Аннотация: В застывшем холодном мире она ждет своего часа. У нее есть вечность, и она терпелива...
Глава 11.
На обратной дороге дома слились в единую каменную стену, бесконечные переулки, повороты - но Реська сворачивал, ни на мгновение не сомневаясь в направлении, и ничуть не удивляясь собственному умению. Уж если заблудиться в самом густом лесу для него было немыслимо, то что можно сказать о человеческом городе, где каждый выпавший камень мощеной дороги, каждая кривая стежка в кирпичной кладке - памятная веха на пути.
Обозники на площади уже складывали товар, и старейшина не преминул отвесить Реське подзатыльник за слишком долгую прогулку. Впрочем, торговый день оказался удачен, и мужчины предпочитали обсуждать покупателей, а не интересоваться тем, где подросток бродил так долго.
На обратном пути Реська дождался, пока тесть старейшины закончит рассказывать очередную побасенку, и спросил:
- Дедушка, вы ведь много знаете...
- Ну да, - приосанился тот, - где я в свое время только не побывал.
- А не приходилось ли вам видеть храм, целиком выложенный из белых плит кадишского камня?
Старик видимо вздрогнул, а старейшина, сидевший на возке впереди, резко натянул поводья и развернулся к подростку:
- О каком таком храме ты говоришь? Ты сам его видел?!
Реська сглотнул: последнее, чего ему хотелось, так это привлечь к себе излишнее внимание. Вот если бы он догадался придумать заранее правдоподобную отговорку! Но фантазия не работала, и он вынужденно сказал правду:
- Я его видел, когда гулял...
- Ты заходил туда, внутрь? - поспешно спросил староста.
- Нет! - Реська поспешно замотал головой, - я только со стороны посмотрел. Там никого из людей не было, и я... я побоялся подойти близко.
- Твое счастье, - с видимым облегчение проговорил староста, вновь пуская лошадей ходкой рысью, - от того, что только посмотрел, беда вряд ли приключиться. Но когда вернемся, сходи все же к настоятелю, пусть он над тобой пару молитв прочтет.
- Но что это было? - торопливо покивав на веление старосты, спросил подросток, - я о таких святилищах раньше и не слышал. Там... зло?
Староста заметно помрачнел:
- Зло, да такое, что на ночь глядя о нем лучше не упоминать, - он посмотрел по сторонам, на корявые ветви голого леса по обе стороны узкой дороги, на красную одежду закатного солнца, но все же продолжил, - запомни, парень: только у Темного Хранителя храмы белые как снег. Никогда не входи в них, никогда!
- Но как в городе оказался его храм? - не удержался от еще одного вопроса Реська.
- Есть старый договор, - неохотно ответил староста, - в каждом нашем городе стоит святилище Темного, и в каждом их, на Иль-Тенгри, - святилище Триединой. И не наше дело спрашивать, отчего так заведено. А теперь лучше помолчи.
Ночевка мало чем отличалась от предыдущей, по крайней мере, пока Реська не проснулся. Была середина ночи, и звезды раскинулись на небе волшебным шатром.
Несколько минут подросток разглядывал знакомые созвездия, потом медленно сел, оглядываясь. Высоко горел костер, рядом с ним, нахохлившись, сидел дозорный, время от времени подкидывая в его жадную утробу сухие палки хвороста. Вокруг костра полукругом стояли повозки, еще двое мужиков время от времени обходили их, приминая скрипучий снег. А еще в шагах двадцати дальше, частью между ветками кустарника, частью на открытой опушке, сидели волки. Было их не меньше десятка, и Реська уже почти вскочил на ноги, чтобы позвать людей, показать им на опасность, когда понял: никто из бодрствующих людей волков просто не замечал. Вот один из дозорных, видать, услышав что-то, уставился прямо на зверей, но никакой тревоги не появилось на его лице, ни единого следа узнавания.
Волков видел только он, Реська.
Глава 12.
Остаток зимы прошел без происшествий, вот только серые охотники ближе обычного подходили к деревне, потеряв страх перед людьми, да выли почти каждую ночь, на десятки голосов, словно репетиция императорского хора.
Жизнь текла как обычно. Кто-то в срок, отведенный Триединой, умер, кто-то родился, кто-то болел, кто-то выздоравливал. А в семье старосты и вовсе ничего не менялось, разве что Нитка чаще обычного вздыхала, думая о женихе из другой деревни, с осени уехавшем на заработки, все еще покашливал Мирек, да иногда таинственно улыбалась Ари, словно бы знала нечто, неведомое взрослым. Впрочем, много улыбаться ей было некогда: в большом хозяйстве даже для малолетки всегда находилась работа.
Реська... Реська тоже пытался жить, как обычно, но в эти зимние дни, а особенно ночи, память стала его худшим врагом, вновь и вновь подсовывая образы прошлого, заставляющие думать, порождающие вопросы. Вопросы, на которые сам он не знал ответа, и которые не смел задать никому другому.
А через два месяца после зимнего Солнцеворота сонное спокойствие было нарушено.
Началось все с того, что охотники, промышлявшие лис, вернулись домой, груженные не только мертвыми тушками. На самодельном волоке лежал раненный чужак.
Хотя чужих да перехожих в их деревне особо не привечали, но знали при этом: лес помнит. Если в его древесном царстве отдашь человека беде - своего ли человека, чужого ли - то следующим годом уже в твой двор явится горе.
Да и Триединая велит помогать людям.
Последнее соображение и подсказало добросердечным охотникам принести чужака старому настоятелю. Оно, а также понятная опаска: кто знает, что на самом деле может скрываться под личиной человека? Оборотень лесной, а то и вовсе - нечисть, пробудившаяся слишком рано?
Вот пусть настоятель первым и посмотрит, и проверит, да и дальше приглядит за подозрительным чужаком. А если это и вправду обычный человек, то призовет на него благословение Богини, что чужаку точно не повредит.
Рана у чужака была не смертельная, но нехорошая, уже загноившаяся - словно бы через всю грудь ему прошелся когтями медведь, вырвал куски мяса, сломал несколько ребер и повредил внутренности.
Настоятель на предусмотрительность деревенских только взмахнул руками, но протестовать против обузы не стал. Человеком чужака признал без сомнений, отвел болезному небольшую горницу в своем доме да велел закупке присматривать за больным.
Чужак бредил, мешая понятные и непонятные слова, порой хватал оказывающихся рядом людей за руки, всматривался им в лица безумным взглядом, не узнавая - и с видимым отчаянием отпускал, отворачивался, закрывал глаза. Иногда по обветренному лицу текли слезы, терялись в густой темной бороде с ранними волосками седины.
Реська видел раненного через два дня после того, как его принесли, напросившись тогда вместе с Ганой придти к настоятелю. С первого взгляда в этом человеке подростку почудилось нечто странно знакомое и чуждое одновременно. А когда раненый открыл глаза и уставился на него диким взглядом, Реська мало что не выбежал из горницы.
- Не бойся, он на всех так смотрит, - успокаивающе сказала ему пожилая закупка. Юноша согласно кивнул, промолчав, что однажды уже видел точно такой взгляд на лице с таким же выражением.
Глава 13.
Зима постепенно отпускала мир из белого плена: местами на полянах уже виднелись проплешины стаявшего снега, кое-где проклевывались первые ростки травы, а воздух наполнился особенным весенним ароматом.
Ари, только что удачно сбежавшая из-под усиленного материнского присмотра, осторожно кралась вдоль покосившегося забора, отделявшего общинное поле от выпаса, кралась в сторону леса. Плохо, если матушка обнаружит ее самовольную отлучку, но сегодняшний день был особенный, очень особенный.
В лесу оказалось тихо, так тихо, словно бы все его обитатели затеяли поиграть в молчанку. Ари сделала круг по небольшой полянке, еще один, потом, не удержавшись, сердито топнула ножкой. Ее друзья уже должны были быть здесь, уже должны были ждать... Ведь не могла же она ошибиться в словах ветра!
-
Но друзья все не торопились объявиться, и даже неизменный легкий бриз, чувствуя, должно быть, вину за старшего брата ветра, совсем стих. Ари вздохнула, потом громко шмыгнула носом и села на поваленный ствол старой березы, раздумывая на словами, которые выскажет своим друзьям за их неторопливость.
Солнце тем временем забежало за серое облачко, и мир вокруг как-то сразу лишился ярких красок, побледнел. Ари обхватила себя голыми ладошками. Ей не было холодно - со дня того памятного путешествия к башне она не разу не мерзла - но на хрупкие плечи девочки вдруг тяжкой ношей легло одиночество. Лес внезапно показался враждебен, полон тайных соглядатаев и невидимых злых глаз.
В отдалении под чьей-то неосторожной ногой хрустнула ветка. Ари вскочила на ноги, оглядываясь, надеясь увидеть друзей, но вместе с тем растерянно ощущая, как растет чувство тревоги. Мир вокруг больше не был ее собственной сказкой, где никто и ничто не могло причинить ей вреда. Мир стал чужим и равнодушным, мир больше не заботился о ней.
А потом из леса выступил человек, обычный человек, заросший черной бородой почти до самых глаз, тоже черных. Незнакомый ей человек. Ари отступила на шаг назад и только потом поняла, что человек шел со стороны деревни.
Чужак смотрел на нее, словно бы знал ее очень давно и очень хорошо, даже лучше, чем она знала себя. Потом чужак попытался улыбнуться, и тогда Ари закричала.
Она не боялась блеска клыков в веселых оскалах ее серых друзей, не боялась ночной тьмы, - но она испугалась сейчас, еще не понимая, чего именно, но зная, что бояться - нужно, что это - самое правильное.
Улыбка, так и не успевшая оформиться, пропала с лица чужака, сменилась гримасой ярости. И тогда Ари развернулась и побежала.
У ее ног словно выросли крылья, позволяя девочке перелетать через поваленные стволы и корявые пни; она с легкостью проскальзывала сквозь молодую поросль, где взрослый человек неминуемо должен был бы застрять, вот только чужак не отставал. Он не кричал ей вслед, не ругался, он бежал молча - и настигал. Настигал, хотя прежде Ари могла легко обогнать не только волка, но и любого иного зверя в своем лесу. Настигал...