Верещагин Олег Николаевич. Garaf. Главы 24-26.

Глава 24 -

в которой трое друзей с необычайной лёгкостью бегут из Карн Дума,

но зато потом Ломион Мелиссэ приходит за платой.

Здесь очень холодно, мама, бежали по чуть шероховатому листу пергамента строчки эльфийской вязи. Так холодно, что в этом холоде замерзает даже моя ненависть к проклятым изменникам-"Верным". Я знаю, ты, воспитавшая меня с мыслью о мести за отца и братьев, что пали от мечей нимри и их псов, предавших нашу кровь, поднимешь брови в недоумении, читая эти строки. Но поверь - ты поверь, ты, так редко целовавшая меня и так сильно любимая мной! - что здесь всё видится иным, в этих мокрых горах, под небом, так не похожим на наше.

У меня новый...

Тарик отложил кисть и слегка нахмурился. О чём он хотел писать дальше? Новый кто? Новый что? Морэдайн слегка потянулся и нахмурился. Мысль ускользнула. Странно.

Ощущалось, будто он забыл что-то довольно важное. Во всяком случае - не мелочь какую-то. Как-то нелепо забыл. Разом.

Смешно.

Тарик вздохнул и отодвинул недописанное письмо. Подтащил к себе ведомости по оркам. И снова взялся за кисть, мельком подумав, что в комнате почти погас камин - а ведь он говорил... говорил кому-то насчёт дров... кому?

Нет, не вспомнить.

Морэдайн углубился в подсчёты...

...Шедший по галерее мальчишка-оруженосец был в полном доспехе, с дорожными сумками, с арбалетом. Пару раз ему попались навстречу люди, от которых он шарахался. И, видимо, имел к этому основания.

Люди не просто не обращали на него внимания - они шли на оруженосца, как на пустое место. Никто не спросил ничего, никто не посмотрел...

...Видишь, я держу слово, промурлыкала большой кошкой Ломион Мелиссэ.

Гарав молчал. Страх наполнял его с краями, выплёскивался... но это был не ледяной страх, а деловитый, холодный и острый, придававший движениям и мыслям завершённость. Он думал сразу о десятке вещей, и - что интересно - мысли не смешивались, не наталкивались друг на друга, не путались.

Почему ты такой напряжённый, капризно спросила Ломион Мелиссэ. Всё будет, как я обещала. И здесь. И потом. Она рассмеялась. Вы уйдёте отсюда и дальше. А когда настанет час - ты отдашь мне своих друзей сам. Ты ведь убедился, что это приятней, чем быть пленником Ангмара.

Послушай, подумал Гарав. Ты кто?

Я? Казалось, Ломион Мелиссэ удивилась и даже озадачилась. Я здесь просто живу. Когда-то давно я - майа Мэлет - была в свите Ваны. (1.) Давно, очень давно. Тогда было веселей, в мыслях Ломион Мелиссэ прозвучала детская обида. Мне не было больно от солнечного света, я танцевала на полянах среди цветов - днём! - и люди меня любили сами, первые. Даже Оромэ меня любил... но потом ОН сказал мне, что надо... Я не хотела ничего дурного, только любить! А Оромэ и Вана отказались от меня, и я ушла... было холодно и скучно... а у НЕГО было страшно... перестань об этом спрашивать человечек, мне больно, вдруг взвизгнул красивый голос.

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Одна из Валар, супруга Оромэ Охотника, покровительница юности и веселья.

Я не буду больше, подумал Гарав. Я не буду. Не сердись.

Я не сержусь, опять замурлыкал голос. Не сержусь, мальчик. Я просто вспомнила и обиделась. Тогда меня любили... голос стал неуверенным... любили... как-то иначе... это было лучше и... и... и...

Гарав дёрнулся - ему показалось, что недовольство Ломион Мелиссэ прожгло шею - там, на месте укуса - раскалённым стальным штырьком...

...У входа в тюремный коридор на этот раз дежурили четверо воинов-холмовиков. Они о чём-то негромко разговаривали друг с другом - и Гарав ощутил на своём лице идиотскую улыбку, когда проходил между ними. Лишь один как-то повёл плечами и осмотрелся... но тут же вернулся к общему разговору.

Здесь, сказала Ломион Мелиссэ, останавливаясь возле пятой камеры. Можешь шуметь, они не услышат. Никто не услышит. Они сейчас думают о своих женщинах, мальчик. Им не до шума в коридоре.

Оценив замок, Гарав усмехнулся бледной улыбкой, не очень приятной. Ну ещё бы. Из Карн Дума просто некуда бежать. Зачем особые хитрости? Два ушка, обычный амбарный полупудовик.

Положив сумки и всё лишнее на каменный сырой пол, Гарав вытащил из петли топор и ахнул по замку обухом. Туда, где могучая дужка уходила в проём.

Замок распался с неожиданно тонким "скрик!". Мальчишка мельком оглянулся. Видные отсюда в свете факелов стражники даже не пошевелились.

Внутрь тесного - полтора на полтора на полтора метра - каменного кубика полился холодный зеленоватый свет. Откуда-то из-за спины Гарава. В этом сиянии он увидел Фередира.

Фередир лежал, скорчившись и спрятав руки под мышки. Где на нём остатки одежды, где собственная окровавленная кожа - понять было невозможно. Но зато Гарав отчётливо различил, что все пальцы на руках друга переломаны - со вкусом и старанием -и обожжены дочерна.

Можешь ему помочь? В вопросе Гарава не было ничего, кроме вопроса.

Зелёное сияние заполнило камеру целиком. Фередир вскрикнул и очнулся.

- Ни... за... что... - в три приёма выдохнул он в лицо склонившейся над ним фигуре, окружённой зеленоватым ореолом - фигуре человека с лицом, очень похожим на лицо Гарава, но... Конечно же это был злобный морок, потому что сквозь лицо Волчонка проглядывали страшные, нечеловеческие черты. - Не испугаешь... будь ты... проклят...

- Федька, ну это я! - Гарав опустился на второе колено. - Федька, это я, я за тобой! Можешь встать? Встать можешь?! Ну скажи?!

Не кричи, произнесла Ломион Мелиссэ. Молчи. Мешаешь.

Искалеченного мальчика ей было жалко. Его жизнь висела на тоненькой ниточке - оборвётся - и душа полетит в такие дали, куда не угнаться было бы и прежней Мэлет. В теле не осталось почти ни одной целой кости, множество ран и ожогов буквально источали в сырой холодный воздух остатки жизни. Но для Ломион Мелиссэ ничего неизлечимого тут не было...

Ты заплатишь мне?

Да, да, да, стерва!!! Миллион раз - ДА!!! Гарав прокричал эти слова молча, безумно.

Ответом был смех - лёгкий и звонкий...

* * *

Эйнор ещё не терял сознания - ни разу за эти пять дней. Он даже более-менее нормально спал и не отказывался есть, хотя в окружающем мраке, как ни напрягался, не мог понять - кто приносит еду. Что-то могло измениться в конце концов. Это он говорил себе постоянно... но настоящая причина его терпения заключалась в том, что он просто хотел жить. Ужасно хотел жить. До крика хотел жить.

Ты можешь быть нуменорцем до мозга костей. Высшим существом, почти равным эльфам, для огромного количества взрослых людей. Но это поклонение и почитание не изменят простой истины: тебе семнадцать лет и ты боишься умирать в черноте подземелья - зная, что твоей душой тут же овладеет злобное и тысячекратно более сильное существо.

Эйнор думал. Большей частью всё-таки не о себе, а о словах Ангмара. Стремился ли Черный Король его напугать - или и правда у него не было секретов при дворах Артедайна и Кардолана? Если это так - висение распятым в темноте было не просто страшным, оно было ужасным. Знает ли Нарак, знает ли Арвелег, что Ангмар - знает?

Забавная игра слов...

...Когда дверь распахнулась и внутрь с факелами вошли Гарав и Фередир - Эйнор спокойно понял, что это первый шаг к потере контроля за разумом. Оруженосцы были мертвы. Но они стояли напротив него. Более того - в доспехах и с оружием.

Фередир плакал - тихо и, видно, сам того не замечая. У мальчика был измученный вид, казалось, он вот-вот рухнет под тяжестью своих же доспехов. Но если Фередир выглядел просто измученным, то на Гарава было прямо-таки страшно смотреть. Лицо Волчонка истончилось, скулы выперло, глаза стали огромными, как у дроу (1.) из легенд - и в них, густо обмётанных сине-черным, жил ужас - хотя в остальном Гарав выглядел намного лучше Фередира.

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Тёмные эльфы. В мире Дж.Р.Р.Толкиена такой персонаж один - Эол. В других книгах дроу отличаются злобностью, жестокостью, да ещё и живут под землёй, а то и имеют чёрный цвет кожи. На мой взгляд это вряд ли верно. Скорей всего, эт о просто ответвление слаборазвитых эльфов, ведущих ночнйо образ жизни.

- Мы за тобой, - сказал Гарав. Эйнор сглотнул и ответил чужим голосом:

- Я не могу. Камень... вы же видите?

- Какой камень? - всхлипнул Фередир и улыбнулся. - Ты просто стоишь у стены, Эйнор...

- А? - Эйнор оглядел себя в свете факелов. Мальчишки между тем просто-напросто дёрнули нуменорца на себя за руки - и Эйнор повалился кулем, не чувствуя ни рук, ни ног.

Какое-то время он лежал ничком. Мальчишки стояли рядом, держа факела - с них на пол падали горячие струйки смолы: пиут... пиут... пфить... Потом Эйнор поднёс к глазам руку с кольцом.

Калан Айар умер. Жемчужина почернела и была похожа на изъеденный кавернами кусочек шлака.

- Великая беда ждёт Кардолан, - сказал Эйнор, вставая. Он не стал спрашивать, как удалось мальчишкам то, что удалось. Удалось - и надо было пользоваться плодами удачи, вопросы - потом. - Где наши кони?

- Идите за мной, - сказал Гарав.

Еле заметная гримаса исказила на миг его лицо.

* * *

Трое всадников были уже в двадцати лигах на юго-восток от Карн-Дума и пришло утро, когда Тарик проснулся и сказал, вспомнив:

- Гарав?

А потом вскочил и выбежал из комнаты.

Почти наткнувшись на идущего по коридору Ангмара.

- Где он? - спросил король низким от сгущенного бешенства голосом - стены завибрировали, выпуская тонкие струйки растёртого между камнями в песок скреплявшего их раствора.

Тарик покачал головой, не опуская глаз. Потом спросил:

- А где ваши пленники, Ваше Величество?

Ангмар повернулся и побежал по коридору. Свистел о стены чёрный плащ.

* * *

...Сон, который снился Гараву, сперва был быстрым, суматошным и весёлым. Они скакали вместе с Мэлет по речному берегу - на неосёдланных конях, разбрызгивая воду и перекликаясь.

И, когда он подумал это имя - Мэлет - сон изменился СРАЗУ.

Он был на вершине башни. Один... нет! К старому раскрошенному зубцу был привязан - распят на нём - Фередир. Привязан крестом, безоружный. Рядом валялся меч. В глазах мальчишки был ужас. Такой сладкий, такой вкусный ужас...

(Мальчишка наяву застонал и вяло повернулся на скрипнувшей лавке...)

- Ну что... - мягко сказал Гарав, водя глазами по связанному, от пяток до макушки, - вот и всё... - в голосе Гарава прорезались самому ему неприятные мурлыкающие нотки, как будто кот играл с мышкой. Но остановиться он уже не мог и подошёл ближе, посмотрел в глаза, из которых через край плескал ужас. Дыхнул на горло мальчишки слева и протёр его шею рукавом. Потом за волосы отогнул его голову назад и полюбовался выступившей и пульсирующей артерией. - Тебя, кажется, интересует, что я собираюсь делать? - мурлыканье стало хрипловатым, и Гарав во сне перестал узнавать свой голос и понял, что говорит голосом Ломион Мелиссэ. - Я расскажу, не волнуйся. Я хочу пить, Фередир. Просто попить. И я собираюсь попить твоей крови. Ну не надо, не дёргайся... - Гарав улыбнулся, с наслаждением наблюдая за тем, как мальчишка рвётся из верёвок, перекосив рот и не в силах даже кричать от ужаса. - Бесполезно. Хотя... одна моя дурная знакомая утверждала, что от страха кровь вкуснее... Нет, пожалуй, не из шеи... я не хочу, чтобы ты быстро умер. Думаю, что, если тебя не кормить и выпивать по стаканчику в день - недели две ты протянешь... Да, кстати. Полюбуйся на солнышко, на небушко - до самой смерти ты пробудешь в подвале. НИЧЕГО ЭТОГО УЖЕ НЕ УВИДИШЬ... Ну вот. Вот отсюда можно, - Гарав погладил кожу на внутренней стороне левого локтевого сгиба мальчишки. - Давай, поработай кулаком... - и он с силой ударил отчанно мотающего головой из стороны в сторону мальчишку коленом в пах. - Делай, как я сказал, иначе останешься без пальца! - выхваченный кинжал нажал на основание левого указательного пальца. Мальчишка громко всхлипнул и стал покорно сжимать-разжимать кулак, глядя на Гарава, как загипнотизированный. Кажется, он шептал "не надо, не надо, пожалуйста...", но всё равно продолжал работать рукой - и от этого сочетания бессмысленной надежды с покорностью Гарав улыбнулся. Это было так приятно видеть...

(Пусти, пусти, невнятно пробормотал мальчишка на лавке)

Когда под загорелой кожей выступили казавшиеся сине-чёрными тугие канатики вен, Гарав нагнулся, легко - с коротким хрустом - прокусил одну и зажал рану, брызнувшей вишнёвой жидкостью, ртом, ощущая, как неистово забился парень...

Солёная и горячая, ЖИВАЯ, кровь была невероятно вкусна. Правой рукой Гарав массировал руку Фередира, чтобы кровь не переставала идти. Он ощущал руками и губами, КАКОЙ ужас - сводящий с ума, всеобъемлющий - живёт в парне, из которого он пьёт кровь.

Наконец он оторвался. Небрежно, но плотно замотал руку Фередира бинтом. Сказал доверительно, глядя ему прямо в полумёртвые расширенные глаза:

- Знаешь, очень вкусно... - он сцедил красную слюну, и она мгновенно впиталась в камень. - Видишь, как это грустно - когда не хочешь поступать по-человечески? К тебе тоже перестают относиться, как к человеку... А ты не бойся, ты умрёшь незаметно. Первые дня три будеть очень хотеться есть, а потом просто будешь слабеть, слабеть, уснёшь и не проснёшься...

(Не проснёшься, не проснёшься, бормотал Гарав, гримасничая во сне)...

... - Гарав, проснись. Волчонок, да проснись же!

Гарав ошалело сел, со свистом дыша. Фередир тряс его за плечи, глядя с испугом. В разбитую дверь косо падали последние солнечные лучи.

- Да? - прохрипел-простонал Гарав, постепенно приходя в себя. Шея болела. Снаружи похрапывали и фыркали кони. Эйнор спал на другой лавке. На каменном выбитом полу тут и там были разбросаны одежда и снаряжение...

...Они скакали... скакали всю оставшуюся ночь и день до того момента, когда солнце, проглянувшее из туч, начало опускаться. Попадались люди, много людей. Но никто не замечал тройку несущихся всадников. Если бы они могли взглянуть на себя со стороны, то увидели бы окутавшую и их и коней сероватую лёгкую пелену. То ли дым, то ли туман - но взгляды встреченных людей и орков скользили мимо, мимо, мимо... Потом они забрали к западу, прочь от дорог - и лес, не такой, как на севере, в землях фородвэйт, но всё-таки очень и очень густой - скрыл их и заставил перейти на шаг. Вовремя. Кони уже устали...

Когда солнце прошло половину пути от зенита к земле, из леса - будто сама собой! - выросла башня.

Башня была старая, приземистая, ушедшая в землю под своей тяжестью, какая-то торчащая во все стороны нелепыми углами и выступами - но, как оказалось, неожиданно крепкая. Потом, даже не поев, кое-как расседлав коней, они разбросали плащи и одеяла (всё снаряжение и оружие так и лежали в одной из оружейных комнат, Ломион Мелиссэ показала равнодушно - где; только деньги и шкурки горностаев пропали, конечно...) и свалились на них замертво. А вот проспали, кажется, часа четыре, не больше.

- Что? - снова спросил Гарав и потрогал шею. Тугая онемелая опухоль, внутри которой дёргалась боль, шла от ключицы к низу уха.

- Откуда это? - Фередир не сводил с Гарава глаз. В глазах был испуг.

Гарав открыл рот. И смолчал. Он видел, что Фередир боится.

И ещё Гарав хотелось пить. И есть.

Но ни вода, ни в спешке прихваченные сухари с копчёным мясом Гараву не были по вкусу. Более того - при воспоминании о них начинало жечь горло.

- Я поранился... когда спасал вас, - намеренно равнодушно сказал Гарав. Страх в глазах Фередира отступил, он откинулся на лавку и покачал головой:

- Я до сих пор не понимаю, как это было... - он посмотрел на свои руки и скривился. - Знаешь, меня...

- Знаю, - Гарав сел, поерошил волосы, потом рванул за них несколько раз.

Неужели так быстро?!

- Я не понимаю, куда всё делось, - признался Фередир. - От такого мне надо было или умереть... или отлёживаться в хорошей лечебнице с месяц, не меньше.

- Ты молодец, - невпопад отозвался Гарав. Тот криво усмехнулся и вздрогнул всем телом:

- Молодец... Я, Волчонок, орал и визжал, как поросёнок... Не вытерпел... А, да что там, сам знаешь.

Гарав съёжился ещё больше. Фередир думал, что его, Гарава, тоже пытали. И что он, Гарав - как и "оравший и визжавший, как поросёнок" Фередир - не отказался от своей клятвы. И что им просто повезло.

Повезло ли?

И что скажет Эйнор, когда проснётся?

- Я пойду... дров соберу... и за водой... - Гарав сказал первое, что пришло в голову. Встал, покачнулся. Удержался на ногах, поднял кувшин - пусто и чистый, они нашли его около родника за башней. Фередир тоже хотел подняться, но плюхнулся обратно и смущённо сказал:

- Я не могу... Ноги не держат почти.

- Я один, быстро, - скомкано сказал Гарав. Стараясь держаться прямо, пошёл из полукруглого зала к выходу - в небольшую прихожую, где догнивали остатки разбитых дверей. От них на каменном косяке сохранились только вросшие в гранит рыжие от ржавчины петли.

Голова кружилась. Хотелось пить и есть. И Гарав знал - чего ему хочется.

Языком он потрогал зубы. Усмехнулся. Глупости какие. Нет там никаких клыков. Не нужны для этого клыки.

Снаружи начинало темнеть, и Гарав хотел было шагнуть туда - но услышал, как захрапели кони. И остановился, поняв - кого они боятся. В этот момент лицо мальчишки было страшным и горьким.

- Как быстро... - прошептал он вслух.

Гарав шагнул к лестнице, начинавшейся за его спиной - лестнице на верхние этажыи башни. Толкнувшееся человеческое любопытство заставило его босую ногу встать не на нижнюю ступеньку, открывающую путь на первый этаж, к друзьям, а наверх, по винтовой лестнице, заключенной в башне. Мальчишка тихо преодолевал виток за витком, поднимаясь всё выше. Некоторые комнатки-каморки, прилепленные к башенной стене, были открыты - и Гарав в них заглядывал. Ничего. Лишь мусор, пыль. Комнаты были нежилыми и пустынными, выглядели заброшенными и больше всего навевали мысль о средневековых привидениях. Он невольно ускорил шаг. Лишь одна каморка, почти под самой крышей, была заперта. И что странно - заперта снаружи, а не со стороны комнаты, засовом. Мальчик положил ладонь на шершавый металл, намереваясь сдвинуть запирающий язык в сторону, как вдруг за дверью послышался стон. Не человеческий, а тонкий, кошачий, и в то же время не кошачий. От стона веяло могильным холодом. И вот что-то приблизилось к двери, припало к ней с той стороны.

- Гарааааааав... мальчик мой... - раздался странный шепот. Именно шёпот, слова вслух, не мысли. - Ты пришел ко мне? Рано. У тебя есть один час. Потом ты умрешь. И родишься заново. А те, кого ты любишь, тоже умрут. Насовсем. Кого ты любишь, Гарав, ты решил? Остался всего час...

Чувствуя, как кожу покрывают мурашки, мальчишка попятился, пока не уперся спиной в гранит. Кувшин выпал из разжавшихся вспотевших ладоней и звонко лопнул, ударившись о ступени, осколки запрыгали в них.

- Ломион! - отчаянно крикнул он. - Чего ты хочешь, Ломион Мелиссэ?! Мы в расчёте!!! Я отдал тебе свою кровь, а на них - на них договора не было!!!

- А я их и не трону, - засмеялась Ломион Мелиссэ. - Это ты их мне отдашь. Сам. Я же говорила тебе, а ты не верил... И большое тебе спасибо за то, что помог мне перебраться сюда. Ты ведь возьмёшь меня с собой и дальше, да?

Дверь вздрогнула. Гарав опрометью бросился назад по лестнице.

Первое, что его встретило в зале - был взгляд Эйнора.

* * *

- Осталось не больше часа.

Эйнор рассматривал шею сидящего на скамье Гарава. Фередир, бросая на друзей взгляды, полные ужаса, ходил по залу, позвякивая металлом. Его пошатывало, но он ходил и ходил.

- И что... потом? - в горле Гарава пискнуло.

- Потом ты станешь упырём, - спокойно ответил Эйнор. Гарав коротко передохнул и спрятал лицо в ладонях.

- Тогда уезжайте, - сказал он. - Скачите отсюда.

- Бессмысленно... - пальцы Эйнора чуть надавили на опухоль, боль отпустила, но ненадолго. - Если эта тварь тут, то она просто так не отцепится... Как ты ухитрился-то?! Это же нужно самому... - Эйнор осекся, глядя в макушку Гараву. - Посмотри мне в глаза, - голос нуменорца стал жёстким.

- Эйнор, - быстро сказал Фередир, пятясь от дверного проёма, кое-как заставленного обломками и подпёртого досками. - Эйнор. Эйнор, она идёт сюда.

Он вытягивал меч и вздрагивал.

Эйнор поднялся. Сверкнул Бар. Гарав поднял лицо.

- Мальчи-и-ики-и-и... - голос за дверью был похож на звон хрустального колокольчика. - Мальчики, я иду... - послышался нежный смех. - Вы уже решили, кого отдадите мне первым? Эй-н-о-о-ор... Га-рав... Фе-ре-ди-ир... - снова смех. - Я никого не забыла, нет? Вы даже представить себе не можете, ЧТО вас ждёт. Даже представить не можете, КАК вам будет больно и страшно.

Импровизированная "дверь" рыссыпалась инеистым вихрем.

В зелёный луч света, упавший из промёрзшего насквозь помещения, которое было прихожей, шагнула девушка. И подняла голову.

- Гарав, - сказала Мэлет. - Вот и я. Я тебя нашла. Ты рад? Иди же сюда... пёсик. К хозяйке. ИДИ.

- Мэлет, - выдохнул Гарав морозное облачко. И внезапно резко ударил в сторону и вверх ногой - в живот Эйнору. Прыгнул вперёд, сшибая Фередира чётким, отработанным ещё Пашкой, прикладом заряженного арбалета. Сделал три быстрых шага. И опустился на колени. - Мэлет...

- ИДИ КО МНЕ, - послышался голос девушки, которая со злой ликующей улыбкой смотрела вверх. - Иди, милый. Мы так давно хотели сделать ЭТО. Сделаем сейчас... ЭТИ подождут и посмотрят. А потом ты убьёшь их обоих. Нуменорца ты выпотрошишь... и подаришь мне его голову, я хочу с ней поиграть. А младшему просто отрубишь голову. Ты ведь доставишь мне такое удовольствие, я очень хочу на это посмотреть... Ну же, давай, иди, где ты, Гараааааав...

- Да, да, моя королева... - шептал Гарав, подойдя вплотную. И вдруг раздался хриплый торжествующий лай, почти ничего общего не имевший с его голосом: - ПОЛУЧАЙ, ЧЁРНАЯ КУРВА!!!

Выпущенная в упор арбалетная стрела швырнула мгновенно потерявшую облик эльфийской красавицы Ломион Мелиссэ обратно в промороженный коридорчик, к основанию лестницы. От дикого воя закачались стены; из мгновенно почерневшего проёма хлынул ледяной воздух, тугой и упругий, как резиновые тяжи. Гарав прыгнул вперёд, держа в руке не меч - его он отбросил, как и арбалет - а кинжал. Пропал в темноте по пояс, как в кипящей смоле. Рука взлетела и опустилась - раз, другой, третий...

Потом он почувствовал, как ледяные пальцы разорвали грудь и сдавили сердце. Боль была такой ужасной, что он, к счастью, не смог осознать её и не ощутил, как отлетел на ступени. Но по ту сторону боли открылся чёрный коридор, полный... нет, подумал Гарав. Нет, нет, НЕТ!!! И подумал ещё, что теперь он будет кричать, кричать, кричать...

Только кричать - всю... нет, не жизнь. Всё... нет, не время.

Теперь он будет только кричать...

...Его тело скатилось по ступенькам обратно в чёрный ледяной омут.

- Гарав! - Фередир поднялся, шатаясь, оглушённый ударом арбалета, но рванулся с места пулей, лишь на миг ощутив, как пальцы Эйнора беспомощно пытались удержать его за куртку. - Гарав!

Эйнор что-то кричал вслед, но Фередир не слушал, скоро он был уже рядом с другом, который корчился, казалось, в невыносимой боли.

Мальчишка опустился на колени и попытался удержать его, чтобы рассмотреть раны...

...Нет, не получалось кричать. Даже кричать не получалось. Вокруг вращался хоровод теней, и каждая претендовала на одно - быть первой в доле, сделать Гарава именно частью СЕБЯ. Хочешь, хочешь, хочешь, шептали они. Иди, иди, иди, перекликались голоса. Мой, мой, мой, зло спорили призраки. Мелькнули лица - цепочка лиц, искажённые страхом и мукой. А вот, а вот, а вот - хихикали вокруг. Его тянули в разные стороны, обещая немыслимую боль, немыслимое удовольствие, немыслимое-всё-вместе... Оставьте меня, попытался закричать он, ну я же не могу, пожалейте меня! Конечно, конечно, услышали его тени, пожалеем, вот сейчас, тебе понравится, хотя это больно, больно, больно...

... - Больно, - выдохнул он, открывая глаза, и ртом хлынула кровь, потекла струйками носом, из ушей и даже выступила из уголков глаз. Сердце забилось - неровно, но забилось. Больно было всему, невыносимо, дико больно, и только правая рука с зажатым в ней ножом была в этой боли островком спокойствия. Гарав скосил глаза и увидел, что она посинела и разбухла от множества подкожных кровоизлияний. Кинжал по-прежнему торчал из кулака, как часть этого странного предмета, по какому-то недоразумению оказавшегося рукой Гарава. - Больно, - повторил мальчишка и заплакал. Слёзы жгли, как огонь. - Мне больно, - пожаловался он. И только теперь понял, что лежит головой на коленях Фередира. Оруженосец замер рядом, глядя куда-то вперёд и вверх. Там - над обоими мальчишками - нависал чёрный ледяной купол, беспросветный и тяжёлый... нависал и... НЕ МОГ опуститься.

- Не смей его трогать, - сказал Фередир. Не сказал. Нет. Он ПРИКАЗАЛ, глядя в ледяную черноту над собой такими же ледяными, но... вот странность... удивительно ТЁПЛЫМИ глазами.

Гарав удовлетворённо вздохнул и закрыл глаза, мельком подумав, что всё-таки, кажется, умирает... но ПО-НАСТОЯЩЕМУ, а не превращаясь в частичку этой мерзкой твари, которая украла его мысли и страхи, но так и не смогла понять ГЛАВНОГО... не смогла....

...Стало темно.

Тепло.

Тихо.

Хорошо-хорошо...

И ещё... песенка. Песенка осталась и в этой темноте. Песенка голосом настоящей Мэлет - слышанным так недолго, запомнившимся навечно...

Предавать легко

Забывать легко

Убивать легко

Оставлять легко

Ты с улыбкой пел

Но в твоих глазах

Пустота и боль

Светом что погас

Предавать легко. Только предав, ты -

Один навсегда. Один на один

С глазами того, кого предал,

Кому так легко простить

Оставлять легко. Только оставив

Ты будешь бояться смотреть назад

В лицо своей тени бессильной в ответе

И острой горечи правды

Предавать легко

Забывать легко

Убивать легко

Оставлять легко

Тот кто даст тебе

Этих слов глотнуть

Или дурак

Или мудрец

Убивать легко. Ведь убить себя

Невеликий грех, если духом мертв

Умирать легко. Ведь тысячи лет

Назад это было с тобой

Оставлять легко. Ведь в конце пути

Ты снова встретишь тех кого ждал.

И любить легко. Тот кто это сказал

Был либо безумец, либо святой.

Даже если в глазах твоих меркнет свет

Знай, что светом станет другой

Кто встает за твоей спиной... (1.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Песенный текст группы "Тамлин".

Всего несколько мгновений промедлила та, что была майа Мэлет. Промедлила при виде отчаянного мужества двух маленьких человеческих существ. Но этого мига оказалось достаточно, чтобы прозвучали слова хорошо ей знакомого древнего языка - того языка, на котором говорили когда-то прекрасные и весёлые существа, которых она учила петь и плясать под звёздами... И были эти слова грозны и суровы, как грозны и суровы становились те существа, если кто-то посягал на Свет и Радость...

- Не трогай их, иначе не существовать тебе более - будешь ты развоплощена и изгнана, как стало и с тем, кому ты присягнула неправедно...

Эйнор сын Иолфа, нуменорский рыцарь, выступил вперёд, в правой руке сжимая змеящийся струйками алого огня Бар, а левую поднимая вверх повелительным жестом.

Ломион Мелиссэ могла уничтожить их - всех троих. Разом. Она уже оправилась от неожиданности... но теперь её смутили звуки квэнья и мужество противостоящих ей. И она отступила. Ушла. Исчезла...

...Гарав упрямо бинтовал распухшую правую руку. Кровь всё ещё текла у него из носа и ушей. Когда Эйнор протянул оруженосцу прихваченную из Карн Дума чужую фляжку, тот поднял страшное лицо, похожее на маску злого духа - всё в крови, глаза в чёрных кругах ушли вглубь черепа, белки стали густо-багровыми от сплошных кровоизлияний внутри глаз. Помедлил. Взял фляжку и стал пить коньяк, как воду, выхлебав не меньше стакана. Помедлил, не дыша, выпил ещё - меньше, но много. Вернул фляжку и подмигнул рыцарю (кровь струйкой сползла по щеке). Сказал по-русски:

- Не ссы, браток, господь нас уважает, Песня такая есть...

Встал, качаясь, постоял. Потом зигзагом пошёл к лестнице, подобрал меч, потом - арбалет. Хотел зарядить, но не ссилил и присел у стены. Посидел, встал снова - почти нормально. Зарядил оружие.

- Хорошо, что я левша, - сообщил он, подходя обратно к ребятам. - Только похоже, у меня внутри каша... - он криво улыбнулся. - Помру я, рыцарь. Жалко вообще-то... Давайте хоть эту гадость добьём сначала.

Движения у него стали почти нормальными, только правая рука работала плохо. Гарав переложил в неё арбалет - так, словно вставлял его в какой-то посторонний механизм, у которого осталась одна функция - жать на спуск.

Эйнор покачал головой. Он-то хорошо знал, что даже если сейчас броситься бежать - это не поможет. А Ломион Мелиссэ нужно не так уж много времени, чтобы оправиться от изумления и неожиданного страха.

Ему всё ещё хотелось знать, как так вышло, что Гарав связался с этой древней и страшной тварью. Но в конце концов это не имело особенного значения сейчас. Не имело. Хорошо было уже то, что его удалось привести в себя. А в остальном Волчонок был прав. Умений Эйнора вполне хватало ощутить, что внутри Гарава то, что бывает у человека, когда он падает с высокой башни и чудом остаётся жив. Как это он сказал? Каша. Чудо, что удалось привести его в чувство - ощущение было такое... да (Эйнор прислушался к себе) - словно ему кто-то помогает.

- Пойдём драться? - спросил Фередир. Старший оруженосец не выглядел испуганным, скорей - просто злым и взволнованным.

Эйнор не успел ответить.

Кони снаружи разом перестали храпеть и визжать (они бились всё время, пока шла схватка - очень недолгое, видимо, время!). В прихожей грохнуло, словно кто-то споткнулся. Хрипловатый старческий голос произнёс сложное ругательство и спросил:

- Это так обязательно - ставить под ноги старику всякую дрянь?

Мальчишки изумлённо переглянулись. Даже в изуродованных глазах Гарава появилось удивление. А внутрь - с крайне недовольным лицом - вошёл высоченный, седой и крепкий старик, постукивавший чёрным посохом. Серую шляпу он держал в другой руке, отряхивая с неё клочья паутины. Серой была и остальная одежда старика - какая-то бесформенная хламида. Глаза старика сверкнули на мальчишек из-под нависших кустистых бровей.

- Я чуть не сломал себе ногу, Эйнор сын Иолфа. Привет, Фередир сын Фаэла. Привет и тебе, юный незнакомец; ты, однако, плохо выглядишь для своих лет.

- Серый... Странник?! - вырвалось у Эйнора изумлённое. Фередир, подняв меч, предупреждающе выдохнул:

- Эйнор, это снова она, не поддавайся...

- Ах ты, маленький глупец! - пристукнул старик посохом. - Вы подняли тут такой шум, что я вынужден был оторваться от своих дел - немаловажных и сложных, слишком сложных, чтобы говорить о них с тобой, смею заверить! - и свернул сюда; что же я слышу вместо благодарности? Это снова она, не поддавайся! - очень похоже передразнил он Фередира, и Эйнор засмеялся:

- Серый Странник, это ты?!

- Нет, это не я, тебе же сказали... - проворчал старик, подходя к Гараву, который не сводил с него глаз, в которых ожило нормальное человеческое чувство - изумление.

- А в фильме вас играл голубой, - заявил мальчишка по-русски. - Вы Гэндальф?

- Странный язык, - заметил старик, присаживаясь рядом и не отвечая на вопрос. - Ни на что не похож... а впрочем - об этом потом. Мда. Юноша, ты должен умереть где-то в пределах получаса, ты это знаешь?

- Знаю и почти не боюсь, - ответил Гарав. Серый Странник поднял брови:

- Это довольно глупо... хотя, если учесть твоё близкое знакомство с сестричкой Мэлет, может - и не так уж глупо.

- Серый Странник! - Фередир, выступивший вперёд, опустился на колено и с надеждой посмотрел в лицо старика. - Я знаю, ты великий колдун. Спаси Гарава, если можешь! Он мой друг и он выручил нас из Карн Дума...

- Чушь, глупости, бредни, - бранчливо заявил старик. - Ещё назови меня шаманом. Колдун, тоже мне! Подержи, - он не глядя сунул в руки Фередира посох, и тот окаменел на месте, держа посох, как святыню королевского дома.

Сухие длиннопалые руки старика цепко взяли мальчишку за плечи. Гарав дёрнулся, громко задышал - и из шеи вдруг (Фередир вскрикнул, но вскочить не осмелился; Эйнор подался вперёд) ударили две тонкие струйки жёлто-зелёной пенящейся жидкости. Там, где они попали на стену, камень вскипел и застыл, как стылое мыло.

- Ну вот, - голос старика был неожиданно и неподдельно ласковым. - Теперь ложись и спи... - он толкнул Гарава в лоб, и тот мягко повалился на лавку, звякнув кольчугой. - Дай-ка сюда мой посох, Фередир... - словно мельком, Серый Странник провёл посохом над расслабившимся телом мальчшки. - Кстати, и тебе не мешает поспать, да и тебе, Эйнор... а я пока что побеседую со своей старой знакомой. Нам есть о чём поговорить.

* * *

Эйнор всё-таки дождался, когда Серый Странник спустится сверху. Кстати, ничего там не происходило. Царила полная тишина, даже странно. Разве что - слишком уж глубокая, чтобы в ней ничего не происходило...

Но спустившийся сверху волшебник казался усталым и даже шёл тяжело. Мельком посмотрев на Эйнора, проворчал, усаживаясь:

- Я бы дорого дал, чтобы кто-нибудь в этом мире озаботился поисками зелья, способного снимать усталость и прояснять мысли. Но, как видно, и это придётся делать самому - едва освободится немного времени. (1.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Открытием таокго зелья - табака - мир Средиземяь позднее будет обязан хоббитам. Кстати, земное тело Гэндальфа станет законченным никотиновым наркоманом; помните, как он в Мории жаловался, что, не выкурив трубку, трудно думать?Впрочем, сам Профессор отличался неуёмеым пристрастием к хорошему табаку и трубкам, так что уж простим ему и его героям это постоенное "адской травы никоцианы бесям воскурение".

- Хочешь? - Эйнор протянул фляжку с остатками коньяка. Волшебник отпил, кивнул. - Где... она?

- Далеко, - отрезал Серый Странник. Ничего не хочешь мне рассказать?

- Да, конечно... - Эйнор сосредоточился. - Вот...

... - Ты юный глупец, Эйнор сын Иолфа, - подытожил рассказ юноши волшебник. Эйнор пристыжено смотрел в пол. - Ужасно везучий, нелепо добрый и идиотски благородный глупец. Скажи, как и когда Нарак отдал тебе приказ отправляться в Карн Дум? Или это была твоя собственная полоумная инициатива?

- Я донёс его слова Арвелегу, - тихо, но упрямо сказал Эйнор, постукивая о стол сцепленными в замок пальцами. - Я выполнил приказ. Но я не мог оставить...

- Ты понимаешь, где был бы сейчас и что с тобой было бы, когда б не твой оруженосец? - ехидно спросил Серый Странник. Эйнор убито кивнул. - Как тебе могло придти в голову, что ты - ты! - можешь противостоять Ему на его же землях?!

- Я надеялся на фородвэйт... - прошептал Эйнор, становясь похожим на мальчишку, которого отчитывает суровый отец.

Волшебник крякнул особенно едко. Потом задумчиво сказал:

- Странный этот твой новый оруженосец...

- Да ничего странного, - Эйнор поднял голову. - Просто у него разбита память. Он откуда-то с востока, бежал из рабства... Ты ведь щупал его воспоминания? Это не странность, это провалы и выдумки.

- Может быть, может быть... - задумчиво, явно размышляя уже о чём-то другом, согласился Серый Странник. - О дальнем востоке многое могли бы рассказать Алатар или Палландо... но я не видел их уже давно. Очень давно... - он встряхнулся. - Что ж. видимо, все наши секреты выболтали Черному Королю дрозды, - голос волшебника стал вновь ироничным. - Так или иначе, но союз Артедайна и Кардолана для него не секрет; знать бы - как давно? Тебе прямая дорога отсюда в Зимру.

- Я знаю, - кивнул Эйнор. - А куда поедешь ты?

Брови волшебника пошевелились по отдельности. Эйнор засмеялся, как мальчишка, увидевший проделки бродячего фокусника.

- Меньше знаешь - крепче спишь, - отрезал Серый Странник несердито. Поглядел на спящих мальчишек. - Поговорить бы с твоим Волчонком - как же он всё-таки сумел освободиться и почему к нему привязалась Ломион?

- Кто она такая? - Эйнор подпёр щёку кулаком. Волшебник грустно улыбнулся:

- Кто она такая, она и сама уже не помнит... но напомнить ей можно. Жаль, что ненадолго. Дорого бы, кстати, я дал, чтоб знать, сколько подобных ей ещё прячутся в тёмных местах нашего мира... Вот что, Эйнор сын Иолфа, ложись-ка и ты спать, а я ещё посижу и подумаю... - Эйнор попытался возражать, но Серый Странник добродушно и непреклонно повторил: - Спать, спать, спать...

Глава 25 -

в которой Гарав бежит от себя.

Гарав проснулся под утро. С пустой головой, приятной ломотой в теле и ощущением долгого лёгкого сна.

Он пощупал шею и засмеялся. Не было опухоли. И рука прошла, и внутри ничего не болело... В дверной проём заглядывали быстро блёкнущие звёзды, напоследок подмигивали колко.

Он привстал на локтях. Увидел спящих товарищей. Радостно улыбнулся им - спящим. Сперва - вспомнил Гэндальфа. А потом...

...потом - всё остальное.

Всё - до капельки.

Он сел и закрыл глаза. Плотно-плотно, до боли в веках. Выжимая слёзы.

Никуда оно не делось - его предательство. Честное слово, в эту секунду мальчишка был зол на себя за то, что жив. Как было бы хорошо сейчас - ничего не осознавать и не помнить...

Он поднялся, сухо журча металлом кольчуги, вышел наружу. Кони приветствовали его тихим ржанием и знакомыми смешными и важными кивками. Гарав подошёл к Хсану, приласкал его. Сказал в нервно подёргивающееся ухо, обнимая коня за шею обеими руками:

- Как мне жить дальше-то?

Хсан покосился удивлённо. Что он мог ответить? С его точки зрения всё шло нормально, пока рядом был хозяин, к которому конь сразу привязался и которому прощал даже всё ещё неловкую посадку.

Гарав поискал Гэндальфа (ему нет-нет, да и казалось, что ночной визит был сном, как и все прочие ночные события). Не нашёл, конечно. И присел в мокрую от росы траву возле основания башни, глядя, как в лес входит рассвет и начинают петь птицы.

Скоро проснутся ребята. Эйнор, может быть, и не будет ничего спрашивать. Ни сейчас, ни потом. Но он будет молчать и смотреть. Невыносимо. И даже если он и этого делать не станет... он сам, он, Гарав, будет жить дальше и помнить. Помнить столько всего, что от этой памяти...

Он не додумал. Вскинул голову, прислушиваясь. Почудились людские голоса. А ведь раз Ломион Мелиссэ больше нет (ну - или она где-то ещё, не здесь), то и её защита больше не действует...

Он прислушался. Нет, кажется - показалось.

Ему внезапно захотелось есть. Это было неправильно, предателям есть хотеться не должно, а точнее - они этого просто не заслуживают, но ему - хотелось...

...Когда Гарав начал брать арбалет, Эйнор привстал. Фередир - тот спал, громко сопя, а рыцарь приподнялся и спросил:

- Серый Странник ушёл? - Гарав кивнул. - А ты куда?

- Поохочусь, свежатинки хочется, - ответил Гарав. Эйнор несколько секунд смотрел на него, потом кивнул:

- Хорошо, иди, - и поднялся. - Я очагом займусь... а потом поговорим, когда вернёшься. Оружие возьми.

Гарав спал в доспехе и даже перевязях. Но безропотно закинул за спину щит, закрепил на нём шлем.

И обречённо подумал о предстоящем разговоре...

...Дичь не шла - как обычно бывает в тех случаях, когда охотник раздражён, зол, сердит или напуган. Через полчаса ходьбы Гарав устал, запыхался и понял: вряд ли что-то добудет. Он присел на коряжину около ручья и задумался. Грустно, почти с наслаждением - свойственным подросткам, переживающим свои страдания - представил, как Эйнор будет его судить и обезглавит. Наверное, сам, потому что Гарав же его оруженосец. Нарисованная в мыслях картина была какой-то нестрашной, хотя и торжественной. Должно быть, так и на самом деле кажется человеку, которого привели на эшафот.

Гарав вздохнул. Хотел потянуться... и увидел в десятке шагов, за деревьями, всадников.

Высокая посадка, круглые плоские шлемы с перьями, кожаная броня, маленькие круглые щиты - это были вастаки. Трое вастаков. Поодаль виден был ещё один всадник - холмовик, без шлема. Он внимательно и деловито осматривался - в отличие от явно чувствовавших себя неуютно в лесу вастаков. Но Гарава пока что не видел и он.

Да. Защита Ломион Мелиссэ кончилась.

Холмовик чуть проехал вперёд, нагнулся с седла к земле. И, получив стрелу в правый висок, сполз наземь, не выпуская из руки повода. Вастаки несколько секунд смотрели на него. Потом - увидели стоящего между деревьев мальчишку - он заряжал арбалет...

...Страха не было. Гарав стоял до последнего прямо перед мордой первой скачущей на него лошади - и лишь за секунду до этого отскочил - так, что оказался слева от всадника. Вастак взвизгнул - он не мог ударить через свою лошадь и щит - и пронёсся мимо. Скакавший следом получил стрелу в лоб и тяжело вылетел из седла. Удар сабли третьего Гарав принял на переброшенный в руку щит и ткнул мечом сверху вниз - движение получилось само собой, выброшенный с силой меч и скорость самого всадника сложились, конь рванулся в сторону, роняя хозяина, застрявшего ногой в стремени.

Первый нападавший развернул свою лошадь... и понял, что остался один. На смуглом, с вислыми усами, лице вастака мелькнул, а потом закрепился страх. Поигрывая мечом - шик-шик-шик - Гарав шёл к нему. Вастак уронил саблю на пястной перевязи, дотянулся, не глядя, до небольшого крутого лука. Выстрелил. Гарав поймал стрелу щитом - она тупо и сильно ударила и осталась торчать. Вастак испуганно заорал, и совсем близко откликнулись несколько голосов.

Гарав усмехнулся и попятился. Орите, орите... Если Эйнор всего этого не услышал - он глух, как тетерев, а экспериментально проверено, что нуменорец не просто не глух - он слышит, как растёт трава... Гараву вдруг пришла в голову интересная и жутковатая мысль. Мальчишка пятился, пятился к кустам, слушая, как всё ближе и ближе раздаются сразу несколько голосов, ржание коней и хруст веток. Вастак, видя, что враг бежит, героически завизжал что-то грозное, не двигаясь с места и целясь из лука. Гарав подобрал арбалет, обозвал вастака по-русски зачуханным мигрантом и ишачьим дерьмом, потом - на адунайке - усатой крысой верхом на дохлом сурке. Потом прыгнул в сторону и побежал...

...Мальчишка мотал преследователей по лесу почти час. Вполне естественно, что он увёл их к чёртовой бабушке от старой башни. Почти так же естественно было то, что поймать выросшего в лесной местности Гарава - даже в доспехах - вастаки могли не больше, чем солнечный зайчик. Когда игра надоела, Гарав просто оторвался от преследователей и перележал их в яме под кустами. Когда шум и азартные выкрики (явно на тему: "Вон они, я их вижу!") утихли вдали - мальчишка поднялся, привёл себя в порядок и пошёл.

Пошёл на юго-восток. Не на юго-запад, куда ехали они сначала.

Эйнор и Фередир едут в Кардолан, в Зимру. Что ж... А он, Гарав, пойдёт в Раздол. И расскажет там о том, что видел в Карн Думе. И увидит Мэлет. Ещё раз увидит. А потом... потом он уйдёт дальше. Через горы. Туда, где Андуин, море Рун... Не может быть, чтобы там не нашлось ему дела. А может, там и вправду его дом? Может, там, а не в странных воспоминаниях ждут его родные?

Нет, Гарав не боялся суда и казни. Правда не боялся, и решение его было бегством не от угрозы смерти.

Невыносима была мысль о том, что придётся рассказывать. Эйнору. Фередиру. Говорить и смотреть им в глаза, потому что не смотреть - ещё стыднее.

Гарав бежал от себя.

* * *

Всё-таки ходить в доспехах тяжёлое занятие. Тем более, что Гарава подстёгивала им самим придуманная мысль - мысль, превратившаяся в реально важное задание, мысль о том, что он должен как можно скорее попасть в Раздол.

К вечеру мальчишка выбрался на росчисть, где зеленел хлеб. Ячмень, молодой. Он не совсем соображал, где находится - всё ещё в Ангмаре, или уже в Рудауре? Судя по лесу, всё-таки в Рудауре. Желудок прилип к спине - он сутки ничего не ел, а до этого - Гэндальф там или нет - организм мальчишки был вымотан и разбит.

Он постоял, обирая с лица паутину и проверяя, не потерял ли чего в лесу. Жалко было, что пришлось оставить Хсана. С другой стороны, с конём вастаки его бы догнали.

Мальчишка хотел было присесть, но понял, что, присев, встать уже не сможет. Раз росчисть - значит, недалеко селение или хутор. Надо осторожненько посмотреть и добыть еды и коня. Если можно - коня, еды - обязательно.

Он пошёл по краю поля - так, чтобы в наступающей медленной темноте не выделяться на фоне леса. Вспомнил об убитых - двух вастаках и холмовике. Пошевелил рукой, вспомнил и то, как туго меч вошёл в тело всадника, пробив кольчугу. Хорошо получилось, недаром его мучил Эйнор. Да и не ожидал вастак левшу. Когда-то, читая книжки, Пашка не верил, что пеший может одолеть всадника даже один на один. Оказалось - может, если не струсит и если его полтора месяца лупить то крагой, то перевязью, то ножнами меча, то сапогом, то тренировочной палкой.

А если не лупить... то голова такого пешего сейчас лежала бы на прогалине отдельно от тела. Зато были бы соблюдены все права ребёнка и человека.

Полтора месяца, повторил он мысль. Я тут уже полтора месяца, что ли?! Но эта мысль не задержалась - хотелось есть и отдохнуть.

Он шагал краем поля по сырой дороге, набирая на сапоги всё новые и новые комья грязи, ещё минут пять или около того - потихоньку темнело гуще и гуще - а потом появилась тропка, вильнула за лес - и уткнулась в открытые ворота в деревянном тыне, за которым поднималась приземистая крыша дома. Одного - не селение, хутор. И на хутор холмовиков было не похоже - Гарав помнил их дома, совсем не такие. Скорей тут было что-то пригорянское... и первый же увиденный Гаравом человек подтвердил его мнение.

В воротах стоял мальчишка - повыше Гарава, в грубой рубахе и штанах, босой, с непокрытой черноволосой головой. Смотрел издалека подозрительно, держал тройчатку, как копьё. Точно пригорянин. То ли он как-то услышал Гарава, то ли просто вот так вышел из ворот удачно - неизвестно...

Гарав поднял руки - точнее, протянул перед собой.

- Я не разбойник и не буду нападать. - сказал он, останавливаясь. - Я хочу немного поесть и отдохнуть. Где старшие, позволят они мне это?..

...Лошадь у них была. Одна.

А из старших - только женщина, усталая и тихая. И две девчонки. Лет по 8-10. Где её муж и отец этих девочек и угрюмого паренька по имени Орикон - Гарав не стал спрашивать. Ему было довольно и того, что можно было сесть и выскрести деревянной ложкой миску пшённой каши с маслом. И выпить большую кружку пива - не очень свежего, правда. И даже большой сухарь - другого хлеба оказалось в доме - был радостью.

И теперь Гарав смотрел на свои мокрые следы на выскобленном полу.

- Наелся, господин? - спросил мальчишка. Женщина и обе девочки молча смотрели, перебирая пальцами у прялок.

- Да, спасибо, - Гарав отодвинул кружку. - Я на восток иду, - решился он. - Где дорога в Раздол?

Они были явно не холмовики. И стоило рискнуть.

- Нет туда дороги, - сказал Орикон. - Вернее, есть, через лес. Она одна там. Но там уже месяц никто не ходит. Там гауры. Стая. Оттуда не выходят, только и через лес никого не пускают.

Гарав кивнул. Ну что ж. Ожидаемо.

- Мне нужна лошадь, - сказал он, подняв голову. - Где можно достать?

Женщины замерли на миг. Мальчишка быстро оглянулся на них. Потом снова посмотрел на Гарава. Под глазами у парня появились круги.

Понял всё.

- Нет тут никого, кроме нас, - сипло сказал он. - А у нас одна.

- Вот, - Гарав стащил зарукавье, бросил на стол. - Трёх лошадей можно купить.

- Где купить? - мальчишка даже не посмотрел на золото. - Всех лишних забрал князь Руэта, по одной оставил на семью. Сейчас самая работа как раз. Лето. Мне что, на золоте твоём ездить... господин?

- Мне лошадь нужна, - Гараву было мерзко до тошноты, но в то же время в нём жило ощущение своей высшей правоты... и ещё какое-то пакостное чувство силы. - Бери золото и покажи, где сбруя под верх.

- Не дам я лошадь, - покачал головой мальчишка. И посмотрел на лежащий на столе нож. Тут же отвёл глаза, взглянул снова на мать и сестёр. - Мы тебя накормили, напоили, господин. Обогрели. Хочешь - ночуй. Хочешь - дальше иди. А лошадь я тебе не дам, господин.

- Ты дурак, - тихо сказал Гарав, борясь с этой силой. - Я бежал из Карн Дума. Понимаешь ты - из Карн Дума. Может, я один весть несу. Может, если я её не донесу - не то что твоего хуторка паршивого - вообще ничего живого до самых Мглистых не будет... Или тебе всё равно, законные князья или Руэта с его Господином?

- Мне всё равно, при ком мамка с сестричками с голоду помрут, - сказал мальчишка и взял нож. - Уходи добром и золото своё бери.

"Господин" он уже не добавил.

- Заберу, - сказал Гарав. - Заберу и хутор твой спалю. Дай добром, бери золото - последний раз прошу. Я воин, я не разбойник.

- Мне всё равно, кто нас по миру пустит, - сказал мальчишка. И прыгнул.

Драться он, как видно, умел. Но Гарав и в прошлые времена нехило поставил бы на себя. А уж сейчас... Он в броске встретил мальчишку - подставил под запястье руки с ножом предплечье, а левой - рабочей - ударил парня в ухо с маху. Тот полетел обратно, роняя нож и опрокидывая скамью. Женщина не закричала - прижала к себе хнычущих девочек. В её глазах были тоска и покорность Тому, Кто С Оружием.

Желудок скрутило. Гарав нагнулся, толкнул зарукавье по столу. Задержал взгляд на поднимающемся мальчишке.

- Не надо, - попросил Гарав.

И сшиб кинувшегося парня - на этот раз ногой. А потом - в третий - ребром ладони под ухо.

Теперь Орикон не встал.

Девочки тихо плакали.

- Мне лошадь нужна, - угрюмо сказал Гарав. - Золото я оставлю. И лошадь отпущу за лесом. Слово чести - отпущу...

...В желудке огнём горели каша, пиво и сухарь.

Глава 26 -

в которой Гарав встречает поющего эльфа.

Случилось то, чего Гарав ожидал в общем-то. Он старался беречь коня (мелкого, хотя и крепкого), чередовал рысь, галоп, шаг... Но через лигу конь стал сопеть, через три - засекаться, а через пять - лёг, и Гарав еле успел соскочить.

Нельзя было сказать, что Гарав испугался, хотя понимал, что без коня ему не выбраться из этих мест до полной темноты, а значит... Пашка - Пашка, может, и испугался бы. Гарав присел рядом с конём и выругался на весторне, вспомнив своего Хсана. Да, тот бы не пал после такой скачки... Крестьянская лошадь, что с неё возьмёшь!!!

- Может, встанешь? - пробормотал он, поднимая конскую голову за ноздри. И понял - нет, не встанет, загнал до предела. Может, и поднимается... поднялся бы. Утром. Но до утра есть все шансы просто не дожить. - Ладно, - мальчишка поднялся, стал расседлывать и рассупонивать коня. Вдруг оклемается, так зачем ему дохнуть из-за людских дел? Конёк, видно, почувствовав, что человек хочет, но не может ему помочь, сам приподнял голову, тихо заржал и даже попытался встать на ноги, но не смог.

- Ещё поигогокай, - сказал Гарав по-русски, - а то нас и так не найдут.

Сбрую он сложил в кусты - точнее, просто покидал без особого старания спрятать. Потом стал влезать в доспехи, которые до этого вёз у седла. Лучше уж париться в них, чем застанут в одной коже. Вспомнилось, как Эйнор учил его снаряжаться одной рукой. Эйнор, мой рыцарь, подумал Гарав, как же мне плохо без тебя. Я просто не знаю, что делать и как быть. Я глупый и самонадеянный мальчишка, в котором слишком много от другого мира... холодного и трусливого мира текучих рек из пангейского камня...

Впрочем - сейчас он всё равно мог только одно: шагать вперёд по тропинке, на которой уже копились ночные тени... хотя наверху, над деревьями, ещё горел долгий летний закат. Гарав помахал коню - и пошёл, не оглядываясь...

...Первая плоская тень возникла едва за верхушками деревьев растаял последний луч солнца. Гарав посмотрел в ту сторону и сказал:

- Ты будешь первой тварью, что сдохнет сегодня от моей руки.

Он не знал - помогло ли. Но, хотя тени копились и копились, а звуки неспешной

погони сделались отчётливыми - нападения не было. Гарав усмехнулся на ходу. Да, разум - великая вещь. Там, где обычных зверей инстинкт бросил бы в атаку без раздумий - этим разум подсказывает осторожность. Надолго ли только...

Ещё он подумал, что хорошо бы снять шлем и вытереть лоб. Ночь не принесла прохлады, вместо неё ползла из укромных ложбин туманная духота.

Гарав понял, что эти нападут, когда туман сомкнётся над тропкой. А ещё - что конь, наверное, цел - крик умирающей лошади слышен издалека.

Неожиданно вспомнились слова из прочитанного зимой романа Эко "Имя Розы". " - За что умрёшь?! - За Христа умру. - Не за Христа умрёшь! - Значит, за себя умру." Помолиться, что ли, подумал Гарав? Этому... Эру? Эйнор молился, хотя и говорил, что по вере его предков это почти грех - простому человеку напрямую обращаться к Эру. Но он ведь никогда и ни о чём не просил Вечного. А Фередир и вовсе не молился. Да и Гарав не утруждал себя молитвами... правда, ещё ни разу подбиравшаяся к нему смерть не была такой медленной, спокойной и глупой.

Он засвистел. Подумал спокойно: "Ах, Мэлет, Мэлет, золотая моя мечта, серебряный голос..." И вместо молитвы начал напевать:

- Он в мире первом смотрел телевизор, читал Кастанеду, сушил носки,

Пёс одиночества рвал его горло тупыми клыками хмельной тоски...

А в мире втором - мотыльки и звёзды хрустели, как сахар под сапогом...

И смысле не было - не было ни в том, ни в другом...

Туман начал выползать на тропинку. В нём крались большие тени - уже не плоские, они обрели объём и сверкали парными алыми точками глаз. "Грррауррр..." - послышалось нетерпеливое, и Гарав, остановившись и встав спиной к большому ясеню, поднял арбалет и положил на верхний край щита:

- Подходите, ррррр... - без наигрыша рыкнул он в ответ.

И услышал песню.

- Золотая чаша отравленной воды -

Но проклятие уже в крови.

Не спасут от него ни кинжал, ни яд,

Ни слова любви.

Смертную чашу забвенья испей,

Позабудь проклятье прежних дней,

Но не забудь любви моей,

Рианнон, что всех прекраснее,

Рианнон, что всех печальнее,

О Рианнон, что всех несчастнее.

Гарав замер. Замерли и гауры. Казалось, они тоже силятся понять, не чудится ли им это - и в красных глазах появилась удивлённая растерянность. А песня звучала - вроде бы уже ближе по тропе:

- Все для тебя - изумруд полей

В лазурной оправе вод,

Белых птиц крыла

И арфы чудесной звон.

Я омою от крови руки твои,

Золотом украшу запястья твои,

Лишь не забудь моей любви,

Рианнон, что всех прекраснее,

Рианнон, что всех печальнее,

О Рианнон, что всех несчастнее.

Гарав затаил дыхание. Он ни разу в жизни не слышал такого голоса. Ни здесь, ни там. Ни у профессиональных певцов, ни у любителей. Голос был красив и полон печали - такой печали, что мальчишка на миг начисто забыл о том, где он и что с ним - осталась

только эта печаль, которая ужасней любого страха, потому что она - вечна.

Пел эльф. Сомнений не было. А ещё через миг Гарав стряхнул наваждение и крикнул:

- Эй, не ходи сюда! Тут гауры, беги!

Конечно, "беги" - это было сказано просто так. Куда от них убежишь. Но не предупредить певца со странным и прекрасным голосом Гарав не мог.

А песня продолжала звучать! Казалось, поющего нисколько не беспокоит посланное ему явно нешуточное предупреждение - и он переживает лишь свою же песню, по сравнению с которой всё вокруг - тень...

- Одолел я Мост Срыва и смертный плен,

Одиночество горьких дорог,

Но страшит юной девы,

Забывшей меня, приговор:

Там под камнем в далеком кургане спит,

Та, что радостью мою навеки хранит,

Та, что помнила мою любовь:

Рианнон, что всех прекраснее,

Рианнон, что всех печальнее,

О Рианнон, что всех несчастнее. (1.)

___________________________________________________________________________________________________________________

1. Слова Анариэль Ровен.

- Чёрт, - сказал Гарав по-русски. И...

Да что это такое, не может быть?!

Гауров на тропе не было.

Ни единого.

А туман сполз в стороны - и Гарав увидел приближающуюся фигуру, словно бы окутанную серебристым сиянием... с еле заметными алыми искрами.

Мальчишка отставил щит, отложил арбалет и наконец-то стащил шлем. Ночной воздух оказался не таким уж душным - он обмахнул лицо приятной прохладой, Гарав на миг зажмурился от удовольствия... а когда открыл глаза вновь - странный певец стоял в нескольких шагах.

Да, несомненно, это был эльф. Причём какой! Могучий стройный атлет возносился над Гаравом на две головы. Да что там невысокий Гарав - эльф далеко превосходил ростом и высокого Эйнора, да и большинство виденных тут мальчишкой самих же эльфов. Странные серебряные волосы, схваченные тонким обручем красного металла с синим камнем-звездой, водопадами рушились на широкие плечи, укрытые тёмным плащом, сколотым излучающей голубой свет брошью из драгоценного камня. Плащ почти скрывал его фигуру, видны были только рукоять меча (на ней лежала рука в кожаной перчатке с сияющими перстнями) и носки мягких сапог.

Эльф смотрел на человеческого мальчишку сверху вниз внимательными серыми глазами - большими и полными спокойного страдания. Гарав именно так и подумал, зачарованно глядя в них: спокойного страдания. Того, которое стало привычным. Не меньше сделалось - нет. Лишь превратилось в часть жизни. Неотъемлемую, от которой эльфа не избавит и смерть.

И Гарав вдруг понял - волосы эльфа не серебряные. Они просто седые.

Заговорить Гарав не успел.

- Илльо, ты?! - мелодичный голос эльфа был удивлённым.

- Я... - Гарав кашлянул. - Нет, я... я не Илья... - он удивился: откуда нолдор - а это несомненно был нолдор! - знает русское имя?!

- Прости, - эльф поклонился немного. - Да, конечно. Просто у меня в голове уже давно многое путается, и ты показался мне похож на одного... человека... - это слово прозвучало странно, то ли с сомнением, то ли с насмешкой. - Но пусть. Это ты кричал, что тут гауры?

- Я кричал, - Гарав как будто очнулся. - Но я думал тебя предупредить. Aiya, noldo, (1.) - вспомнил мальчишка запоздало кое-какие слова из квэнья.

____________________________________________________________________________________________________________________

1. То, что сказал Пашка, звучит не только грамматически неправильно, но и просто-напросто оскорбительно. Это два поставленных рядом квэнийских слова: "Привет, нолдо!" Для наглядности представьте себе, как к гуляющему по парку президенту вдруг невесть откуда подошёл сильно поддатый тинэйджер и выдавил из себя: "Првет, прэзик!" Эффект примерно тот же.

Губы эльфа неожиданно тронула лёгкая улыбка.

- Elen sila lumenn' omentielvo (1.) - вот как правильно, - сказал он мягко и необидно.

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Очень доброжелательно традиционное эльфийское приветствие, дословно - "Звезда осияла нашу встречу!"

- Elen sila lumenn' omentielvo, - повторил Гарав. - Ты спугнул гауров. Я не знаю, как тебе это удалось, но спасибо тебе, - и он поклонился, приложив левую ладонь к сердцу.

- Ты, я вижу, воин, - без насмешки или удивления сказал эльф. - Куда ты держишь путь по этим опасным местам?

- Я... убегаю, - честно сказал мальчишка. - От себя. Я был оруженосцем... - вздохнул Гарав. - Был... оруженосцем. Но я предал своего друга... и своего рыцаря, который тоже был мне другом, - неожиданно добавил он и расплакался.

Это было нелепо и почти смешно. Закованный в сталь и опоясанный мечом парень плакал, стоя на ночной лесной тропинке перед молчаливым странным эльфом. Но Гараву было плевать, что это нелепо и смешно. Ему не было прощенья и у него не было будущего. Лучше бы его разорвали гауры, и зачем он защищался, зачем крикнул?!

- Лучше бы меня... растерзали... эти твари... - выдавил он сквозь рыдания. И услышал над собой:

- Расскажи, seldo. (1.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Мальчик (квэнья)

Голос эльфа звучал равнодушно. Но Гарав не обиделся. Он просто понял, что за плечами эльфа - такая огромная жизнь, что в ней вот такие лесные дороги и человеческие мальчишки, верящие, что их несчастье первое и самое страшное в истории мира - были много раз. Однако... рассказать о своём позоре?! О трусости?! О жалком вое?! О предательстве?! О том, как он почти стал игрушкой Ломион Мелиссэ?! Гарав отчаянно замотал головой.

- Нет... я не могу... прости...

- Пусть так, - кивнул эльф и взял Гарава за плечо, повёл рядом с собой. Арбалет оказался в руке Гарава словно бы сам собой, щит - за плечами, шлем - в другой руке... - Хочешь, я спою тебе?

Мальчишка молча кивнул и всхлипнул. И почти сразу приоткрыл рот. Голос эльфа был... нет, всё то, что он подумал, услышав его впервые издалека, оказалось... оказалось слишком мало для певца. Как для Пушкина слово "поэт".

- Свет серебра струил Тельперион,

И золото ронял Лаурелин...

Вы просите спеть песню тех времен?

Я не могу - ведь песни те ушли.

А может быть, я сам ушел от них,

Оставив их навек в земле Аман...

Я спеть могу вам о волнах морских,

Одетых в серый, призрачный туман.

Я бросить эти песни мог в пути,

На битом льду, где были мрак и смерть.

Мне этих песен больше не найти...

Я вам могу о Хелькараксе спеть!

Гарав не знал названий мест, которые слышались в песне эльфа. Но тоска - тоска и боль - словно рисовали перед ним на экране странные туманные картины: сияющий город на склоне зелёной горы, увенчанной белой шапкой, гневные лица, почему-то - вздыбленные торосы льдов и цепочки путников среди них... Гарав не понимал, что это. Он просто слушал.

- Я спеть могу о зареве вдали,

Что опалило край небес огнем.

В том зареве сгорели корабли,

И песни мирных лет сгорели в нем.

В сраженье жарком, в яростном бою

Забыть я песни радостные мог...

Я песню боевую вам спою,

Отточенную, как меча клинок.

Война и смерть... Не сосчитать могил.

И навсегда земли могильной плащ

Песнь о Земле-Не-Знавшей-Смерти скрыл...

Я вам спою о павших в битве плач.

А если не по сердцу будут вам

Баллады о печали и войне,

Я подберу красивые слова,

Спою о звездах, Солнце и Луне,

О ветре, что колышет море трав,

О вечных ледниках на пиках гор,

О чистых родниках в тени дубрав...

Но не просите петь про Валинор!

Навек забыты песни той земли,

Седой туман окутал гребни волн.

И больше не цветет Лаурелин,

И навсегда увял Тельперион... (1.) - голос эльфа прервался стоном, и Гарав схватил его за руку, за запястье:

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Слова Эльрин.

- Тебе плохо?!

- Мне? - казалось, эльф очнулся. - Что тебе до моего "плохо" с твоей бедой, человек? Моей тяжести тебе не понять и не поднять. Она очень далеко. Её скрыла даже не прошлая эпоха... И во всём мире она - лишь моя. Так зачем тебе знать о ней? Поделись лучше своей. Не пришло желание?

- Я испугался пытки и боли, - сказал Гарав тихо, отпустив руку эльфа. - Я нарушил

клятву верности и пошёл служить Чёрному Королю... - он искоса посмотрел на эльфа, но лицо того было спокойным... и Гарав вдруг понял: а ведь его странный спутник, пожалуй, настолько же сильнее Ангмара, насколько тот сильнее самого Гарава. И от этой мысли почему-то стало спокойней. - Я жалкий трус и ничтожный предатель, таких казнят мечом, но это слишком почётно для меня.

- Твои друзья погибли из-за тебя? - спросил эльф. Гарав вскинулся:

- Что?! Нет! Я... я смог их выручить... но... мне больно...

- Посмотри, - сказал эльф и, подняв с рукояти меча левую руку, правой снял с неё высокую крагу. Гарав невольно ахнул.

Рука эльфа была сожжена до кости. Собственно, это и была чёрная кость - свирепое пламя съело всю внутреннюю сторону ладони.

- Ожог болит почти пять тысяч человеческих лет, - сказал эльф.

- Ты... - Гарав чуть отстранился. - Ты не... ты живой?! - ему вдруг помнилось, что рядом с ним - дух.

- К сожалению - да, - кивнул эльф, натягивая перчатку. - Хотя временами мне кажется, что я - призрак. Призрак прошлого и призрак самого себя. Я - нарушивший все мыслимые и немыслимые клятвы, которые только может дать разумное существо - чтобы исполнить одну-единственную клятву - клятву ненависти. Смешно и дико.

Эльф и правда рассмеялся. Но горький это был смех - горький, как запах полыни...

- Кто ты? - спросил Гарав робко. И добавил: - Лорд.

- Мэглор Нъйэлло, - сказал эльф. Он явно ждал какой-то реакции, но Гарав только представился в ответ:

- Я Гарав, оруж... Гарав я.

Эльф снова засмеялся - на этот раз почти весело. Гарав насупился:

- Тебя так насмешило моё имя, лорд?!

- Нет, - здоровая рука эльфа легла на плечо мальчишки, успокаивая. - Но я вижу, что это не имя, а прозвище. И я не спрашиваю, почему. Смеялся же я... по другой причине. Спеть тебе ещё? Путь через лес покажется короче, а ты хорошо слушаешь... Вот. Это песня человеческого народа... который когда-то, на заре времён, Финрод Фелагунд встретил на берегах Талоса... Говорит ли тебе что-нибудь имя Финрода, оруженосец?

- Это был король эльфов там, - Гарав вспомнил песни и рассказы Эйнора и показал рукой на запад. - Великий король.

- Великий, - кивнул Мэглор. И снова в его голосе прозвучало что-то странное. - Так слушай.

И он запел, и это была иная песня. В ней не было горечи и грусти и она сильно отличалась от эльфийских баллад - какой-то молодой бесшабашностью... Гарав заслушался с первых строк.

- В темноте мерцают звёзды

И цветы.

У костра ночного вместе

Я и ты.

Этой встречи, если честно,

Я искал -

Эй, волчьей песней мир будил и

Звал,

звал,

звал...

Затихает за оврагом

Волчий плач...

Мне в ночи всего-то нужно -

Ты и плащ!

Подарю тебе луну я -

На, бери!

А потом создам другую -

Изнутри...

Гарав невольно рассмеялся. Он почти представил себе того, кто пел эту песню раньше - молодой мужчина, парень или даже мальчишка... крепкие кулаки, широкие плечи, тяжёлый нож на поясе... вот он стоит, подпирает забор любимой, жуёт травинку и в желтоватых глазах - уверенность, что всё будет по его... и любовь.

- На траве росою сбитой -

Волчий след.

Намокает плащ забытый -

Нас тут нет...

Поутру тебе в селенье -

Мне же в лес...

Эх, видно я не в свои сани

Снова влез!

А тебя закружат ночи -

Словно дни!

Для тебя горят у леса

Глаз огни!

Для тебя звучит над миром

Волчий плач...

Я забыл в твоей прихожей

Волчий плащ...

Для тебя звучит над миром

Волчий плач...

Я забыл...

нарочно, понимаешь...

волчий плащ... (1.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Слова Алькор.

- Теперь спой ты мне, - неожиданно предложил эльф.

- Я? - Гарав от неожиданности опешил. - Я... не умею.

- Не умеешь петь? - эльф покачал головой. - Что ж... значит, не было в твоей жизни настоящего горя. И не любил ты, и не ненавидел. Выходит, ты солгал мне, Гарав-волчонок...

- Я не лгал! - ощетинился Гарав и вправду как волчонок, разгневанный тем, что кто-то осмеливается подвергать сомнению его страдания. Это до смешного оскорбило мальчишку.

Эльф чуть поднял одну бровь:

- Тогда спой мне. Хотя бы в благодарность - я знаю, что люди не обделены ею.

- Ну не у... - начал снова Гарав и вдруг ощутил себя какой-то ломающейся девчонкой. - Что спеть? - суховато спросил он.

- Что хочешь, - странно, эльф как будто сам же и потерял интерес к своей просьбе.

- Хорошо, - согласился мальчишка. Он знал много стихов, а в таких случаях, как правило, трудно выбрать... вот только выбирать не пришлось - первые строчки сами прыгнули на язык, а уж дальше оставалось просто идти следом, тут же перекладывая русский на адунайк и не особо беспокоясь о складе - тут это не было главным...

- Понимаешь, это больно, очень больно,
Когда горят на берегу костры,
Когда уходим снова добровольно,
Когда сжигаем наши корабли...
Если бы Гарав внимательно смотрел на эльфа - он бы увидел, как тот дёрнулся - словно в него попала стрела. И даже сделал жест, какой делает смертельно раненый.

Но Гарав не смотрел. Он знал, что не умеет петь - и всё-таки пел...
- В руке зажат обрывок гика-шкота,
Прищурен взгляд и холод по спине...
Сегодня ты взрослее стал, чем кто-то -
Так почему же слёзы на лице?

Не знали мы, что яхтой станет меньше,
Что мы её сожжём своей рукой,
А после будем петь про это песни
И улыбаться раненой душой...

Года прошли, и многое забылось,
Не помним запах утра над рекой...
Но мне сегодня почему-то вдруг приснилось,
Что ветер стих и будто стал чужой.

Выходит, все же что-то здесь нечестно,
Но кто подскажет - где мы не правы?
Ведь старой яхте - на море не место,
К тому же - с почестями мы её сожгли...

Стояли в ряд мальчишки, солнце плыло -
И даже ветер потихоньку стих...
Ах, вспомнил... - ведь у яхты ИМЯ было,
А мы забыли вслух его произнести...

Понимаешь, это больно, очень больно -
Когда горят на берегу костры,
Когда уходим снова добровольно,
Когда сжигаем наши корабли... (1.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Стихи С.Петрова

Гарав закончил петь - и поразился тому, как окаменело лицо эльфа. Стало чем-то похоже на маску - не страшную, не отчаянную - нет. Просто никакую. Мёртвую.

- Почему ты выбрал эту песню? - спросил Мэглор спокойно и негромко. Гарав пожал плечами. Поспешил добавить:

- Не знаю, лорд.

- Было время, когда я убил бы тебя на месте за намёк... - эльф вдруг мягко улыбнулся - как будто зажёгся в ночи фонарик. - Но ты даже не знаешь, что это намёк, ведь так, Гарав? Спасибо. Хорошая песня - и зря ты хулишь свой голос. Ведь важно, о чём петь, а не как петь.

- Так что, голос совсем не важен? - улыбнулся Гарав в ответ.

И тогда эльф взял его одной рукой за затылок - здоровой. И сжал - сильно, больно даже.

Странно - Гарав понимал, что эльф может свернуть ему шею, как цыплёнку. Более

того - мальчишка видел, что эльф убил в своей жизни столько людей, что потерял им счёт, если и вёл когда. Но почему-то не боялся. Может быть, потому что глаза эльфа были спокойными и притягивающими, как...

...Гарав не успел придумать сравнения.

Сознание оставило мальчишку мягко и безболезненно - как приходит хороший сон. А с ним милосердно ушли все душевные муки и живая память о страхе и тоске...

...Эльф поднял человека на руки - вместе со всем доспехом и оружием - как добрый хозяин поднимает усталого щенка. И твёрдым ровным шагом пошёл по тропинке, напевая тихо:

- Белая лань безрогая, слышишь ли ты мой зов?

Я превратился в гончую с рваной шерстью на тощих боках;

Я был на Тропе Камней и в Чаще Длинных Шипов,

Потому что кто-то вложил боль и ярость, желанье и страх

В ноги мои, чтоб я гнал тебя ночью и днём.

Странник с ореховым посохом взглянул мне в глаза,

Взмахнул рукой - и скрылся за тёмным стволом;

И стал мой голос - хриплым лаем гончего пса.

И время исчезло, как прежний мой образ исчез;

Пускай Кабан Без Щетины с Заката придёт скорей,

И выкорчует солнце и месяц и звёзды с небес,

И уляжется спать, ворча, во мгле без теней. (1.)

Ire queluva Anarinya
Quelienen u-navan minya.
Imbe menque yeni, enyare,
Carinava noire vinya,
мre queluva Anarinya.

мre tuluvan Mandos minna,
Nava lomea lume sina
E ta lumba farnesse, yallo,
Ente fairi meruvar linna
мre tuluvan Mandos minna

Ire Namo faukava 'n anto
Yasse vanuvan, vinyacanta,
Nu talunya caitavar - nande,
Linyar vanime, tauri lande,
Helma vayuva lauca vilya...
Tare enkenuvanyel, milya.
Tare nanuvan Valinore,
Ar enkapuvan minna more;
Omentava ni nwalca hwinya -
Ar enqueluva Anarinya,

мre queluva Anarinya... (2.)

Шаг его был лёгок и твёрд. И далеко по лесу разносилась уже новая песня...

- В неоглядную даль гонит яростный ветер бессчётные серые волны...

Боль, отчаянье, смерти - безбрежное море навеки в себе погребло...

И лежат под водой белокрылые птицы из гавани Альквалонде!

И седая волна, уходя в глубину, над обугленным плачет крылом...

И лежат под водой белокрылые птицы из гавани Альквалонде...

И седая волна, уходя в глубину, над обугленным плачет крылом!

Корабли! Парусов ваших гордый размах до сих пор вас не видевшим снится...

Стая огненных птиц - неотмщённым деянием Зла вы летите во мгле...

И во мраке, окутавшем мир, есть и вашего пепла частица -

Ибо равно бессмертны, к несчастью, и Зло и Добро на земле!

И во мраке, окутавшем мир, есть и вашего пепла частица -

Ибо равно бессмертны, к несчастью, и Зло и Добро на земле...

В день конца своего всё прощу и забуду пустеющим сердцем холодным...

Только гибели вашей - ни забыть, ни простить не дано...

Как я плачу о вас, белокрылые лебеди гавани Альквалонде,

Горький пепел смешав с погребальным мучительно-терпким вином...

Как я плачу о вас, белокрылые лебеди гавани Альквалонде,

Горький пепел смешав с погребальным мучительно-терпким вином! (3.)

____________________________________________________________________________________________________________________

1. Песенный текст группы "Громовник".

2. Когда погаснет мое Солнце,

Оно не будет первым гаснущим предметом:

В течение тысячи веков, однажды,

Будет поставлена новая могила,

Когда погаснет мое Солнце.

Когда я войду внутрь Мандоса,

Это будет мрачным часом

Даже в этой мрачной обители, откуда

Сами духи мертвых и те захотят уйти,

Когда я войду внутрь Мандоса.

Когда Намо разинет свою пасть,

В которую я пройду в новом теле,

Под моими ногами лягут - долина,

Прекрасные озера, широкие леса;

Теплый воздух обнимет мою кожу...

Вот тогда я и увижу тебя вновь, милая.

Вот тогда я повернусь спиной к Валинору

И вновь прыгну в глубину тьмы:

Встретит меня жестокий вихрь -

И снова погаснет мое Солнце,

Когда погаснет мое Солнце...

(Vinyar Tengwar N26, ноябрь 1992)

3. Стихи барда Потаня.

* * *

Солнце било в глаза.

Прищурившись, Гарав потянулся и улыбнулся солнцу. Звякнула кольчуга - он удобно сидел на плавно изогнутом корне дерева, как на диване с хорошей спинкой - на самой опушке леса. Рядом лежали щит, шлем и арбалет.

А в сотне шагов по траве луга вели коней Эйнор и Фередир.

Комментарии: 91, последний от 06/09/2011. © Copyright Верещагин Олег Николаевич (tambwolf.73@yandex.ru) Размещен: 19/09/2009, изменен: 06/11/2009. 88k. Статистика. Глава: Фэнтези Garaf. Повесть. Иллюстрации/приложения: 3 шт.		Оценка: *9.637** Ваша оценка:
Аннотация: О том, что совесть может быть ужасным и не слишком справедливым палачом. А так же о разных... гм... персонажах жизни Средиземья.

Верещагин Олег Николаевич: другие произведения.

Garaf. Главы 24-26.