Вдовин Андрей Николаевич: другие произведения.

По ту сторону себя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 8.00*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Громыхает Гражданская война от темна до темна...

ПО ТУ СТОРОНУ СЕБЯ
  
Средь лицемерных наших дел
И всякой пошлости и прозы
Одни я в мире подсмотрел
Святые, искренние слезы, -
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей...
Н. Некрасов
  
  Ротмистр Окунев вышел на крыльцо и задымил папироской. Взгляд рассеяно скользнул по притихшему селу.
  Стояло погожее осеннее утро, косые солнечные лучи заливали улицу, и в яркой синеве над крышами домов горели золотом кресты белокаменной церкви.
  А на душе у ротмистра было пакостно. Его, офицера Белой армии, кавалера трех георгиевских крестов, вот уже который день терзали черные мысли, и он чувствовал, что ничего не может с этим поделать. Что тут поделаешь, когда впереди не видно никакого просвета - лишь разверзнутая оскаленная бездна, готовая поглотить, уничтожить...
  - Боже, что ждет Россию... - прошептал он одними губами.
  Видно, так и придется принять смерть за Отчизну здесь, в опостылевшей Алтайской губернии, вдали от милых сердцу Уральских гор, где прошло детство...
  - Ваше благородие!.. - донеслось вдруг с улицы.
  Окунев, словно очнувшись, повернул голову. В калитку вбежал плюгавенький рыжебородый мужичонка. Ротмистр сейчас же узнал Чичерина, здешнего крестьянина-середняка.
  - Ваше благородие!.. Антон Палыч!.. - прокричал, задыхаясь, Чичерин.
  Окунев устало поморщился. Чичерин был мелкой, продажной душонкой, которого приходилось терпеть только за то, что он превосходно знал все окрестные места и оказывал существенную помощь в борьбе с красными партизанами, которые в последнее время доставляли все больше и больше хлопот.
  - Ваше благородие!
  Настороженным взглядом ротмистр окинул мокрого от пота селянина: глаза в пол-лица, а зрачки темные, точно омуты.
  - Чего тебе? - спросил Окунев, чуя неладное.
  - Там... там... - Чичерин никак не мог справиться с дыханием, а сам все тыкал рукой куда-то за околицу.
  - Что? Партизаны? - Окунев уже повернулся было к караульному, но мужичонка отчаянно замотал головой.
  - Нет... Там этот... повешенный... Лещинов...
  Семен Лещинов был закостенелым большевиком, которого три дня назад взяли в плен дозорные. После безуспешных допросов и даже пыток Окунев, скрепя сердце, отдал приказ повесить его на березе за околицей, - красный безумец ни словом не обмолвился о расположении партизанских отрядов, лишь сквозь выбитые зубы пророчил скорую гибель и Верховному правителю, и всем его преданным сподвижникам. И самое отвратительное было то, что Окунев понимал: речи партизана не лишены страшной истины...
  - Что - Лещинов? - нервно сжав пальцы, переспросил ротмистр.
  - У него... кажись, это... рука... - Чичерин с трудом выталкивал застрявшие в горле слова, - рука заново... отросла...
  Окунев впился глазами в мужика:
  - Не понял...
  Чичерин зачастил:
  - Рука, говорю, у него опять на месте... ну, та, что вчера отсекли...
  Ротмистр нахмурился.
  - Ты что, пьян?
  - Никак нет, ваше благородие, вот как на духу...
  Окунев дернул щекой и протянул руку к висевшему на перилах кителю. Белым золотом блеснули на солнце погоны с кроваво-красным просветом...
  
  ...Труп большевика лежал на земле под импровизированной виселицей. Чуть поодаль ежились и переминались с ноги на ногу двое конвойных.
  Окунев присел возле мертвеца и не поверил своим глазам: из разодранного правого рукава гимнастерки, бурого от высохшей крови, торчала совершенно целая кисть со скрюченными пальцами. А между тем ротмистр сам видел, что вчера бледный как полотно Лещинов сжимал уцелевшей рукой окровавленное предплечье - это поручик Зольский постарался, когда мрачно-самоуверенные пророчества "красноперого" вконец вывели его из себя...
  Ротмистр зажмурился и тряхнул головой, но это не помогло: неведомо как выросшая за ночь пятерня упорно торчала перед глазами, словно издевалась. Схватившись за край заскорузлого рукава, Окунев задрал его повыше - ни шрама, ни малейшей царапины!
  И все-таки его не покидало чувство, что с кистью что-то не так: она казалась ему неестественной, чужеродной какой-то, и он поначалу никак не мог взять в толк - почему.
  И вдруг его словно холодной партизанской пикой пронзило: большой палец пятерни торчал не там, где ему по всем законам полагалось быть, а с противоположной стороны. Получалось, что обе кисти у покойника были левыми!
  Ротмистр порывисто выпрямился и тут же пошатнулся: перед глазами на миг все так и поплыло.
  - Чичерин! - услышал он рядом чей-то голос. И лишь когда перед ним возникла растерянная чичеринская физиономия, понял, что сам и выкрикнул фамилию угодливого крестьянина.
  Окунев кашлянул и поправил фуражку.
  - Где Зольский?
  Но поручик был уже здесь. И тут Окуневу некоторое время пришлось наблюдать, как молодой белокурый офицер меняется в лице: то бледнеет, то покрывается алыми пятнами, глаза широко распахнуты, обессмысленный взгляд перебегает то на ротмистра, то обратно на труп... Окуневу невольно подумалось, что и он сам, должно быть, выглядит не намного лучше.
  - Как это понимать, поручик? - произнес он не вполне своим голосом.
  Зольский с трудом сглотнул и замотал головой, безуспешно силясь что-то сказать. Тут глаза его зацепились за мнущегося в стороне Чичерина, и поручика вдруг прорвало:
  - Ты куда руку его вчера девал? - набросился он на мужика, явно не отдавая себе отчета, что вопрос звучит несколько по-идиотски.
  - Так, это... - пролепетал Чичерин. - Баба же забрала!
  - Какая еще баба?
  - Ну, мать евойная... Лещинова, то есть. Я ж ее, пятерню-то, псам швырнуть хотел, как ваше благородие велели... А тут баба ента нарисовалась - воем воет, умоляет позволить забрать сынову руку. Ну, я и позволил - жалко, что ли...
  - Да ты... - задохнулся Зольский, - ты...
  - Отставить, поручик! - осадил его Окунев, и тот застыл телеграфным столбом, только глаза продолжали ошалело метаться...
  А ротмистр некоторое время подергивал себя за усы: он чувствовал, что смысл чичеринских слов упорно от него ускользает.
  - Ладно, - проговорил он наконец и обратился к Зольскому: - Поручик, берите Чичерина и ступайте с ним к этой... матери Лещинова... ну, и выясните там... - Окунев запнулся, не зная, как закончить. Но поручик понял без лишних слов.
  - Слушаюсь.
  - Только без рукоприкладства! - на всякий случай бросил ему вслед ротмистр и повернулся к конвойным. - А этого, - он кивнул на труп, - пока убрать куда-нибудь, чтобы глаза не мозолил.
  
  Лещинова встретила их молча. Поджатые губы пожилой женщины подрагивали, в покрасневших глазах затаилась тоскливая ненависть. На требование офицера предъявить отрубленную кисть ничего не ответила, безмолвно вынула откуда-то тряпичный сверток. Чичерин по-гусиному вытянул шею из-за плеча поручика, стараясь не проронить ни слова...
  - Ничего не понимаю, - Зольский яростно потер лоб, таращась на покоившуюся в тряпице потемневшую пятерню.
  Чичерин, смертельно бледный, торопливо перекрестился.
  А женщина вдруг разжала губы.
  - Верните тело сына, - в тонком, надтреснутом голосе сквозило горе. - Похороню по-христиански...
  Зольского словно булавкой ткнули - так и передернулся весь.
  - Ты мне поговори тут! Сына твоего спалить надо, а пепел по ветру развеять! И тебя вместе с ним! - Он шагнул к Лещиновой и прошипел: - Имей в виду, гадина большевистская: была б моя воля, я бы тебя в первый же день к сборне притащил да шомполов всыпал с полсотни - уж тогда, будь уверена, сынок твой по-другому бы запел! Благодари господина ротмистра - он у нас сердобольный не в меру, баб трогать не велит.
  - А у тебя у самого-то мать есть? - раздался в ответ угрюмо-бесстрастный голос Лещиновой.
  Поручик поперхнулся и побагровел: ноздри его раздулись, на скулах запрыгали желваки, рука стиснулась в кулак - и застыла в воздухе, нервно подрагивая... Какое-то время белокурый офицер буравил женщину взглядом, а та с отрешенным видом смотрела куда-то в пространство. Наконец Зольский порывисто встрепенулся, выплюнул сквозь зубы ругательство. Потом развернулся на каблуках и рванул дверь так, что чуть не сорвал ее с петель. За ним, болезненно приседая, вышмыгнул Чичерин.
  
  - Судя по твоим словам, знак это сатанинский, не иначе, - прогудел отец Федор, степенно вышагивая чуть позади ротмистра. Мохнатые его брови были озабоченно сдвинуты. - Ежели, конечно, не померещилось тебе, сын мой.
  - Не померещилось, - вполоборота бросил Окунев. - Я еще не совсем из ума выжил, батюшка. Говорю же: обе руки у большевика - левые. Сейчас сами увидите.
  - Антихристово племя, - скорбно вздохнул отец Федор и что-то добавил полушепотом, размашисто осеняя себя крестом.
  В бревенчатом пригоне, куда снесли покойника, было темновато, и Окунев не сразу разглядел, что труп лежит вниз лицом.
  - Вы что, нормально положить не могли? - рассерженно обернулся ротмистр к конвойным.
  Те растерянно захлопали глазами и попытались было что-то сказать, но Окунев не был намерен выслушивать объяснения.
  - Перевернуть! - прикрикнул он с раздражением.
  Оба солдата кинулись выполнять приказание, но тут отец Федор чинным жестом остановил их, шагнул к трупу и наклонился, словно во что-то всматриваясь.
  - А почему на него облачение неподобающей стороной надето?
  Окунев глянул - и точно: распахнутый ворот гимнастерки почему-то красовался на спине. А присмотревшись повнимательней, понял, что и подштанники надеты задом наперед.
  - Что это значит? - ротмистр окинул конвойных прищуренным взглядом.
  - Не могу знать, ваше благородие, - залопотал один. - Мы его уложили, как и положено, на спину, и с одёжой все было в полном порядке... кажись...
  Второй неуверенно кивал.
  - Чудные дела, - проговорил священнослужитель, распрямляясь.
  - Да вы на руки его посмотрите, отец Федор, - напомнил Окунев, все еще сверля глазами солдат.
  - Посмотрел, сын мой, посмотрел. Самые обычные руки, вполне соответствующие человеческой норме.
  - То есть как?! - ротмистр не верил своим ушам. И шагнул к трупу.
  Но лишь убедился, что отец Федор прав: на сей раз руки у покойника были самые обыкновенные, одна левая, другая правая.
  - Провалиться мне на месте, - еле выдавил Окунев. Он уже не знал, что и думать. В голове царил полный кавардак.
  По слову священника солдаты все же перевернули тело и уложили, как полагается. Отец Федор что-то забормотал над покойником, а ротмистр все еще не мог прийти в себя.
  - Ну, вот что, - наконец пробасил отец Федор степенно, и Окунев встретился взглядом с его темными, блестящими глазами: на мгновение почудилось, что в них притаилась едва заметная усмешка. - Некогда мне тут про вывернутые пятерни выслушивать - мне сегодня в Сосновке надобно быть, а это добрых двадцать верст, да и непогода к вечеру должна разыграться - чуешь, как душно? А посему, сын мой, не буду тебя более задерживать. Советую принять чарку-другую вишневой наливочки - помогает. Бренные же останки, мыслю, потребно выдать матери усопшего, дабы смогла она предать их земле, согласно христианскому обычаю...
  Окунев лишь оторопело кивнул.
  Отец Федор покачал головой и вышел из пригона.
  Несколько мгновений ротмистр бессмысленно провожал взглядом удаляющуюся черную спину, потом спохватился.
  - Так ведь кисть-то... - начал было он, но сейчас же махнул рукой. Левый висок болезненно засаднило, и Окунев прижал ладонь к потяжелевшей вдруг голове.
  А взгляд вновь упал на распростертого у ног покойника. Ротмистра не покидало ощущение, что труп выглядит как-то не так. Казалось, обезображенное побоями лицо большевика уплыло куда-то, а вместо него появилось другое... как будто мертвеца тщательно обмыли и привели в порядок: ни синяков, ни ссадин... Можно подумать, Лещинова и пальцем вчера не трогали! Тогда, повинуясь внезапному порыву, Окунев нагнулся, оттянул с шеи покойника ворот напяленной задом наперед гимнастерки... И обреченно простонал: ни малейшего следа от веревки! Словно и не было никакой казни! А зубы-то, зубы - ни одного выбитого!.. Да что же это такое творится?!
  Против воли он протянул руку и коснулся оголенной шеи недавнего врага, но пальцы встретили лишь холод мертвой плоти. Сквозь стиснутые челюсти прорвалось невнятное ругательство. А в мозгу тоскливо заскрипела мысль: "Боже, да мы тут все сходим с ума..." Разум уже и не пытался искать иных объяснений. Стало вдруг тесно дышать - Окунев торопливо выпрямился, непослушные пальцы рванули пуговицу тугого воротника...
  В воротах возник Зольский - по издерганному лицу было понятно, что визит к матери Лещинова прошел не в его пользу.
  - Ну, что там? - отрешенно спросил Окунев, глубоко втягивая всей грудью тяжелый, словно загустевший воздух.
  Поручик попытался что-то ответить, но, как видно, не мог с ходу облечь переполнявшие его чувства в слова. Впрочем, ротмистру уже было все равно.
  - Так я и думал, - чуть ли не равнодушно кивнул он и вытер тыльной стороной ладони мокрый, холодный лоб. - Распорядитесь, поручик, чтобы тело Лещинова выдали матери.
  Зольский растерянно замигал.
  - Но, господин ротмистр...
  - Делайте, что вам велено, - повысив голос, оборвал его Окунев. И, чуть поколебавшись, добавил: - А заодно потрудитесь помочь предать покойного земле. - И, резко развернувшись, направился вон из пригона.
  - На скотском кладбище ему место, сволочи красной... - донесся до него приглушенный голос Зольского.
  Но Окунев пропустил слова поручика мимо ушей и не обернулся.
  Сейчас он мечтал только об одном: оседлать бы Воронка, вскочить в седло - да и убраться отсюда прочь, пуститься наметом по лугам мимо желтеющих березовых колков, вдыхать прелый и прохладный аромат ранней осени, доскакать до самых Алтайских гор... И тоска разъедала душу оттого, что было это невозможно...

* * *

  Голос матери Семена Лещинова был приглушенным, печальным.
  - Вот так оно и вышло: не успела я толком замужем походить, как вдовой сделалась. А как поняла, что ребеночка под сердцем ношу, так и отправилась к бабке Агафье. Она завсегда сказать могла, кого ждать - мальчонку али девочку. Иные, бывало, и ведьмой ее звали. Вот она-то и открыла, что двойня у меня должна быть - два сынишки, значит. "Только, - говорит, - не родишь ты их, двоих, живыми-то. И сама после этого недолго протянешь". Я как услыхала такие страшенные слова - и ну рыдать, слезы лить. А бабка Агафья и говорит: "Помогу я тебе, дитятко. Сделаю так, что и ребенка выносишь, и сама жива-здорова будешь". Отблагодарила я тогда ее, чем могла. А она что обещала, то и сделала. Родила я в положенный срок одного-единственного мальчонку - Семушкой потом нарекли. А второго-то как не бывало. Я тогда ну к бабке Агафье приставать: как же так? А она: лучше радуйся да помалкивай! Сына родила, сама жива осталась - чего еще надо? Говорит так, а сама посмеивается, точно хитрит... Ну, я опять в долгу не осталась. А тут отец как узнал - рассерчал. "Дура! - на меня кричит. - Ума у тебя что у курицы! Одурачила тебя макитра старая, а ты уши развесила!" Схватил меня за руку и потащил к бабке Агафье. Дверь ногой распахнул. "Сказывай, - кричит, - чего ты тут дочери моей наплела, ведьма хвостатая!" И так он на нее наседал, так ругался, что не выдержала Агафья - глазами засверкала, взъерошилась вся. "Так-то, - говорит, - ты меня величаешь заместо благодарности! Ладно же, отвечу тебе! Чтоб дочь твою спасти, устроила я так, чтобы она одного-единственного ребенка родила. Только второй-то мальчуган никуда не девался. Как подрастет ваш Семушка, так сами примечать станете: натворит он чего-нибудь, а объяснить потом толком не сможет, как все вышло. Будто кто другой за него бедокурит. А все оттого, что тот, другой - брат-близнец его - так в нем и сидит, как орех в скорлупе! И будет Семен его слышать, точно голос какой у него внутри говорит, и будет постоянно норовить наперекор сделать! Так они и будут тянуть: один в одну сторону, другой - в другую. С возрастом, однако же, голос этот нутряной у Семена поутихнет. Может статься, и вовсе заглохнет, потому как скорлупа снаружи все толще и толще будет становиться с каждым годом. А когда орех состарится, то и ядро высохнет, так белого света и не увидав. Но ежели вдруг скорлупу до времени расколют, тогда и орех наружу выйдет. А чтобы он росток дал, надо его в землю опустить..." Отец постоял-постоял, послушал-послушал - да и плюнул в сердцах, выволок меня вон. Мало что поняла я тогда из слов бабки Агафьи, но в память они врезались накрепко...
  На какое-то мгновение мать умолкла, вытирая подолом слезы.
  - Зато теперь, - вновь заговорила она, - я все понимаю. Кабы не гибель Семена, брата твоего, то я так никогда бы тебя и не увидела... Сынок! - худые, натруженные руки потянулись вперед.
  Сын опустился перед матерью на колени.
  - Мама, - только и промолвил он.
  Женщина обняла его за голову, поглаживая еще влажные после мытья волосы.
  - До чего ж ты на брата похож, как две капли воды, - проговорила она. - Вылитый Семен.
  - Нет, мама, - мягко произнес сын, легонько отстраняясь. - Не называйте меня Семеном. Помните, как-то в детстве он вам обмолвился, что лучше б вы его назвали Сашей? Ведь это в нем мой голос говорил. Мне всегда хотелось носить имя Александр...
  Мать улыбнулась.
  - Санечка мой, - прошептала она. - Как хорошо, что ты вернулся...
  Александр некоторое время молчал, словно над чем-то размышляя. Потом проговорил:
  - А ведь я все помню - всю жизнь Семена, с самого детства. Это ведь и моя жизнь тоже. Вместе с ним переживал я все радости и все невзгоды. Только вот... последние несколько лет он жил... неправильно. И я не пойду по тому пути, по которому шел он.
  - Сынок! - ахнула мать и, словно испугавшись, прикрыла рот рукой.
  - Да, мама. Я не собираюсь воевать за большевиков. Я намерен пойти против них.
  - Но, сыночек, да ведь... - мать не смогла договорить.
  - Я знаю, мама, - спокойно кивнул Александр. - Понимаю, что дни Сибирской Армии, скорее всего, сочтены. Кому как не мне знать, что все больше крестьян встают на сторону Советов, армия красных напирает с запада, а партизаны уже сейчас готовятся к решительному удару. Но я знаю и другое, - и губы его вдруг растянулись в зловещей усмешке. - О да, мне много чего известно и про партизан, и про их руководителей. Вы даже не представляете, мама, сколько ценных сведений могу я сообщить истинным защитникам Отечества! Мы еще покажем этой красной заразе! Я жизнь готов отдать за святое дело!
  Мать тяжело вздохнула
  - Вот и я говорю: вылитый Семен. Тот твердил то же самое...
  Александр умолк и уставился на мать.
  - Давай-ка спать, - тихо сказала она, вставая. - Утро вечера мудренее...
  За темным окном тоскливо шелестел осенний дождь: последние погожие дни кончились.
  
  20.06.2008
Оценка: 8.00*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Елка для принца" В.Медная "Принцесса в академии.Драконий клуб" Ю.Архарова "Без права на любовь" Е.Азарова "Институт неблагородных девиц.Глоток свободы" К.Полянская "Я стану твоим проклятием" Е.Никольская "Магическая академия.Достать василиска" Л.Каури "Золушки из трактира на площади" Е.Шепельский "Фаранг" М.Николаев "Закрытый сектор" Г.Гончарова "Азъ есмь Софья.Царевна" Д.Кузнецова "Слово императора" М.Эльденберт "Опасные иллюзии" Н.Жильцова "Глория.Пять сердец тьмы" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Фейри с Арбата.Гамбит" О.Мигель "Принц на белом кальмаре" С.Бакшеев "Бумеранг мести" И.Эльба, Т.Осинская "Ежка против ректора" А.Джейн "Белые искры снега" И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Телохранительница Его Темнейшества" А.Черчень, О.Кандела "Колечко взбалмошной богини.Прыжок в неизвестность" Е.Флат "Двойники ветра"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"