежать?
   - Куда?
   - Как?
  
   - Послушайте, - сказал я, механически перебирая мелкие предметы, сваленные на прилавке. - А Вы можете продать мне возможность сбежать?
   - Могу, - отозвался он. - Конечно могу, молодой человек. Я даже рад был бы, я ведь, по секрету скажу, тогда угодил бы и господину Смерти. Господин Сон, правда, был бы не в восторге, а господин Рыцарь и вовсе в бешенстве...но господин Смерть будет доволен.
   - Погодите, - сказал я. - Не знаю, при чём тут рыцарь, но разве Кима не Эрик попросил меня вытащить? Разве они не...ну, не знаю. Друзья?
   - Молодой человек, - сказал торговец и махнул рукой. - Ну что Вы, как маленький . Тут такое дело...я бы сказал, семейное. Когда люди столько работают вместе, у них появляются маленькие секретики. Знаете ли, почти как у мужа с женой. Никто ведь не говорит, что муж должен обманывать жену, но вот иметь своё мнение на вопрос - очень даже. Можно ведь и потихоньку, правда? Господин Сон не вполне одобряет мнение господина Смерти по Вашему вопросу, как Вы знаете.
   Я не знал, но промолчал.
   - А господин Рыцарь здесь очень даже при чём, - сказал торговец.
   - Так Вы можете? - спросил я. - Погодите, а меня не найдут?
   - Вас - нет, - сказал торговец. - Простите за откровенность, молодой человек, но Вы слишком много спрашиваете. Вы определяйтесь: Вам сбежать или спрятаться. Разные же вещи.
   Внимание моё привлекла деревянная дощечка величиной с книгу, и я потянул её к себе.
   - Знаете что, - сказал он беспокойно и поскрёб себя когтем по виску. Звук был - как ножом по сковородке. Бинт с лица сполз, из-под него выглянуло что-то жёлтое и шершавое. - Только Вам предлагаю...
   - Сколько? - спросил я. Дощечка оказалась портретом.
   У Ангелики на портрете глаза были ярче, чем я помнил, а волосы темнее. В волосы были вплетены алые розы, платье было какое-то странное, тяжёлое. Но это была она, без сомнения. Она улыбалась.
   - Сколько? - повторил я, решив, что он не понял, и поднял дощечку выше.
   - Я уже сказал, - ответил торговец. - Сердца хватит, пожалуй.
   - Но как же я...
   - Ай, не начинайте. Только для Вас, дам Вам хорошее каменное, и не заметите разницы, - почуяв наживу, он оживился. - Редкая, хорошая вещь, портрет нашей доброй Королевы, такая вещь нужна в каждый дом, Вы не считаете? Вижу, что считаете. Так берём?
   - Берём, - сказал я, сглатывая ком.
   Как и раньше он потянулся ко мне, но тут же отдёрнул руку.
   - Молодой человек, - укоризненно сказал он. - Как не стыдно.
   - Что случилось? - спросил я.
   - Уж не знаю, что у Вас там случилось, но сердце Вы где-то профукали. Хотите мне сказать, что не знаете, где? Так следить надо за своими вещами!
   Я перевернул дощечку портретом вниз и отодвинул от себя.
   - Ну, не надо так расстраиваться, - сказал он. - А давайте обсудим предыдущее предложение? Давайте, знаете что? Я куплю у Вас Ваши вопросы за свои ответы?
   - А давайте Вы продадите мне пачку Винстона, и я пойду, - сказал я. Я был вымотан и задумчив.
  
   Глава шестая.
   Вопросы и ответы.
  
   В этом моём сне, очевидно, всегда шёл дождь. На этот раз дождь был сильный и холодный, тяжёлые капли больно стегали по плечам и лицу.
   - Когда я закончу рассказывать, - сказал мне Сон по имени Ким, - Я выслушаю Ваши вопросы, а на некоторые даже отвечу.
   Я ничего не ответил на явную грубость. Гораздо больше меня занимал дождь и возможность простыть, замёрзнув во сне. Я не мог и с места двинуться. Он сказал мне:
   - Я не имею права сам появляться в кошмарах, я только открываю в них двери. Я взял напрокат одного монстра, Вам он не понравится, так что - извольте не оборачиваться.
   Сипловатый негромкий голос его звучал как обычно, только прислушавшись я мог различить какое-то электрическое гудение.
  
   Когда я купил сигареты, торговец разностями пустил время. Ким подхватил меня под локоть и повёл к Чучелу.
   - Не понимаю, - сказал он. - Вот Вы, к примеру, что в ней нашли?
   - Извините? - спросил я.
   - Это Вы извините, - сказал он и вздохнул. - Если бы Эрик в своё время не связался с этой девкой, мне бы жилось значительно легче. Впрочем, пустое.
   Я выдернул руку из хватки и закурил. Мне очень хотелось его ударить по лицу, чтобы он престал кривить губы и смотреть презрительно круглыми своими совиными глазёнками. Господин Сон был, очевидно, из тех, кто обо всём имеет собственное мнение и не считает нужным держать его при себе.
   - Ну, наконец-то, - сказал Чучел. Я успел заметить, как от ноги его к дому метнулась мелкая тень.
   - Я поведу, - сказал Ким.
   На это раз обошлось без плясок: Мы просто шли за ним следом, а вокруг нас менялись места, как передвижные декорации на сцене. Я отвлёкся только раз, когда проплыли мимо высоченные полки, заставленные пустыми стеклянными банками.
   - Что? - спросил Ким.
   - У Вас случайно нет часов на цепочке? - спросил я. От напряжения последних часов меня начинало лихорадить.
   - А у Вас - кружевного передника? - спросил Чучел, почему-то обрадовано. Ким ничего не ответил.
  
   - Отлично! У нас есть шляпник, тогда Ким - соня. Между крысой и зайцем не такая большая разница, верно? По крайней мере, теперь ясно, откуда растут ноги у моих болезненных фантазий.
   - Ноги всегда растут из одного места, и эти ноги - не исключение. Хорошо, допустим - вокруг действительно слишком много аллюзий с моим внутренним миром. Но что это доказывает?
   - Как что? Я всё-таки брежу. Это всё - не по-настоящему.
   - Хорошо, это всё не по-настоящему. Почему нет. И что дальше?
   - Как что? Я могу перестать бояться. Ничего со мной не случится.
   - Да? А то, что что-то не по-настоящему, является гарантией сохранности?
   - Да нет же! Теперь-то я уверен, что оно не настоящее! Господи - ну Алиса же. Это, извиняюсь, слишком. Наверняка я всех их знаю в реальной жизни.
   - Эрик.
   - Что Эрик? Ну Эрик. Ну, его не знаю. Может и знаю. Может, видел по телевизору.
   - Ага, и вытеснил.
   - Вот, вот, и вытеснил. Значит, достаточно проснуться. Точно, нужно сконцентрироваться - и проснуться.
  
   Вместо этого, однако, я снова заснул.
   Следуя за Кимом мы дошли до какой-то сомнительной опушки. К тому времени я очень устал и не вполне осознавал, где я. Хвойный запах мог равно указывать и на лес и на кладбище; я, однако, предпочёл думать о первом.
   - Вас усыпить? - спросил Ким.
   - Не стоит, - сказал я.
   Ким промолчал, а если и скорчил рожу - я ничего не увидел. Деревья заслоняли луну - если она была; темноту можно было рукой потрогать.
   В глаза мне полетел песок, но раньше, чем я успел испугаться или возразить, меня сморил странный тяжёлый сон. Ощущение было скорее приятным - однако я не успел сказать и об этом тоже.
   Так я снова оказался на поле мёртвых роз, под осенним дождём.
   - Не оборачивайтесь, - приказал Ким из-за моей спины.
   - Почему это? - возмутился я.
   - Я не имею права сам появляться в кошмарах, я только открываю в них двери. Я взял напрокат одного монстра, Вам он не понравится, так что - извольте не оборачиваться, - он помолчал и добавил: - Кстати, кошмар этот тоже не Ваш. Я задолжал Вам сказку.
   - Что если я не хочу её слушать?
   - Зачем тогда Вы отдавали за неё душу? - спросил он. - Не дурите и слушайте. Когда я закончу рассказывать - я выслушаю Ваши вопросы, а на некоторые даже отвечу. Вы присядьте, слушать долго, а во сне Вы не простудитесь. Итак, когда-то давным-давно жил да был золотой певчий сокол. На мой вкус - омерзительнейшая метафора, впрочем, золотой сокол, как известно - символ космической гармонии; в таком аспекте данная история, хоть и имеющая под собой реальное основание, приобретает значение космогоническое же.
  
   Давным-давно жил да был золотой певчий сокол.
   Он летал повсюду, и повсюду же пел свои песни. Когда песни были весёлыми - никто не мог удержать радости и ликования; когда песни были грустными - слёзы катились градом по лицам, были среди слушателей простые люди или короли с королевами. Вот какую власть имела дивная птица над сердцами. Золотой сокол летал свободно всюду, где ему было угодно, дверь каждого дома была открыта перед ним; ему были рады и в дворцах и в хижинах. И обитатели дворцов, и обитатели хижин не раз и не два предлагали ему остаться с ними навсегда, но он отказывался: клетка всегда клетка, сплетена она из прутьев или выкована из золота.
   И вот однажды весть о дивной птице долетела до замка прекрасной Королевы Роз. Королева слыла самой красивой женщиной на всём белом свете, но она оставалась женщиной и была по-женски любопытна. Вскоре за вестью, до королевства её долетел и сам сокол. Королева немедленно велела призвать дивную птицу во дворец. Сокол с гордостью принял приглашение и семь дней и семь ночей пел для Королевы и её двора. По истечению недели, Королева полюбила золотого сокола всем сердцем - как и многие до неё.
   - Останься, - умоляла она. - Останься, прутья твоей клетки будут тоньше и ярче солнечного луча, я прикажу унизать их бриллиантами, и камни будут блестеть как роса, как слёзы, которые я пролью, если ты покинешь меня.
   - Нет, Королева, - отвечал золотой сокол. - Я не останусь.
   Сколько она не молила его и не упрашивала, он её покинул.
   Королева осталась безутешна. Днями и ночами напролёт она ждала, что он вернётся. Золотая клетка пылилась в её комнате, пустая.
   Однажды, золотой сокол снова посетил это королевство. Королева любезно пригласила его порадовать её двор своим пением. Он согласился, решив, что она смирилась с его свободолюбивой сутью. С почестями его препроводили во дворец.
   - Один вечер, - сказал сокол, - только один вечер, моя Королева.
   - Да, - тихо отвечала она, а на ресницах её блестели слёзы драгоценней любых бриллиантов. - Согласись хотя бы переночевать во дворце, а утром я отпущу тебя.
   Сокол согласился.
   И вот, ранним утром, в покои, отведённые ему, ворвались слуги, схватили его и обрезали ему крылья. Он был свободен, никто не держал его, золотая клетка по-прежнему стояла пустая - но он больше не мог улететь. Так королева отомстила ему за холодность и привязала к себе.
   Золотой сокол онемел. Он больше не пел свои песни, он отказывался от еды и пищи и хирел на глазах. Королева лила слёзы и умоляла его одуматься, но он молчал. Так тянулось до тех пор, пока не стало понятно, что спасти дивную птицу не представляется возможным.
   - У меня просьба к тебе, - сказал он Королеве. Голос, бывший когда-то чистым и сладким, стал хриплым и резким от страдания.
   - Проси, чего хочешь, - сказала Королева, обливаясь слезами.
   - Я умираю, - сказал сокол, - но, прежде чем умереть, я хочу в последний раз подняться в небо. Подними меня на самую высокую башню твоего замка и отпусти.
   - Но ты разобьёшься!
   - Пусть. Если хочешь заслужить моё прощение - сделай, как я прошу.
   Королева не могла отказаться. Она подняла золотого сокола на самую высокую башню своего замка и подбросила в воздух. И - о чудо! Он взлетел! Взлетел! Высоко летел он, над замком, над Королевой, над башнями и флагами, летел - и пел свою песню, и те, кто слышали её, оттаивали сердцами. Снова он был в небе, и предавшие было крылья несли его прочь, прочь от боли, прочь от предательства.
   А когда замок Королевы Роз остался позади, чудо закончилось, и мёртвый сокол упал на дорогу.
  
   - ...упал на дорогу, - сказал Ким. В голосе его были скука и отвращение.
   - И какие же тут реальные события? - удивился я.
   - Королева была, - сказал он. - И была порядочной сукой, это точно.
   - А сокол?
   - Ну, скажем, имел место некий не в меру нахальный менестрель. Один раз оскорбив королеву своим отказом, он не успокоился и посмел вернуться. Крылья ему никто не обрезал - крыльев у него не было; а вот пальцы на руках и ноги ему действительно переломали. Насчёт башни тоже не уверен - кидали его с неё, или просто на дорогу вышвырнули. Это Вам лучше у Эрика спросить, он как раз тогда снова связался с Королевой. Возможно, даже принимал участие. Не впечатляйтесь так, - посоветовал он. - Я тоже считаю, что это дурной вкус, но что поделаешь. Важно вот что - этот идиот тоже попал под проклятие, когда королева вспорола себе грудь. Когда она приказала сломать ему руки, она уже была сумасшедшей как дятел, и от неё на километр несло ведьмой.
   - И что? - спросил я.
   - Только то, что она любит музыку, - сказал Ким. - Ну что же, я готов выслушать Ваши вопросы.
   - Почему Чучел назвал Вас принцем? Вы имеете отношение к этой истории?
   - Я думал, Вы о другом спросите, - с неудовольствием сказал он. - Нет, не имею. Вам бы стоило привыкнуть к тому, что не всё в мире имеет отношение к Вашей истории. Назвал он меня так потому, что знает, как я не люблю вспоминать те времена: меня отдали наёмному убийце накануне коронации. Вас смущает такое количество коронованных особ? Вспомните, что это сказка. К тому же, насколько я помню, это традиционный сказочный приём - заколдованный принц, помогающий главному герою, хотя, боюсь, он несколько неуместен в данном случае.
   - Почему это? - спросил я.
   - По кочану, - сказал Ким. - Головой подумайте. Вы впустили в город чуму - из Вас главный герой, как из меня, извините, балерина. Я даже подумал, что Вы возвращаете пеню. Кстати, не исключено.
   - В смысле? - спросил я и вздрогнул: за ворот свитера затекла холодная капля.
   - Вы потеряли договор, - сказал Ким. - Я уверен, что Вы его ещё и просрочили. Вы чем расплачивались? Душой? Ну вот. Вы не представляете, что будет твориться в городе во время эпидемии. Считайте это своим вкладом. Впрочем, не радуйтесь - не думаю, что Вам его зачтут.
   - Погодите! - крикнул я и чуть не обернулся. - Это ведь неправильно! Если я купил сказку - допустим, что это так, - я должен стать её героем!
   - Допустим, - согласился Ким. - И давно у нас в сказках только положительные герои? Что бы меня на Вашем месте волновало, так это то, что в сказках Ваши коллеги обычно терпят поражение и мучительную смерть. Читать надо документы, прежде чем подписывать.
   Я замычал, раскачиваясь под дождём, ухватил себя за уши и подёргал их вверх и вниз.
   - Ещё вопросы? - спросил Ким.
   - Какое Вам дело до того, сбегу я или нет? - спросил я.
   - Если Вы не сбежите, - сказал Ким, - Вы закончите то, чего от Вас ждёт господин белый Рыцарь. Он сделает свою работу, господин Вор - свою, и, надеюсь, Эрик успокоится и перестанет дёргать меня. Я уже сказал - я изрядно задолжал ему. Я не стану мешать его планам - а он не во всём согласен с господином белым Рыцарем, - но я надеюсь, что всё закончится так или иначе. К сожалению, в варианте Эрика ничего не заканчивается. Я не знаю, жалеет он Королеву по старой памяти или потому, какой она стала сейчас, но он не желает, чтобы у господина Рыцаря что-то получилось.
   - При чём тут рыцарь? - спросил я. - Это тот, который с мечом?
   - Это тот, - сказал Ким, - который со шляпой. Которого выперли из рядов борцов за свет, но который не успокоился и продолжает причинять всем мир и справедливость. Тот, о ком Вы говорите, всего лишь приманка для Королевы. Она и господин Белый Рыцарь играют в догонялки уже довольно давно и регулярно ставят друг другу капканы. Составляющие задачи остаются неизменными, и Королева так и не знает, кто есть кто.
   Я молчал. Мне было дурно, и я не видел смысла ни в одном из полученных ответов.
   - Зачем я здесь? - спросил я.
   - Здесь конкретно - чтобы поговорить со мною. Кстати, не рекомендую распространяться о нашей беседе.
   - Что за план у Чучела?
   - Давайте позже? - сказал Ким. Гудение стало громче, теперь оно слышалось отчётливо. - И, кстати, не заблуждайтесь. Ваша Ангелика и Королева - не больше, чем два отражения одного лица. Ваша Ангелика давно вышла замуж, располнела и третий год безуспешно пытается забеременеть. У неё проблемы со щитовидной железой и миома матки. Королева - не она. Я знаю, что Вы не спрашивали - считайте это бонусом.
   Тут гудение стало нестерпимо громким, и последние слова его я не расслышал. А потом дождь пошёл сплошной стеной, и я проснулся от холода.
  
   Глава седьмая.
   Друзья и утро в лесу.
  
   Когда я проснулся, было уже утро. Просыпались ли вы когда-нибудь в лесу ранним утром, когда ещё прохладно? Это такое особенное чувство: как будто тебя облили холодной водой, но тебе это приятно. Воздух очень прозрачен, и звуки все становятся звонкими и отчётливыми. Я отлежал шею - она ныла, и это чувство тоже было отчётливым, прозрачным и приятным.
   Я слышал разговор и обонял дым. Потрескивали веточки в костре. Я открыл глаза и увидел Чучела и Кима. Чучел размешивал что-то в кастрюле, которая показалась мне знакомой. Кастрюлю закрепили над костром с помощью трёх палок и проволоки. Ким сидел на корточках и шевелил угли ещё одной палкой. Палка загоралась, он её вытаскивал и тушил, втыкая в землю, а потом повторял всё заново. Рядом с Кимом стоял когда-то голубой рюкзак, знаете, такой, полиэстеровый, с сеточкой по бокам. Из рюкзака торчал краешек яркого целлофана.
   Я разогнулся, выпрямляя руки, которые были прижаты к груди. Ночью мне было так холодно, что я почти с головой залез под куртку - она задралась на пояснице и поясница замерзла.
   - О! - сказал Чучел.
   - Доброе утро, - недобро сказал Ким и ткнул горящей палкой в листок подорожника. Я принюхался и спросил:
   - Что это?
   - Это макароны с рыбной консервой, - сообщил Ким. - Сами виноваты, что ничего другого у Вас дома не было. Я бы на Вашем месте умылся - там дальше речка есть.
   - Очень хорошо, - сказал я и убрался к речке. Я узнал в ярком целлофане нетронутую упаковку макарон. Хоть я и знал, что никогда не вернусь домой теперь, такое наглое мародёрство казалось мне отвратительным. Кастрюля, кстати, была не моя, а тёти Нюры. Одно мне было интересно - как он умудрился вынести всё это так, что я не заметил?
   Я вернулся от речки окончательно замёрзший и немного посвежевший. Вода была зелёной, но прозрачной, и пахла тиной. Так же сейчас пахли и мои руки и волосы. Я догадался снять куртку, чтобы не намочить её, и сейчас наслаждался сухим теплом. Спорить как-то резко расхотелось.
   Я был жив, я был практически здоров. Только нога побаливала левая: я и сам не понял, как сильно перенапряг её вчера, пока шлёпал в рваном ботинке. Но это представлялось мне такой мелочью. Я был жив, и мне было хорошо.
   - Ешьте, - приказал Ким. - Мне ещё три дня в дороге, так что кастрюлю я забираю.
   - Пожалуйста, - сказал я.
   - Вам она больше не понадобится, - сказал Ким и пожал плечами. - Не понимаю, почему Вы хотите устраивать сцены; впрочем, если Вам так удобнее.
   "А я не понимаю, - подумал я, глотая склизкие, пахнущие варёными кильками макароны, - я не понимаю, по какому праву Вы себя так ведёте. Я ни о чём Вас не просил, нечего мне тут одолжения делать. Я требую объяснений, в конце концов. Нормальных, человеческих объяснений", - я сжал ложку крепче. Ложка тоже была с моей кухни, и это придало мне сил. Кроме того, Ким не пугал меня так, как пугал Эрик.
   Ничего этого, впрочем, я не сказал. Правильные и разумные, мысли тут же расплылись на языке противненьким солоноватым желе.
   - Вам, наверное, интересно, - сказал Чучел, - почему мы Вам помогли, верно?
   - Да, - сказал я.
   - Вы совсем себя не цените, - пожурил он меня. - Неужели у Вас раньше не было друзей, готовых прийти Вам на помощь?
   - Скажите, - сказал я, - а Эрик, он убьёт этого, чёрного?
   - Я бы на Вашем месте надеялся, что нет, - сказал Ким. Чучел посмотрел на него нехорошо. Ким выдержал взгляд. Я подумал о том, что общие цели никак не влияют на их отношение друг к другу. - Впрочем, его не было в разнарядке. И не могло быть, насколько я понимаю.
   - Почему? - спросил я. - Что за разнарядка?
   - Ну не думаете же Вы, что господин Смерть выбирает себе работу по вкусу? - спросил Чучел. - Впрочем, к чему обсуждать такие печальные темы? У нас ещё столько дел! И день так прекрасен!
   Он поклонился мне, мазанув оторванным донышком цилиндра по земле, взмахнул рукавом, привлекая внимание, запустил руку в карман плаща и вытащил оттуда синюю лютню.
   - Вы обронили! - сказал он. - Осторожнее надо с такими ценными вещами, - я уже слышал это раньше. Я уверен был, почти наверняка, что торговец разностями и Чучел не сотрудничают, но что-то определённо их роднило. Я не понял толком, о чём говорил Ким прошлой ночью, что-то о борцах за свет, но никак не похож был Чучел в моих глазах на воплощение добра - скорее на человека, который обдерёт тебя как липку и выбросит.
   - И ничего личного, - механически сказал я.
   - Извините? - удивился Чучел. - Ну, ничего, значит ничего, - он подмигнул мне. Я впервые заглянул ему в глаза и увидел, что они зелёные и мутные, как нефритовые бусины.
   Я подумал, что Ким-то рассказал мне почти всё, что мне стоило знать о Чучеле: если господин Сон действительно довольно удачно разыгрывал заколдованного принца, наподобие тех лис и волков, которые возят Иванов и Гансов на спинах, то Чучела скорее можно считать организатором происходящего со мной кошмара. Может ли это обозначать, что он имеет отношение к моим мучениям? Возможно ли, что он нарочно организовал всё это каким-то образом так, чтобы я...сделал что-то, возможно. Или напротив, не сделал.
   Подозрения эти и самому мне казались бредовыми, но последние две недели сильно расширили моё понимание реальности. Я по-прежнему не вполне был уверен, что происходящее со мной имеет место где-нибудь ещё, кроме моей бедной головы, а бедная моя голова - где-нибудь, кроме больничной палаты; но даже так мне не нравился тот Чучел, который у меня получался.
   Вот что в ситуации забавного: если я и сошёл с ума, единственным местом, где мне, по всей видимости, могли оказать помощь, являлся санаторий - но одно предположение о том, что я могу вернуться туда, вызывало у меня тошноту и дрожь в коленях. Даже непонятные планы свихнувшегося пугала начинали казаться мне вполне даже приемлемыми, если именно они представляли альтернативу.
   - Подождите, - сказал я и взял лютню из рук Чучела. - Но как же. Если Эрик не убьёт Его - как же тогда я? Он же найдёт меня?
   - Послушайте, - сказал Чучел. - А чего Вы, собственно хотели? Научитесь быстро бегать, в конце концов.
   Ким хмыкнул.
   - И потом, друзья на что?
   - А? - спросил я. Я понимал, что, пообещав себе разобраться, наконец, нужно начинать это делать - но никак не мог избавиться от беспокойства. Я должен был прямо сейчас, честно и открыто спросить у Чучела, чего он от меня хочет, но не мог. Все мои мысли занимал чёрный всадник.
   Ким посмотрел на меня и поднялся на ноги, всовывая руки в шлейки рюкзака. Грязную кастрюлю он закинул в рюкзак раньше - и она прелестно там поместилась.
   - Мне пора, - сказал он. - Удачи.
   - До свидания, - сказал Чучел.
   Я ожидал, что он исчезнет, как и Эрик, но некоторое время его спина и голубой рюкзак ещё мелькали среди деревьев.
   - Принцип другой, - с удовольствием сказал Чучел. - Мне кажется, милсдарь певун, пора нам поговорить откровенно.
  
   Итак, у Принца, того самого, с королевством на краю волшебной чащобы, была невеста.
   Это была прелестнейшая девушка, но с несчастливой судьбой. Родители по глупости назвали её Салаточкой, якобы в честь бабушки; но лучше бы они этого не делали.
   Когда Принц собрался идти на подвиги, он позвал Принцессу и спросил у неё: "Дождёшься ли ты меня, о моя прелестная невеста?"
   "Конечно, дождусь, - отвечала она. - Только вернись".
   Во второй раз спросил её Принц: "Ты уверена, что дождёшься меня? А если подвиги займут слишком много времени?"
   "Любимый, - отвечала Принцесса. - Ты вернись, а уж я дождусь".
   "А если кто-то другой позовёт тебя замуж? Или люди скажут тебе, что не надо меня ждать? Или ещё что-нибудь?"
   "Мой господин, - отвечала Принцесса в третий раз, - пусть кто угодно говорит что угодно: я твоя невеста и я дождусь тебя, ты только вернись".
   Принц остался доволен её ответом, но на всякий случай приказал запереть её в высокой башне. Когда Принцессу завели в комнату на самой вершине башни, Принц лично навесил амбарный замок на двери, а потом приказал для надёжности заложить вход в башню кирпичом. Вокруг башни он выставил стражу, с тем, чтобы стражники следили за Принцессой, а так же не подпускали никого.
   Хоть немного, но успокоенный, он попрощался с Принцессой - та помахала платочком ему из окошка, - и ушёл искать злую колдунью.
   Долго ждала Принцесса. Долго-долго. Время тянулось для неё без конца - ведь у неё и дел никаких не было, кроме того, как вышивать крестиком, расчёсывать волосы перед зеркалом и петь песни. Кстати о зеркале - о, это было особенное зеркало. Его подарил невесте Принц перед тем, как покинуть её. Зеркало было очень старым и очень волшебным - оно показывало Принцессе, кто она такая. Сколько бы не тянулось её заключение, даже если она готова была сойти с ума от одиночества и неопределённости и начинала забывать, зачем всё это, стоило ей взглянуть в зеркало - и она видела правду. Она видела, что она - юная Принцесса, ожидающая своего жениха.
   Волосы у Принцессы были просто чудесные - она действительно была похожа на печально известную бабку. Однако верёвку, по которой невеста Принца выбралась из окна, она сделала из простыни, покрывала, и трёх своих платьев. На окне она оставила певчую птичку, чтобы обмануть стражей - те уже привыкли к тому, что раз из окна доносится песня, значит с Принцессой всё спокойно.
   Как была, в одной рубашке, устремилась Принцесса в волшебную чащобу, чтобы найти своего жениха. Волшебное зеркало осталось лежать в комнате на самом верху башни: она забыла о нём в спешке.
   Так случилось, что она набрела на то самое место, где её неверный жених убил вторую свою невесту. Злой дух ведьмы из леса завладел девушкой - и теперь уже она стала Королевой Роз. Новой Королевой Роз возвратилась она в королевство и стала править там. Как дважды невеста Принца она была единственной претенденткой на трон; а если и были другие, о них очень скоро ничего не стало слышно.
   Ужасно правление Королевы Роз, ужасно и кроваво. Она прекрасна и жестока. По старой памяти, она пожирает время от времени души своих подданных, поддерживая за их счёт молодость и красоту - но никто не может оспорить её право на престол, пока не вернётся из лесу настоящий Король, а он не может сам покинуть волшебную чащобу из-за проклятья.
   Это очень печальная история.
  
   - Видите ли, - сказал Чучел, усаживаясь на землю и скрещивая перед собою ноги. Ноги были жилистые и туго обтянутые двуцветными штанами: правая штанина была чёрная, а левая - тёмно-зелёная. - Вы, я посмотрю, порядком запутались. А мы же друзья, и я не могу бросить Вас вот так, на произвол судьбы.
   Я почесал заросший подбородок. Справа на нём лез прыщ, под пальцами определялась болезненная выпуклость. Я расстроился.
   - Вижу, что Вы понимаете, - сказал Чучел. - Знаете что? Я дам Вам три вопроса. Три, - он помахал в воздухе рукой с оттопыренными тремя пальцами.
   - Почему только три? - спросил я.
   - Потому что мы в сказке, - сказал Чучел. - Уже два, милсдарь певун. Ну?
   Я хотел сказать, что это дешёвый трюк, к тому же старый, но сдержал себя. Я хотел спросить, что происходит, но догадывался, что услышу очередную часть этой безумной истории про принцев и принцесс.
   - Чего Вы от меня хотите? - спросил я. - Как можно подробнее, пожалуйста.
   - Я хочу, - сказал Чучел, - чтобы Вы разок сыграли на лютне нашей доброй Королеве. При конкретных обстоятельствах, разумеется. Хотя, впрочем, играйте, когда сочтёте нужным: главное, чтобы она услышала. Устроить обстоятельства - это моё дело. Видите ли, мой друг, и она, и все её маленькие друзья совершенно беспомощны перед музыкой, особенно - весьма конкретной музыкой в весьма конкретном исполнении.
   Я вспомнил, о чём спрашивал меня Смерть во сне.
   У меня был ещё один вопрос. Я мог спросить о том, какое отношение Чучел имеет к дереву сказок - и он ответил бы, что самое непосредственное. Или напротив - что никакого. Я мог спросить, что такое это самое дерево сказок - но мне ведь уже сказали об этом. Я мог спросить, зачем мне продали сказку - но и об этом мне тоже уже сказали, так или иначе. Я не знал до сих пор, был ли Чучел в сговоре с мерзавцами, отобравшими у меня душу за этот кошмар - но ведь он не ответил бы честно, правильно?
   Я мог спросить, как мне выбраться, как вернуться - но и об этом мне уже сказали. Я уверен был, что Чучел не собирается выпускать меня, пока я не поучаствую в исполнении его планов; что мне было непонятно, так это почему он не ответит мне прямо, в чём эти планы заключаются. Всё это заставляло меня подозревать, что упомянутые планы могут мне не понравиться.
   Я спросил:
   - Почему Эрик пытается убить этого вашего Крыса?
   - Потому что ему приказала Королева, - ответил Чучел. - Господин Смерть крайне неудачно провёл часть молодости и наделал кучу долгов.
   - Это не ответ, - сказал я. - Я так и не узнал, почему. Откуда у Вас, кстати, моя лютня?
   - Ваши вопросы закончились, - сказал Чучел укоризненно.
   - Это терпение моё закончилось, - сказал я нагло. - Немедленно отвечайте. Я держал её в руках, когда терял сознание в городе. Кто её у меня украл? Вы сами? Этот Ваш беспризорник?
   - Вы волнуетесь, - сказал Чучел. - Если бы мой, как Вы выразились, беспризорник, не подобрал инструмент из Ваших вялых ручек, он бы тю-тю.
   - А договор? - спросил я, сообразив. - Договор мой? Где? Его тоже подобрали из моих ручек? - меня трясло от бешенства. Я сыт был по горло этими загадками, отгадками и сказочными вопросами.
   - Вы не в себе, - сказал Чучел и поднялся на ноги. Я тоже вскочил.
   - Немедленно отвечайте! - заорал я.
   - Подумайте над своим поведением, - сказал Чучел. - Уверен, вам станет стыдно.
   Он вытянул руку и щёлкнул меня по носу. Я ошалел от такой наглости; к тому же это было весьма болезненно. Пока я стоял и шалел, он затоптал остатки костра, похлопал в ладоши и на пробу подпрыгнул, прихлопнув пятками - забряцали бубенцы под плащом. Я понял, что сейчас будет, и возмутился. То есть я хотел возмутиться, но не мог и пальцем шевельнуть.
   - Подумайте над своим поведением, - повторил скрипуче Чучел и накрыл мне глаза ладонью, опуская мои веки.
   - Вам часа три стоять, - пояснил он. - Чтобы глаза не пересохли.
   Потом я услышал перезвон бубенцов и идиотскую песенку, потом стало тихо, потом, успокоенные, застрекотали птицы. Что-то пробежало по моей ступне. Зачесался бок; на нос село какое-то маленькое насекомое и поползло кругами к ноздре. Где-то в лесу задолбил дятел; а может и дровосеки подбирались к избушке волка и красной шапочки.
   Я столбом стоял посреди леса и ждал окончания обещанных трёх часов.
  
   Глава восьмая.
   Крыс.
  
   Это были весьма познавательные три часа, хотелось бы мне сказать - но я этого не скажу, потому что трёх часов у меня не было. У меня была долбанная вечность.
   Майским шестом застыл я посреди леса. Остатками трезвого разума я понимал, что мерзавец, прикрывший мне глаза, оказал мне услугу - но, таким образом, он лишил меня возможности видеть то, что я слышал, обонял и осязал. Момента хватило на то, чтобы прелестное утро стало для меня настоящим кошмаром. Что-то шуршало, что-то потрескивало, кто-то касался меня, я чувствовал запахи гниения и близкой воды; стоило малейшему дуновению прохлады овеять меня, как я замирал в ужасе, ожидая Его прихода. Чучел, сукин сын, весьма туманно пообещал мне свою защиту - но мог ли я доверять человеку, который превратил меня в статую, не пожелав отвечать на мои вопросы?
  
   - Он хочет, чтобы я сыграл Королеве?
   - Получается, что так.
   - Зачем?
   - Потому что она любит музыку. И её маленькие друзья тоже.
   - Какие к чертям маленькие друзья?
   - Не важно. Давай хронологически, братец кролик. Что с нами случилось и чего мы ждём.
  
   Картина получалась просто замечательная. Вечность на размышления, которую мне даровал Чучел, пусть и прерываемая приступами паники, пришлась всё же весьма кстати. Что мы имели? Я постарался рассказать себе сам всю историю, изо всех сил пытаясь не пропустить ничего, как если бы я её наблюдал со стороны. Что же получалось? Некий молодой человек, возвращаясь вечером домой, берёт на прокат сказку, а в залог отдаёт душу. Далее молодой человек, как Алиса за кроликом, мчится чёрте куда, случайно услышав разговор. Случайно? С какой, собственно, стати, Эрик с Чучелом решили переговариваться именно в моей комнате? С сожалением я вынужден был отвергнуть вариант преступного сговора - с какой стати Эрик стал бы сговариваться с Чучелом, чтобы потом пытаться нарушить его планы?
   Что-то снова шмыгнуло у меня по ноге и меня осенило - ведь не только эти двое были в тот злосчастный февральский день у меня в квартире. Бывают ли у крыс голубые глаза? Может ли быть?...разум мой завопил, что не может, и что звать мальчишку могут как угодно - это не значит, что он действительно крыса. Хотя, с другой стороны, Чучел недвусмысленно сказал мне, что я помог Крысу. Было ли помощью то, что я впустил его в свой дом?
   А если так - Эрик преследовал его, верно? Потому они столкнулись - Чучел всегда рядом с мальчишкой, чтобы защитить его от Эрика, а Эрик всегда рядом, потому что хочет убить. Потому, что так велела Королева.
   Эрик, к слову, не особенно ревностно выполнял свои обязанности; да и от меня норовил избавиться. Что это могло обозначать?
   Чем мог не угодить таинственной Королеве уродливый ребёнок, и что от него понадобилось Чучелу, что так с ним носится? Я приказал себе не отвлекаться. Не всё сразу, братец кролик, гораздо важнее - почему описанные события происходили именно в моей квартире: потому ли, что я купил сказку и оказался в...как бы это...зоне влияния; или же потому, потому, что было очень нужно, чтобы я услышал этот разговор? Чтобы залюбопытствовал и полез в комнату? А уж оттуда - туда, где оказался? Тогда выходит, Эрик не врал, показывая, что не знает, кто я...хотя, погодите. С неудовольствием я заставил себя припомнить первую встречу со смертью и пришёл к выводу, что Эрик определённо не знал меня в лицо, но догадывался о моём существовании. А Чучел? Могло ли быть, что он нарочно подстроил всё так, чтобы я сломя голову помчался в этот вертеп? Тогда, выходит, и Эрика он провёл тоже, использовал его в своих интересах?
   "С него станется", - подумал я. На голову мне что-то повалилось, по шее потёк пот. Мысли мои рассыпались крупой, унылой дробной бессмыслицей. Я почти уверовал в то, что Чучел нарочно привёл меня в это место, но зачем? Неужели некому было сыграть на дурацкой синей лютне, кроме меня? И причём тут этот кошмар с чумой? А чёрный всадник? Чучел послал Его, чтобы держать меня в повиновении? Нелепое пугало в представлении моём стал уже инфернальной фигурой, кукольником, играющим жизнями. К слову, Ким говорил о чём-то таком - вполне возможно, не так уж я был и неправ.
   Но Королева?
   Королева не Ангелика, - сказал Ким. Но я видел, видел этот потрет, и витраж ранее - и это была она, она, разнаряженная, окружённая розами, она, беда моя. Что же с ней случилось? Она просила меня о помощи, я слышал, и смерть слышал тоже, хоть и притворился, что нет.
   Я с необычайной чёткостью осознал, что задал Чучелу не те вопросы. Не стоило сомневаться, что он не желает Королеве добра - а значит, он хочет использовать меня, чтобы каким-то образом насолить ей. Зачем? Ну, допустим потому, что она правит жестоко - я недолго пробыл в этом мире, но достаточно, чтобы увидеть, что здесь не всё ладно. Она пожирает души? Пожалуйста. Если уж мы допускаем всё остальное - почему нет. Допустим, что Чучел пытается ей помешать. Допустим, он готов не то чтобы в это поверить, но, во всяком случае, объяснить этим своё поведение - я знал, что не в моих силах понять сейчас, чем на самом деле руководствуется мой драный друг.
   Почему он не сказал мне, чего хочет?
   Ответ представлялся мне очевидным - потому, что мне бы это не понравилось.
   Королева - не Ангелика? Что такого хочет сделать ей Чучел, что мне может это не понравиться, если она не Ангелика? Что такого он вообще может от неё хотеть?
   И ещё вопрос - что такого он может хотеть от меня? Что он мне сделает такого, о чём не хочет говорить?
   Что он мне уже сделал, в чём не хочет признаваться?
   Я не успел ответить на этот вопрос - и на многие другие, если на то пошло, потому что по затылку мне щёлкнуло что-то колючее, я вскинул руки к голове и понял тут же, что оцепенение покинуло меня.
   - Не стой, - сказал кто-то гнусаво и я узнал голос ещё раньше, чем обернулся и увидел Крыса. Он стоял вольготно, одной рукой почёсывая живот под широкой рубахой, а в другой, плетью повисшей, держал ещё одну шишку. Улыбался он отталкивающе, на весь широкий свой рот, от этого кожа на щеках, у глаз, и даже на продавленной широкой переносице собиралась складкой, как у шарпея.
   - А спасибо? - сказал он.
   - За что это? - спросил я.
   - Тебе ещё час стоять было, - сказал Крыс, достал руку из-под рубашки и начал выкусывать из-под ногтей. Он подошёл ближе и я почувствовал его запах, кисловатый, нечистый.
   - К старшим на Вы обращаться надо, - сказал я. Крыс посмотрел на меня с таким, знаете ли, противоречивым выражением, вроде и с насмешкой, но сочувственно. Очевидно, он понял, что я срываюсь на нём в отсутствие основного виновника; впрочем, смог бы я так же хамить Чучелу, даже окажись он здесь?
   - Вы не злитесь, - сказал Крыс и снова улыбнулся, не прекращая обгрызать ноготь. - Он вообще нормальный, только иногда заносит.
   Я разглядел россыпь красных прыщей на шее подростка. Он был мне неприятен. Голос его хрипел и повизгивал, сам он постоянно находился в суетливом движении: трясся, крутился, выгибался, переминался с ноги на ногу.
   - Кто? - спросил я.
   - Ну, как кто. Чучел. А здорово он тебя поставил, - он засмеялся мерзким гиеньим фальцетом.
   - Тебе что от меня надо? - спросил я грубо, вытаскивая сигареты из кармана. Я сам не мог понять, чего ради трачу время на него; если совершенно честно - я боялся поворачиваться к нему спиной и надеялся дождаться, пока он уберётся.
   - К старшим надо на Вы, - передразнил он. - Дай закурить.
   - Ты младший, - сказал я, бесясь от бессмысленной ситуации.
   - К младшим надо на Вы, - сказал он, кривляясь. - К младшим надо на Вы! Дай сигарету.
   - Нет, - сказал я.
   - Ну оставь докурить, - сказал он. - А?
   - Нет, - сказал я и отвернулся, разыскивая свою лютню - та лежала на земле. Она по-прежнему мне не нравилась, но она могла пригодиться мне для алиби, если кто вдруг спросит, кто я и куда иду.
   - Дай сигарету, - заканючил Крыс, - ну дай, ну что тебе, жалко, ну дай сигарету.
   - Пошёл вон, - с омерзением сказал я.
- Сам пошёл вон, - сказал он, - пиздец тебе, певун, а ещё выделываешься. Город, сука, загубил, знаешь, что тебе за это будет? Самый умный, да? Не жалко?
   - Не твоё дело, - сказал я. Я посмотрел на костёр - ещё вился дымок от некоторых головешек. Я усомнился в том, что прошло два часа с тех пор, как спутники мои меня покинули.
   - Жалко, - сказал он. - А я сейчас пойду в город и всем скажу, что это ты сделал.
   Меня затрясло.
   - Или не скажу, - сказал он. - Дай сигарету, а я никому не скажу. Ну дай, а я скажу, что тебе делать.
   - Откуда тебе знать, - сказал я.
   - Откуда мне знать, - передразнил он, подражая моему голосу, - откуда мне знать, откуда всем знать, он самый умный, он всё знает, ему три раза сказали, он тупой, он не слышит. Дай сигарету.
   Я достал из пачки сигарету и отдал ему, он быстро схватил её. Руки у него были замечательные, почти как у негра, с чёрными от загара и грязи костяшками, розовыми ладонями и белыми ногтями, окаймлёнными грязью.
   - Говори, - сказал я.
   - Он велел передать, - сказал Крыс, закладывая сигарету за ухо, - чтобы ты исправлял, что сделал. Он велел сказать, что ты можешь увести крыс.
   - Он - это Чучел, конечно? - спросил я. - И каким же, интересно, образом? У меня даже дудки нет, если что.
   - Он велел передать, - сказал Крыс, - что а разве дудка из Гаммельна звучит лучше, чем лютня из откуда ты там. Дай сигарету.
   - Я уже одну тебе дал, - сказал я и посмотрел на кострище. Совсем развиднелось, даже здесь, в лесу, просветлело немного. Утренние птицы больше не орали напропалую, только одна какая-то подчирикивала в зарослях. Этот лес отличался от того, в котором я очутился ранее - здесь было влажно и сумрачно из-за понурых ёлок, земля кое-где поросла кислицей. Кострище было на небольшой полянке, на которой росла трава, но строго на границе с тенью зелень обрывалась и превращалась в рыжие залежи сухих веточек, похожих на скелеты шпрот.
   - Дай сигарету, а я тебе ещё что скажу, - сказал Крыс. Я протянул ему ещё одну сигарету. Во мне проснулся здравый смысл: я так страдал от отсутствия ответов - сейчас мне предлагают информацию, а я ломаюсь, как непонятно кто. Крыс довольно заулыбался, достал из кармана штанов коробок спичек и прикурил.
   Я спросил:
   - А почему он сам не возьмётся, раз такой жалостливый. Почему он сам не выведет крыс из города? Ему же это раз плюнуть.
   Крыс ничего мне на это не ответил, но посмотрел так, что я сам рассказал себе про ответственность. В конце концов, жители города не виноваты в закулисных играх этого урода. Я догадывался, что всё это - какая-то часть хитрого его плана, но пытался внушить себе, что мечтал именно о возможности исправить свой проступок. Я солгал бы, сказав, что это было не так - осознание того, что я могу что-то изменить, кружило мне голову. Мною овладевали приятные мысли о возможности собственного героизма. Но, конечно, наиболее рациональная часть моего сознания, твердила, что это невозможно, что я попросту не знаю, что делать. И да, конечно мне было страшно. Разумеется.
   - Он велел передать, - сказал Крыс, - что главное вложить в дело душу.
   - Тут могут быть трудности, - сказал я.
   - Гонишь, - сказал Крыс и бросил мне что-то. Я поймал, неловко прижимая локти к туловищу - это был мой зелёный шарик. Я выругался и полез в карман - записка всё ещё была там, как и ключи от квартиры и кошелёк. Крыс курил торопливо, зажимая сигарету большим и указательным пальцем и мастерским ударом ногтя сбивая пепел. Я проглотил своё негодование и сказал:
   - Я не знаю, где я и где город.
   - Так со мной идём, - сказал Крыс.
   Таким образом, я снова отправился в город.
  
   Вот вам загадка - отгадка проста, коль не совсем головёнка пуста. Где-то в лесу стоит старая башня, где-то Король ловит день свой вчерашний. Где-то далёко от этого места ждёт Королева, дважды невеста. Вот три загадки, решить их должны трое; выходит и трое нужны. Нужен нам вор, чтоб башню сыскать - зеркальце там обронила девица, вору пролезть в эту башню годится и ту пропажу найти и достать. Нужен певец, колыбельную спеть старой карге, чтобы та не злобилась, сдаться же просто ведьме на милость, сразу понятно - верная смерть. Он, кстати рядом, и рыцарь недаром нужен - а кто, интересно ещё, выведет вновь Короля из чащоб? Вот три загадки, отгадки просты, коль не совсем головешки пусты.
  
   Глава девятая.
   Лютня из откуда я там.
  
   Снова мутно в голове моей от различных воспоминаний, и каждое из них обиднее другого. Как так вышло? Как случилось, что же я сделал такого со своей жизнью, что она рассыпалась карточной башней? Ах, если бы только знать, когда это было, что это было, уж я бы нашёл способ, уж я бы изыскал возможность вернуться и всё исправить. Я бы уж как-нибудь извернулся, искрутился, да и выбрался бы из тисков фата, я бы недрогнувшей рукой разрушил все, что там себе понастроили водители судьбы моей, несчастные, безмозглые, слепые старухи. Но нет, нет никаких старух, и не знаю я, когда была она, эта роковая оплошность, но не хочу я веровать ни во что иное, потому как если вся моя жизнь только для того и началась, чтобы влачиться жалко и бессмысленно, то лучше сразу в петлю. Верую в Единую Ошибку, ныне и присно, аминь.
  
   - Где я? Где я снова очутился?
   - Что за унылое место...ай! Это ещё что?
   - Ящики какие-то. Лучше не дёргаться. Где я? Что это?
   - Похоже на прихожую какую-то...а хламу-то сколько.
   - Голова болит.
   - Ну, ещё бы. Меня снова по ней приложили.
   - Традиция уже складывается, а? Кто я им? Белый клоун?
  
   Крыс вёл меня по лесу, держась немного впереди. Я тащился за ним, то и дело запинаясь об оторванную подошву. Мышцы вспомнили, наконец, о том, каким испытаниям вчера подверглись, словно спала заморозка. Болели руки, болели ноги, болели бока - даже шея, чёрт побери, болела. Синяя лютня сладострастно жалась к моей спине.
   Крыс, пригнувшись и ссутулив хлипкие плечи, пробежался между колючими кустами, выпрямился, повертел головой, и вдруг пропал совершенно из виду. Я устремился к месту таинственного его исчезновения. Загадка решилась просто - мы достигла той дороги, по которой я шёл раньше, и мальчишка скатился по склону. Приседая и цепляясь за кочки, я кое-как спустился следом, обсыпая листья и ссохшуюся землю. Крыс уже стоял на дороге и крутил головой из стороны в сторону, принюхивался. Он привстал на цыпочки и вытянул шею, как настоящий грызун. Я тоже принюхался - пахло гарью.
   - Пойдём, - сказал мне Крыс. Я еле поспевал за ним, но мне казалось унизительным попросить его притормозить. Мне сделалось жарко в зимней куртке. Я сначала расстегнул её, а потом снял, когда шея взмокла. Прохладным осенним ветром меня моментально продуло насквозь, потный свитер лип к телу мокрой простынёй. Крыс недовольно озирался на меня, когда я отставал, и приплясывал на месте, ожидая. Запах гари стал сильнее.
   Что-то круглое и твёрдое попало мне под левую полубосую ногу; я споткнулся, отфутболивая это что-то, и ушиб пальцы. Я запрыгал на здоровой ноге, жмурясь, чтобы сдержать слёзы. Крыс остановился и бочком подкрался к предмету, послужившему причиной моей травмы. Я поднял ногу, придерживая её двумя руками, и увидел, что носок, виднеющийся в раззявленной пасти ботинка, окровавлен - предмет был острым. Я сел на землю, поскуливая, разулся и снял носок. Болеть уже перестало, но я боялся глубокой раны. Я осмотрел ногу и нашёл порез длиной в несколько миллиметров у самого ногтя большого пальца. Возмущённый, я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Крыс зашвыривает то, обо что я споткнулся, в кусты над дорогой.
   - Зачем это? - спросил я.
   - Так и будешь сидеть? - спросил он грубо.
   Оскорбленный, я обулся, обмотав предварительно носок вокруг покалеченного пальца, и, заложив руки в карманы, пошёл за ним. Я вообще не понимал, зачем он со мной тянется, я уже шёл здесь раньше и прекрасно мог найти дорогу сам.
   Как я говорил раньше, дорога на этом участке представляла собою как бы ров, между двумя почти отвесными склонами. Таким образом, не было никакой возможности увидеть, что скрывалось за поворотом, как если идти по круто изгибающемуся коридору.
   Вот почему увиденное стало таким сюрпризом: когда дорога в очередной раз вильнула, мы увидели, что её словно бы протаранили. Склоны рва были разрушены с двух сторон, обвалы уходили в свежие разломы. Кто-то, кто сделал это, был, вероятно, очень велик - или пользовался тяжёлой техникой. Я заглянул в один из разломов и увидел вывороченные деревья и обломанные кусты. Палёная вонь стала невозможной.
   - Пойдём, - сказал Крыс и потянул меня за рукав. Он аж приплясывал от нетерпения и всё время оглядывался из стороны в сторону.
   - Подожди, - сказал я. Мне не больше его хотелось оставаться здесь - ощущения были ужасными, - но я решил настоять на своём. С умным видом я оглядел края разлома, даже пощупал зачем-то. Крыс смотрел на меня несчастно. Налетел ветерок, принося новую порцию горелого запаха...и ещё чего-то. У меня на затылке дыбом встали волосы и я решил, что можно заканчивать строить из себя детектива, но тут взгляд мой привлёк блеск. Закрывая находку плечом от Крыса, я наклонился, поднял и отчистил от глины украшение с налобника коня Пыльного Рыцаря. Стекляшка треснула посередине, в трещину забилась бурая и липкая грязь. Я секунду тупо разглядывал её, пытаясь выковырнуть ногтем, как будто очистить её было чрезвычайно важно. Я даже поднёс стекляшку к носу и понюхал - пахло как-то металлически.
   Я сунул механически палец, которым ковырял находку, в рот - и тут меня осенило. Я отшвырнул стекляшку, одновременно начиная отплёвываться. Новыми глазами, выпученными от напряжения, оглядывал я разломы, и вот я уже различил то, что должен был заметить раньше - сброшенную и распотрошённую седельную сумку, завалившуюся в яму от корня, длинную тёмную лужу, смазанные следы подков. Конец разлома был тёмным. Я почти услышал - хотя, вполне возможно, что мне и почудилось - надсадный мушиный вой.
   Я подумал с нелепым пафосом, что семь лет жизни, которыми Пыльный Рыцарь расплатился за чудо-меч, были, очевидно, последними.
   - Да идёмте же! - взвыл Крыс.
  
   - И долго я буду здесь стоять? Эй! Кто-нибудь!
   - Может не надо орать? Мало ли, кто выйдет.
   - Да хоть кто! Я устал, я не хочу больше здесь торчать, у меня сейчас аллергия на пыль начнётся!
   - О, ты слышишь? Кто-то идёт!
  
   Когда мы вышли из лесу, помрачневший и молчаливый Крыс сказал:
   - Дальше не пойду.
   Я кивнул и спросил:
   - Почему?
   - Потому что, - сказал Крыс. - Он велел мне не идти, сказал, я тоже крыса.
   Я снова кивнул. Я видел в этом рациональное зерно - как бы то ни было, я собирался вести маленьких друзей Королевы на смерть. Я передёрнулся от этой мысли - я всё так же не знал, что собираюсь делать.
   - Подожди, - сказал я. Мне не было стыдно за то, что я собирался сделать: мне и в голову не пришло, что в этом есть чего стыдиться. Крыс взял из-за уха сигарету и раскурил, глядя на меня подозрительно. Я отвернулся к нему спиной, достал из кармана зелёный шарик, и торопливо закинул его в нутро лютни. Он деревянно стукнул, а больше ничего не произошло. Я повернулся снова к Крысу и больше для порядку бряцнул по струнам.
   Реакция была восхитительна. Мерзкий оборванец выкатил мутные свои глазёнки, челюсть его отвалилась, а изо рта потекла слюна. Сигарета повисела немного, прилепившись к нижней губе, а потом упала под ноги. Я ещё бряцнул и он дёрнулся, будто сквозь него пропускали ток. Руки его, худые, грязные, подрагивая поднялись над головой, пальцы были растопырены и скрючены, словно когти.
   Горячечные мысли захватили меня. Вот оно! Ах я глупец! Вот оно, что было всё это время у меня в руках! Ах, почему же я разрешал им так с собою обращаться. Если бы мне только раньше знать - уж они бы у меня поплясали! Чувство, которое я испытывал, было почти непристойно, было почти похотливым возбуждением. Жадно я следил, как выламывается Крыс. Мне было любопытно и противно, как подростку, подглядывающему за старшей сестрой. Какая-то моя часть требовала немедленно прекратить эту мерзость, но я уговаривал себя - ведь эксперимент ещё не был доведён до конца. Должен признать, что какой-то моей части происходящее было весьма и весьма приятно. Первая составляющая, однако, превозмогла, я сделал на пробу ещё несколько шагов в сторону, убедился, что Крыс как на привязи следует за мною, а потом прижал струны ладонью, и вой их прекратился.
   Крыс уронил руки и заморгал часто, утирая залитый слюной подбородок. Я почувствовал некоторую неловкость и развёл руками.
   - Сука! - рявкнул он и невероятно быстро ударил меня в плечо, так сильно, что я, не ожидавший подобной агрессии, отшатнулся. Он проскочил мимо меня и кубарем скатился обратно в лес. Сколько я не напрягал глаза, я не смог разглядеть его среди других теней.
   Я недолго простоял - в конце концов, по сравнению с тем, что они делали со мной, это были просто детские шалости. Никаких поводов для терзаний у меня не было. Я ещё утвердился в этом мнении, когда обшарил карманы, памятуя о том, что связался с воришкой. Записка безумца из леса и кошелёк остались со мной, стекляшка с волшебством фей почила в утробе синей лютни, и как ни старался я позднее, так и не смог её выковырять. А вот початая пачка сигарет исчезла.
   Это, впрочем, мало волновало меня. Я трепетал и пытался выкинуть из головы заманчивейшую и ужаснейшую из мыслей - все они, непрошенные мои советчики, говорили про Королеву и её маленьких друзей. "Она любит музыку", - шептал голос Кима у меня в голову, сливаясь со скрипением Чучела.
   Если я могу так управлять Крысом, значит ли это?..неужели?
  
   Глава десятая.
   Кошмары.
  
   Бургомистр, против моих ожиданий, был плоским, как сушёная плотва. Как ранее я ошибался, представляя увальней на воротах, так же сейчас ошибся, вообразив себе человечка непременно пухленького. Костюмчик бархатный на нём, впрочем, не сидел; возможно, он просто похудел от волнений. Не знаю.
   В городе было тихо, горожане были насторожены. Никого знакомого я не увидел среди стражников, что и к лучшему. Меня долго рассматривали, приказывая повернуться то так, то эдак. Я вертелся покорно. Меня немножко подтряхивало от волнения, а потом как-то сразу перестало, словно бы я принял большую дозу обезболивающего. Знаете, о чём я говорю? Такая, мутная ватность.
   В городе было тихо.
   Никаких явных следов беды я не заметил пока - не то пряничные человечки хорошо их прятали, не то было для них ещё слишком рано. Но даже капустный запах был каким-то печальным, а витражные оконца потускнели. Плитка на стенах домиков походила на лежалое печенье. Арочки, оградки, башенки, будто вылепленные из глазури, казалось, оплавились и запылились. На улицах никого не было, пока меня вели к ратуше. Очень редко я чувствовал взгляды, а потом хлопали ставеньки и всё прекращалось. И кружевные барышни и их кавалеры не показывались мне, украдкой только подглядывали, словно за каким-то диковинным зверем. Я почувствовал раздражение. Я с удовольствием подумал, что могу ведь и не уводить крыс из их сладенькой жизни; даже больше - насколько верные слуги Королевы могут считаться Её маленькими друзьями? Уж не запляшут ли и они под мою музыку?
   Мне, впрочем, очень скоро сделалось стыдно за такие мысли.
   На стенах то тут, то там, висели плакаты, на которых изображена была чья-то страшная рожа. Рожа, опухшая, избитая, не то рычала, не то кричала - жуткое она производила впечатление. Мне она была неприятна. Я хотел спросить, кто это, но не стал.
   В самой ратуше капустный дух стал нестерпим, но мне это придало бодрости. Было в нём что-то, знаете ли, жизнеутверждающее. Совершенно нелепо сочетался он с зефирным великолепием, окружившим меня; но и это, как ни странно, меня радовало. Я чувствовал себя Гулливером в стране лилипутов; больше того - я чувствовал себя титаном на Итаке: пасторальные пастушки полностью находились в моей власти. Это было успокаивающим. Я позабыл о том, что сам виноват, и виноват страшно - я упивался уверенностью в собственных силах.
   Меня провели на второй этаж по беленькой винтовой лестнице. В аккуратном круглом зальчике меня ждали несколько человек; среди них был и плотва-бургомистр. Мне показалась знакомой женщина рядом с ним, но я не смог понять - почему. Вероятно, она напомнила мне кого-нибудь из прошлой жизни; я старался разглядеть её, но она пряталась за спинами. Одета она была в мешковатое чёрное платье, которое ей не шло. Лицо её, простое, невыразительное, возможно казалось бы даже симпатичным, если бы не угрюмое выражение; о фигуре ничего сказать нельзя было наверняка из-за убогого одеяния. Волосы её были убраны под чепец.
   Человек-плотва зачёсывал жидкие волосёнки ото лба назад. Были они какого-то непонятного пегого цвета, через них светился желтовато-серый череп. Бургомистр смотрел на меня выпуклыми светлыми глазёнками, пока мы договаривались. Они знали о таких как я, хотя существование наше в последнее время и подвергалось сомнению. Я обязан был пройти по центральной улице, непрестанно играя на своём инструменте. Я так же обязан был довести крыс до причала, там мне помогли бы сесть в лодку, и специально обученный рыбак вывез бы в море. Городская речка, которой я ещё не видел, потому что протекала она в другой части города, была слишком узкой для потопления такого количества крыс. По окончанию дела, я получу свою плату.
   Мне всё понятно?
   Бургомистр смотрел на меня снизу-вверх, но так, как если бы я был ожившим пугалом. Остальные не смотрели вовсе; я чувствовал на себе взгляд женщины в чёрном, но она пряталась от меня. Мне было тяжело и будто душно.
   Что ещё сказать? План был превосходен и исполнился он совершенно в точности; и я получил свою плату.
   Ах, сколько было крыс! Они лезли, лезли, лезли не прекращая, из нор под домами, из-под камней мостовой, просто из стен, отламывая куски плитки. Они сыпались с крыш визжащим серым потоком, они сочились из тени. Каждая тень в несчастном городе была крысой. Ах, какой от них был запах! Сочный, мусорный. Меня передёргивало от гадливости, я не мог никак слышать, но слышал шлёпанье маленьких влажных лапок и постук коготков. Я играл, и играл, и играл; и шёл, и шёл, и шёл. Ноги мои болели, руки мои болели. Подмётка оторвалась совсем и осталась где-то позади, затоптанная крысами, на кончиках пальцев лопнули мозоли. Лютня выла, стонала и смеялась - ей единственной было хорошо.
   Я, помнится, подумал ещё, что не зря она мне так не нравилась в самом начале. Я и не подозревал, насколько справедливой была эта мысль.
   Знаете, она словно бы ожила. Словно бы знала, что этим всё закончится, и ждала этого момента и теперь упивалась им. Очень скоро одно прикосновение к ней сделалось для меня пыткой, но я выдержал это всё. Я дошёл.
   Двое дюжих молодцев помогли мне сесть в лодку, так, чтобы я не переставал играть. Они тоже показались мне знакомыми, но долго я не гадал - этих я видел на воротах в первый раз. Мне сделалось интересно, где их лысый начальник. Я уже знал, что у меня всё получилось и мною владело робкое воодушевление; я посчитал себя в праве снова начинать интересоваться окружающим. Я смог, я справился.
   Один из стражников остался со мной в лодке. Я играл, пока специально обученный рыбак совершал какие-то манипуляции, чтобы вывести нас в море. Пальцы мои болели нестерпимо, я почти не смотрел по сторонам и очень мало могу рассказать про эту часть путешествия. Вода вокруг бурлила от крыс, но чёртовы твари продолжали плыть, а то и цепляться за борта, подбираясь ближе. Стражник сбрасывал их, кивая мне, чтобы я продолжал играть.
   И вдруг всё закончилось - я просто понял, что можно заканчивать. Писк смолк, а когда я прекратил играть, стало тихо и хорошо. Лодку качало, солнце светило. Меня захлестнуло чувство освобождения. Благодать. Я словно проснулся от гадкого сна, в котором было темно; а сейчас стало светло и хорошо. Я смог, я справился, я искупил - нет, даже не искупил. Я спас. Я посмотрел на стражника, улыбаясь, я хотел, чтобы он разделил со мною триумф.
   Он смотрел на меня тупо и злобно. Я увял. Я не понимал причин такого отношения. За моею спиной откашлялся и харкнул в воду лодочник.
   - У Ланс муж умер, - сказал стражник. - Помнишь такую?
   - Извините? - спросил я. Он побелел, я увидел незаметные ранее следы от оспин. Брови у него были очень светлые, а пробивающаяся щетина - рыжая.
   - Ланс тебя узнала, - сказал он.
   - Мне очень жаль, - сказал я. Я хотел объяснить ему, что это ошибка. Что не надо смотреть на меня так, я ведь не хотел, я ведь всё исправил. У меня, чёрт возьми, триумф - по какому праву он смотрел на меня так?
   Он не стал больше смотреть, он коротко, не размахиваясь почти, ударил меня по голове сбоку, и в голове что-то треснуло.
  
   ТРУДОВОЙ ДОГОВОР
   Для персонала.
  
   Дата Город
  
   Предприятие, именуемое в дальнейшем "Наниматель", в лице - ............ , расположенного по адресу: ............, на основании приказа N ....от .... с одной стороны и господин (ожа) ............ , именуемый (ая) в дальнейшем "Работник" с другой стороны заключили настоящий трудовой Договор о нижеследующем:
      -- Наниматель принимает Работника на работу в качестве Светлого Палладина на неопределённый срок.
      -- Работник принимается на работу и отдаёт ей всё своё время, с оплатой пропорционально отработанному времени. Работнику устанавливается суммированный учёт рабочего времени. Учётным периодом является жизнь Работника.
      -- В случае необходимости, по требованию Нанимателя, Работник может быть привлечён к выполнению сверхурочной работы в соответствии с законодательством.
      -- Наниматель заключает с Работником договор о полной индивидуальной ответственности, в том числе и материальной.
      -- Наниматель имеет право изменить настоящий договор в одностороннем порядке без дополнительных уведомлений.
      -- РАБОТНИК ОБЯЗУЕТСЯ:
        -- соблюдать правила внутреннего распорядка Нанимателя, распорядок работы организации Нанимателя, требования по охране труда и обеспечению безопасности труда, своевременно проходить медицинский осмотр;
        -- добросовестно выполнять должностные обязанности по искоренению Зла и Мерзости, перечисленные в должностной инструкции, прилагаемой к настоящему Договору;
        -- выполнять все указания должностных лиц Нанимателя;
        -- выполнять условия настоящего Договора, а также требования, изложенные в должностной инструкции и иных локальных актах.
        -- По заключению договора предоставить залог (кровь, душа, родственник ............, иное .............)
      -- НАНИМАТЕЛЬ ОБЯЗУЕТСЯ:
        -- обеспечить Работника работой по искоренению Зла и Мерзости в объёмах, указанных в должностной инструкции;
        -- предоставить Работнику оборудование и возможности по искоренению Зла и Мерзости в объёмах и на условиях, указанных в должностной инструкции и правилах внутреннего распорядка.
        -- предоставить Работнику заработную плату исходя из количества отработанных жизней;
      -- Настоящий трудовой Договор может быть расторгнут по основаниям, в порядке и на условиях, предусмотренных законодательством.
      -- Трудовые отношения сторон, не урегулированные настоящим трудовым Договором, регламентируются иными актами.
      -- В период действия данного Договора Наниматель имеет право привлекать Работника к дисциплинарной ответственности в случаях, порядке и на условиях, установленных действующим законодательством.
      -- Настоящий трудовой договор вступает в силу с ............ .
      -- Настоящий трудовой договор составлен в двух экземплярах, один остаётся у Нанимателя, а один у Работника, оба имеют равную юридическую силу до сохранения их идентичности. При нарушении идентичности юридической силой обладает экземпляр Нанимателя.
  
   Наниматель: Работник:
   подпись подпись
  
   РАСТОРГНУТ НА ОСНОВАНИИ ПОСТАНОВЛЕНИЯ N 117/5 - с, п. 5.2 "Об уничтожении объекта очистки"
  
   Ответственное лицо:
   подпись
  
   Открыв глаза, я нашёл себя в помещении, более всего похожем на предбанник между двумя квартирами. Наученный горьким опытом, я знал, что крики и метания ничего не дадут - ведь не давали раньше. Неизвестный муж женщины по имени Ланс стал причиной моего уныния. Был ли он тем лысым? Или я его не видел? Я солгал бы, если бы говорил о скорби - но мне было щемящее неприятно из-за того, что ошибка моя обрела лицо.
   Я опустился на стопку каких-то газет, а может и коробок, перевязанных бечёвкой. Глаза мои постепенно привыкли к темноте: я видел означенные стопки, ящики из ДСП, две двери, похожие на спинки диванов из-за дерматина, набитого поверх поролона. У тётинюриной квартиры была такая же дверь. Там дерматин был бордовый, здесь - не знаю какой, свету не хватало, чтобы разглядеть. На стене справа от одной из дверей был прикреплён лист бумаги. Я встал и подошёл ближе, и, когда глаза совсем привыкли к сумраку, сумел прочесть: "Ответственный за экономию энергоресурсов и ТБ Транаускас Э."
  
   - Знаешь, что будет смешно?
   - Что?
   - Слушай, а вдруг это у меня просветление? Вдруг я действительно сошёл с ума, и вот вломился в чужой дом, а сейчас у меня просветление?
   - Это было бы замечательно, но это не похоже на дом. Что ещё за ТБ?
   - Техника безопасности. Это, наверное, какая-то общага. Нет, ну в самом деле, не могу же я действительно быть виноват в его смерти? Это всё ошибка. Сейчас кто-нибудь выйдет, и я попрошу вызвать скорую.
   - Хорошо-то как...но меня же отвезут в санаторий. Нет
   - Какая разница, куда?
   - Нет. Нет.
   - Не хочу.
  
   Шаги за той дверью, рядом с которой висела бумажка, остановились, а потом дверь раскрылась. Свет из-за неё больно ударил по глазам; я отвернулся и прикрыл их рукой, как киношный вампир.
   - Проходите, - сказали из-за двери тихо и сипловато. Ким раскрыл дверь шире и посторонился, впуская меня. - Я прошу прощения, что задержался, не рассчитал, что Вы будете так скоро.
   Я вошёл, чувствуя себя телёнком на бойне. Мне бы стоило испытать разочарование или облегчение, но ни того, ни другого не было.
   Я оказался в прихожей, как и предбанник очень похожей на мою, только здесь недавно сделали ремонт. Обои были коричневые в рубчик, и линолеум приличный, имитирующий паркет, а не гадко-салатовый, в жёлтые пятна. Было сильно накурено. В одном углу я заметил аккуратно составленные мужские туфли огромного размера, в другом - сваленные кучкой кроссовки, заляпанные глиной. На вешалке на плечиках висели два очень приличных пальто и просто на крючке - заношенная ветровка. Ещё я заметил мутное овальное зеркало, но оно мне так не понравилось, что я тут же отвёл глаза.
   - Проходите на кухню, - сказал Ким и посмотрел на мои ноги. - Не разувайтесь.
   - А... - сказал я.
   - Эрик на сутках, - сказал Ким. - Не беспокойтесь, я не больше Вашего заинтересован в Вашей с ним встрече.
   Он уже уходил по коридорчику, и я поспешил за ним. В кровь стоптанная левая нога скользила и оставляла грязные пятна на полу. По правую руку от меня была дверь в комнату, но Ким тут же захлопнул её; я успел только заметить работающий телевизор.
   - Чаю не предлагаю, он Вам сейчас ни к чему, - сказал Ким и улыбнулся, но так, что улыбка не затрагивала глаза. Мельтешение образов на его лице отсутствовало, лицо было вполне себе обычное, серое и с мешками под глазами. Сейчас он абсолютно походил на студента, если бы я увидел такого в метро, к примеру, не стал бы оборачиваться второй раз. От этой мысли мне стало смешно - интересно, сколько раз я тогда мог увидеть его раньше и даже не знать, кого вижу?
   - Что Вы хотите? - спросил я.
   Ким взял со стола яркий бумажный стакан, в котором заваривалось что-то быстрого приготовления, и с наслаждением принялся это что-то поедать, помогая себе вилкой. Ел он стоя, прислонившись спиной к плите.
   - В окно посмотрите.
   Я посмотрел.
   Если честно, после всего пережитого я и не представлял, что всё ещё способен кричать от страха. Ким отставил свой стакан и ногой пододвинул мне табуретку. Я сел.
   - Извините. Теперь это может считаться кошмаром. Наше прошлое место встреч больше не является надёжным; кто-то рассказал о нём Вашему знакомому. Мне пришло в голову, что здесь окажется вполне подходяще, если быть непривычным. К тому же, я могу присутствовать здесь лично, потому что являюсь как бы элементом инсталляции.
   Я тяжело дышал и таращился на холодильник. Холодильник был весь облеплен магнитиками, некоторые из которых представляли собой маленькие фотографии гор и заливов, а некоторые - непонятные закорючки явно оккультного толка. С холодильника свешивалась газета; я разобрал кусок заголовка: "...дский вестник".
   Я застонал.
   - Не впечатляйтесь, - сказал Ким. - А Вы думали, где мы с Эриком работаем? В радужной стране фей? Напрягитесь и вспомните фольклор. Вы ведь, если я не ошибаюсь, исторический заканчивали?
   - Что Вы...
   - У меня к Вам предложение. Не беспокойтесь, без сознания Вы пробудете ещё достаточно, время у нас есть. Если хотите, мы можем даже обсудить какие-то интересующие Вас вопросы. Как Вам город? Не был там с самой коронации.
   Я кивнул, а потом сообразил:
   - Но Вы ведь говорили, что Вас...
   - Вот именно, - сказал Ким и улыбнулся. - Если Вам интересно, когда-то это была столица. Знаете, что смешно? Свергли меня неофициально, так что номинально я имею право на трон. Это, кстати, имеет отношение к моему предложению, но пока просто расскажите мне, что там нового. Все поумирали от чумы?
   - Нет, - сказал я. Меня покоробило.
   - Замечательно.
   Он потянулся за сигаретами. Я посмотрел жадно.
   - Извините, - сказал Ким. - Вы здесь скорее на положении фантома, не могу предложить Вам закурить.
   Вежливость его убедила меня в том, что ему что-то от меня сильно нужно. Я опустил глаза. Господин Сон был в домашнем; из спортивных штанов с резинками на лодыжках торчали босые ступни, очень маленькие для мужчины. Я подумал про вырождение в королевских семьях.
   - Я выслушаю Ваше предложение, если Вы ответите на мои вопросы, - сказал я.
   - Слушаю, - вежливо сказал Ким и пустил дым ноздрями.
   - Я умер? - спросил я.
   - Вы Эрика видели? - обеспокоился он.
   - Нет.
   - Тогда нет. Ещё что-нибудь?
   Я подумал и спросил:
   - Чего хочет Чучел?
   - О, это просто. Ему не нравится Королева, ибо она в его системе ценностей - Зло и Мерзость. Если Вас интересует моё мнение - она просто запутавшаяся глупая девчонка, которая откусила больше, чем могла прожевать, и, к тому, дала овладеть собой духу какой-то свихнувшейся старухи. Ну, и к тому же, господину Чучелу некуда податься после того, как его выгнали из паладинов, вот он и решил отхапать себе симпатичное маленькое королевство после того, как избавится от Королевы. Я думаю, он мечтает сделать его стерильным. Меня даже подмывает ему это позволить, я не слишком хорошо отношусь к бывшим подданным. В силу определённых обстоятельств. Но, увы, господин Рыцарь мне тоже не нравится - мне неприятна мысль о том, что он получит то, чего хочет.
   - А за что его? - спросил я.
   - Перестарался, - сказал Ким. - Вы спрашивайте, не стесняйтесь, если что - я просто не отвечу.
   - А как же король? Что там насчёт того, чтобы вывести его из лесу? Как же тогда?...
   - Вы невнимательно слушали сказку, - сказал Ким. - Короля будет ждать Дерево. Я не думаю, что от короля после этой встречи останется что-то, что сможет править. В этом вся соль сделки господина Чучела и этой коряги: Дерево привело Вас сюда, и Вы поможете господину Чучелу разобраться с Королевой, а господин Чучел, в соответствии с сюжетом, выведет короля из Чащобы. Дерево не может сунуться в волшебный лес, но о мести не забыло. По собственному опыту могу сказать, что такое тяжело забывается.
   - Подождите, подождите! - сказал я. - Что значит - разберётся?
   - Послушайте, одержимая там, или нет - она ела души живых людей. И, между прочим, носит у пояса банки с сердцами. Давайте лучше о деле, Вы, очевидно, уже отдышались немножко. Так вот, что я хотел Вам предложить: а продайте-ка мне свой страх.
   - Зачем он Вам? - спросил я.
   - У меня план недовыполнен, - сказал Ким. - Какая Вам разница, зачем он мне? Вам самому он зачем? В Вашем нынешнем положении страх противопоказан - наделаете глупостей. Последний ограничитель вы потратили, когда спасали город, так что, думаю, Вам стоит задуматься о своём положении.
   - Это Вы о чем? - спросил я, подаваясь вперёд. Ким неожиданно изменился лицом и отшатнулся. - Что такое? - спросил я. - Что происходит.
   - Мне будет проще показать, - сказал он и потушил сигарету в мойке. - Идёмте со мной.
   Я думал, он проведёт меня в комнату, но мы вернулись в прихожую.
   - Не хочу, - сказал я, когда Ким указал на зеркало. - Оно у Вас чёрте какое, заколдованное, небось.
   - Нет, - сказал Ким и взял в руки тубус, который стоял, прислонённый к вешалке. - Смотрите.
   - Это Вам ещё зачем? - спросил я, и собственный голос показался мне визгливым и неприятным.
   - На всякий случай, - сказал Ким. - Не давайте мне повода, и всё обойдётся.
   Осознание того, что ему страшно, испугало меня самого. Новый страх пересилил мою неприязнь к зеркалу. Я заставил себя в него посмотреть.
   Я увидел себя. Я увидел себя!
   - Что за, - сказал я. - Это не.
   Я ощупывал своё лицо, но даже больше чем лицо меня пугало то, что стало с моими руками. Портрет Дориана Грея дал бы мне сто очков форы, вот как я выглядел. Как? Как такое могло случиться со мной? Что со мной случилось? Нет, нет, нет, это неправда, это какие-то выкрутасы, я этого так не оставлю! Я увидел, как исказилось ужасом отражение Кима в зеркале, и заплакал от жалости и отвращения к себе. Слёзы, больше похожие на плевки, медленно выискивали себе путь среди рытвин и наростов на моём лице, безобразные руки дрожали.
   - Я надеюсь, Вы понимаете, что дело не в том, как Вы выглядите, - сказал Ким. - Это только отражение. Поверьте, в Вашем положении страх не нужен. Вспомните, сколько всего Вы натворили потому, что боялись.
   Я плакал горько, как ребёнок, я не хотел его слушать, я больше ничего, ничего не хотел.
  
   Глава одиннадцатая.
   Скала смерти.
  
   - Долбоёб, - сказал Эрик и посмотрел на меня сумрачно белыми своими глазами. Он был здесь сразу, как я очнулся. Кроме него было холодное море, темнеющее уже небо, и метра четыре квадратных скалы. Смерть сидел просто на голом камне, привалившись спиной к выступу и вытянув костлявые ноги. Камень под ним покрылся наледью, но его это, кажется, не заботило. Мне было холодно - я и очнулся-то от холода. Волны разбивались о скалу, накатывали на неё и обсыпали меня мелкими брызгами. Я вымок насквозь. Волосы смерти распушились и закурчавились, рубашка липла к телу, некрасиво обрисовывая торчащие ключицы, западающую грудину и огромный шрам, идущий через неё и куда-то под левую руку. Куртку он расстегнул, как будто холод совершенно его не волновал; вполне возможно, впрочем, что так оно и было.
   Лютни моей поблизости не было, я решил, что её забрали те, кто оставил меня здесь. Намерения их сомнений не вызывали, и присутствие Эрика только подкрепляло мою уверенность. Сбруя, на которой смерть носил меч, вместе с мечом валялась по левую руку от него.
   - Не смейте меня оскорблять, - сказал я. - Вы не имеете права.
   - Ты зачем попёрся в город? - спросил смерть. - Тебя кто туда звал с твоей балалайкой, а?
   Я опешил. Я, конечно, понял, что он мною недоволен, но и предположить не мог, что вызвал недовольство именно этим своим поступком. Понимаете, из всего, что я в принципе натворил после того, как связался с Деревом Сказок, спасение города - это единственное, чем я мог бы гордиться.
   - Я спас людей, - сказал я.
   - Спас, - передразнил смерть, противно растягивая гласную. - Молодцом, ага. Долбоёб. Пеню, блядь, кто платить будет?
   - Какую ещё пеню? - спросил я.
   - За сказку, - сказал смерть.
   - Послушайте, - сказал я. - Это я её купил, и я не понимаю...
   - Ты её не купил, - сказал смерть. - Ты. Её. Не. Купил. Ты взял её под залог. У вас там как, вообще ничему не учат? Читать, блядь, надо, что подписываешь. Ты в залог душу дал, так? Так. Ты договор просрочил? Ты его, конечно, похерил, но я тебе гарантирую, что просрочил. Пеню, блядь, платить кто будет?
   Я не сразу осознал чудовищность сказанного им, поражённый напором и неправильным произношением.
   - Это ведь живые люди!
   - Да ладно, - сказал смерть. - А ты какой? Раньше думать надо было. Жалостливый, ага. Ты вообще представляешь, чего стоило сделать так, чтобы ты эту девку на дороге встретил? Да ещё чтобы Королева ничего не заметила?
   Я вскочил на ноги. Я понимал, что он сказал сейчас такое, после чего я должен был ударить его, убить, сделать хоть что-нибудь. Ноги мои скользили по обледеневшему камню, а смерть смотрел на меня брезгливо снизу вверх. Я сел на место. Я дрожал от холода и потрясения.
   - Зачем? - спросил я. Смерть взял из внутреннего кармана куртки пачку сигарет и вытянул одну зубами за непривычный синий фильтр. Я подавил желание начать клянчить - курить хотелось нестерпимо.
   - Затем, что ты мне здесь сто лет не нужен. Тебя кто надоумил? Сам Чучел или выкормыш его?
   - Крыс, - сказал я.
   - Ну, понятно. Чучел, значит. Молодцом.
   - Можно? - спросил я. Смерть протянул мне пачку, и я выковырял одну сигарету. Пальцы не гнулись от холода. Мне показалось, что наросты на них - просто лопнувшие мозоли от игры, что увиденное мною в зеркале у Кима - только кошмарный сон. Эрик дал мне зажигалку. Дым пах не табаком, а, скорее, жжёной соломой.
   - Какая Вам разница? - спросил я.
   - Если ты здесь останешься, Чучел добьётся своего и убьёт Королеву. Ты не заплатил - так что он уже добился. Тебе Ангелику свою не жалко?
   - Королева - не Ангелика. Мне Ким сказал.
   - Ким ещё и не такое скажет, если ему надо будет, - сказал смерть.
   - Он сказал, что Ангелика уже три года, как замужем, - сказал я. - Что он, соврал, скажете?
   - Нет, - сказал Эрик, а я начал понимать.
   Три года. Три. Ангелика, Ангелика, как же так? Два года утекли как вода, с тех пор как ты решила, что нам не по дороге, но я точно помню, что их было два. Две весны, и два лета, и две осени, и полторы зимы.
   - Как же так? - спросил я.
   - Молча, - сказал Эрик. - Ты уж сам соображай, певун, на кого год слюни пускал.
   Закричала какая-то птица пронзительно, вроде бы я даже заметил её силуэт, похожий на неряшливый рисунок. Шелестела вода. Может, мне только казалось, но скала словно бы стала меньше. Эрик потушил сигарету, которую и на половину не скурил.
   - А всё-таки, какая Вам разница? - спросил я.
   - Понимаешь, - сказал Эрик, - Чучел, он ведь не просто так во всё это ввязался.
   Я понимал, но не счёл нужным афишировать свою осведомлённость.
   - Он хочет сам править, - сказал Эрик и сделал паузу, чтобы я проникся. Я изобразил удивление.
   - И? - спросил я.
   - И мне это не нужно, - сказал Эрик. - Мне Меб уже план подгадила своими выходками, особенно как эту твою девку к делу приладила, но, блин, если этот маньяк до власти дорвётся, я совсем зашьюсь. Меня начальство по головке не погладит за запоротый участок. Ты вообще понимаешь, что он тут устроит? А на мне все предумышленные, между прочим.
   Я кивнул. Мне, если честно, было не до проблем местного туповатого смерти с начальством.
   - Так и работали бы себе спокойно на Королеву, - сказал я.
   - Я и работаю, - сказал смерть и посмотрел на меня, а потом на кончик сигареты. - Только тут такое дело, я на неё на полставки работаю. По совместительству, ага. А у нас за такое совместительство не похвалят. Так что болтаюсь я, певун, как говно в проруби - и так и так выходит хреново.
   - О, - сказал я.
   - Кстати о деле, - сказал Эрик и пододвинул ближе меч. - Время выходит.
   - Извините? - я отвлёкся от своих мыслей. Мне хотелось как-нибудь ненавязчиво попросить его исчезнуть, но я понимал, зачем он здесь. Я ждал того, что должно было последовать.
   - Статисты напутали, - пояснил Эрик. - Мне, вообще, ещё часика пол ждать, как ты тут околеешь, или два - как утонешь. Так что ты определяйся уже, ага. Продаёшь мне свою смерть, или как?
   - Продаю, - сказал я.
   - Отлично, - быстро сказал Эрик, закидывая ножны за спину. Глаза его сверкнули радостно. - Условия помнишь, да?
   - А можно другие? Могу я продать Вам свою смерть за услугу? Вы ведь можете переправить меня туда, куда я попрошу?
   - Можно и так, - сказал смерть добродушно. - Умные все какие стали, ты только посмотри. Тебя на корабль какой или сразу на сушу?
   - Так Вы согласны? - спросил я.
   - Согласен, - сказал Эрик. - Место называй, у меня дела ещё. Я тебя быстро закину, и дальше по графику.
   - Я хочу попасть к Королеве, - сказал я. Стало очень тихо, как в театре, когда герой говорит важную реплику. Даже волны шипели ошарашено, как мне казалось. На секунду я почувствовал гордость, но налетевший ветер заставил меня скрючиться от холода, и пафос момента ушёл. - Отнесите меня к королеве.
   - Хорошие у тебя глаза, - сказал Эрик. - Умные, как у собаки. Жаль, что достались дураку. Держись, дурак, полетим быстро.
  
   Глава двенадцатая.
   В саду у Королевы Роз.
  
   Итак, вот я - вот я, наконец, добрался до того, с чего всё началось, до того, к чему так стремился. Вот он я, вот я здесь.
   Я смотрел на Неё и всё пытался вспомнить хоть что-нибудь, связанное с Нею, хоть какой-то момент, вроде того неудавшегося пикника, или, вот, я помню, как мы гуляли однажды ночью по городу, в душную ночь, где-то в мае. Я помнил это, и ещё что-то, я закрывал глаза, чтобы увидеть - и не видел ничего. Я жмурился и перед глазами вставала совершенно нелепая и неуместная картинка: как под дождём бежит к навесу у продуктового рядом с моим домом незнакомый пацан лет десяти - помню, меня тогда поразила совершенная бесшумность его движений. Шли мимо люди, и бежал по лужам мальчик, высоко закидывая ноги, и колени его, торчащие из-под мокрых шортов, блестели от воды - но всё это было беззвучно, как немое кино. Я слышал только дождь.
   Сейчас я слышал своё дыхание, и дыхание смерти, который всё ещё цеплялся за моё плечо, и Её смех, и гудение тех, кто толпился у Её трона. Это была Она, Она. Я не знаю, как так получилось, я не знаю, кого из них двоих я искал на самом деле - но это была Она. Платье на Ней было тяжёлое, как на портрете, и корона казалась бутафорской, и я смотрел на носок туфельки, высовывающийся из-под подола; и я подумал, что туфелька парчовая.
   Глаза у Неё были синими, и улыбалась Она широко, и волосы были тёмные, а нос острый. Ах, вот он, вот, и жилеточка у него точь в точь, как у старого Господина Лиса! - Что вы, госпожа, это ведь и есть старый Господин Лис! - А ну прочь из моего дома, обманщицы, распутницы!
   Я стоял и смотрел, не отрываясь, на Королеву Роз. У её пояса в стеклянных банках багрово пульсировали огни, каждый из которых по размеру был, как кулак взрослого человека. Темнело; те, кто стоял у её трона, держали факелы. Я подумал, что, возможно, вижу просто отблески на стекле.
  
   Эрик не соврал - летели мы быстро. Раньше, чем я успел опомниться и возмутиться, он ухватил меня поперёк туловища, словно огромная обезьяна, и понёсся с гиканьем - только ветер засвистел. Мне тут же сделалось невероятно холодно: настолько, что я даже не сразу понял, что мы остановились. Я так дрожал, что мне казалось, будто всё кругом ещё движется.
   Эрик отпустил меня и опустился на колено - я услышал, как у смерти хрустнуло в суставе. Он показался мне особенно гадким и нелепым, после этого пафосного жеста.
   - Королева, - сказал он.
   Вот странно, я так хорошо видел Её, в мельчайших подробностях, но никак не мог разглядеть тех, кто клубился вокруг Её трона. Отцветающие розы пахли сладко и обвисали на веточках: такие только тронь - и они обрушатся разом. Сад был дикий, страшный, запущенный - всё тут переплеталось и покрывалось мягонькой влажной гнильцой; но всё было живым, не то что в кошмаре. Впрочем, было очень похоже - да я и сам сообразил к тому времени, чей сон украл Ким, чтобы поговорить со мною.
   Я смотрел на Королеву Роз и не мог отвести глаз. Я продал душу, чтобы попасть сюда, я лишился всего, что только у меня было - что от меня осталось?
   - Что это ты мне принёс? - спросила Королева. - Мы не на это договаривались.
   Глаза у неё были такие яркие, будто за ними светились лампочки. Это было неприятно и пугающе, но завораживало. Я не мог определиться, чего во мне больше - благоговения или омерзения.
   - Пацана не нашёл, - сказал Эрик, поднялся, отряхнул колено, а потом пихнул меня в плечо, заставляя подойти к трону. Я завалился на бок, поскользнувшись. Тени, окружающие трон, захихикали и словно бы стали отчётливей. Я увидел среди них знакомую уже нищенку, она вытаращила на меня глаза и вывалила язык, невероятно длинный и белый, будто намазанный мелом. А рядом с нею жалась тощая молодка с запавшими глазами. Бледная её кожа шла жуткими синими пятнами, которые при других обстоятельствах вызвали бы у меня смех: почему-то синими были уши и нос. Скрюченными, сморщенными руками она обнимала мою знакомую за плечи и шептала ей на ухо голоском тонким, как комариный писк.
   Эрик легко откинул меня, и я шлёпнулся на землю у самых ног Королевы, так, что перед глазами у меня оказалось основание трона и подол Её платья. И то, и другое было обильно украшено драгоценными камнями. Я хорошо рассмотрел и то, на чём поскользнулся. Я зажал руками рот, пытаясь подавить рвоту.
   - А ничего такой, - сказала Королева. - Забавный. Может, в свиту взять?
   - Это ты сама решай, - сказал Эрик.
   - Сама знаю, - сказала Королева. - Кстати, за рыцаря спасибо. Скажи, он обрадовался, когда встретил тебя вместо дракона?
   - Я не спрашивал, - сказал Эрик. - Недосуг было.
   Я поднялся на ноги. Королева смотрела на меня невозможными своими глазами, любопытно, как смотрят совсем маленькие дети и сумасшедшие. Я пытался увидеть в ней хоть что-то из того, что, я знал, было - и не мог.
   Я знал, что и моё сердце она носит на поясе, как трофей - но я не мог оставить попыток. Зачем, ах, зачем, я всё бы отдал сам.
   - Его нельзя брать в свиту! - заблеял знакомый голосок.
   - Это почему? - спросила Королева.
   - Он не соблюдает правила внутреннего распорядка, - сказала Тень скрипача, вырисовываясь из общего скопления ужасов. Она держала в руках предмет, который я с таким облегчением счёл утраченным.
   - Вот ведь какой, - сказала Королева. - А это у тебя что?
   - Нет, - сказал я.
   - Он певун, - сказал Эрик. - Я разве не говорил?
   - Люблю музыку, - сказала Королева. - Интересная вещичка. Где я могла её видеть? Сыграешь мне, певун?
   - Нет, - сказал я и заплакал.
   Я всхлипывал, заливаясь соплями. Я не мог остановиться, так мне было противно. Я хотел бы соврать, рассказывая об этом. Я хотел бы сказать, что, к примеру, победил ведьму - но это было бы неправдой, потому что лампочки в её глазах почти погасли, и я помнил, как она просила меня помочь ей. Может, она даже хотела этого, того, что собирался сделать с нею Чучел; впрочем, сильно в этом сомневаюсь. Она сама была как одна из этих проклятых роз - даже не животное, а растение. Она смотрела на меня - и я чувствовал, как меня оплетают корни; она говорила - и они пронзали меня, высасывая всё, что только могли, пожирая заживо, но не из злобы, а из жадности к жизни. Она поворачивала ко мне голову, но глаза не фокусировались, как у робота; они были просто окнами, как в заброшенном доме, где только плесень. Мне было жутко, мне было омерзительно: я хотел растоптать её или вернуть, но я не хотел её спасать такой, какой она предстала передо мною. Это была только одна из роз, уже отцветающих.
   Я плакал потому, что мне было противно. Плакал потому, что чувствовал себя обманутым: мне дали ровно столько, сколько обещали, и ни капли сверх того. Я не получил ничего из того, что сам себе пожелал.
   Я плакал ещё и потому, что не хотел больше прикасаться к синей лютне, этой ловушке для простаков. Она отняла у меня единственное, что ещё оставляло хоть какой-то шанс вернуться - я и знать не хотел, чего лишусь на этот раз.
   - Отказывать Королеве! - возмутилась тень скрипача.
   - Хорошие у тебя глаза, певун, - сказала Королева. - Жаль, что они достанутся воронам.
   Эрик снова толкнул меня, и я снова полетел лицом в кашу из гнилых листьев, лепестков и крови.
   - Идиот, - сказал смерть и отошёл к Королеве.
   Я знал, что сейчас произойдёт, поэтому торопился. Моему личному охотнику, моему персональному кошмару было всё равно, кому служить - Он приходил на зов каждого, кто мог указать Ему на меня. Я уже слышал стук копыт Его коня, я уже чувствовал холод. Меня немного заинтересовало, родственен ли этот холод тому, который нёс за собою смерть? Впрочем, было не до того.
  
   - Он был прав.
   - Противно, правда? Почему-то есть люди, признавать правоту которых особенно неприятно.
   - А он может считаться человеком?
  
   - Подождите, - сказал я. - Погодите, у меня письмо для Вас.
   - Эрик, - сказала Королева. - Ну-ка посмотри.
   - Нет, - сказал я, даже не пытаясь подняться. Я знал, что по сценарию мне положено оставаться ниц, я не хотел получить ещё одну оплеуху от смерти. Рука у Эрика была тяжёлая. Я ограничился тем, что сел в грязи, лицом к Королеве, и протянул ей замызганную бумажку. - Это велено передать лично Вам в руки.
   - Спасибо, - сказала Королева. - Это так мило с твоей стороны. Давай сюда и продолжим, пожалуй. Голову долой.
   Я протянул ей письмо, она аккуратно взяла его, самыми кончиками пальцев. Руки её всегда сводили меня с ума. У неё были длинные ладони, почти с мои, но пальцы - такие тонкие, и кожа - такая прозрачная. Я мог видеть венки по бокам пальчиков, представляете?
   Я лёг обратно, на спину, и закрыл глаза. Я ждал - больше мне делать ничего не оставалось. Стук копыт становился всё громче, всё ближе; Королева шуршала письмом, разворачивая его. Я действительно мог отдать ей сердце сам, добровольно, если бы она только попросила об этом. Может быть, причиной послужила бы трусость, не благородство - но я сделал бы это. Кто там говорил про судите по поступкам, а не по намерениям? Впрочем, в некотором смысле, я так и поступил.
   Та тварь, которая была у Него вместо коня, жарко дохнула мне в лицо. Я не открывал глаз - мне было противно.
   - Итак! Я, королева, что-что? Очень интересно. Словом своим освобождаю Эрика, смерть рекомого....что?!!
   Прямо над моей головой лязгнули, сталкиваясь, два меча.
   - А он хорошо тебя знал, да, Меб? - спросил Эрик.
   Королева завизжала. Я зажмурился и закрыл уши руками.
  
   Эпилог.
  
   - Что можно сказать о человеке, который пропустил финальную битву?
   - Что он жалок.
   - Вот себе и скажи.
  
   Я не пропустил финальную битву - если, конечно, это была она, - можно даже сказать, что я находился в самой гуще событий: я лежал, прикрывая голову руками, и думал, что со мной будет, если меня разорвут на части и проломят мне голову. Смерть-то я продал. Мне совершенно не было страшно, потому что страх я продал тоже. От нечего делать я думал также и о том, кому последняя сделка была нужнее; впрочем, этот вопрос можно было считать исключительно риторическим, потому что господин Сон излагал предельно доступно.
   Я подумал о том, что королевству здорово повезло, что он так и не стал правителем, с его-то мстительностью, а потом - о том, что этому королевству как-то в принципе не везёт на этот счёт.
   Я видел всё, хотя иногда чья-то спина или нога заслоняла от меня перспективу. Как только освобождённый от обязательств Эрик вступился за меня, я открыл глаза; так что дальше я видел всё. Я видел, как смерть отбивает Его удары. Я знал, что будет, если Эрик убьёт Его; во всяком случае, догадывался, что ничего хорошего для меня лично - точно так же я знал, почему смерть так не желает дать Ему убить меня. В некотором смысле, я был первичен - но, расправившись со мной, Он, вероятно, получил бы права на всё, что мне принадлежало: думаю, Эрику было куда как проще удерживать меня от исполнения планов Чучела, чем моего двойника.
   Эта загадка действительно была проста: если бы я не боялся так раньше, я бы уже давно сообразил. "Тень, знай своё место", - прошептал я на всякий случай, но ничего не произошло. Возможно, это оттого, что чёрный всадник понимал себя не как тень, а как душу в первую очередь.
   Ах, как должен был радоваться Чучел его появлению! Ах, какого безотказного убийцу королев он бы получил! Ведь если я до последнего, в спеси своей, верил, что могу что-нибудь сделать для неё, и желал это что-нибудь сделать - то было бы логично предположить, что Ему хочется её уничтожить, ведь так?
   Эрик двигался невероятно быстро. Если бы я мог бояться, испугался бы этих его рывков и прыжков, а так просто смотрел. Не знаю, был ли смерть всегда так хорош, или ему обязательно было заключать со мною сделку для получения этой способности, но иногда я даже не мог уследить за ним - вот как быстро он метался.
   Королева визжала не переставая.
   Точно так же я видел, как появился Чучел, а с ним Крыс и Ким. Чёртов бродяга эдаким театральным жестом откинул зонтик, и я почувствовал острейшую неприязнь: выходит, эти трое были здесь с самого начала. Впрочем, этого стоило ожидать: я ведь дал Киму знать о том, что собираюсь делать.
   Я видел, как множество мелких крылатых кошмаров устремилось к Чучелу; а вот что он с ними сделал я уже не видел: рядом с моим лицом впечаталась в землю не то Эрикова подошва, не то подкова, и глаза мне забрызгало кровавой жижей. Проморгавшись, я увидел, как Ким засыпает глаза песком чему-то огромному и широченному. Глаза были ярко-красные. Крыс куда-то подевался; я, впрочем, не особенно о нём скучал.
   Почему же я говорю, что пропустил битву? Во всех битвах, о которых я читал или слышал, было начало, какая-то средняя часть - и результат. А тут я пролежал в грязи какое-то время, пока по мне топтались и через меня перепрыгивали. Потом грязь совсем залепила мне лицо и открывать глаза стало опасным для зрения. Потом кто-то, я так понимаю - Эрик, поднял меня, взял подмышку, как свёрток, и мы понеслись.
   Вот и вся битва.
   Я продал свой страх - и, надо сказать, это заставило меня почти совершенно спокойно отнестись к именно такому развитию событий. Меня больше не страшило неприятие, невозможность оказаться таким, как нужно, или пропустить что-то. Так же не страшило меня и то, что произошло со мной, и с нею - мне от этого было просто худо.
   Лишённый спасительного страха, я купался в чистейшем отчаянии и самобичевании.
   Несущий меня передвигался как-то рывками. Голова гудела, как будто внутри неё перекатывался металлический шар: разгонялся и бил изнутри в висок. Кажется, меня вырвало по дороге, не уверен, так мне было плохо.
   Тот, кто нёс меня, уронил меня на землю, а потом упал сам - меня ударило по щеке рукой. Я полежал ещё немножко, зажмурившись, как и прежде, а потом мне по глазам плеснуло тяжёлым и сыпучим, и я уснул.
   Мне снился изумительной красоты сон. Посреди сада, полного алых, как кровь роз, стояла женщина с золотыми волосами, убранными в сложную причёску. Она ничем не напоминала Ангелику. У неё было длинное платье из светло-золотой ткани; она была высокая, статная, и очень похожа была на статую. Перед ней, преклонив колено, устроился молодой человек в куртке с широкими рукавами и в шапочке с перьями. Молодой человек что-то говорил: я не слышал, что. За их спинами я мог видеть высокую кованную решётку. Звучала мелодия "Зелёных рукавов", было мирно и спокойно. Я сделал шаг к ним, под ногой моей хрустнула ветка - и сон изменился неприятно. Женщина зашипела и брызнула к ограде, моментом взлетая на самый верх. Юноша в шапочке повернул ко мне пухлое, розовощёкое лицо, и раззявил недовольно рот. Я проснулся.
   Проснувшись, я несколько чудесных мгновений радовался. Понимаете, в чём штука - этот сон был обычным. Может, умелый толкователь и нашёл бы в нём что-то, заслуживающее внимания, но никто мне не хамил, никто не читал мои мысли, никто не предлагал мне нелепые сделки, никто не рассказывал мне жуткие истории. Мне даже почудилось, что я окончательно проснулся, что безумие моё меня оставило, что сейчас я выпью кофе и пойду на работу - но я тут же понял, что это неправда.
   В любом случае, эта сказка закончилась, я пережил её, и осознание наполняло меня тихой, печальной радостью, лишить которой меня не могло уже ничего.
   Я открыл глаза и нашёл себя лежащим на земле, на краю очередного незнакомого мне леса. Чуть поодаль сосредоточенный Ким шил распоротую спину Эрику. Спина была вся заляпанная кровью и грязью и в шрамах. Свежая рана зияла развороченными краями, вокруг неё светлела полоса чистой кожи. Голубой рюкзак господина Сна стоял у его ног, из него торчала полураскрытая оранжевая аптечка. Меня замутило, я отвернулся. Чучел сидел на корточках по другую сторону от меня и ждал, пока я обращу на него внимание. Крыс маячил у него за спиной.
   - Доброе утро, - сказал он, дождавшись.
   - Доброе утро, - сказал я.
   - Вы обронили, - сказал он и показал мне синюю лютню, которую держал в вытянутой руке. Я протянул руку навстречу, но он не отдавал.
   - Отдайте, - сказал я.
   - А Вы будете себя хорошо вести? - спросил он, гадко щурясь. Склеры у него были красные от лопнувших сосудов, под глазами собрались чудовищных размеров мешки, сквозь которые просвечивали синие венки. - Теперь-то Вы осознали, я надеюсь? Вам не надо больше объяснять, почему нашё дело правое?
   "Гадкий клоун", - захотелось мне ему сказать, - "твое дело теперь - сторона", - но я, почему-то, застеснялся.
   - Отдайте ему лютню, - приказал Ким, выходя из-за моей спины. - Он её подобрал, она его. Вы не имеете права её отбирать.
   - Но теперь-то, - сказал Чучел, глядя на меня и обращаясь тоже ко мне, - теперь-то Вы понимаете? Вы не будете больше капризничать и сыграете?
   - Дайте сюда, - сказал я и услышал, как меня передразнил Крыс.
   - Я продал ему право наследования, - сказал Ким. - Хватит устраивать тут цирк. Вы сейчас можете взять своё пророчество и сами знаете куда его засунуть. И, кстати, склонитесь перед королём - Вы на его земле.
   - Не имеете права, - сказал Чучел высоким голосом.
   - Имею, - сказал Ким. Спиной я почувствовал движение, обернулся, и увидел поднявшегося на ноги Эрика, уже одетого. Эрик улыбался и держал в руке ножны. - И договор, кстати, отдайте ему. Воровать нехорошо.
   Чучел зарычал: я увидел, что зубы у него гнилые и ломанные, а потом мне в лицо полетел листок серой бумаги, бряцнули бубенцы, отозвалась воем синяя лютня - Чучел и Крыс исчезли.
   - Вы меня обманули, - сказал я.
   - Вероятно, - сказал Ким. - Вы о котором разе сейчас?
   - Вы не хотели, чтобы я сбежал, потому что уже тогда хотели провернуть всё именно таким образом.
   - Когда это было, - сказал Ким. - Ещё бы что вспомнили. Счастливо оставаться, Ваше Величество.
   И я снова остался один.
   У меня осталось множество вопросов. Как, например, обстоят дела у Короля, у того, который остался в Чащобе? Теперь, когда его право на трон утеряно по возвращению законного наследника - ну, или того, кто купил право наследования у законного наследника - что с ним теперь будет? Он навсегда останется в Чащобе? Или наоборот - получит возможность оттуда уйти? А что с Королевой? Куда она пойдёт сейчас? Что будет со мной? Станет ли Чучел пытаться убить меня?
   Я тут же ответил себе, что, конечно, станет, и приказал себе подняться на ноги. От щедрот, господин Сон оставил мне пачку сигарет с синими фильтрами и ярко-оранжевую пластиковую зажигалку. Я закурил, закашлялся - дым был, всё-таки, гадостный. Я не был уверен в том, что теперь буду делать, но, вероятно, мне стоило отправиться в мою столицу?
   Я подумал, что мне почудилось: поднимался туман и всё, что окружало меня, стало каким-то нечётким. Инстинктивно, я втянул воздух, надеясь ощутить знакомый запах бензина и соли - и, знаете что? Мне это почти удалось. Дерево сказок стояло передо мною, совершенно неприметное, среди других деревьев - если бы не потухший фонарь. Я подошёл к нему - оно вызывало такое чувство, какое бывает в нежилом доме. Я открыл дверцу фонаря и заглянул туда - там был огарок свечи и, почему-то, яблочный огрызок. Оба предмета, а так же стёкла изнутри, покрывал толстый слой пыли. Я провёл ещё пальцем, посмотрел на результат - и закрыл дверцу.
   Я отвернулся, я сделал первый шаг прочь, а потом второй, и так и отсчитывал шаги, всё ожидая, что услышу, как гудит, разгораясь, фонарь.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   70
  
  
  
  
Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"