Верещагин Олег Николаевич. Долгий путь домой

ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ

А может быть - есть она, эта страна,

Где воздух прозрачен, трава зелена...

...И там не бросают собак и детей,

Все двери открыты для добрых гостей...

О.Верещагин.

Под утро выпала роса и сильно похолодало. Идти приходилось по траве, временами довольно высокой; джинсы мальчика и рваные кроссовки промокли насквозь, и он сильно замёрз. Кроме того, ему очень хотелось спать, даже больше, чем есть. Мальчик сердито посмотрел в спину идущего впереди мужчины, сапогам которого была не страшна никакая мокреть. Открыл рот для вопроса, но вместо этого широко зевнул и совсем по-малышовому протёр кулаками слипающиеся глаза. Спросил - звонко, с вызовом:

- Нам долго ещё идти?

- Нет, - ответил мужчина, не поворачиваясь. Его спина, обтянутая лёгкой кожаной курткой, казалась какой-то призрачной, и мальчик испугался - ещё сильней, чем четыре часа назад, когда они сошли с электрички на каком-то пустынном полустанке и начали углубляться в лес.

Мальчик стал уличным совсем недавно, в середине осени. Но уже отлично знал, для чего взрослые дяди уводят с собой мальчишек. Правда, с ним самим этого не случалось пока, и ни с кем из компании, к которой он прибился, такого не было тоже, но рассказы ходили всякие - от салонно-смешных до нестерпимо-жутких. Когда три дня назад "накрыли" их вписку в подвале, он чудом убежал, выскользнул в окно над самой землёй из-под носа у мента. И с тех пор почти ничего не ел. Он не научился просить, и красть одному пока тоже не приходилось, в их вылазках мальчик был на вторых ролях, хотя делились с ним честно - кому-то нужно и такую роль играть... Поискав знакомых, мальчик понял, что остался один. И когда вечером третьего дня к нему, сидевшему на лавочке в парке, подошёл рослый немолодой мужчина и сказал равнодушным голосом: "Хочешь пойти со мной? Не пожалеешь..." - мальчик сперва сжался от отвращения, а потом встал и пошёл. Ему было сперва очень противно, а потом он перестал об этом думать и погрузился в туповатое равнодушие, как в тёплую вату. Думал только, что после ТАКОГО - ребята говорили - кормят, иногда дают деньги. И можно будет выспаться в доме. Только бы поскорей придти КУДА-ТО, перетерпеть ЭТО (наверное, можно) - и получить своё.

О доме он не думал. Давно запретил себе думать о нём. Эти мысли приходили только во сне, и тогда он просыпался с мокрыми щеками.

На вокзале он спросил всё-таки:

- Куда мы едем? - немного насторожившись. Мужчина посмотрел усталыми, глубоко запавшими в чёрные ямы - даже не поймёшь, какого цвета! - глазами и неожиданно спросил:

- Твой отец был инженером-горняком?

- Да, - удивлённо кивнул мальчик (они уже садились в электричку).

- Они с твоей матерью погибли в аварии на шахте?

- Да... - голос мальчика осекся. С внезапно проснувшейся безумной надеждой он спросил: - Вы... вы мой родственник?!

- Нет, - отрезал мужчина, садясь в полупустом вагоне на светло-жёлтую скамейку и закидывая ногу на ногу. Мальчик только теперь обратил внимание, что на нём вытертые джинсы и ношеные, но ладно сидящие сапоги. - Тебе же не хочется ехать. Тебе противно и страшно, - сказал мужчина. Он говорил вроде бы достаточно громко, но никто в вагоне не оборачивался в их сторону. - Тогда зачем ты едешь?

Мальчик огляделся. В тот момент ему страшно захотелось, чтобы кто-то из людей подошёл, спросил: "Куда вы везёте ребёнка?" - чтобы прекратил ЭТО. Но никто не смотрел в их сторону. И мальчик ответил обстоятельно и спокойно:

- Я хочу жрать. У меня аж круги перед глазами. А вы, наверное, накормите меня после того, как отымете. И, может быть, дадите денег.

Он тоже сказал это не так уж тихо. Газета, которой прикрывался сосед через проход, вздрогнула.

И всё. В вагоне никто не пошевелился больше.

- Может быть, и дам, - усмехнулся мужчина. И стал смотреть в окно, где неслась и клубилась темнота.

Мальчик снова погрузился в безразличие. Он глядел, как через две скамьи его ровесник, сидящий рядом с матерью, играет на телефоне. Странно. Эта женщина слышала, не могла не слышать, разговор. У неё сын. Такой же, как он сам. Почему же она ничего не сделает? Никак не поможет? А если бы её сын - вот так?

Мальчик медленно усмехнулся. А, всё равно...

...Потом он испугался, когда понял, где они вышли. Ему пришло в голову, что мужчина может оказаться хуже чем просто извращенцем. И ТАКИЕ истории он тоже слышал. Отведёт в лес и замучает. Мальчик даже попятился по рельсовому полотну... и вдруг понял, что его спутник просто уходит вглубь леса по тропинке. Как будто мальчик был ему уже неинтересен.

"Ух, хорошо..." - с облегчением подумал мальчишка. Но тут же понял, что происходит - единственный на много километров человек УХОДИЛ, оставляя его под тусклой лампочкой на покосившемся столбе... а по чёрным кустам уже крались зловещие шорохи... и выбитое окно в заброшенной будке злорадно подмигивало чёрным глазом: вот сейчас, подожди...

Мальчишка ойкнул и со всех ног бросился следом за мужчиной - вопреки логике, вопреки рассудку предпочитая вполне реального маньяка иррациональной ночной жути.

С тех пор они шли. Четыре часа шли. Мальчик устал бояться давно и сейчас просто сердился, а то и впадал в тяжёлое отупение, с трудом переставляя словно из горячего свинца сделанные ноги. Рассвело. Солнца ещё не было, отовсюду понавылезал туман, чирикала какая-то птица. В рубашке поверх майки было бы не холодно, июль как-никак, а вот роса оказалась ледяной...

Ему почему-то вспомнился рыночный знакомец, Пашка, мальчишка на год постарше. Зимой назад Пашку увезли с собой чеченцы-торгаши. Все думали - в рабство. А в мае он приезжал обратно и навестил знакомых. Его взяла на воспитание какая-то семья из Грозного. Мальчишка отъелся, окреп, выглядел уверенным и весёлым. Ребят поразило то, что за время, пока они были вместе и вспоминали прошлое, Пашка успел два раза помолиться - серьёзно и спокойно, как само собой разумеющееся. Когда над ним было посмеялись, он без обиды сказал: "Вы просто пока ничего не понимаете. Я тоже сперва не понимал. А потом мне объяснили. Мы тут все сгнили давно. Будущее ТАМ, - сказал он по-взрослому и указал куда-то рукой. - Все про них говорят: чурки, чурки... А вы бы видели, как они живут - весело, дружно..."

Потом он ещё попросил, чтобы не называли Пашкой. Он теперь Салмон...

...В начале лета Пашка - про это узнали быстро, новость распространилась по базару, как электрический ток - погиб на югах, подорвав вместе с собой федеральную бэрдэмку. Ему сказали, он помолился, пошёл и сделал.

Мальчик испугался. Сбил шаг. Кто же всё-таки этот мужчина?! Может, его и нет вообще, призрак какой-нибудь, как из ещё незабытых книжек, которые он глотал запоем, пока был ДРУГИМ?

Они вышли из леса и шли опушкой, по гребню - слева белая шапка тумана укутывала пруд или озерцо, а дальше вокруг тоже был лес. Мальчик подумал, что это красиво. Странное слово, он раньше так никогда не думал.

- Нам сюда, - сказал мужчина и стал спускаться в туман.

Сюда, так сюда... Опять сильно-сильно захотелось спать, тем более, что туман был тёплым, как одеяло - влажноватое, но ласковое.

- Не споткнись, тут рельсы, - сказал мужчина.

Рельсы - рыжие от ржави, с выкрошенными деревянными шпалами - сами собой почти оказались под ногами. Меж них росла трава. С неожиданным любопытством мальчик спросил:

- А что тут было?

- Дорога, - буркнул мужчина. Немного прояснело; они стояли возле домика, такого же, как на той станции. Мужчина открыл дверь:

- Заходи.

Внутри не было ничего - только большое окно с неожиданно целым и необычайно чистым стеклом, к которому снаружи любопытно лип туман, кровать с тряпьём на ней, да шкаф. Скрипнула закрывшаяся дверь.

- Раздевайся, - сказал мужчина, подходя к шкафу.

Ноги у мальчика стали ватными, горло и уши заложило, подкатила тошнота. Значит, всё-таки... Он с отвращением оглянулся на кровать с волглыми тряпками.

- Можно я не буду ложиться? - спросил он, расстёгивая рубашку и МЕДЛЕННО удивляясь: зачем было в такую даль-то?

- Не ложись, - отозвался мужчина, копавшийся в шкафу.

Мальчик разделся, аккуратно вешая одежду на спинку кровати - никелированную. Поставил кроссовки около ножки. Поводил по спинке пальцем. Ему было холодно, но страх и стыд отхлынули, осталась тоска и холод мокрого пола под ногами. Да ещё нестерпимо горело всё лицо. Как при температуре, у него два года назад было воспаление лёгких, мама так бегала вокруг, а ему было плохо и немного смешно - чего она беспокоится, не умрёт же он, в конце-то концов... Наверное, надо всё-таки лечь. Не на полу же. Или он сейчас достанет что-нибудь сухое? Хорошо бы...

- Давайте скорей. И постелите на пол что-нибудь, - попросил мальчик, вдруг удивившись происходящему и самому себе, своим словам и чувствам.

- Зачем? - равнодушно поинтересовался мужчина, бросая на кровать какие-то вещи. - Одевайся давай.

Мальчик непонимающе заморгал и отступил от кровати, на которой - теперь он видел ясно - лежала какая-то одежда. Вместо того, чтобы схватиться за неё, он смотрел туда с опаской. Что ещё за фокусы? Конечно, и ТАКОЕ тоже бывает... но одежда вроде бы была не девчачьей...

- Одевайся, ты что? - мужчина закурил, поворачиваясь, скользнул по мальчику странно равнодушным взглядом. Кивнул: - Это где ты так?

- Ч... - мальчик поперхнулся, поспешно прикрылся руками, но потом уронил их (вот ещё глупости...) и коснулся длинного кровоподтёка на рёбрах. - А... это мы беляши спёрли две недели назад. Меня и ещё одного поймали и палкой резиновой такой... Но мне-то один раз перепало, я вырвался и убежал. А Дениска приполз синий весь...

Мальчик поднял голову и успел прочесть на лице мужчины что-то странное и даже жутковатое. Впрочем, уже через секунду оно стало равнодушным, как прежде.

- А что вы будете делать со мной? - спросил мальчик наконец-то.

- Я же сказал - одевайся, - повторил мужчина.

Ясно, тоскливо подумал мальчик. Будет играть, как с игрушкой. Только бы денег дал...

Он подошёл к кровати, вздохнул. Натянул трусы - чёрные, довольно длинные и широкие. Усмехнулся невольно - семейники какие-то прямо... В трусах стало полегче, отпустило горло и поменьше сделался жар. Майка - тоже смешная, белая, на плечевых лямках, как у бортовки... но не бортовка, а не пойми что вообще... Мальчик вдруг понял, что в нём юрким пушистым зверьком зашевелилось любопытство - чувство для уличного мальчишки лишнее и опасное, он думал, что этот зверёк давно умер... а вот сейчас он высунул из норки заспанную шевелящуюся мордочку - и хозяин невольно улыбнулся, натягивая висящие мешками штаны неопределённо-серого цвета. В штанах был узкий потрескавшийся ремешок с чёрной пряжечкой.

- Майку в штаны забери, - приказал мужчина. Мальчик удивился:

- Да кто так носит?

- Забери.

Мальчик вздохнул, забрал майку. Мужчина перекинул ему кепку - матерчатую, тоже серую, но другого оттенка, с гнутым козырьком, из которого вылезла картонная подкладка.

- Это на голову.

- Да вижу... - мальчик накинул кепку на макушку, сдвинул назад.

- На глаза подвинь, - приказал мужчина. - И чубчик убери.

- Что? - не понял мальчик.

- Чёлку под кепку заправь.

Он послушно сделал и это.

- Иди сюда, - приказал мужчина.

Мальчик вздохнул и подошёл. Будет лапать, наверное. Интересно, что за шмотьё он добыл, зачем ему это?

Но мужчина лишь взял его за плечо твёрдыми пальцами и, пошире открыв дверцу шкафа, поставил мальчика перед большим зеркалом, вделанным в неё изнутри. И теперь рассматривал со странным удовлетворением, в котором - мальчик вдруг ощутил это инстинктивно - не было ни капли ЭТОГО. Скорее - что-то от художника, любующегося картиной или скульптурой. И мальчик сам посмотрел на себя в зеркало.

И засмеялся.

- Чучело.

Высокий для своих двенадцати лет, тоненький, глазасто-сероглазый, вихрасто-русый, и пухлогубый, немного курносый, он сам был таким же, каким всегда. Поэтому одежда казалась особенно глупой и смешной. А когда тебе смешно, то бояться не получается.

- Дядь, - просто спросил мальчик, - а зачем вы меня переодели? Вы же ни пидар, я теперь вижу. Вы что, фотографировать меня так хотите?

- Я хочу, чтобы ты ушёл, - сказал мужчина.

Мальчик нахмурился и сердито сказал:

- Вы что - дурак? Завезли-завели невесть куда, денег не дали... Правда больной на голову, что ли?

- Тебе было бы легче, окажись я тем, о ком ты сказал?

- Я свою одежду заберу.

- Нет.

- Меня в городе менты сразу заметут такого!!! - взмолился мальчик. Но просьбу повторять не стал, видя, что мужчина НЕ ОТДАСТ одежду. Мальчишке стало обидно до слёз - прогулка получилась дикой и нелепой до сумасшествия. - Ну хоть денег дайте!

- Нет.

- Ну кроссы хоть отдайте, я же босой!!!

- Нет.

- Точно больной, б...дь, - выругался мальчик зло. Он совсем перестал бояться и только злился теперь. - Куда хоть идти-то?

- По рельсам направо, - устало сказал мужчина и сел на кровать. Его лицо потемнело, он сгорбился и как будто в себя ушёл - физически. Мальчик потоптался у двери. Запал злости прошёл. Он спросил угрюмо, но от сердца:

- Вам что, плохо?

- Нет, - отозвался мужчина, не поднимая головы. - Ты вот что. Ты когда пойдёшь - не

бойся. И постарайся не удивляться.

- Да я уже наудивлялся, - сердито ответил мальчик. Медлил у двери. Предложил: - Пойдёмте со мной.

- Не дам я денег.

- Я не поэтому... - мальчик посопел. - Вам плохо ведь.

- Нет, я правду сказал. Мне просто надо отдохнуть. А тебе надо идти.

- Больной, - снова повторил мальчик. Сожалеюще посмотрел на свою одежду. И вышел...

...Конечно, он не пошёл никуда. Отошёл шагов на полста и притаился в мокрых кустах - решил подождать, пока этот чокнутый смоется и забрать барахло - не возьмёт же он его с собой? Или чёрт его знает... Произошедшее казалось то ли сном, то ли наваждением. В конце концов измотанный мальчик уснул прямо в росе. А может быть, это был обморок, потому что он не ощущал ни холода, ни ледяных капель и даже ни разу не пошевелился...

...Когда он проснулся - роса уже высохла, было солнечное утро, позднее, жаркое. Мальчик какое-то время лежал, непонимающе глядя сквозь ветви кустов на ярко-голубое небо. Потом потянулся и тихо ойкнул - тело затекло, одежда оказалась сырой.

Да, одежда! Мальчик поспешно сел. Если бы не то, что на нём было, он бы решил, что всё ночное приключение привиделось. Он хорошо выспался, на удивление хорошо, но сильно хотел есть. Денег так и не появилось, куда его завезли - кто его знает, но хоть барахло забрать.

Он встал, огляделся, отойдя подальше, сделал необходимые дела и напился из обнаружившегося ледяного родничка. Потом вернулся на дорогу.

До будки было всего метров тридцать. Осторожно, крадучись по горячему рельсу, мальчик подошёл вплотную.

На двери будки висел замок. И сама она выглядела как-то иначе. Но мальчик, огорчённый замком, на это не обратил внимания - пробрался к окну.

Окон было занавешено изнутри какой-то тканью. Мальчик постоял, вздохнул. Да-а, история такая глупая, что просто нет слов. Что ж делать-то, в таком виде и в город показаться стыдно, заберут сразу, да и смеху не оберёшься. Проще всего было дойти до какой-нибудь деревеньки и спереть одежду со двора.

Так и сделаю, решил он. И едой какой-никакой разживусь. Есть хотелось просто ужасно, а так вообще настроение было ничего. Ночные события казались даже интересным приключением, а мужик вспоминался без злости или страха. Какой-то странный. Правда больной, наверное, но неопасный. Может, для него с такой одеждой что-то связано, вот он и затаскивает сюда пацанов, переодевает и отпускает, рассуждал мальчик, шагая по рельсу и ловко на нём балансируя. Рельс был скользкий, и мальчик вдруг удивлённо понял, что на железе нет ржавчины, оно светло-блестящее, накатанное, а толстые шпалы перепачканы свежим креозотом, выступившим чёрными длинными подтёками.

Это было странно и необъяснимо. Мальчик даже задумался над этим... но тут сзади, из-за плотной стены кустов, послышался какой-то странный звук, похожий на громкое совиное уханье - и мальчишка, поспешно соскочив с рельса, с полминуты наблюдал, как мимо него небольшой локомотивчик со здоровенной красной звездой "во лбу" протащил сцепку из деревянных вагонов без окон, покрашенных в зелёный цвет. Протащил неспешно, но уверенно, пыхтя, как-то по-живому покрикивая и фыркая паром. С площадки паровоза - открытой - помахал мальчику улыбающийся и перемазанный углём молодой парень в кепке и чёрной куртке.

Мальчик помахал в ответ, проводил взглядом состав. Пробормотал:

- А говорил - дорога заброшенная... Так и переехать могут нафик.

Паровозик ему понравился, и он даже пожалел, что не запрыгнул на площадку одного из вагонов - вполне можно было успеть и подъехать. Странно, в депо он пару раз видел паровозы, но старшие пацаны говорили, что все они законсервированы и давно не ходят.

Пройдя с полкилометра, мальчик увидел "по левому борту" глобальные россыпи переспелой земляники и следующие полчаса челночил на четвереньках по ним, горстями поедая сочные, крупные, невероятно душистые ягоды. Конечно, это была не еда, но всё-таки кое-что. Мальчик уже припомнить не мог, когда ел такую вкусную ягоду. Он перемазал себе всё, что можно было перемазать, а белая майка украсилась яркими пятнами.

Неэстетично облизав руки и лицо там, куда смог дотянуться языком, мальчик завалился на пригорок и долго лежал, щурясь в теплое небо. Мимо ещё дважды прошли такие же составы, как то, первый. Ему опять махали, и он отвечал. И тем не менее, несмотря на тёплый день и на то, что ему удалось сбить голод, происходящее всё больше и больше начинало казаться мальчику странным. Вот уже почти год его мозг работал на несколько вещей: еда, опасность, сон... В отвлечённых размышлениях не было нужды. Но ДО этой жизни мальчик умел и любил думать и мечтать. И сейчас это умение потихоньку просыпалось - может быть, потому что рядом не было давящего и страшного чудища под названием Город?

Странно. Что-то непонятное всё же происходит. Мальчик сел, обхватил коленки. Какая-то неправильность была во всём окружающем. Неуловимая, но всеобщая, всеобъемлющая... Может быть, именно поэтому она и не улавливалась отчётливо.

Мальчику сделалось немного не по себе. Он резко встал и, чтобы услышать человеческий голос, громко сказал:

- Эй!

- Эй... - толкнулось от леса эхо. Мальчик никогда в жизни не слышал лесного эха и удивлённо рассмеялся. Беззаботно махнув рукой, спустился к железной дороге и пошлее дальше сбоку от рельсов.

Ноги у него начинали гореть, он никогда столько не ходил босиком и опять помянул не очень красиво странного мужика. Кроме того, он не представлял себе, в какой стороне от него город. Он вообще слабо ориентировался в окрестностях и за все свои двенадцать лет в округе родного города не бывал.

Ещё через двадцать минут он вышел туда, где широкую речку пересекали железнодорожный и автомобильный мосты; тут же шла дорога. Мальчик застыл. Он понял наконец, в чём была как минимум одна странность.

Вдоль дорог - и железнодорожной и автомобильной - не было и следа линий электропередачи. Да и сама автомобильная дорога во-первых была совершенно пустынна в обе стороны, во-вторых - не асфальтированная, а грунтовая, хотя и крепко наезженная.

Мальчик напился из родничка, выбегавшего звонкой струйкой в реку рядом с мостом и заботливо убранного в деревянную трубу. Потом посидел на обочине, потирая подъём ног и глядя по сторонам. Ему опять начинало хотеться есть, земляника раздразнила аппетит.

Мимо вперевалку проехала машина - чудная, старинная, круглая какая-то, похожая на божью коровку. Мальчик проводил её глазами, встал, вздохнул. Похоже, надо идти по дороге. И попроситься подъехать... ну или в конце концов пешком добраться куда-никуда, где можно стырить нормальную одежду.

Он перешёл дорогу. И остановился - оказалось, за мостом сразу на берегу сидели двое рыболовов. Мальчишки на пару лет помладше самого мальчика, с самодельными удочками. Посмотрели не очень-то по-доброму. Оба были похожи, наверное, братья - лобастые, коротко стриженые, с чуть раскосыми серыми глазами, в одних чёрных трусах и почти до черноты загорелые.

- Чего надо? - спросил один из них, когда мальчик спустился по откосу и подошёл ближе.

- Ничего, - пожал он плечами в ответ. - Просто стою. Вы здешние?

- Здешние, - по-прежнему неприветливо пробурчал тот же рыбачок. Второй посматривал на мальчика с опаской и молчал.

- А до города как ближе добраться? - мальчик заглянул в жёлтое ведро, стоявшее на траве - там плавали несколько солидных ершей и много плотвички разного размера. - По железке или дорогой?

- А тебе куда надо? - чуть приветливей поинтересовался "разговорчивый".

- В Тверь, - сердито сказал мальчик. Ему показалось, что над ним смеются.

- Нет такого города... - ответил его собеседник. Осекся, поправился. - Ой, это раньше так наш Калинин называли. Батя и сейчас ещё нет-нет да скажет "Тверь". Это туда, - он махнул рукой по автодороге, - далеко, километров тридцать. А ты сам откуда?

- Издалека, - ответил мальчик, ничего толком не понявший в словах рыбачка. Помялся и попросил: - У вас похавать не будет? Я не ел ничего давно.

- Хлеб будешь? - кивнул рыбачок на прятавшийся в траве пёстрый узелок. - Сень, достань.

Его брат молча уложил удочку на колышки, вбитые в берег, дотянулся до узелка и достал большой ломоть чёрного хлеба, отрезанный от круглой буханки. Так же молча протянул мальчику.

Тот присел на корточки и начал жадно жевать. Хлеб был немного зачерствевший, но невероятно, неповторимо вкусный. Мальчик с трудом удерживался от того, чтобы не начать глотать, не жуя, как удав. Рыбачки наблюдали за ним; старший спросил:

- Ты чего, из дому сбежал, что ли?

- У меня нет никого, я беспризорник, - ответил мальчик, прожёвывая последний кусок. Мальчишки переглянулись.

- Из детдома сбежал? - уточнил старший. Мальчик удивился:

- Что я, дурак - в детдом идти? Я на улице жил.

- Вообще на улице? - подал голос младший и расширил глаза.

- Ну да, типа того.

- Какого типа? - переспросил младший. Мальчик удивился:

- А?

- Хочешь, пойдём к нам, - предложил старший, толкая Сеню в бок локтем. - Мы сейчас ещё полчаса посидим и двинем. Мамка уху сварит. Она знаешь как уху делает?

Мальчик сглотнул слюну.

- А до Калинина тебя батя запросто на проходящий пристроит, - снова заговорил Сеня. - Он у нас обходчик, всех машинистов знает и кочегаров. У тебя там родственники или что?

Мальчик ощутил снова какую-то странность во всём этом разговоре. Но мысли об ухе перебили всё остальное.

- А вы далеко живёте?

- Да не, - старший показал рукой. - Три километра вон там.

- А можно половить рыбу?

- Ага... Сень, дай ему удочку... Тебя как зовут?

- Вик... Витька.

* * *

- Виктор Ярославович, проснитесь.

Деликатный кашель и настойчивый голос вторглись в сон.

Худощавый подтянутый старик в простом сером костюме, спавший в глубоком кресле с вытянутыми ногами, мгновенно открыл глаза.

В небольшой кабинете был полумрак. На улице уже начало темнеть - он проспал почти три часа. Впрочем - сидя, в одежде - это не сон. Но прилечь было некогда. Туго и плавно щёлкали в углу большие часы-башня. Очертания знакомых предметов выглядели расплывчатыми, и рослый молодой адъютант в чёрно-белом парадном мундире имперской гвардии казался призраком, как тот человек из сна о прошлом.

- Почему не разбудили раньше? - старик встал, коротко потянулся.

- Не имело смысла, - спокойно-извиняющеся ответил адъютант. - Космолёт опаздывает на два часа из-за бури над полюсом. Они только сейчас подлетают. А вы не спали две ночи.

- Я не знал, что вы мой личный врач, - проворчал старик, подходя к окну.

Да, вечер. Ровный бой курантов слился с ударами часов в углу кабинета. Крепко же он спал, что не слышал этих звуков.

По набережной плыли редкие огни машин. Чуть дальше перемигивались цепочки контрольного поля на станции Кольцевой Дороги. Лучи прожекторов в вышине скрещивались на вознесённом над рекой мече в руке Монумента; чуть в стороне освещали тяжёлый флаг на массивном флагштоке - алое полотнище с золотым пикирующим соколом. Ниже виднелся его личный штандарт - чёрный с белой Свастикой: Вождь в своей московской резиденции. У подножья, крохотные отсюда, стояли фигурки гвардейцев почётного караула.

- Круг ждет? - спросил старик, не поворачиваясь.

- Никто не расходился, - ответил адъютант. Олег, внезапно вспомнил старик его имя, которое не мог знать во сне. Его дед был другом старика и погиб в 58-м в Корее. Старик воспитал его сына вместе со своими детьми. А внука сделал адъютантом. Не сразу. У мальчика за плечами немало всего. Да и мальчик он лишь относительно. Старик был моложе почти на десять лет, когда в 41-м бежал на фронт вместе со сводными братьями. Бежали трое, вернулся он один - самый молодой полковник в армии, двадцатилетний полковник...

Иногда он сам верил в то, что ТОГДА сказали в больнице. Ложная память, следствие какой-то травмы...

Лето 2008 года. Как раз вчера с ним произошло то, что произошло. Старик усмехнулся, вспомнив, как удивился вчера шофёр, когда Вождь приказал ехать в Тверь. И, наверное, удивлялся ещё больше, зачем тот почти час ходил вокруг центрального спорткомплекса и чему улыбался.

А ведь на месте этого спорткомплекса был огромный и шумный рынок...ТАМ. ТУТ его не было никогда.

Так чем была его жизнь до двенадцати лет - до вчерашнего дня? Реальность? Или и правда последствия какой-то травмы, неизвестной тяжёлой болезни? Он помнил Тверь (которую переименовали обратно в Тверь в 1962 году) в которой жил в двенадцать лет - жил мальчик-беспризорник, который однажды...

Но временами ему казалось, что он вспоминает и другую свою жизнь - ЗДЕСЬ и ДО двенадцати. И даже если это не так - с 1937-го, когда он остался в той семье обходчика, прошло ШЕСТЬ двенадцатилетних жизней...

Когда он понял, где находится, его охватило отчаянье. Кое-что о тех временах он знал - аресты, доносы, тяжёлая работа, тоска... а самое главное - он-то будет знать, чем это закончится и, когда придут ещё более страшные и тяжёлые времена демократии, он будет не мальчиком, а беспомощным и безнадёжным стариком...

Наверное, ТО решение первоначально родилось из страха и он сам не очень понимал, к чему стремится. Тем более, что о мире прошлого ему лгали так же, как и о счастливом детстве при демократии. Да, сперва ему многого не хватало. Но скоро он понял, без скольких вещей можно обойтись, если у тебя есть дом и те, кто тебя любят...

Он это понял в конце первого месяца своей новой жизни. Он не то чтобы дичился людей, оставивших его у себя, но, конечно, чувствовал себя неудобно и странно - обходчик жил небогато (с точки зрения Витьки - как нищий!), и мальчишка всё думал: да что же им от меня надо, зачем они меня к себе взяли?! А тогда... в тот день...

Старик улыбнулся в сгущающуюся тьму за окном.

Он тогда рассадил себе ногу о край каменной поилки для свиней. Так рассадил, что кровь хлестанула по ступне. Всхлипывая от боли, мальчик сел на поилку. И вдруг услышал женский голос:

- Витенька, сыночек, да что ж с тобой?! - а через секунду его прижали в переднику.

И тогда он заревел. С наслаждением, навзрыд, без стыда, самозабвенно. Вцепился в передник, мял его и хлюпал, выл, скулил и трясся - а потом в этом всё родилось:

- М-м-м-м-маамм, бо-о-о-ольно-о-о-о...

Вспомнились стихи - читанные уже после войны...

...Долго город трясла война,

Вышибала из окон рамы.

Долго мама была больна,

А потом он стал жить без мамы...

Брёл по каменной мостовой

Одинокий озябший мальчик

И не мог даже пнуть ногой

Подкатившийся звонкий мячик.

Уже в окнах огонь светил,

Ветер холодом веял с речки.

А мальчонка сидел один

В темноте, на чужом крылечке.

Как во сне: отворилась дверь,

Чей-то голос, почти как мамин,

Очень тихо сказал: "Теперь

Ты всегда будешь вместе с нами."

Так и жил он - в чужой семье,

Никому не чужой по сути,

И на школьной сидел скамье,

И чертил листы в институте...

До конца неродная мать

Им, как сыном своим, гордилась.

Но пришёл ей срок помирать,

Отжила свой век, оттрудилась.

Над её могилой - гранит

Кем-то очень изваян тонко:

Три ступеньки... На них сидит

Одинокий худой мальчонка.

Мнится, будто ночь впереди,

Ветер холодом веет с речки.

А мальчонка сидит один

В темноте, на чужом крылечке...

Как же звали автора? Ах да. Кобзев. Игорь Кобзев. Он видел поэта потом, вручал ему премию за сказ "Падение Перуна" и не удержался - спросил о тех стихах. Невысокий, курносоватый бородач смутился и сказал: "Да, это мои..." А он ещё раз пожал поэту руку и добавил: "За них - отдельное и большое СПАСИБО..."

Как он жалел иногда, что в ТОМ мире, где люди были богатыми и нищими душой, он был ещё маленьким и плохо знал историю... Как же это помогло бы!!! Вспомнилось - встреча с каким-то диссидентом, просившимся на выезд. Он разрешил с омерзением - иди подальше, гадёныш - а потом долго сидел в кабинете и мучился: кто такой, откуда он знает фамилию - Солженицын? Потом позвал адъютанта - не этого, конечно, тогдашнего.

Они были почти ровесники... И сказал: "Этого убрать немедленно." Адъютант кивнул и вышел. Диссидент никуда не уехал и не написал своих брызжущих ядом книжонок. Старик не знал, не помнил - каких. Но был уверен - писал, недаром врезалась в его двенадцатилетнюю память эта фамилия...

Многого он не сумел да и не мог суметь. Когда началась война - ему было шестнадцать, он только-только вступил в комсомол. Давно привык к жизни в этом времени и многое понял. И уже сознательно, не только и не столько ради себя, решил - ТОГО будущего допустить нельзя... Это будет уже слишком - второй раз придти в ТО будущее.

К ТОМУ Вождю он близок не был - один из сотен полковников. Хотя Иосиф Виссарионович его знал, жал руку, награждал вторым Героем и даже недолго беседовал. Спрашивал насчёт первой звезды, полученной в семнадцать лет за вывод из окружения под Харьковом всей группировки: "Согласитэс, Виктор, это нэмного странно... - пых, пых, сигаретный "Герцеговина Флор" в трубке, глаза щурятся за дымом; он сидит на краю кресла, весь натянутый, как струна, воротник парадного кителя давит горло. - Ви как будто зналы о планах нэмцэв..." Он тогда ответил: "Предчувствие было, хотите верьте, хотите нет, Иосиф Виссарионович..."

...За полмесяца до той аварии он прочитал "Площадь Павших Борцов" писателя Пикуля. Многого не понял, но многое врезалось в память...

По-настоящему всё началось в 53-м, когда он с группой друзей - молодых офицеров - арестовал в Москве разом и Берию и хрущёвскую камарилью с Жуковым вместе. Как он шёл к этому и почему ещё в 49-м потихоньку начал подбирать людей - это в ту же тему. Он знал, что Сталину осталось недолго. И боялся только, что Вождь раскроет их группу. Не поверит, конечно, что они - ЗА НЕГО, что они - продолжатели ЕГО дела...

Потом был круглолицый человек с раздвоенным подбородком - первый из тех полоумных изобретателей, которых он принимал у себя и которым давал не считаю КБ, людей, деньги... Это было нужно. Это было нужней всего. Нужней колбасы, джаза и джинсов, с которыми он не боролся, а просто наладил их выпуск на советской основе...

Невероятно тяжёлые были годы. Денег не хватало, полстраны жило хуже некуда. Но ему ВЕРИЛИ. Верили, когда в 55-м на Западе кричали, что русские не смогут высадить человека на Луну, потому что и в космос-то толком ещё не поднимался никто. А он сделал так, что высадили - капитан Гагарин стал первым космонавтом планеты. И когда в 62-м было заявлено, что русские подошли к разгадке плазменного синтеза - не верили. А в 65-м синтезаторы уже дали первую продукцию. И когда в 69-м строили вихревые станции - не верили, но кричали уже меньше. Главный крикун - США - рухнули в 68-м. Он щедро это профинансировал на волне вьетнамской войны... И даже в 75-м, когда проблемы в раскинувшейся от Карпат до Канады и от Северного Полюса до Индийского океана стране превратились в мелкие и легко разрешаемые недоразумения - даже тогда ещё шумели, когда он позволил объединиться Германии и разрешил занять пост канцлера Хансу-Ульриху Руделю. Кричали самые близкие сторонники - фашисту!!! Ты сошёл с ума!!!

Старик вспомнил встречу с Руделем - здесь, в Кремле. Знаменитый лётчик чуть прихрамывал из-за протеза и смотрел не то чтобы враждебно, но настороженно. И спросил по-русски: "Зачем вам это, товарищ коммунист?"...

...Зачем. Если бы он мог объяснить. Но всё, что он делал, неизъяснимым образом оборачивалось благом в первую очередь для Отечества. Во вторую - для Человечества. Именно Человечество выиграло Периферийные Войны 1978-1990 годов, когда ополоумевшие "братья меньшие", поняв, что кормить и снабжать их больше никто не собирается, предприняли отчаянный поход на север и запад. Это была последняя большая война - точнее, цепочка конфликтов по всему земному шару. Длительная цепочка - из-за многочисленности и упрямства противника...

И именно Человечество в 1992 году приняло Большую Звёздную Программу...

... - Надо ехать, - сказал он адъютанту...

...За Уралом уже начинало светать. Сидя у окна своей машины, старик смотрел на покрытые лесами невысокие горы, тут и там украшенные санаторными комплексами программы рожениц "Фонтаны жизни" и детскими лагерями "Будущего России". Отсюда, с высоты, они казались частыми, хотя на самом деле между ними лежали десятки километров. Серебристые нити струнных дорог соединяли их между собой в сверкающую сеть. Дальше начиналась Сибирь - царство бескрайних лесов, полноводных рек, среди которых потерялись сорок миллионов человек населения. Именно там сейчас на космодроме Путорана приземлился космолёт. Торжественная встреча будет потом. Первыми тех людей должны увидеть семьи. Вторым - он...

...Над Диксоном медленно поворачивались чудовищные чаши солнечных накопителей. В городе тоже ещё ничего не знали, не подозревали даже. Обсаженные дубами улицы были по-утреннему пустынны, когда машина, перейдя в режим наземного движения, начала своё движение по ним.

Ехали через знаменитый Бульвар Космолётчиков - широкую аллею, в которой по обе стороны длинными рядами стояли статуи тех, кто осваивал Ближний Космос. Алый гранит вымостки по-утреннему блестел.

Я не знаю их всех лично, подумал старик грустно. Да что там - десятой доли не знаю. Первых - знал. И этих, из Космоса, и изобретателей, и акванавтов-глубинников из проекта "Мобилис ин мобили", и спелеологов проекта "Вулкан"... Знал. А сейчас их стало слишком много. А я стал слишком старым. Я просто не могу охватить всего - и временами приходит страх: а что если там, где не хватает моего контроля, ПОРВЁТСЯ, лопнет, начнёт гнить?!

Восемьдесят три года - этот сейчас не такой уж возраст. Я проживу ещё минимум лет двадцать. Но власть - власть пора отдавать. (Он даже знал - кому...) И нечего дурить себе мозги, старик. Все эти страхи - они лишь в твоей голове, в твоей второй памяти о ТОМ 2008 годе... ЭТИ люди твоих страхов не знают и не ведают болезней, о которых ты не можешь забыть... Не приписывай им своих слабостей. Слабости - это по твоей части. Ты хорошо их изучил - поэтому сумел сделать людей сильными...

- Подождите, - остановил он водителя. Адъютант повернулся, посмотрел через мягкую спинку кресла.

- Что-то случилось?

- Нет, ничего.... ничего...

Он уже открыл дверцу и вышел.

Около памятника, изображавшего молодого офицера рядом с клубками марсианского перекати-поля, стоял мальчишка. Одетый так, как было модно уже несколько лет - приталенная рубашка-безрукавка с широким стоячим воротом и подолом почти до колен, размашистые короткие шорты защитного цвета, сандалеты - три ремня, лёгкая подошва. На шее мальчишки - прямо под рубашкой - алел пионерский галстук. Мальчик, положив ещё совсем незагорелую ладонь на невысокий постамент, что-то шептал. На тонком запястье увесисто покачивался массивный коммуникатор - "мальчишеская" модель "Сириус", специально стилизованная под коммуникаторы планетарной разведки.

На зрение старик не жаловался никогда. И издалека увидел на постаменте надпись

Звёздного Флота капитан

МАЗУРОВ

БОРИС СЕМЁНОВИЧ

17.11.1970 - 20.06.2005

Небывалое бывает!!!

Мазуров, вспомнил старик. Капитан "Громовержца", экспедиция 2000 года за пределы Солнечной. Вот уж точно: "Небывалое бывает!" А как же он погиб?

Мальчик быстро вскинул голову, ощутив присутствие чужого человека только теперь - до того был погружён в свои мысли. Но в глазах мальчишки - пустынная улица, большая машина, незнакомый человек рядом - не было ни страха, ни даже опаски. А через миг глаза его округлились и брызнули восторгом:

- Вы-и?! - невесомо выдохнул он.

Но и старик окаменел. Потом, овладев собой - внешне эта борьба никак не отразилась на его лицу - худом, с запавшими глазами - спросил:

- Ты ведь... Павел?

- А откуда вы... - из глаз мальчишки не уходил восторг. Потом он бросил взгляд на памятник и грустно-понимающе сказал: - Вы знали папу, да?

И тебя, чуть было не крикнул старик, ты погиб в Чечне вот, всего несколько дней прошло - погиб за чужую веру, погиб за врагов своего народа... Но сдержался и кивнул:

- Да, знал...

- А что вы здесь делаете? - мальчишка спросил и смутился.

- Я? - старик улыбнулся. - А поехали со мной! Ты не пожалеешь!..

...Экспедиция к Альфе Центавра оказалась редкостно удачной. Из семи планет этой звезды две оказались земного типа, экспедиция привезла горы материалов, и старик улыбался, представляя, как накинутся на них толпы учёного люда, едва материалы доставят с орбиты, где всё ещё висел "Прыжок". Но от самой встречи с экипажем он неожиданно и резко устал. Потому что понял - ОН СТАР. Больше он ничему не научит ни этих молодых мужчин с синеватым "космическим" загаром, ни мальчишку, который, обалдев от привалившего счастья, сидел за столом между космонавтами и Вождём, ни своего адъютанта...

В сущности, теперь он такой же памятник, как и те - в аллее. Памятники - для памяти. Плохо, когда памятники берутся управлять страной.

О своём решении он сказал адъютанту в машине. Тот долго молчал. Потом ответил:

- Дядь Вить... но я не знаю - справлюсь ли я...

- Справишься, - ответил старик. - Сейчас я передам тебе все дела и представлю Кругу. Формальность.

- Может быть, временно...

- Нет, сынок. Навсегда для меня, надолго - для тебя...

...Вечером он выехал на свою дачу на Селигер. Вёл машину сам, хотя не очень любил это делать. И по пути "завернул" в Новгород. Одна мысль не давала ему покоя. Одна странная, но очень важная мысль...

Борис Фёдорович Быховской накричал на него - старый дурак, припёрся к полуночи, а у него, Бориса, режим и плохой сон. Старик молчал. Потом Борис, тяжело сопя, провёл его в гостиную, налил себе и гостю коньяку. Они выпили, посидели, перебрасываясь ничего не значащими словами-воспоминаниями. Потом старик спросил:

- Помнишь ту штуку, над которой ты работал - тогда, в Дубне?

Полное лицо Бориса под седым ёжиком стал о сердитым:

- Великолепно помню, - и он отчеканил: - Ве-ли-ко-леп-но. Ты и твоя учёная свора разорвали тему в клочья. Ты буквально заставил меня делать эти ерундовские трубки для светильников! - Быховский фыркнул.

- Эта вещь работает?

Борис поставил стакан.

- Работает, - подтвердил он. - Пятая лаборатория института хроноса. Ключи у меня. Но зачем? - он вздохнул. - По большому счёт вы были правы. Многовариантность событий, возможный невозврат объекта... зачем? Чисто теоретически проблема изучена и вылизана. А на практике...

Он не договорил. Старик встал:

- Поехали.

* * *

Немного щемило сердце. Воздух пахнул выхлопными газами - несварением желудка большого нелепого города. В пяти шагах от старика сидел на скамейке съёжившийся мальчик.

Старик сделал эти шаги, ощупывая в кармане куртки пульт.

- Хочешь пойти со мной? Не пожалеешь... - сказал он.

Комментарии: 43, последний от 13/05/2010. © Copyright Верещагин Олег Николаевич (tambwolf.73@yandex.ru) Размещен: 10/11/2008, изменен: 17/02/2009. 45k. Статистика. Рассказ: Фантастика		Оценка: *9.3814** Ваша оценка:
Аннотация: Я так хочу придти туда однажды - и ножны ремешком перевязать...

Верещагин Олег Николаевич: другие произведения.

Долгий путь домой