Никитин Владимир: другие произведения.

Пирамида

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:


Пирамида

На город опустилось время убийц

Рембо

Время создано смертью.

Бродский

   Поскольку закон обратной силы не имел,  всякое вложение стоило тщательно продумывать. Конечно, при неудовлетворительном  исходе дела оставалась возможность добиться аннулирования через суд, возместив ущерб, однако и тут были свои сложности: вклад так и оставался в Пирамиде, к тому же решение принималось на протяжении десятка лет.
  
   Был случай, когда женщина, желающая похудеть, оставила соответствующий вклад. Но результата это не принесло - и она обратилась в суд. Прошло много лет, она заболела, исхудала. Тогда-то и появилось положительное решение по ее делу.  Получив желаемое, она умерла от истощения.  
   Вкладчиков угнетала сама мысль о правоприменительной практике Пирамиды: ее логика ускользала от них. Они понимали, что справедливость в решениях есть, но она не постигалась человеческим умом, и этика, на которой основывалось право Пирамиды, считалась бесчеловечной.
Нечеткое исполнение вкладов не останавливало людей, с упорством обреченных они продолжали желать и желать, и добивались желаемого. Всегда ли они были рады этому? Практика показывала, что нет. Но Пирамиде не было дело до людского восприятия собственных желаний - она просто принимала их чаяния и с известным только ей пониманием дела отвечала на них.  
   - Вы-то сами видите закономерность? - в который раз спрашивал Людвиг Кирилла.
- Видел бы, не делал вклад, - отвечал тот ему.
Эти двое уже подали заявку в Ратуше и теперь направлялись к зданию Пирамиды. Именно там они могли узнать о судьбе своего вклада. Случаев отказа не было, но подчас согласие, вернее то, как оно происходило, оказывалось неожиданным. Многие считали, что Пирамида нередко искажала первоначальную просьбу. Однако Кирилл знал: они все лукавят, эти недовольные, иначе, зачем продолжают делать вклады, ожидая чуда.  Люди полагали, что решение по одобрению вклада принимали заранее -  скорее всего, времени "до" и "после" для Пирамиды не существовало, одно бесконечное здесь  и сейчас. Но процедура есть процедура и её, словно обряд, обязательно стоило пройти для соблюдения традиции. И хотя многие считали условностью дорогу от Ратуши до Пирамиды, мол, и так и так вы получите то, что получите, дорога была важна для достижения опыта.  Именно тот факт, что каждый такой маршрут давал опыт, и, следовательно, результат, служил оправданием этой традиции для самых прагматичных умов. В любом случае, каждый был вправе отказаться, но этим правом не пользовался.

  
  
  
  
  
  
  
   ***
  
   История первая
  
   На этаже гостиницы собрались посетители. Они не были туристами, жили в том  же городе. Давно не видевшись, ребята захотели встретиться. Это был демократичный бар с необременительной атмосферой. Официанты быстро подавали еду и затем надолго исчезали из виду.  
   Молодой человек думал: "Когда люди долго не встречаются, они не могу признать тот простой факт, что в этом нет случайности, а вместо этого из последних сил пытаются поддерживать связь, чаще всего необременительную, точнее говоря, виртуальную. Но настает момент, когда их мнительность или ложный такт требуют, чтобы они уделили частицу своего времени бывшим приятелям, часто таким же случайным, как попутчики в трамвае.  Люди чувствуют, что обязаны оказать услугу, которая так же нужна другим, как жертвенное  животное необходимо идолу".  
   Ребята сели за столик, все молодые, но, разумеется, уже порядком уставшие от жизни. Юноши помогали девушкам снять верхнюю одежду, те поправляли юбки, платья и прически. Первые же слова о нехватки времени, о том, какая быстрая пошла жизнь - ничего не успеваешь, даже если не спишь по ночам. Что многих не видишь, многое не делаешь, многое забросил.  Все понимают - это своего рода игра, но подобные высказывания льстят всем, и они играют дальше.  Вот примерные диалоги:
   - Мне бы хотелось, наконец, остановиться и оглянуться.
- И понять что важно, а что нет
- Что прошлое, что настоящее.
- Кажется, я бегу и бегу...
- Хочу запомнить момент, ведь столько хорошего, но нет времени вспомнить и насладиться. Череда радостей стала приторной. Концентрация сахара кружит голову, мешает сну и вызывает кожный зуд. Вы видели, как чешется пресыщенный человек? Это чесотка у него в крови. Если бы не его трусость, он бы разодрал кожу на себе, и, вынув сахар, сжег бы его. И пошел бы аромат, пьянящий как опиум.  
  
   Молодой человек (всем им чуток за двадцать) изучал свою подругу, которую когда- то любил. Звали его Юрий.
Она - Настя - знала о его чувствах и когда-то жалела, что в свое время он никак не проявился. Она курила и смотрела на него блеклыми глазами. Юрий вежливо улыбался, зная, что у него обаятельная, ничего не значащая улыбка.  
Он сидел рядом со своей нынешней девушкой, но что-то неизведанное, непознанное немного беспокоило его, и неожиданно для себя он закурил. Девушка с удивлением взглянула на него, но промолчала. Почему-то ему хотелось остановить этот момент сладостного безмолвия, когда около любимая, а он смотрит в глаза прошедшим, но таким прекрасным чувствам. За столом возник легковесный разговор, и все немного расслабились, один Юрий остался напряженным. Он отвел взгляд в сторону и увидел, как на кухню вошел мужчинам с чехлом для теннисной ракетки, и в лыжной шапке.
   В то же время к столу подошел ребенок: Настя представила его как сына сестры. Мужчина что-то вынимал из чехла...
   Юрий подтолкнул девушку, сказал, чтобы она собиралась быстрее. Обойдя стол, он прошептал Насте на ухо: бери вещи с вешалки, уходим. Та странно посмотрела на него, но подчинилась. Мельком Юрий заглянул в декольте её сиреневой кофты и сглотнул, заметив родинку на атласной груди: нежной и округлой, как щеки у младенца.
   Прозрачные чуть длинные ногти прошлись по его руке, и вот он уже увидел, как в маленькие ладошки легла зажигалка, спустя мгновение -  пачка сигарет.  Его девушка испуганно смотрела на него, она верила, что-то случилось, поскольку он никогда не обманывал.
Настя принялась объяснять другим, что лучше уйти, однако ребенок продолжал копошиться около стола, он вертел в руках то пакетик сахара, то трубочки для коктейля. Юрий маялся, силясь сохранить остатки такта, и  не шибануть паренька под зад; шибануть так, чтобы ему стало так же страшно, как сейчас взрослым. Хорошо, что лифт стоял на этаже, но когда они вбежали в него, выяснилось, что он не такой вместительный, каким казался раньше. Юрий всем весом упихивал людей, с ужасом видя, что Настя  неспешно и спокойно ведет ребенка. "Ну почему она всегда не торопится", - подумал он в сердцах. Места в лифте не хватило, и Настя сказала: "мы поедем на следующем".
   Испугавшись этого, Юрий вытолкнул кого-то, и потянул подругу на себя, та противилась, и её сила неприятно поразила его: факт, что женщины беспомощны и слабы, казался ему неоспоримым.
   - Да  в чем дело? - не к месту спросила Настя.
Девушка, которую он вытолкал, стремилась обратно. Сзади поддавливали: это ворочались парни, вошедшие первыми. На фоне борьбы за место выстрелы показались глухими.
   Приятели видели, как падали люди. Выйдя из кухни, мужчина в лыжной шапке посмотрел в сторону закрывающегося лифта. В результате суеты ребенок оказался снаружи - Настя дернулась, но Юрий инстинктивно слегка придержал её.  К его чести надо сказать, что пока лифт спускался, выстрелов они больше не слышали. Настя, онемев, смотрела на него; что ж, он забыл: спасение тех, кто ему дорог, вовсе не означает, что спасенным дороги спасающие. "Ну, ничего, кто-то должен чего-то лишаться, - думал он. - Но не я, сегодня не я". На первом этаже к ним бросился маленький бульдог, он упорно стремился укусить именно Юрия. Приятели выскочили на улицу и тут же заметили еще нескольких людей в лыжных шапках. Один из них выстрелил, и Юрий с радостью заметил, что собака упала.  
   Он понял, что сейчас расстреляют всех, не объясняя причины. Юрий раскинул руки и бросился на ближайшего убийцу; последнее, что он подумал было: "красиво, конечно, но если бы ребенок не копошился...".
   Умереть первым оказалось несравненно легче.

***
  
   Приятели вышли из здания, получив все бумаги: начало делу было положено.
   Новые акции стали доступны несколько дней назад, и все граждане, ранее к ним не допущенные, осадили муниципальную Ратушу. Шутили, что самые выгодные акции, под самый хороший процент, лежат на вершине Пирамиды.
   - Ты что вложил? - спросил Людвиг.
   - Скажу, не сбудется, - отрезал Кирилл.
  
   Кирилл мял в руке пару акций, что послужило залогом по ним, ему предстояло узнать позже - таков закон Пирамиды. Наверняка, Людвиг сейчас пересчитывает, что ценное от него могут потребовать, и что он потеряет. Кириллу хотелось его успокоить, напомнив о несостоятельности нажитого, но, испугавшись бессмысленности словесных прений, он только вздохнул. Часы показали, что пора идти узнавать о залоге.
   - Мне рассказывали, что один сумасшедший загадал увидеть ад. Узнать как там.
   - Недурно. Что у него потребовали в случае невозвращения залога?
   - Что он обязан будет увидеть ад.
   - Тогда возможно, что так и было, - задумался Кирилл.
   - Ты шутишь? Лучше послушай, что он потом рассказывал.
   - Ты говорил, он сумасшедший?
   - И что?
   - Ты собираешься пересказывать слова того, кого ты назвал...
   - Но ведь интересно же...
   - Кто же спорит...
  
   ***
   История вторая
  
   Лишь обойдя остров наполовину, можно было полностью убедиться, что это ад. На единственном горевшем маяке начинала кричать девушка, одетая в красное платье. Пламя, изо дня в день охватывавшее её, одновременно зажигало сам маяк. Тот в свою очередь давал свет, который освещал море. Иногда появлялись кое-какие переживания за девушку, но чаще всех интересовал только один вопрос: проходит ли она эту казнь впервые, или всё повторяется заново.
  
   Подчас над берегом парило непонятное существо. Оно летело прямо к замку и около башен исчезало. К нему несколько привыкли. Единственно, что смущало - каждый видел его по-разному. Это наводило на подозрения, что существа и нет вовсе. Возможно, возможно, однако само существо видело ситуацию, конечно, иначе.
  
   В полдень на краю острова звучала флейта. Маленький осунувшийся карлик, с вырванными легкими, только играя, мог дышать. Именно в полдень к нему приходил забывчивый юноша, и раз от раза спрашивал, что с ним произошло. И тогда просыпаясь от жуткого подобия сна, он, задыхаясь, прикладывал флейту к искусанным губам и жадно, с остервенением начинал дышать. О, как он ненавидел этого юношу - ведь во сне карлику дышалось легче.
  
   В лесу около окровавленного пня встречались два приятеля и после некоторого предисловия начинали рубиться. Они бились за что-то своё, прежде единое. Пень глотал пот и кровь, кряхтя от смеха. Когда они убивали себя, то расходились, тая в небе. И пень со вздохом провожал взглядом двух смеющихся, радостных призраков, идущих в обнимку. А красный мох на нем дрожал и плакал.
  
   Ленивый палач, с трудом боря свою лень, тащил тяжелый топор. Он думал, что не худо бы оставить оружие казни на месте, чтобы не таскать каждый раз. Зато жертва всегда была там, где нужно: покорно поднимая волосы, она опускала голову на плаху. И это была последняя услуга матери сыну. Тот устало поднимал топор - и, конечно, рубил не с первого раза. Она улыбалась ему, как могла, и кротко ждала. Она верила, что у него всё получится. После он умывал руки в ручье, забившем в том месте, куда пролилась кровь, и вяло шагал обратно, утомленный.
  
   Иногда к острову приплывал корабль с белым флагом. Он брал на борт только мертвых. Лишь безумные могли видеть его крепкие снасти, высокую мачту и бодро развивающийся флаг. Они толпились вокруг, бубнили, молили. Подчас начинали скулить, как животные, и запоздавшие путники шарахались от умалишенных. Там и сям кто-то из безумцев убивал себя и с трудом, замедленным шагом призрака, добирался до моря. И тогда его брали на борт. Что было на палубе и в трюмах, никто не знал. Говорили, команда подобралась отличная. Но это были слухи.
  
   Я вам лучше расскажу о влюбленных, поскольку это правда. Они каждый день любили друг друга без устали. Он приходил к ней с желанием, которое не мог одолеть в одиночку. И они пытались утихомирить те муки, что жили в его сильном теле. И никогда он не чувствовал насыщения, никогда ему не становилось легче. А она, принимая его из раза в раз, погружалась в пустоту. И однажды он оставил лежать её поникшее, словно примятый цветок тело на песке и ушел, одурманенный и горящий, искать другую женщину, чтобы найти её. И остров долго еще принимал семя, зная что безумный никого больше не полюбит.
  
  
   Затыкая уши от звуков флейты и стонов, от стенания обезумевших, он писал последний текст. Яркое солнце выжигало всё вокруг, запекало кровь, словно блюдо, а он всё равно складывал буквы. Их было меньше, чем ему хотелось, и он, поднимая глаза к небу, почти слепнув, шептал губами новые и новые слова. Потом брал и разрезал книгу и, разделив её на сегменты, видел всё очень четко. Вот оно, кричал, вот - и хохотал. Он снова глядел на разделенный текст, но в том месте лежала лишь его растерзанная плоть, а сам он умирал под запекающим его солнцем. И оно лениво следило за ним, ибо нет ничего нового.
  
   Посередине острова стоял трон, на котором восседал человек, закутанный в мантию. Когда-то сам король отметил его смелость и взялся посвятить в рыцари. Прежде чем троекратно коснуться его мечом, он спросил коленопреклоненного вассала о вере, чести и, безусловно, - любви.
- Я произнесу клятву, мой король, - ответил рыцарь. И тронный зал замер. Даже вельможи, шушукавшиеся по углам, притихли.
- Клянусь никогда не отступать от веры, покуда она не противоречит моим убеждениям. Клянусь всегда быть человеком чести, если это не будет мешать моим желаниям. И всегда любить до смерти, пока любовь к одной прекрасной женщине не закончится, и я не полюблю другую.
Король засмеялся, и вельможи последовали за ним. А потом приказал отрубить рыцарю голову, вырвать сердце и оскопить, вот такое троекратное посвящение, - пошутил он. И добавил:
- У того, что осталось, я приму клятву на верность. "Оно" будет служить мне как надо.
Когда рыцаря повели на казнь, он задумчиво заметил: "Вот это была хорошая шутка".
И рассмеялся.

   По острову бродил достовучий призрак, историю которого все выучили наизусть:
"Доверься", - шептала она, пока они падали вместе с искусственного карьера, построенного для рисковых туристов. Он до ужаса боялся высоты, но доверчиво сжимал любимую, веря, что все закончится благополучно. И когда он приплыл, разумеется, мертвым на этот остров, когда волна принесла его к берегу вместе с останками игрушечного вагона, он повторял только одно: "Но почему...".
Этот несчастный призрак слонялся то там, то тут и не уставал снова и снова твердить лишь одно: "но почему". И упомянутый выше философ, еще не растерзанный собственными мыслями, проходивший мимо с малопонятным оптимизмом предстоящего свершения, принимался убеждать его, что смысла тут нет и быть не может, что всё ерунда, суета и томление, чистая случайность и прихоть судьбы. И призрак слушал внимательно, кивал и соглашался. И в его глазах снова появлялось участие к "жизни". А потом довольный философ позволял призраку спрашивать о чем угодно: об острове, аде (куда они попали), Боге, наконец, - добавлял он, радостно потирая ладони. И призрак спрашивал с надеждой, перебирая в руках мелкий обломок вагона: "Но почему?".
  
   Ближе к полудню медный диск раскалялся от солнца. С самого утра к нему приходил моложавый господин и, аккуратно поставив тросточку около дерева, с каким-то внутренним усилием принимался смотреть на себя. Он вздыхал, хрустел пальцами, заламывал руки и иногда пускал слезу. На острове не было другого зеркала, только этот чертов диск. Утренние лучи солнца освещали его с боку, и отражение господина было поистине прекрасно. Он не испытывал радости, лишь спокойствие наполняло его измученную душу. Но как уже говорилось, ближе к полудню диск нагревался, лучи становились прямыми, и что-то очень неясное и неровное смотрело на него. Он подходил ближе, силясь вернуть прежний образ, и все заканчивалось тем, что его лицо обжигал раскаленный метал. Он кричал больше от страха, чем боли, видя уродливую обгоревшую кожу, черную, покрытую волдырями. И до вечера стоял перед диском, плача, закрыв лицо руками. А потом, с последним лучом солнца, он садился на колени перед диском и зачем-то молил его, молитвой, которую сочинял на ходу. И медное чудовище остывало, даровав ему прощение, и он трогал остывший диск, и гладил его, и умилялся.
  
   Счастьем было просто её видеть. Он приходил каждый день к пруду и подобно герою Боккаччо, подсматривающему за нимфами Дианы, тайно следил за своей любимой.
   Ей так шел зеленый цвет, окутывавший стройное девичье тело. Когда на ней извивалась ткань, она всё время находилась в движении. Раньше он не мог видеть её столь часто - она слишком редко нуждалась в нем.
   Теперь же, когда от бессильного желания быть вместе он утопил её, всё изменилось. Отныне она лежала рядом, в озере, покрытая водорослями. И вода колыхала ее прекрасное тело. В полнолуние она вставала из воды и приходила к нему: и они снова любили друг друга - так же редко, как и прежде.
  
   Перед закатом на берег вместе с медузами вода выносила бутылку рома. Бывшие пьяницы, ныне мертвые, забыв, что больше не нуждаются ни в спирте, ни в воздухе, начинали медленно и трусливо пробираться среди медуз. Те, умирая, жалили их, словно это могло спасти им жизнь. Бутылка рома неизменно разлеталась, выбрасывая двух молодых людей. Они сообща отгоняли пинками призраков, мнящих себя не только людьми, но и пьяницами, а потом разбрасывали мерзких медуз. Очевидно, что молодые люди были храбры и хмельны. Всю ночь они веселились и обживали остров.
   Но к полудню следующего дня, когда раздавался крик обожженного господина, хмель покидал их, как покидает благодать - и они становятся недеятельны, осторожны и не общительны. К следующему дню они уже бродили по разным концам острова, борясь с раздражением в одиночестве. Скоро они приобретали новых друзей, жалуясь на старых. Пень, поросший мхом, уже ожидал их.
  
   Каждый день на остров прилетал голубь и под завистливые взгляды остальных призраков летел к мальчишке лет четырнадцати. Тот выставлял руку с порезанными запястьями, и птица садилась. Парень отвязывал письмо и с жадностью читал. Нетрудно догадаться - писала девушка. Только он успевал быстро сочинить ответ, боясь, что не успеет, как прилетал следующий голубь. Он снова отвечал. Потом это повторялось. Затем еще один раз, другой. Наконец, уставшие от мельтешения призраки с некоторой радостью предстоящего разрешения видели в небе черного голубя. Тот садился на руку парню и говорил: "ответа не будет, она умерла". Ад, сам не подозревая, был благосклонен к юноше. Ведь в миру она перестала отвечать беспричинно.
  
   Не обошлось на острове без проклятого капитана. Его история такова. Как-то раз во время морского путешествия, он захотел уйти от всех. Мотивы, двигавшие им, перечислять неуместно. Он просто послал команду ко всем чертям, заперся в трюме и отказался быть капитаном. Конечно, лучше бы было подождать до остановки в порту и просто сбежать - но ждать он уже не мог. Корабль и команда остались без капитана. Его пытались уговорить вернуться, угрожали поджечь трюм - над этим он просто смеялся, - а потом матросы смирились. До тех пор, пока судно не попало в шторм. Не стоит и гадать - положение команды стало удручающим. И тогда самый старый матрос, который совсем уж не дорожил собственной жизнью, спустился к капитану. Он завел с ним разговор, выслушал его. Согласился, что тот возможно и прав. Но добавил: именно вы не можете бежать от всех.
   - Почему я не могу? - воскликнул взбешенный беглец.
   - Потому что вы капитан...
   Переговоры результата не дали, и корабль затонул. Последнее, что слышал довольный капитан ­- крысиную суету и проклятия матросов. На острове призраков - капитана и команду - приковали общей цепью к мачте корабля.
  
   Мужчина всегда торопился. Раз по пути сбил человека, извинившись жестом. Еле успел на встречу, на которой переговорщиком оказался его старый друг. Тот принял извинения, но заметил, что они совсем ни к чему.
   - Зря спешил, - заметил он. - Если идешь в то место, где тебя не будут ждать и пяти минут, стоит подумать: а так ли нужно быть в том месте.
   Тот вяло улыбнулся словам друга, сочтя их за деловое великодушие. Очередной раз опаздывая, он заскочил по пути в дешевую парикмахерскую, где стригли за 15 минут. Мастер тоже торопился и умудрился ножницами поранить артерию. Скорая не успела. На острове считалось, что у несчастного нет наказания - мол, столь нелепой смерти и так достаточно. Но они ошибались. Само нахождение в месте, где некуда больше спешить, было для него самой страшной пыткой.
  
  
   Поезд несется по мосту, на котором хихикает разукрашенная обезьянка; сбивает её, звенит колокольчик - то ли на шее животного, то ли в руках проводника - и сразу же подают еду. Впрочем, есть ему не хочется. Путь лежит дальний, утомительно скучный, и жевать как-то лень. Проводник-индеец напоминает, что пройдена наземная часть пути, и скоро они взлетят, мол, стоит одеться. Почему в небе нужно быть в костюме он объяснить не в силах. Он вообще, скорее всего, уже мертв. Пассажиру слегка стыдно за обезьянку: с облегчением он вспоминает эксперименты, во время которых крысы немного блевали и иногда умирали. Таким образом, выясняется, что он врач и что побочные эффекты у того лекарства всё же были. А лечил он мальчика, страдавшего аутизмом... ну а как еще, именно так и было.
   Под вечер призраки собираются у костра, у которого уже сидит мальчик с "глазами навыворот" - как они называют взгляд, направленный в себя - и гадают, что же там видит этот несчастный ребенок.
   Мальчик вдруг блаженно улыбается - его поезд только что взлетел, - и впереди, словно соревнуясь с ним, плывет среди облаков разукрашенная обезьянка.
  
  
   Самолет терял высоту - внизу, чуть ниже прозрачных облаков виднеется остров.
   - Вы куда летите? - спросил сосед, пожилой господин.
   Мистер Кей хотел ответить, но, увидев улыбку собеседника, опомнился и промолчал.
   - У "них" есть легенда, что наш самолет что-то вроде хладнокровной летающей рептилии - и он будет лететь ровно столько, сколько люди, сидящие в нем, будут согревать его.
   Мистер Кей бросил взгляд на расслабленных пассажиров.
   ­Сосед продолжил:
   - Они греют его кровью, которой обливаются их сердца. Жизнь течет в телах и дает тепло той самой рептилии.
   - Вы что, тоже с острова?
   - Я знаю. Ученый, видите ли.
   Мистер Кей заскучал больше прежнего.
   - Если бы это было так, - сказал он тихо, - то...
   И указал на своё окно.
   Ученый с профессиональный интересом наблюдал, как холод сковывает окно, как оно покрывается ледяной коркой. Трещит - и с легким звоном лопается.
   - Забавно, что все умрут из-за одного отчаивавшегося человека, - говорит ученый.
   - Несправедливо, пожалуй.
   - Но не беспокойтесь, я никому не скажу, - шепчет ученый и протягивает сигарету.
   Мистер Кей берет её и с легким удивлением смотрит на собеседника.
   - Вы куда летите? - спросил сосед, пожилой господин.
   На это раз Мистер Кей снизошел до ответа.
   - В ад.
  
   Один из островитян смог пробраться на корабль, куда стремились все призраки. И во время плавания, абсолютно счастливый, он спросил - а куда плывет это судно? (долгое время его устраивало лишь - откуда.)
   - В ад, - ответили ему.
  
  
   ***
   После окончания истории Людвиг и Кирилл решили зайти в бар. Пропустить перед Пирамидой пару бокалов они посчитали необходимым.
   С порога казалось, что посетители расплываются в пустоте: разговоры велись от неприкаянности, а сигареты делили время на ровные отрезки. Только они позволяли не потонуть в безвременье, что так навязчиво пестовалось тут.
   - Ваш столик, - указал официант.
   Они кивнули. Маленький столик был на двоих, свеча горела, будто между двумя влюбленными, на матерчатую скатерть падала романтическая тень. Кирилл чуть поморщился. Людвиг стал озираться по сторонам.
   Присев, Кирилл невольно заслушал разговорами за соседними столиками:
   ­- ...присутствие другого за дверью как часть метафизического сквозняка.
-  закрой дверь.
- дверь закрыта.
- важно ли кто этот другой?
- совсем нет. Важно лишь твое отношение к этому другому, как ты его видишь. По сути, другой - он не ты, но преломляясь твоим опытом  и мироотношением, становится тобою. Между двумя родственными точками в пространстве возникает связь.
- которая рушится.
- рушится...
- никак иначе. Или к чему тогда весь этот вздор
- рушится при несогласии другого быть тем, кем ты видишь его.
- и тогда дверь закрывается.
Вздох.
- тогда открываются сотни дверей одновременна и главное - не быть разорванным.  И на это крошечное пространство врывается чудовищно много...
Подошел официант, положил меню, сразу взял заказ на кофе.
   - Мир перемалывается через красоту нашей души, - взял слово человек одетый в сутану. - Весь его хаос растворяется в её гармонии, а несовершенство - в покое и мудрости, Преломляясь светом, исходящим от неё, как от Бога, отступает мирская злоба и тьма. Суета тонет в бесконечности нашего микрокосмоса, где тысячи галактик и миллионы звезд с терпением и улыбкой смотрят на сиюминутное.  Прекрасное растворяет в себе все агрессивные цвета мира, делая их нежными.  Все косные лучи, попадающие в душу, обретают правильную  форму мистического круга и это солнце - единственно понятный нам слепок с божьего глаза, к которому устремлена наша душа, как ребенок к кормилице. И мы питаем других, что дороги нам, кто принимает нашу пищу, как мы причастие, кто причащается  с нами одним и тем же, кто счастлив быть единым с нами, частью нашего общего пути, где, объединяясь в одно целое, мы не теряем, а лишь ограняем как алмаз  свою личность, осознавая не только её уникальность, но и завершенность.

- Насколько вы завершены Людвиг? - спросил вдруг Кирилл.

Кто-то в темном галстуке,  чья голова была выше взгляда Кирилла, подойдя сзади к священнику, быстрым движением перерезал тому горло.  Священник затрясся, хватая бледнеющими губами воздух, но кровь продолжала хлестать на скатерть. Его собеседники отводили глаза, один из них резко встал, отшвырнув стол - хлебница упала на пол, вино из кувшина растеклось по столу; и только тень от лампы оставалась неизменной.   Кирилл поднял глаза выше - и увидел официантку, просившую отдать меню.
   - когда я говорю о нечаянном присутствии другого, это вовсе не означает Бога, тем более,  только христианского Бога, - повысили голос за столиком.
- но тогда следует понимать, что вы его не имеет виду?
- что я хотел, я сказал. Ваше право подобрать понятия и определения, если они вам нужны как костыли калеке.
- если вы останетесь стоять на своей абстракции, вы  упадете.
- кто умеет летать, не падает.
- когда же вы научились...
- я не знаю, но знаю другое: это не важно, когда и как.  
- вы определитесь...
- не хочу. Не хочу разделять и видеть ложь. Разделите ваши глаза, и вы ослепнете. Разделите сердце и умрете. Разделите истину и вы получите сотни тысяч неправд.
- попахивает религией, - поморщился собеседник.
- всего лишь словами.
- они пахнут.
- как цвета.
- благозвучно сказано.
- одна абстракция поясняет другую, как слепой ведет слепого.
- попахивает религией.
- вы так боитесь этого запаха?
- или Брейгелем.
- он мне милее.
- но от чего он питался?
- не спросишь, он мертв...
- и вы верите,  что он окончательно мертв.
- как-никак мертв, а как-никак нет.
- думаю, он сможет вам ответить, раз написал такую картину..
- Воскресение..
- сегодня среда
- я же не о том...
- просто хочу чтобы вы замолчали.
   - Кирилл?
- Да?
- Вы молчаливы сегодня. Что-то не так?
- Совсем нет.
- Мне хотелось поговорить.
- Сделайте заказ. Официант выслушает вас.
- Кирилл...
- Да замолчите...
  
   - я лишь хочу сказать, что вряд ли сейчас есть что-то кроме этого места. Это наше абсолютное настоящее. Когда наступит будущее, оно станет настоящим.  Мы сидим здесь, и, кажется, нет другой действительности, и эта мысль позволяет нам оградиться от реальности (которой мы все бежим) нашим столом и светом лампы. Всё, что дальше этого столика размыто в сигаретном дыме, неровном свете, как будто смотришь через пламя факелов.
- импрессионизм.  
- это просто дыра, где можно дешево напиться...
- еще абсента?
- пожалуй.
- насколько нам важна остальная реальность, в которой нас нет? К которой мы не причастны, которую не освещают наши мысли и эмоции?
- субъективным идеализм.
- идиотизм.
- я не отрицаю же другую реальность, я не замечаю её.
- он уйдет в мифы..
- или не разделяю эту и ту.
- шизофреник. Это лечится порцией алкоголя. Тонуть, мой друг, лучше в нем, чем в бесконечности. Второе может оказаться вам не по карману.
- меня интересует практика. Как вы собираетесь выражать или даже оформлять ваше притязание на действительность.
- хорошо замечено. Мы слушаем его за чистую монету, а он может и нищ вовсе.
- стилизация хаоса действительности.
- в этих словах столько ...самообмана. И знаете, - деткой наивности
- он точно попадет в Царство Небесное.
- попахивает...
- не дышите...
   Кирилл рассмеялся. Людвиг пристально смотрела на него.
   _ Что заказали, дружище?
   - Цезарь. Что будете вы?
   - Фирменное. Джин, ром, текила, клюквенный сок, что-то там еще.
   - А мне что?
   - Вино и свечи - вы будете писать всю ночь.
   - Я не пишу.
   - Поразительно, почему....
   - Мне кажется, я не умею.
   - А что же вы умеете в таком случае?
   - Я просто хочу быть на что-то способным, решиться...
   - Начните с коктейля.
   - Это убьет меня на день.
   - А вы хотите убиться на всю жизнь и жалеете дня? В любом случае вы же не девушка, и никто вас не соблазнит.
   Людвиг почему-то погрустнел. И всё же взял коктейль. Пока его несли, приятели услышали еще один монолог:
  -- вы спрашиваете, отчего я хочу читателя? Не из тщеславия ли? Отвечу вам так. Давеча отнес рукопись знакомой, попросившей меня оказать ей эту услугу.  После, возвращаясь домой, я понял, что заново читаю свой роман, как будто вместе  с ней. Он снова ожил для меня и представлял интерес - я вернулся к нему, что так долго было для меня невозможно.  Я понял, что пока я пишу, произведение живет для меня; но и я, и он движемся к смерти, о чем я знаю наперед, и эта очевидная мысль не добавляет мне душевного покоя.  Наше бытие к смерти  томительно, грустно, но осмысленно и гармонично.  После же написания, произведение, высвобождаясь окончательно из-под моей опеки, воплощается в объективную вещь, чуждую мне. Я иду дальше, ускоряя шаг, я почти уже бегу, оставляя за собой лишь неживое. Тяжело живому человеку быть среди мертвого, если не невозможно.   И вот тут и появляется читатель, чье метафизическое вмешательство оживляет то, чему когда-то дал жизнь я, но что без этого вмешательства - мертво для меня.  И если его нет - мне остается забыть что такое жизнь и стать мертвым среди мертвого, родным и созвучным неживому, и, закрыв себя от жизни, мелькающей то там, то сям, писать дальше. Вопрос заключается в том, как долго сможет мертвый создавать жизнь, долго ли в нем будет оставаться та животворящая сила, преломляющая материю духом.  Зависит от его воли и той силы, но даже их избыток лишь отсрочит неизбежное - пустоту и бесплодие.  Искусство, скажете вы, и так мертво, а писать есть работа умирания? Безусловно, вы правы. Однако именно "другой" может оживить картину, книгу, скульптуру.  И есть разница - сознательно умирать, давая жизнь, или умирать, создавая мертвое, умирать посреди неживого.

- Почти не чувствуется алкоголь, - сказал Кирилл. - Как сок.
Людвиг радостно кивнул головой.
- Мне кажется, Людвиг, вам нужны женщины. Лучше, конечно, одна, но такое редко случается.
- Вы думаете, много - чаще? - оживился Людвиг.
- Безусловно. Если вы не с одной, то не имеет значение с кем. А это сильно облегчает задачу.  
- Вы не очень-то верите в меня.
- Вера в вас, Людвиг, является моей последней надеждой.
- Правда?
- Ну а почему бы и нет, а, Людвиг?  Почему бы и нет... Я фаталист Людвиг. Это сильно облегчает преодоление жизни.
- Я думаю, всё зависит от человека.
- От какого?
- Любого.
- А от кого, Людвиг, как вы думаете, зависит больше: от вас или от меня?
- От вас, конечно, - с жаром сказал Людвиг.
- А ведь забавно, что я фаталист, а вы, наоборот, считаете, что всё зависит от человека. Ну не забавно ли? А впрочем, нет, нисколько не забавно. А как-то даже грустно.
   К Кириллу подошла девушка: смуглая, восточная, в черно-белом строгом платье, - и попросила себя сфотографировать.
   Кирилл взял камеру, щелкнул, на экране появилось снимок яркого красивого человека.
- Вы хотите оставить камеру себе? - спросила девушка с улыбкой.
Образ воплотился в кадр и развоплотился в душе. Душа как матрица, на которую попал свет. Девушка назвалась Анной.
- Вы успели меня полюбить? - спросила она.
- Я?
- Вы уже скучаете по мне, не хотите, чтобы я уходила.
   - Всё бывает, - сказал Кирилл.
- Сядьте за мой столик, я не умею пить, а мне принесли кувшин вина.
- Я не один.
- А...
- Друг сидит за столиком, - сказал Кирилл.  Глянув на вялого Людвига, ему мучительно не захотелось возвращаться обратно.
- Не маленький, не пропадет. А вы поможете женщине.
- Не упиться?
- Да-да. Я буду идти на каблуках,  смотреть по сторонам на мужчин и сломаю шею.
- Кому, - пробормотал он.
   ...
   - А вы страстный? - спросила Анна за столиком.
Кирилл пытался понять, какой он.  
- Я нервный.
- Что же вас так раздражает? - она прильнула к нему, и её черты лица стали крупными.
Кирилл закрыл глаза, разрешив поглаживать себя по лицу и шее.
- Абсолютно всё.
- И я?
- Вы приятны. На ощупь.
- А внешне?
- Я еще не привык к вашему лицу, ничего не могу сказать. Пока оно для меня чужое.
Девушка стала его целовать, Кирилл вскоре отозвался.  Официантка со стеснительной улыбкой заменила пепельницу.  Анна была страстная. Люди как будто перестали говорить, потом и вовсе пропали.
Кирилл погладил её по шее, и она "изогнулась" под руку, как кошка.
   Когда к ним в следующий раз подошли, то взяли за руки, соединив воедино.  Больно сжали запястья и вывели прочь из зала.  Пройдя по коридору, они очутились в комнатке, где была одна лишь вешалка. Около неё возился мужчина в форме, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность и рассеянность.  
 "Я недавно пришел, мне самому неловко, сообщили вот,  надо как-то реагировать, а дело то не дело даже, а пустяк", - прочитал Кирилл по его губам.   И потому вопросов задавать не стал.
Мужчина, наконец, отошел от вешалки и поправил брючный ремень.  Вздохнул.
Потом, не поворачиваясь, спросил:
- Вы всегда так себя ведете в общественных местах?  
- Всё хорошо, - ответил Кирилл.
- Вам может - да. Однако посетители попросили пресечь вашу деятельность. Они не могли нормально есть. И пить. Это отвратительно, когда засовывают языки друг другу в рот.
- Это неизбежно.
- К тому же ваше поведение подпадают под статью.  
- Разве дошло до этого? - спросил Кирилл и неожиданно почувствовал некую гордость.
- Так... - охранник включил монитор.
Кириллу со стороны понравилось, как они целовались.  И глядя как зритель, он испытал нежность к Анне.
- Вы видите эти поглаживания? - спрашивал охранник.
Кирилл молчал.
- Если вы будете упорствовать и не заплатите штраф...
   Решайтесь, мистер Кей.
- Почему вы меня так называете?
- Я вас всех так называю.
  
   История третья
  
   В связи с недоказанностью обвинения он был осужден условно.  Адвокат не настаивал  на оправдательном приговоре, чтобы не злить обвинение, и так расстроенное ошибочными выводами следствия.  Предварительное заключение зачлось осужденному, стало быть, срок оставался небольшой.  В зале судебного заседания присутствовали все посетители того бара, где временно был заключен мистер Кей.  
Они с одобрением  встретили столь мягкое решение суда, хотя немного опечалились: мистер Кей им казался весьма приятным мужчиной, веселым и интересным, и прощаться с ним не очень-то хотелось.  Впрочем, они понимали, что пребывание в баре, где темнота лишь в уголках столов уступала место желтым пятнам света, а воздух, казалось, сгорал вместе с неизбежным абсентом, это пребывание становилось опасным для здоровья их нового друга. Мистер Кей  избрал своим местом отсидки кресло-качалку, где около настольной лампы с абажуром, дающий бледный рассеянный свет, он и отсиживался. Он больше помалкивал, слушая с мягкой улыбкой подсаживающихся собеседников.  Только часть  лица Мистера К. выходила из тени, и лишь потому он казался красивым.  Кто-то подарил ему соломенную шляпу с широкими полями, которую он снимал во время интересной беседы. Как только посетители видели, что мистер Кей обнажает голову, то  сразу подтягивались послушать: о чем идет речь.  Официантки приносили ему одноразовые бритвы, желая видеть его ухоженным. Конечно, он об этом не подозревал, и воспринимал как заботу.  Подчас, увлекаясь игрой в шахматы, он не замечал, как одна из них расчесывает его волосы, вздыхая о чем-то своем.  Сам того не зная, он был многим обязан этим женщинам.  
   В пламени горящих напитков расплывались люди, бар, разговоры. Слова, перемешиваясь с дымом, обретали бесплотность, и, словно языческие заклятия, улетали вверх и в сине-зеленом тумане плавали как мыльные пузыри, образовывая еще один слой атмосферы.  Ночью, когда  голова мистера Кей  клонилась к столу, официантки поочередно оставались с ним на ночь. Подследственный не подозревал, что он совсем не обязан быть с ними, и зачастую просто воспринимал эти ночи как продолжение болезненного бодрствования, где чувственность мешала заснуть, и бессонница оставляла чистые образы, никак не опирающиеся на действительность. Так или иначе, он считал, что и это входит в какую-то сакральную задумку, о которой он, к счастью, мало осведомлен.  
 Однажды ночью небритый маленький уродец попытался зарезать мистера Кей, но  у него дрогнула рука, и нож прошел мимо, лишь порезав щеку подследственного.
Позже выяснилось, что  женой уродца была уборщица бара, и он полагал, что та ему неверна.  Хотя мистер Кей был не причем; он не знал, кто женат, кто нет и, отбывая своё наказание, совершенно не задумывался над этим.  
  
   После этого случая где-то наверху вспомнили о существовании мистера Кей и сочли за лучшее решить его дело в неотложном порядке. Он был вызван в суд. Бородатый уродец поручился за подсудимого, что тому вполне можно участвовать в слушаньях, после чего сам был увезен в лечебницу. Перво-наперво следовало ознакомиться с составом суда и присяжными. К несчастью, мистер Кей не знал о правилах, потому старательно спал со всеми женщинами-присяжными, судьей, секретарем суда и даже помощником прокурора - долгое время он полагал, что именно в этом состоит соревновательный процесс. Чтобы он мог сосредоточиться на деле, сердобольный судья разрешил поместить его в библиотеку, там, в тени мертвых книг, он должен был как нельзя лучше подготовиться к последнему слову. Днем он читал Кьеркегора, Шопенгауэра и Камю, ночью же слушал последнее слово библиотекаря: оно всегда было неразборчивым, с придыханием. Несколько часов предрассветного сна, и он снова погружался в книги. Скоро он понял, что на толстых фолиантах стакан вина смотрится гораздо лучше, чем на худосочных. Но когда он поставил стакан на Библию, библиотекарь отругала его и, поднимаясь на цыпочках и прижимая книгу к груди, удалилась с оскорбленным видом. Зато принесла другой талмуд, не менее толстый. На этой черной книге некого Дали ему страшно понравилось держать бокал с вином - их цвет прекрасно гармонировал, дополняя друг друга. Отныне в снах мистера Кей поселился безумный Тристан. Этот марионеточный страдалец провоцировал на жалость и требовал почтения. Страдания не облагородили его, а сделали из него тирана, как часто бывает. Впрочем, после пары-тройки образов, постоянно посещающих мистера Кей в его снах, Тристан сбежал - он оказался не таким уж безумным.
   В разделе "руководство по эксплуатации суда" мистер Кей нашел всего лишь одну книгу. В конце данной инструкции подопытного после всех его мытарств прирезали - мистер Кей не очень-то расстроился, он, в общем, не видел другого разрешения для бедолаги. Он даже немного позавидовал: мытарства, обычно растянутые на всю жизнь, сконцентрировались в довольно кратком временном промежутке, и, стало быть, подопытному сильно скостили срок.
   Мистеру Кей следовало идти в суд, он и так опоздал на несколько дней. В зале его ждали. Обвинение доказано не было, зато за неподобающее поведение в ходе предварительного заключения его всё же осудили. Свидетелей было больше чем достаточно - обслуга бара и библиотекарь. Присяжные пришли в ужас от того, как небрежно мистер Кей обращался с моралью, и по заявлению судьи: "Приговор не так суров, как хотелось бы, только потому, что у нас демократическое общество, и мораль в расчет не принимается".
   Мистер Кей попытался вспомнить, где же он нарушил эти самые нормы, но потом решил, что такие тонкие материи не поймешь, находясь уже вне ситуации. Условное наказание мистера Кей не было привязано к определенному месту, ему поручили общественно-полезные работы. Однако судья ужесточил приговор и поменял наказание на "благие работы". Поскольку эта статья в уголовном кодексе отсутствовала, мистеру Кей не только предстояло отбыть наказание, но и определить для себя как его выполнять.
   После оглашения приговора присяжные поспешили поздравить его со столь удачным исходом дела, ведь они так старались, как ответственные люди, отяготить его жизнь.
   Мистера Кей не удивило существование в одном теле ответственного человека и безответственной женщины - он не задумывался над противоречиями. Действительность он воспринимал как что-то неразделимое, не поддающееся анализу. Однако на предложения присяжных пожить у них, он не ответил, выйдя из зала. "Если женщина будет думать кроме удовольствия о чем-то еще, это будет благом для неё", - поспешно решил мистер Кей
   При выходе из здания суда ему дали покурить и налили стакан неразбавленного виски - прокуратура чувствовала свою вину за недоказанное обвинение. "Все мы люди", - сказала ему сторона обвинения, поглаживая его ниже спины. Мистер Кей несколько секунд подумал над этим утверждением и не нашел в нем ни правды, ни лжи. Он даже не мог говорить о вероятности. Метод радикального сомнения, который он применил, натолкнулся на то, что он не совсем понимал, что же такое люди. Однако себя он ощущал человеком, а девушку в синей форме прокурора - нет.
   "Кто бы ни были эти люди, мы-то с ней различны, - думал он, отдергивая руку. ­Хотя трудно утверждать, кто хуже или лучше, поскольку не знаешь, как это измерить. При неизвестных абсолютных величинах, трудно получить относительные".
  
   На улице у памятника защитникам Фермопил он увидел демонстрацию: её участники требовали освобождения одного из них, речь шла о Мистере К. Заодно они просили власти ограничить фильмы и рекламу, пропогандирущие исключительно гетеросексуальные чувства. Прохожие считали своим долгом оскорбить собравшихся геев; они кричали: "Как же вы достали, извращенцы, этот ваш пидор мистер Кей должен сидеть в тюрьме, потому что он пидор". Так мистер Кей был введен в заблуждение относительно того, за что он сидел. Такая статья его не расстроила. Мистер Кей, будучи добровольным отшельником, был совершено уверен, что связь между мужчиной и женщиной это некое "общее место" и неизбежность, что ли. На памятнике он прочитал строки неизвестного поэта: "и Леонид при Фермопилах, наверное, умер и за них". Это было так мило со стороны неизвестного ему Леонида, что мистер Кей сплясал что-то невнятное вокруг памятника, почтив тем самым защитника. Виски давал о себе знать всё меньше, что не могло не пугать мистера Кей. Энтузиазм убывал, а для начала борьбы за счастье людей требовался неописуемый восторг.
   Мрачный и вялый он как бы исключался из свершения. Справедливо решив, что геи ему не нальют, поскольку раньше этим всегда занимались женщины, мистер Кей покинул демонстрацию. Неподалеку в уличной кафешке, эдаком патио, подавали мате и, что более существенно, текилу. Время было утреннее, но, к счастью, за зеленым столиком оказался один посетитель, разумеется, женщина. Она пила серебряную текилу. Мистер Кей не мог пройти мимо, всё указывало на то, что женщина прекрасна, особенно в отражении капель, падающих с холодной бутылки. Эта женщина, подумал мистер Кей , очаровательна как утлая рыбацкая лодка, обвитая водорослями.
   "Время упущенное есть время жесткое", - сказал он себе и оказался за тем же столиком. Мистер Кей с улыбкой, откинувшись в кресле, смотрел на ее светлые кудряшки, которые хотелось навертеть на палец, думая о торжестве вселенской гармонии. Она увидела, что он уже почти вяжет и, представившись Лёлей, дала ему стопку текилы.
   Он выпил, облизал солоноватый стол и лизнул лимон: тогда, прозрев, мистер Кей увидел её глаза: голубые, как кувшинки Моне.
   - Сейчас светло, - в ответ сказала Лёля. - В темноте они синие как зонтики Ренуара.
   - Неописуемо, - заключил мистер Кей. И налил еще по одной. Они жахнули. И на выдохе девушка сказала. - Не кажется ли вам, уважаемый мистер...
   - Кей.
   - Кей? Вы, вы один из них? - она указала на демонстрацию.
   ­- О нет.
   - Тогда продолжим. Не кажется ли вам, что описуемо и быть не должно, а только зарисовано или даже раскрашено, потому как важен не рисунок, а цвет.
   - То, что вы говорите, необычайно!
   - И слова важны не как понятия, а как смысловая оболочка, оставляющая в другом цвет.
   - Необычайно!
   - Или даже если следовать культурному диктату нашего времени - не цвет, а оттенок.
   - Необычайно, - подливал мистер Кей
   - Что за цвет я оставляю в вашей душе, мистер Кей? - спросила Лёля и заранее расстроилась.
   - Когда я пою в душе, я не думаю, - выдал мистер Кей что-то неподходящее. Он полагал, что человек всегда додумает для себя, к чему он сказал то или иное, не спросив: что за херню вы несете.
   - Я вас понимаю.
   - С другой стороны, я кажется знаю художника, который рисовал вашу душу, - застыдился после очередной рюмки мистер Кей. Приговор обязывал быть благим.
   Она закурила и улыбнулась.
   - Ван Гог, - сказал он.
   Лёля перестала улыбаться. На лбу появились морщинки. Потом она глубоко затянулась, и кивнула.
   - "Подсолнухи"?
   - Чуть.
   - "Звездная ночь".
   - Чуть-чуть.
   - Сдаюсь.
   - "Вороны над пшеничным полем".
   - Волосы и глаза...откуда вы взяли во мне черный цвет?
   - Это ваша душа, - с пьяной грустью сказал Мистер Кей
   - Тогда у меня есть один день, - с пьяной задумчивостью ответила Лёля.
   Мистер Кей не мог не согласиться с подобном предположением: оно было достаточно трагичным для замутненного ума, чтобы казаться истинным. Осужденный давно этого ждал: ему следовало исполнять приговор. Эту ночь он должен посвятить ей: желтому пшеничному полю, грозовому небу и черным воронам. К тому же, сидеть на стуле было уже тяжело, и надо было ехать к ней и лечь любым возможным способом, мистер Кей всегда знал, что конец разговора заканчивается не словами (которые даже не были началом, а скорее бессмысленной кодировкой вроде: Эрзац - Лотарингия, где сказать сразу, кто что хочет, то же самое, как сказать вместо пароля: хочу пройти, надеясь услышать в ответ: ну, что ж, идите), ­­­ - конец разговора наступает после того, как борьба с одиночеством заканчивается с последними движениями опустошенных тел, заканчивается, разумеется, триумфом одиночества.
   Скоро они уже неслись в ее загородный дом, играла Милен Фармен, и Мистера Кей сильно подташнивало. Всё что он мог, это сменить "пластинку" на ирландцев и не прогадал: держа руль одной рукой, Лёля достала из бардачка бутылку виски. Мистер Кей сделал глоток, предложил недавней знакомой, но к Лёле вернулась благоразумие, и она попросила его помочь: мистер Кей поил в детстве с рук соседского ребенка, поэтому без труда справился с задачей, немного капель правда затекло девушки за бежевую блузку, но судя по всему, не без приятности для неё. Чтобы не видеть, как машины несутся на встречу по их полосе - "хорошо, что сколько безумных водителей едет в сторону обратную той, которая нужна нам", мистер Кей полез на заднее сиденье. Там он обнаружил дзиюси и Эрнста. Погрузившись в чтение и бутылку, он не заметил, как среди всех красок мира перед ним оказался "пейзаж с прорастающим зерном". Конечно, это было золотое зерно овса. Красная кровь, смешиваясь с алкоголем, отрывала его от таких же золотистых лучей света - по обе стороны от него расплывался лес и река, хотя в этом мистер Кей не был уверен, скорее что-то синее и зеленое. Этот хаос цвета, немного приглушенный полусном, и вызванный им же, закончился на каком-то ровном участке, посреди которого стояло чучело. Шум движка заглох вместе с музыкой. К мистеру Кей обернулось что-то теплое, немного смазанное - черты плыли. Он выскочил из машины и подлетел к чучелу: не могло быть сомнения в том, что это император Уби. Лёля подтвердила его догадку, и проводила восторженного мистера Кей в дом. Правда, на память он успел стянуть с чучела зеленый шарф. По деревянным ступеням они зашли в холл. Красная мебель набросилась как убийца на пустынном шоссе, бессмысленно размахивая цветом словно топором. Местами она перемежевывалась с черной техникой: домашним кинотеатром, стерео системой, макинтошем. "Какой-то кубизм", - думал Мистер Кей, отодвигая белые занавески. Чучело казалось обеспокоенным. "Виски оставил в машине, не попив толком", - печалился осужденный.
   Лёля сказала, что скоро вернется, переоденется, и указала ему на барный столик. Она бросила на вешалку белый пиджак и, закуривая Давидов Магнум, вышла из комнаты, пронзив рисунок из дыма острым, маленьким носом.
   "А не выпить ли мне чего-то эстетского"? - подумал мистер Кей. Но ничего лучше, чем "текила санрайз" придумать не смог. Наливая, он вкусил французского портвейна и китайского сливового вина, благо бутылки были початы. Во рту бледно-розовым цветом полыхнула приторность. Он скривился и залил в рот текилы, немного поддержав её на языке, заглотнул. Опять повеяло желтой степью, навалилось желтое поле; Эрнст и Ван Гог перемешались, став тусклыми вспышками в его глазах, похожими на белую пустую кухню, залитую маслом и жиром.
   - Вам нравится моя кухня, - иронизировал Лёля отдалением. - Тогда вам стоит взглянуть на это.
   Кухня прыгала и пыталась улететь, и, судя по всему, ей удалось - осталась одна лишь дверь. Осужденный стоял, прижавшись к ней, и ожидал расправы, а впереди маячила кровать. "Спальня", - догадался он. Мистер Кей увидел тело на ней, напомнившее ему спасительный буек. Оно тоже было красным и немного колыхалось на красном пледе. Мистера Кей толкнули вперед, и он опрокинулся на ту же кровать, оказавшись на четвереньках. Пахло соленым и немного тухлым. Он потрогал тело - липкое и какое-то вялое, подумалось ему. Колыхалась рубашка - улица вытягивала мертвый смрад. Тело было безнадежно неподвижным. В открытую форточку влетал апрель, чуток солнца, птицы воспевали жизни, но ни капли жизни, ни капли света не падало на тело. "Пиз-ц", - подумал мистер Кей и засобирался обратно. Однако для этого стоило подняться, а мягкий ветерок и нежный плед неумолимо тянули к себе. Он расслабил руки и погрузился в липкую, обволакивающую рубашку. "Из льна", - с приятностью подумал он.
   - Теперь вы понимаете, - услышал мистер Кей её голос.
   "Что я должен еще понять", - недоумевал мистер он и осторожно предположил.
   - Вы притащили мертвого в свой дом, чтобы ...чтобы ...а зачем, кстати?
   Осужденный расстроился. Неужели ей нравится эстетика уродства? Неужели она в неё верит?
   Лёля вздохнула и закурила.
   - Я несколько убила его.
   И обняла его, и он растрогался.
   - Вы не считаете меня плохой?
   - Как можно, вы такая мягкая и нежная.
   - Хотите знать: за что?
   "Менее всего".
   - За что, спросили вы...
   "Я же молчал"
   - Эти постоянные мелкие ссоры, недомолвки, замутненность.
   - Зато теперь всё ясно.
   - О да, вы меня понимаете. Лучше убить, чем разлюбить, решила я.
   - Пожалуй, - задумался мистер Кей. - Не пробовал ни то, ни другое.
   - И такое накопилось раздражение. Меня постоянно мучили образы, где я его в конце убиваю.
   - В конце?
   - В начале мы всегда занимались сексом. Это и было мучительно.
  
   "Дело близилось ко сну", - подумал осужденный и отключился. Как всякий счастливый человек, он не видел сны, а они, скорее всего, были неописуемы. Проснулся мистер Кей в объятьях Лёли, от того, что её мягкие волосы щекотали нос, и, чихнув, затрясся от напряжения. Рот словно вывернули наизнанку, и сухое красное горло оказалось поверх губ. Язык прилип к щеке, а сами щеки болтались и блестели жиром. "А ведь я ангел добра", - опомнился осужденный и испытал немедленное давление - небесная ответственность тяготила. Менее всего он напоминал себе Атланта. Мир сузился до одной навязчивой мысли, и эта мысль была: не был ли он негуманен по отношению к этой женщине, не просмотрел ли мистер Кей в ней человека, видя в забытьи одну лишь женскую плоть? В конце концов, неподъемные отголоски совести и благородства спекли мозг, и ему стало по настоящему хреново.
   Оставалось одно - найти громоотвод и облегчить душу. Но отыскал он только туалет. От белого цвета мутило, и буйны были запахи химической косметики. И денонсировали они его пакт о ненападении с действительностью. Как запахи лживы сегодня, мучился мистер Кей, и лицемерие мира становилось ясным как незапятнанная писателем страница. "Надо что-то сделать для счастья и покоя этой женщины", - решил он. И вышел из дома, вернув шарфик Урбе.
   Начался ливень, и весь пейзаж растаял в блёре: казалось, что в нем нет ни одного отдельного злака, а только единое желтое пятно заполняет его. Мистер Кей немного постоял на дожде, отдавшись жизни. Воздух продувал просроченные легкие и сердце, насыщая цветным кислородом голову. Осужденный увидел маленькую девочку, надувающую красные и синие воздушные пузыри; она снова любила и снова дышала, а потом, соорудив самый большой шар, разумеется, синий - она встала на него и засмеялась. Пузыри лопались около его ушей, и эта примитивная красота неожиданно растрогала мистера Кей. На девочке был яркий, бордово-зеленый свитер, её губы были пухлыми и нежными.
  
   "Это знак или символ, просто призыв", - подумал мистер Кей, ускоряя шаг. Он размышлял, куда ему податься, и выбор был невелик: никто кроме официанток и прокурора не пустит его к себе.
  
   В такой ранний час ходили только пустые трамваи, движимые, казалось, храпом машиниста. Геометрия путей мешала им сползти в траву, налитую утренней росой, чтобы свернувшись там, наконец, выспаться.
   Мистер Кей распахнул двери, и сотни теплых капель брызнули на него, а в кабине заиграл подобающий в таких случая свинг. Водитель попросил монетку и бросил в автомат. Поезд был бесплатный, деньги брались за музыку, которая, впрочем, включалась и без того. Мистер Кей лег на мягкий диван и тут же уснул. Осужденного ждало прекрасное преобразование, исправление без содеянного не казалось такой уж бредовой идеей - какая разница, что послужило поводом к хорошему...
   - Проще говоря, мы его здесь повесили, - сказал охранник, указав на вешалку.
   - Мы, пожалуй, пойдем, - сказала Анна и подала Кириллу пальто с этой самой вешалки.
Они вышли. Охранник расстраивался за дверью.  "Что поделать, - думал Кирилл. - Жизнь справедлива не ко всем". Например, к Людвигу она оставалась равнодушной. Его друг спал на столе, перед ним лежал счет, а карманы были вывернуты наружу. Кто-то еще раскрасил его лицо свеклой, если конечно это была не кровь. Нет, не кровь, убедился Кирилл. Расплатившись, они пошли искать мотель. Оказалось, что и девушке негде ночевать, если она не лгала, что Кирилла, в общем, не интересовало.  
Гостиница от администрации находилась неподалеку. Такое чистенькое аляповатое здание: смесь внешнего уродства и внутренней  опрятности.  Портье задумчиво грыз ногти.  По телевизору без звука шла неделя высокой моды. В бессмысленном взгляде портье читалась  тоска.  Тихая оперная музыка, шумящая чуть громче здесь же располагающегося фонтана, лишь усиливала ощущение безнадежности.  Кирилл, прося номер, говорил очень предупредительно, он держал в уме, что последний человек, которого увидит портье, это собственно он.  Стало быть, портье должно запомниться обаяние мироздания, выраженное в тактичной улыбке Кирилла.  И, конечно, никаких чаевых, поскольку деньги - это последнее, что нужно запечатлеть в памяти перед смертью. Погрозив портье напоследок пальцем - в знак предупреждения и осуждения  - Кирилл потащил Людвига дальше. Девушка плелась за ними и зевала.  Заиграло что-то воздушное, что-то слащавое, бессмысленно-итальянское.  

Коридор  в гостиницу  устлали ковром; по стенам, как факелы в замке, развесили корзины с цветами.  Аромат пьянил, что, впрочем, Людвигу было излишне.
Кирилл уложил  Людвига в коридоре и упал на постель.  Анна присела около.
- Мне не хватает в жизни яркости,  - сказала и прижалась к нему.
- Ты бежишь света.  Яркость не просто так набрасывается на кого угодно, она притягивается к людям, которые на самом деле хотят её.
- Я хочу её, - прижималась Анна.
- И если ловить даже каплю света,  каплю жизни.
Кирилл провел рукой по её ногам. Почувствовал, как она тяжело задышала, словно задыхалась. Потом Анна затихла. Кирилл подождал немного и попробовал её поцеловать. Она не двигалась.
- Анна?
Тишина.
Он проговорил строки про себя и с неожиданным хладнокровием сообразил, что она мертва.  
   Людвиг учился на врача.  Добудился он его быстро, но вот дальше дело не заладилось. Начать с того, что Анна оказалась бесповоротно мертва, и будить Людвига было бессмысленно.  Причина смерти тоже выяснилась - аллергическая реакция.  
Людвиг поморщился.
- Цветы... как же они бьют в нос.
Потом сказал:
- Глупая смерть.
- Какая разница, как она умерла, - разозлился Кирилл.
   ...Кирилл представлял, как стоит на равнине, а откуда-то сверху идет снежная лавина. Сползает с гор ослепительный снег, наполняет видимое пространство, заволакивает холодно-голубое небо, безупречное в своей ясности. Горы растворяются, напоследок блеснув инеевыми пиками, где, может, на западной вершине спит, ушедший в вечность леопард,  и снежная волна нависает над Кириллом, он знает что умрет, чувствует смерть, но страх отходит куда-то на задний план при мысли о величие и красоте абсолютного времени.  Нечеловески прекрасно... Он стоит и заворожено ждет, разведя руки.
   Он ощущает вечность, сливаясь с ней воедино, и его разум светится как никогда прежде.    
- Ты молишься? - брезгливо спросил Людвиг.
 Кирилл выдохнул.
- Тебе Людвиг больше идет пить.
- Чем что?
- Чем жить.

Оставив погребальные церемонии портье,  приятели переехали в  другой номер.  Людвиг щепетильно старался не заснуть, бегая то и дело за кофе, не реже посещая туалет. Кирилл знал, что Анна живет в его памяти и до тех пор, пока это так, она живет на самом деле.  И это последнее что он может для неё сделать. Он заснул успокоенный.  

Происходящее говорило о том, что пожелание Кирилла уже начало исполняться.  Его вклад в пирамиду был принят, а значит, на нем висит долг. Что было взято в залог,  узнается позже.
  
   ***
  
   "Во мне огромная пустота, из которой появляется как хаос, так и космос. Это не небытие, а созидательное творческое нечто. Именно из него выходит всё; но пустота может остаться всего лишь пустотой - неоплодотворенная, она останется ничем.  
Из большей части моей пустоты прорастает одиночество, необходимо и неизбежное. Меньшая часть отдана той пустоте, которая нуждается в другом человеке, и не терпит пустоты в самой себе, стало быть, бежит своей природы.  Она хочет быть оплодотворенной любовью к этому другому человеку.  Она желает, чтобы не было деления на тебя и него, на -Я- и -Ты-, желает чтобы существовало единое цельное существо.  Эта пустота неприкаянна и не видит себя такой, какой создана. Она не может быть в том виде, в котором появилась на свет. Это её несовершенство и одновременно - импульс жизни.   Она стремится перевоплотиться; однако не добившись этого, она разрушается, поедая себя.  Именно её может занять, закрыть другой.
И чаще дело не в том, есть ли другой, а  хватит ли у него воли, чтобы не раствориться в бесконечности даже малой пустоты  и хватит ли мудрости, чтобы не пытаться закрыть бОльшую пустоту - неизбежное и необходимое одиночество другого".

- И так случилось, что моя меньшая пустота не оказалась  оплодотворенной. И может, изначально была  не способна на это, - закончил служитель Алексей.

Два служителя пирамиды часто вели такие разговоры. За время  их службы ничего не происходило, и, не жалуя друг друга, она между тем, делились всем, что невольно оседало в душе во время несуетной и тихой работы.

Старший был с острыми, как у совы чертами. Тот, что помладше носил брезгливое выражение на своем лице, одутловатом и бледном.  Ходили они в белых как у врачей халатах.  Ели всякую аскетичную гадость и почти не пили. Такой якобы монашеский устав раздражал своей условностью. Никакой внутренней причины ему подчиняться не было, как, впрочем, и противиться.
Младший, Олег,  продолжил разговор.
- Я бы хотел вернуться к следующему: по карману или нет.
- Да, помню, - сразу переключился Алексей.  
- Представим женщину... нет, мужчину.
- Может человека?
- Слишком абстрактно.  
- Хорошо.
- Итак.  Мерой себя самого он ищет того, кто (цитируя вас) "закроет пустоту, заполнит".  Не надо, конечно, думать, что он ходит с факелом среди белого дня в поиске - ищет не он,  а его душа, и ищет она двойника.  И погружаясь глубже и глубже в своих исканиях,  она вполне возможно не выдержит глубины и взорвется. Или очерствев станет чем-то наподобие коралла - красивым, но твердым одиночеством, лежащим на дне.
- Из них образуются рифы и острова.
- Каждый человек - остров. Но кто скажет, что человек, закончивший так смутно, в чем-то виноват? Просто ему оказалось не по карману ваша философия.
- Давайте о делах.
- ...вот еще просьба о вкладе. Запрос, точнее. Целью является собственное жилье. Послушайте. "Я жила до двадцати лет с родителями, уехала от них, поскольку больше не могла жить под надзором. Поселилась у своего любимого. Но спустя несколько лет поняла, что не хочу дальше жить с ним.  Прошу принять мою заявку на взнос, выплату по которому гарантирую".    
-  Мы узнали, что она не хочет. Однако нам необходимо знать, что она хочет.
- Вы не услышали первую фразу, целью является...
- Услышал. И думаю,  если она желает не жить,  то это вполне можно устроить.
- Хорошо. Далее, прекрасное письмо мальчика, восьми лет, он пишет, дорогой Санта Клаус...
- Вы шутите, переправьте письмо по адресу.
- Но послушайте, какая надежда на Санта Клауса,  а мальчик просит благородные вещи...
- Любопытно.
- Так...мира на Земле, справедливости между людьми и вечной любви. Он излагает теорию, по которой, если существует справедливость между животными и растениями, то...
- К сожалению, по закону мы не рассматриваем просьбы детей. Считается, что они не знают, чего хотят и не могут нести ответственность.
- Однако...
- Дальше.
   - Хорошо. Далее, письмо, заметьте, нормального разумного человека...
   - И такое случается.
   - Он испрашивает Апокалипсис.
   - И что позволило вам думать, что он не сумасшедший?
   - Была проведена проверка. К тому же, он вполне здраво мотивировал свою просьбу.
   - Дайте-ка я ознакомлюсь.
   Пока Алексей читает, Олег смотрит из-за его спины на письмо, будто первый раз видит.
   - Недурно, - наконец, произносит Алексей.
   Олег довольно улыбается:
   - Больше всего мне нравится последняя фраза.
   - Это цитата, слова Христа.
   - Ааа.
   - Почитали бы из научного интереса, хотя бы.
   - А вы из какого читали?
   - Из человеческого.
   - Хорошо.
  
  
   ***
   Какой-то старый дом, похожий на лабиринт, в котором по углам засели мыши. Слишком холодно, чтобы пищать, но этот страх по коже - от холода. Небрежно гуляют сквозняки, и, доходя до края, бьются о старые двери и те звенят, словно стеклянные. Неторопливый бег не должен вводить в заблуждение: он очень боится, но, расставшись с надеждой, замедляет шаг. Это чувство обреченного облегчения становится упоительно-пьянящим. Тело, бывшее еще недавно, склепом, вытравляет из себя отяжелевшие мышцы и кости. Всё приготовлено к смерти, к которой он стремится, как музыка - к разрешению. Вот он разбрасывает руки и принимает на себя, как старая дверь, удар сквозняка. Холод словно бальзамирует одну его мысль и - невесомое отныне тело. Где-то по углам сидят и смотрят онемевшие мыши, но их совсем не слышно, и есть ли они, уже не представляется интересным. Время стало мгновением. Кирилл ощущает присутствие другого. А в комнате, между тем, всё тот же пьяный и тупой Людвиг.
  
   Заканчивался пятый час сна. Кирилл лежал в полусне, умудряясь отсчитывать время. Когда оно остановилось, он проснулся. Умирая во сне, он всегда оживал наяву. Такая бесконечная круговерть напоминала ему бессмертие Осириса. Лил дождь, на крыши домов, словно на сутулые плечи, оперся туман. Улица походила на подъезд, где прорвало трубу, и первый этаж заволокло паром. Солнце ушло, и только на краю неба, которого, разумеется, нет и не было, плавала пожелтевшая туча.
   С соседнего балкона человек в черном костюме проповедовал или читал лекцию: и то и другое было возможно. Слушателями были случайные прохожие и Кирилл.
  
   - Меня больше не волнует разрушение озонового слоя, тревогу вызывает исчезновение духовной атмосферы земли.  Когда  я слышу, что обесценились слова, я вспоминаю о бумажных деньгах, не подкрепленных золотыми запасами.  Так же и слова: если они девальвировались, то, стало быть, чувства, которыми они подкрепляются, оскудели.
- После таких слов и жить не хочется, - кричат ему в упоении.
- Как в период неверия каждая верующая душа обретает особую ценность, так же и в период обесценивания слов и чувств, любая неравнодушная душа - бесценна. И даже во время конвульсий, во время чумы - жизнь идет как идет, разве что более концентрировано. И чувства видны яснее, и сияют они в полной тьме только ярче.
- Можно поспорить с этим, - кричат ему.
- ...что важно для меня - не является предметом спора, это часть моей цельнометаллической оболочки - о таких вещах не спорят. Нет предмета для торга, когда знаешь, что не сбавишь цену.
  
   "Ну не является, так не является", - потянулся Кирилл и сладко зевнул; рот наполнила свежесть утра.
   "Позавтракать что ли", - размышлял он.
   Птица пели как-то тревожно.
   Людвиг елозил на постели. Кирилл увидел его проснувшимся в секундно-хорошем настроении, а потом сразу же загрустившем, после одно взгляда в неровный потолок.
   - Бесплатные завтраки скоро закончатся - крикнул ему Кирилл.
   Людвиг спрыгнул с постели и понесся в ванную яростно чистить зубы. Кирилл чтобы не видеть, как у того пенится рот, а вылупившееся красноватые глаза сверлят зеркало, стал думать о чем-то более приятном; на ум приходило солнце, теплое и близкое. Одеяло, ласковые касания и безмятежный еще сумрачный мир, до которого не добрались утренние лучи; солнце только близится, еще в пути. Предощущение света, близость минуты, горечь уходящего сна - легкого, как летнее платье.
   - Кирилл, - позвал Людвиг. - Вы знаете, что в ванной всего одна щетка? - В его голосе была обеспокоенность.
   - О нет, не знаю.
   - Вы еще не чистили зубы?!
   - Я должен сначала выпить кофе.
   - Но... как же так?!
   - У меня, Людвиг, вертикальное мышление. Я ем как свинья, часто руками - что ей уже не доступно - пью кофе раньше умывания, а временами даже нажираюсь.
   - А в чем тут вертикаль?
   - Нет, это горизонталь, которую я игнорирую, всё дело в том, что я думаю о вечности, Людвиг, осмысляю существование...
   - Это опять ваши кощунственные шутки?
   - Разве?
  
   На завтрак подавали омлет и сыр. И мандариновый сок.
   - Вкусняшка, да, Людвиг, - жевал Кирилл.
   - Ммм... блаженство, - тускло отвечал тот.
   - У вас с вашей желчью, Людвиг, еда будет горькой, и желудок испортится. Не говоря уже о том, что с таким недовольным лицом вам светит 15 лет каторги. Будете грузить сено.
   - Каторги?
   - С таким лицом ходят только преступники. Вы не докажете обратное.
   Людвиг от страха заулыбался.
   ­- Вот гляньте на этого человека, его ждет плохая судьба. Посмотрите, как он недоволен, так и недолго отравиться желчью!
   - Вы шутите, - расслабился Людвиг. - Это самый богатый человек в нашей стране.
   - Тогда он еще и дурак...
   - Не говорите так. Только очень умный человек может столько заработать денег. Послушайте, вот недавно он купил сотни гектар лучшей земли на аукционе, а заплатил копейки. На лот оказался только один претендент, торга не было.
   - Да, среди воров дураков мало.
   - Разве его вина в том, что ему позволили осуществить эту операцию? Было бы всё честно, и он бы не смог купить.
   - Да вы вор, - засмеялся Кирилл.
   - Я никогда не крал, - обиделся Людвиг.
   - Вам не позволяли. Только скажите, зачем ему столько земли и такой риск, если он самый богатый? И ослу ясно, что сделка нечестная.
   - Он ничем не рискует, Кирилл.
   Тот, кого они обсуждали, взмахнул рукой. Рядом появился официант - хотя на завтрак был шведский стол - и наклонился. Но богатей не соизволил прошептать на ухо и громко заявил, что сок разбавлен и пусть выжмут мандарины, как положено.
   - У вас разбавлен? - озабоченно спросил Людвиг.
   - Почему ж, даже косточки попадаются, - Кирилл показал полную ладонь косточек.
   - А у меня... - встревожено начал вертеться Людвиг.
   - Не думайте. К вам официант не подойдет. Пейте что выбрали. Замена на пользу не пойдет.
   - Вы всё время издеваетесь.
   - Разве?
  
   Официант заменил стакан с соком.
   ­- Официант - это смесь пафоса и раболепия, - заявил богач и приказал. - Встаньте за моей спиной, как статуя и стойте так.
   Тот выполнил.
   С улыбкой богач заглотал полный стакан и сразу же закашлялся, лицо стало терять в цвете. Официант стоял как статуя. Кирилл посмотрел на Людвига. Тот проворчал: "Мне бы не поменяли, пусть жрет свои косточки". Не прошло и минуты, как богач лежал на белой скатерти, с синим лицом и широко открытыми глазам.
   Кирилл вздохнул и очистил ладонь, сдув косточки на пол. Немного жаль, как-никак.
  
   ***
   На первых этажах Пирамиды располагался обслуживающий персонал; в основном выпускницы специальных колледжей, в которые брали только девушек. Они не принимали участия в рассмотрении заявок, но, так или иначе, старались влиять на решение. Или хотя бы быть в курсе дел. Детальное перечисление этого "влияния", озаглавленного Олегом, как недопустимое вмешательства, указано в нижеследующем документе:
- Вопросы на кухне, во время того, как сервируют стол и кладут добавку.  
- Попытки постирать (погладить, почистить, понюхать)  одежду,  в карманах которой,  
лежат заявки - которых там, разумеется, нет, но, по их мнению, могли бы быть.
- Стремление провести с уставшими мужчинами некий сеанс психоанализа с целью выведать информацию, совершенно, впрочем, для служек бесполезную.  
- Некая разновидность психоанализа, но - через постель.
- Искусственные ссоры, истерики, во время которых,  как возможность к примирению (чтобы остановить истерику) предлагается следующий вариант:  рассказать о вкладах.
- Упрашивание.  Просьба рассказать о вкладах, чтобы сделать  жизнь служек осмысленной.
- Шантаж, угрозы и мелкое пакостничество.
- Попытки уйти из Пирамиды, жизни, трезвого ума - всегда ложные.  
- Неискреннее смирение с тем, что ничего не расскажут.
- Ложная вера в то, что всё-таки расскажут.
И самое страшное:
   - Постоянное и каждодневное нудное недовольство.

Однако документ оказал лишь временное воздействие. Да, девушки перестали делать все то, что было перечислено в документе, зато не гнушались другим. Еда стала пресной  и невкусной, обслуживание - вызывающим, что же касается колкостей и слухов, то им не было числа.  
Каждый день они говорили всяческие мерзости за спиной служителей, потом же им самим и исповедовались, продолжая, впрочем, делать то, что делали.  Они собирались в стайки, заключали военные союзы, именно таким образом их каждодневная жизнь обретала смысл. Они пришли к тому, что не столько важна цель, сколько процесс -  в этом плане они здорово выросли над собой; и пришлый психолог не скрывал своего удовлетворения, когда потирая ладошки, повторял: "Ну, вот видите, как все примечательно", - и в уголке его приоткрытых губ скапливалась слюна.   Иногда он заходился в болезненном смехе, и глаза его страстно блестели.  Олег полагал, что этот штатный лекарь душ всего лишь идиот.
- Как вы думаете, Алексей, бывают штатные лекари душ? - спрашивал Олег, расставляя фигуры на доске. Он засомневался, куда ставить черных короля и королеву...
Алексей подсказал жестом, потом ответил:
-   Люди?  Они уезжают, умирают, и извините - предают.
- Я верю в людей...
- Необратимая вера в чудо, противоречащая опыту - тоже свет. Ходите.

Откуда берутся служки, - думал Олег. Из колледжа, это ясно. Но если говорить не о формальном вопросе, почему именно они? Младшие служители нередко женились на них, обыденная практика, и Олег не мог не думать о своих брачных перспективах. Надо сказать, что выбор хоть и не был мал, при том оставался крайне однообразным. Все эти девушки, мало чем отличающиеся друг от друга, напоминали улей, где к меду получаешь пчел и все жала в придачу.  
- Ни меда, ни жала от вас не хочу, - прошептал Олег.
Алексей поднял глаза, пошевелил губами и как-то судорожно почесал ухо.
Служки любили подолгу смотреть на служителей.  Вдохновенно глядя им в глаза, они словно ощупывали взглядом ценность мужских душ.  Поразительно, но и в душах они видели половое различие: как это увязывалось с теологической подготовкой, полученной ими в колледже, было неясно и несущественно.  Образование они получили сносное, учились хорошо, во всех вещах, кроме важных, были сообразительны.  Ум имели ловкий, и больше умничали, чем размышляли. Многие мужчины завидовали младшим служителям, вот только Олег себе не очень-то завидовал.  
Хуже Олегу казалось другое: соблюдая все обряды, распорядок и прочие условности, служки совершенно не приобщались к тем ценностям, которые олицетворяла Пирамида. Доброта, так искусно и образно прививаемая древними докторами колледжа, уже ушедшими в мир иной, подносимая лучшими преподавателями, не находила отклика в них. Они отторгали ее, как инородное тело, чуждое для их организма. О терпимости можно было говорить лишь в шутку - гордость и мстительность служек стали общим местом. Олег понимал, что невозможно привить добро и смирить вечно мучающийся девичий ум, однако он не мог взять в толк, почему они не считают добродетелями то, что таковыми является по закону Пирамиды, если уже они добровольно стали ей служить. В свое время он сбежал в служители, спасаясь от той малой пустоты, что описал Алексей.  Некому было заполнить её "там", и он очень надеялся на "здесь".  И пока что прогадывал.  Интересно, от чего бежал старший... - думал он.
- Мат, - сказал Алексей. И продолжил беседу:
- Они жертвуют тем, что нам вовсе не надо, с какой-то фанатичной настойчивостью, принося на костер то, что дорого им, но в чем мы не нуждаемся.  Сжигая все, они мучительно переживают и утешают себя мыслью: это все ради нас. А мы сидим в стороне, закрывая лицо от бесполезной яркости, и не понимаем, зачем нам то, что мы не требуем, но боимся спросить, и показать, что их жертва не оценена. Между тем, они не делают, что должны, считая неуместную жертвенность достаточной. Достаточной для чего, хочу вас просить, для чего...
   - Что? - спросил Олег.
- Давайте еще партию... Черно-синее поле, желтые фигуры, как абстрактные люди, порвавшие с действительностью.  Ложная иллюзия любого хода, ложное ощущение запрограммированности. Из окна мягкий рассеянный свет падает на доску, и несколько фигур оживают. Скоро придет очередь других вернуться в тень, откуда пришли.
- Вы видите в этом трагедию?.
Алексей покачал головой, жуя жесткое зеленое яблоко.
- Я люблю свет, как каждый живой человек.  Не вижу смысла в том, чтобы торопить тень.  Однако я её чувствую, и это делает моё восхищение светом более определенным и осмысленным.  Когда я уйду в тень, я просто уйду в тень. И стану её, а она - мной. И всё это нераздельное и единое бытие и небытие.  
- Хорошо.
   Именно на этом  "хорошо" произошла массовая давка на кухне. Служки, скопившиеся там по причине взаимных претензий, превысили своими телами объем пространства  и, лопнув от недовольства, принялись пихать друг друга.  Кто-то сгоряча перевернул кастрюлю, но на счастье потерпевшей,  суп давно остыл.
В такие минуты хочется плакать, подумала одна из них и села реветь в угол. Именно там ее нашли бегущие ноги одних и преследовавшие конечности других. Она так и умерла в мокроте, вроде как от нехватки воздуха.  Из раздавленного глаза сочилась слеза.  
- Почувствуйте, почувствуйте всю пакость ситуации, - кричали  девушки служителям. И те чувствовали, еле сдерживая себя, чтобы не набить несчастных служек.  
- Тяжело когда комната разбухла от тестостерона, стыдливого тщеславия и пассивной жажды Бога, - сказал Олег. - Особенно когда это твоя комната.
Другими словами, двое служителей оказались взаперти.  Не сопротивляясь, они позволили отвести себя в келью, где их оставили наедине с собой.  Задвинув засов, девушки, обалдевшие от своего поступка, пошли искать себе оправдание.  Масштабность подобного процесса не оставляла служителям надежды на спасение.  Они понимали, что сдохнут от голода, пока  девушки будут потчевать себя утешениями и всякими сладостями; по ночам плакать, думать о совести, и днем, просыпаясь опухшими от слез, злиться на служителей.  Между тем, скоро служителям принесли предложение: один из них должен был убить другого из чувства долга, чтобы вернуться к исполнению своих обязанностей.

- Вы знаете, Алексей, когда служки совершают подлость, они тут же взывают к чувству долга.  Вам не напоминает это женщин и мужчин?
- Ваш бытовой шовинизм нас не прокормит.
- Но развеселит...
- Предлагаю больше узнать друг о друге. Может после этого нам захочется убить... Так часто бывает...
- Неплохая идея...
Алексей начал:
- Как предложивший дуэль, я оставляю за вами первый выстрел.
- Щедро... и я согласен. Я благородный человек, но позволяю другим тоже проявить благородство.  Попытайтесь разозлить меня.
- С превеликим.  Итак.
- Итак.
  
   История четвертая (служителя Алексея)
  
   Лет десять назад я ударился в бегство. Я бежал от всего, не обладая ничем.  Я родился в семье прекрасных людей, и был счастливым ребенком. Если меня спросят: хорошие ли  у меня были родители, я скажу: замечательные. Но отец быстро разорился, и чтобы долг не пал на семью, покончил с собой, взрезав себя бритвой,  а его друзей-вымогателей арестовали за доведение до самоубийства.  Я до сих пор помню зеркало в кровавой пене. Видно он действительно брился. И мысль пришла ему в одну секунду, и он  не стал медлить. И лишь потом мы нашли записку, где он живописал причину.  Мать отдала её в органы блюстительства: те с брезгливостью приняли документ, однако ход делу дали.  Мать поначалу очень гордилась поступком мужа, но потом извелась и быстро зачахла. Меня отдали в приют, а квартиру передали государству, которое "вернуло" ее оправданным друзьям отца.  Учитывая, что в письме отец написал: мол, я делаю это, чтобы моя семья не осталась на улице, поступок его стоит расценивать как зряшный.  Хотя я так не считал - всем нам иногда хочется сбежать. Однако жаль, если из-за твоего бегства страдают оставшиеся...

В приюте я жил прекрасно. У меня было много друзей. Но нередко их забирали в приемные семьи, и я, хоть и теряя близких, радовался сердцем.  Меня же не брали,  о чем я нисколько не жалел.
Дело в том, что штатный психолог предоставлял потенциальным родителям всю информацию, и в моем деле можно было прочесть следующее: любит многих, но не кого-то в отдельности.  И взрослые, выбравшие меня,  меняли своё мнение и забирали другого ребенка.  
Мне было хорошо в приюте, однако настал возраст, когда я вынужден был его покинуть. Больше никого из тамошних друзей я не видел.  Я поступил в лучший колледж, на факультет теологов-служителей.   Поселился в общежитии, в моем очередном временном пристанище.
Обучение перемежалось с потехой; науки давались мне легко, и времени высвобождалось много.  Молодость не терпела подобной пустоты, и  я услужливо заполнял ее простейшими грехами. К тому времени относятся мои разногласия с лучшим преподавателем колледжа; обидевшись, что я отказался идти к нему на кафедру, он позволил себе ряд вольностей, что привело к нашей стычке. Та в свою очередь закончилась довольно глупым состязанием, в результате которого преподаватель получил смертельное ранение.  По самолюбию... Он отказывался верить, что я пренебрег его наукой, поскольку любил множество наук, и его единственный аргумент, мол, я не буду специалистом ни в чем, оказался бит, как и сам он в нашем интеллектуальном состязании. Этот гордый человек принял яд на следующий день, видимо так и не сумев заснуть - а как известно, сон лечит и воскрешает - в любом случае, теперь ему придется надеяться не на сон, а на Иисуса.
Так или иначе,  я изучал науки, но ни одна из них меня не увлекала настолько, чтобы остановиться на ней. Мои учителя были равны мне, а потому - еще более далеки.  Гордыня и пренебрежение - самое меньшее, что ставилось мне в укор: я принял правила игры и стал еще высокомернее. Моё показное пренебрежение учебой вызывало досаду у большинства преподавателей, не обладавших чувством юмора и простотой.  Зато я подружился с двумя из них, к несчастью, по разным причинам впоследствии покинувшим  колледж, после чего всё больше времени я стал отдаваться забавам и праздностям.
В какой-то день на крыльце колледжа меня остановили двое парней. Они были похожи и оказались братьями. Дело было вот в чем. По их словам я связался  не с той девушкой, и они требовали что-то вроде сатисфакции, проще говоря, хотели набить мне морду. Подобное варварство не могло устроить меня, и я предложил раздобыть мечи, сабли, рапиры, что угодно, и выяснить, как полагается.  Вместо того чтобы начать меня бить за пафосное изъяснение, эти романтичные юноши согласились со мной и даже вызвались раздобыть всё необходимое.  
Забравшись в лесопарк, где ржавели заброшенные аттракционы, мы огляделись. На покосившемся аттракционе с лошадками сверкали капли росы.  Время от времени захлебывались в пении птицы. Их прекрасные голоса заставили меня закрыть глаза. Я увидел всё что будет, что случится, и на мгновение захотел изменить это, но величие судьбы потрясло меня, и я отдался фатуму.  Где-то стрекотала газонокосилка, пахло свежей травой.  Я быстро убил противника, и его брат, не выдержав, безоружным бросился на меня,  - я убил и его.  Оставив их лежать в изумрудной траве, которую чуть шевелил  утренний ветер, я вернулся в колледж.
   По дороге я удивлялся одной мысли:  любой из братьев был красивее меня, и кем бы ни была эта девушка, мне не понять её.  
Стоит ли говорить, что в колледже меня выгородили. Мирян у нас не жаловали. Да я совершил зло, но унизиться было бы еще большим грехом. После разговора с нашим куратором, я понял, что меня ждет: меня стали готовить в служители, и вокруг меня в момент не оказалось ни одного из прежних друзей. Зато появились новые - будущие служители.  К тому же, мне дали новую квартиру, снова временную, и моя связь с обычным студенчеством прервалась окончательно.  
Я был гостем в любом доме, человеком, проходящим мимо, и от того, еще более странно, что я везде вел себя как хозяин. Каждый раз, зная о временности своего пребывания там или тут, я не задумывался над будущим, и, не имея ни амбиций, ни надежд, был свободен.  Словно чувствуя, что свобода единственное моё пристанище, только ленивый не пытался залезть на мою территорию.  Я переходил из комнаты в комнату, как только её занимали другие, и бежал, как бегут из ада, когда не до смелости.  Эта башня показалась мне тем местом, где можно будет остаться, не оставаясь. Старшие служители живут здесь, пока служат. Это не дом и не проходной двор.  Ваша очередь, если вы еще не готовы меня прирезать.
Олег задумался:
- Если только как вора. Я вам расскажу о воровстве.  Иногда укравшего можно понять.  Если человек берет хлеб без спросу, потому что валится с голода, я его понимаю: умереть как шелудивый пес - унизительно. И если другие способны пройти мимо, когда он голодает, и совершить тем самым преступление  высшего порядка, то и он вправе не жить по их законам.  Но бывают случаи, когда человек берет то, что ему и не надо вовсе. Какие причины движут им - мне всё равно. Вполне возможно - отсутствие оных. И вот появляется человек без дома и семьи,  ему везде рады, все его пускают на порог и в свои сердца. Они отдаются ему без остатка, надеясь на что-то, одним им ведомое. Ведь только слепой, ведущий другого слепого, не видит, что этот гость не нуждается ни в чем, и он полон и завершен без  кого бы то ни было.  Но именно его статус неприкаянного вводит окружающих в заблуждение, они не понимают - его дом с ним, он сам себе очаг. Он  из касты неприкасаемых не потому, что с ним запрещено сходиться, нет, он сам этого не хочет.  Но вот что неясно. Несмотря на своё нежелание, или на отсутствие потребности, он берет всё, что ему не надо, что дают другие. В то время как люди вроде меня сидят на холодном пайке и мечтают о том, как бы получить хотя бы толику из принятого им - принятого без особой надобности и скорее даже с неудовольствием.  А потом он сбегает от одних к другим, чтобы быть в себе, и там тоже ворует,  опять берет то, в чем не нуждается.  И всегда, всегда чувствует за собой погоню и боится её.  
- По вашим словам жизнь похожа на нужник, - заметил Алексей. - А сюда вы пришли потому, что там вам ничего не досталось.
- Я пришел сюда, чтобы догнать вас. И бежать за вами, и дышать вам в спину. Вы воровали мое единение, я украду ваше одиночество. Вы же готовы меня прирезать?
- Да, - отвечает Алексей, и, не  раздумывая, взрезает живот Олега. Служки довольно визжат у замочной скважины. Дверь открывается, и он снова свободен.
- Все хорошо, - говорит он им.

***
Кирилл и Людвиг гуляли по бульвару. Навстречу попадались люди и памятники.   Гении как-то тускло смотрелись в каменной броне.
- Все же живые лучше выглядят, - сказал Кирилл.
Людвиг надулся за классиков.
- Их вечно живые произведения...
 - Вы знаете притчу о подругах? - повернулся к еще бормочущему Людвигу  Кирилл.
Тот перестал зеленеть от негодования и окрасился в любопытно бледный цвет.
- Так вот. Жила была прекрасная девушка, светлая такая, глубоко религиозная.  И был у нее замечательный молодой человек. И близкие, прямо-таки родственные подруги.   Но вот незадача, её прекрасные метафизические и да не напугает вас это слово - экзистенциональные подруги...
Людвиг поежился.
- ...были одиноки. На словах это совсем не печалило их, они проводили время вместе, говорили о том, о сем, об эстетике и философии.  Они веселились, смеялись, радовались, никогда не унывали.  Относились ко всему просто и беззаботно,  видели все слишком широко, чтобы отвлекаться на мелочи и раздражаться. Они иногда завидовали друг другу - удачной мысли, пластичной строке или красивому образу, но не более. Никогда не скучали и всегда видели смысл внутри себя.  
   И вот та девушка сделала вклад в Пирамиду. Она пожелала не для себя,  как и стоило думать, а для них - пожелала любви.  Говорят, всё исполнилось. И скоро вокруг нее не осталось ни одной подруги. Исчезли разговоры, радость и смех, беззаботность и простота, образы и строки. Хотя, конечно, эта светлая девушка всё равно была счастлива - за подруг. И печаль ее тоже была светлой.  И, стало быть, вложение не было зряшным.
Они дошли до перекрестка.
- А вы точно уверены в дороге, Людвиг?
- Я думал, вы меня ведете.
- Тем лучше.

На остановке стояла молодая пара. Солнце слепило им глаза, но они не прятались под козырек.
- Мне кажется, что жизнь - нечто вроде дуэли между мужчиной и женщиной, - сказал  парень, задумчиво целуя подругу.  
- Какое бессмысленное времяпровождение, - ответила она и убежала к Кириллу, вытирая слюнявые краешки губ.  Ее бывший любовник ударился в размышления по поводу своей сентенции.  
Людвиг не замедлил откомментировать:  
- Женщины вас погубят.
Кирилл смотрел, как уходит солнце.  Что-то смутно ускользало, и делалось тоскливо.  В животе ныло, тени накатывали, как волны, совершенно неуловимо. Вместо луны  - тающее солнце.  Вместо чувств - непреложное ощущение пустоты
- Я не знаю, что мне делать, - сказала девушка.
- Идите домой.
- Я не встречаю должного понимания с вашей стороны, - бодро заявила она и отбежала на пару шагов.
Людвиг достал карту и погрузился в топографию.  Кирилл сел на корточки и задумался о том, сколько  можно просидеть таким вот образом, пока не устанешь. Вернулась девушка, она медленно подходила, как-то странно глядя на Кирилла; судя по всему, этот взгляд стоило назвать загадочным.
- Я тоже на многое решаюсь, - сказала она.  - И, как мне кажется, на большее чем вы.
- А?
- В следующий раз у меня не хватит решительности. Я трусиха, я себя знаю.
- О чем вы?
- Вы очень странный. Я вас не понимаю.
Людвиг вымерял пальцами расстояние, делая ими что-то вроде циркуля.
- У вас кто-то есть? - спросила она и добавила. - Меня зовут Катя.
Кирилл соизволил задуматься.
- Не помню, - искренне ответил он.
- А у меня два любимых мужчины. И все равно я стою здесь с вами...
Пожалуй, тут стоило поразиться ее отваге и жертвенности, но Кирилл пожал плечами.
- ...а вы не пользуетесь этим. Хотя даже не помните, кто у вас есть. Странный вы. Я хочу, чтобы вы за меня решили, взяли меня - тогда с моей стороны не будет подлости.
- А те двое? - поинтересовался Людвиг.
Катя поморщилась, оскорбившись.
Кирилл  завел музыку в плеере; в голове проносились мысли:  

"Я хочу последние минуты, чтобы было время умирать, но не жить,  обниматься, но не избегать объятий, собираться, но не разбрасываться, хочу навсегда зашедшего солнца,  не успевшего для меня взойти снова, хочу в эти минуты, оставленные только для меня, понять, кто мне был близок по-настоящему. Я  хочу не видеть, как они умирают, и может быть, даже хочу, чтобы они воскресли. Но в любом случае, я не могу надеяться на это для себя, иначе последние минуты станут последними. Хочу, чтобы  остановилось время, и наступило абсолютное настоящее, здесь и сейчас".
   ***
Спустя какое-то время.

Погода стояла лондонская, задумчивая.   Алексей ожидал решения. Он скучал в неком подобии тронного зала и даже вырезал из желтой бумаги корону.  Он гадал, каким образом Бирнамский лес двинется на него. Служки тихо исполняли свои обязанности, смерть придала их жизни торжественность.  Посланник не заставил себя ждать.  Его светло-зеленый плащ, блестящий от капель дождя, прошуршал в зале на третий день.
- Вот решение, - сказал посланник. - За то, что вы пролили кровь, вы не сможете жить вне стен Пирамиды, как вампир, вынужден искать человеческой крови, чтобы жить, так же вы станете питаться воздухом Пирамиды, чтобы не умереть. Обреченный служить, принимать вклады и отвечать по ним. Потомок Каина, вы станете наивернейшим слугой. Без дома, скиталец, и место вам здесь.
Алексей  кивнул и улыбнулся.
- Вместо наказания исполняют мое пожелание.
Посланник поклонился.
-  Рад, что выбрали вас.
И лес двинулся на них, и они стали его частью.

Теперь он один распоряжался вкладами. Алексей решал, что принять и какой процент поставить. Вопросы о залоге и взимание долга также были в его компетенции. Служитель засел в библиотеке, натащил туда всю документацию и погряз  в бумагах.  Он не притрагивался ни к одной книге, чтобы не изменить решение под влиянием случайных строк. Однако само нахождение среди накопленной мудрости придавало ему уверенности.
Алексей почти не спал, и ел только для того, чтобы избавиться от бессилия. Менялись дни, служки, приносившие еду, а Алексей продолжал рыскать среди вкладов. Ни один не устраивал его.  Доходили слухи, что внизу сильно обеспокоены не выполнением обязательств.  Люди требовали возврата вкладов и процентов по ним.  В городе участились бессмысленные убийства, множилось беззаконие.  По ночам служителю снилось, как люди врываются в Пирамиду и начинают грабить хранилища, сжигать книги и осквернять служек.  Эти мысли преследовали его как бездомная собака. Он принялся сжигать книги. Свора не должна была уничтожить их, только он. Вообразив себя римлянином, не давшим на разграбление варварам свой родной город, Алексей приказал позвать служек.

Когда служки вошли, Алексей, сидя на карачках, жег очередные тома.
Ему пригрезилось, что он видит статуи. Белый хитон облегает тела девушек. Волосы были убраны в хвостик. Утратив плоть, они стали прекрасны, ведь их красота заговорила на образном языке.  
   "В любом случае, - думал Алексей. - Они избегут осквернения варварами. После  уйдут привести себя в порядок, а я буду долго сидеть у огня, у разбросанных книг, и дышать запахом сожженной бумаги".  

Итак, за десять дней он не оставит варварам ничего, чтобы было ему дорого. Каждое новое утро к нему будет приходить очередная девушка.  
Алексей взял графин с водой и облил себя с головы. Служитель ждал кофе.
  
   ***
  
   Полил дождь. Людвиг озирался по сторонам в поисках транспорта.  
- Машины исчезли с дороги. Может, кто-то заказал отсутствие пробок, - сказал он.  
Кирилл молчал, прижимая к себе Катю. С ее маленького носа падала капля. Он смотрел, как капля бьется о мокрый асфальт, становясь чем-то большим, чем была. Дождь размыл фон, и в блере виднелась остановка и нечеткие очертания трамвая.  Цвета погасли, всё стало холодно-серым.
- Пойдемте туда.
Трамвай  брошен: двери открыты, кабина пуста.  
Капли косого дождя падали на сиденье.
Кирилл сел за руль, остальные превратились в  пассажиров.
Небо присело и повисло низко-низко.
   "Я скоро умру", - с очевидностью подумал он.
  
   На остановке голосовал некто в пальто. Его кудрявые волосы лихо развивались на ветру.
Под мышкой молодой человек сжимал батон французского.  Сигарета гордо свисала у него изо рта, словно была дорогой трубкой, а звали его - Виктор.  
   - Да-да, - говорил он, входя, - меня зовут Виктор. - Абсолютно бессмысленное имя.
До этих слов было вот что: троллейбус сам собой остановился, стоящий на остановке некто - молодой человек - Виктор - вошел: одет он был в синее пальто. В троллейбусе, где уже не было ветра, его волосы не развивались.
   - Билетик, - сказал он и показал удостоверение кого-то там. ­- Добрый вечер всем. Писатель, - представился он.
   - А как ваша фамилия? - довольно нетактично спросил Людвиг.
- Это неважно. Вам она ничего не скажет. Сейчас все хорошие писатели в тени.
Кирилл улыбался своим мыслям. Разговор не отвлекал.
- Вы хороший, значит?
- Сократ - кошка.
- Что?
- Я всё же присяду.
- А почему вы стоите?
- Вот молодой человек, мы докопались до сути.  Вместо того, чтобы как все писатели работать пятой точкой...
- А?
- На пятой точке, так вот, вместо этого, меня кормят только ноги. Посмотрите! - он задрал пальто. Икроножные мышцы оказались действительно впечатляющие - накаченные, как у футболиста.  Бледноватые правда...
- Не по холмам Грузии  бегаю, где лежит мгла, а тут, по центру, от одной лавки к другой, предлагаю свой товар. Вот напечатал 500 экземпляров, неплохой тираж по нынешним временам, распространяю теперь, не знаю, куда еще 490 экземпляров деть, знакомых-то не так много, и все хотят всучить своё, и руки у них заняты.
-  Чем же вы деньги зарабатываете? - спросила Катя.
- Деньги зарабатывал, преподавая начинающим писателям.  Молодые гении все равно пропадут! - радостно сказал Виктор. - А сколько нужно бегать по издательствам и журналам... По собраниям и мероприятиям, по семинарам и взаимным вручениям, по пьянкам...
- По пьянкам? - оживился Людвиг
- О да. Приходится пить с каждой собакой. Пил, пил с одним, а оказалось, что он электрик и зашел проводку починить, а как отличишь -  матом крыл, плевался, оскорблял, норовил ударить, нес чушь о политике, теологии и политэкономии, - короче, вел себя как настоящий писатель! Везде-то мне бывать надо, пить, рекомендоваться, зная, что назавтра меня забудут как гнуснейшее похмелье, но ведь всегда есть надежда... Я принял решение написать драматическую книгу, о современном Гамлете или персонаже Камю, или герое времени, но так, чтобы книга была интересной,  эротической. Послушайте.
   Кирилл убрал наушники подальше. И поставил трамвай на автопилот.
   История пятая
  
   В парке, где каждый столик и лавочки окружали деревья, трава, цветы, герой встречает изящную блондинку, лет двадцати, которую видит второй раз в жизни - она ему рассказывает о любви и прочее, и прочее.
Вскорости их губы оказываются рядом, он чувствует её нежность, она, конечно, его силу, пролетает "легкий электрический разряд", и они начинают целовать друг друга. Поначалу без языка, одними губами, все еще думая замять неловкость  того, что она обручена.
- Смотри, какое у меня кольцо! - Чуть отстраняясь говорит она.  
Он смотрит на это кольцо из белого золота с изящным камешком, на ее красивые ухоженные руки, ногти в нежно разовом цвете.  Их возбуждает сама противоречивость и тонкость ситуации. Он целует тонкие пальцы, сладко пахнущие нью-йоркским чизкейком,  иногда языку мешается кольцо, и некие уколы совести, которые быстро проходят, стоит им опять слиться в поцелуе - у нее проколот язык, он ощущает холод после горячих губ, тревожно красных, на которых застыла после его поцелуев капелька крови.
И вот тут неожиданно появляются люди, как обычно будильник врывается  в сон и, будто бы не обращая на пару внимания, старательно отводят глаза. Молодой человек вспоминает, что девушка помолвлена, она же терзается тем, что он вспомнил об этом первым, и отстраняется, даже не пытаясь восстановить дыхание. Как будто бьется стеклянная стенка, и вот она уже где-то впереди деловито бежит к выходу из парка, он стоит между людей и палисадников,  и провожает ее взглядом. И что-то тоскливо  клюет в животе.
 - А где тут эротика? - спросил Людвиг.
- Слушайте другую историю. Этот же герой приезжает в гости к своим друзьям. Там идет что-то вроде вечеринки. Вскоре люди разбредаются по углам, он видит эту девушку, она зовет его к себе, он лезет по какой-то лестнице на второй этаж, где наверху стоит кровать.
   Внизу гости застывают, умолкают разговоры, а влюбленные оказываются в этой маленькой почти детской постели  (мягкие игрушки, белое пуховое одеяло и красочная подушка...).
 На ней белая длинная футболка, и ничего больше, они, обнимаясь, трутся друг о друга как будто хотят слиться воедино. Девушка прижимает его ногами всё сильнее и сильнее. Чуть холодны лодыжки, но чем выше к бедрам, тем горячее её кожа.  Глаза блестят как намасленные.  И тут она начинает говорить, что ее друг отказался от ребенка.
- Какого? - хрипло спрашивает он, и  ощущает ужас.
- Я сказала ему, что беременна, и ничего сейчас уже не имеет значения. Он считает иначе. Хотя бы на физическом уровне у него всё сильно изменилось, и он меня больше не хочет.
Юноша сморит вниз и понимает, что их разговоры, елозенье и вздохи слышны всем собравшимся. Среди размытых пятен-рож, он различает лицо ее жениха...
   - А для кого вы это пишите? - спросил Кирилл. - А то что-то же ваш герой все никак не...
- Это и есть драматизм. Сколько совести в его поступках.
- По-моему, ему всё время мешают что-то.
- Но он же мучается, рефлексирует...
   ***
   В какой-то из дней митингующие люди и полицейские, стоящие в оцеплении, поменялись местами.  Разгневанные вкладчики окружили Пирамиду, а бывшие стражи, оттесненные жадностью, безвольно стояли рядом,  как будто на митинге.  Разумеется, вкладчики пропустили бы представителей властей - и при бунте они на всякий случай боялись.  Однако их трусость осталась не востребованной - никто из администрации не посетил Пирамиду.  Лишь только священник неизвестной конфессии сподобился навестить служителя.  Его пропустили не из уважения к сану, а исключительно по причине бесполезности его присутствия в Пирамиде. "Люди позволят вам делать то, что для них совершенно неважно", - приговаривал обычно служитель.
   Служки встретили священника с неприязнью.  Они спрашивали, почему случилось то, что случилось, и где он был раньше. Тот спросил в ответ: где были раньше они, и где была их вера. Они обиделись, заметив, что имеют право свободно исповедовать всё, что хотят. "Странно, как произвольность желаний сочетается с обязательностью требований", - обычно удивлялся служитель.  
  
   Начало разговора Алексея со священником не было слышно - последний говорил шепотом.
- Ничего не происходит, - вяло ответил служитель. - Они живы, и не всех из них могут подвергнуться бесчестию
- Нас это не волнует, - улыбнулся тот. - Их жизнь в надежных руках.
- Да? Что ж, хорошо.
- Мне кажется,  вы перестали выполнять расчеты по вкладам.  Вкладчики не довольны.
- Они желают себе не то, что...
- Не важно. Вы поставлены исполнять.
- Вот я и исполню всё, - мрачно усмехнулся служитель.
- А никто не против. Только быстрее, быстрее.
- Я ищу.
- Вот и ищите скорее.  
Служитель первый раз за разговор внимательно взглянул на священника.
- Помните, что вы здесь гость.
- Как и любой человек в своём доме. Путник, проходящий мимо.
- Слуга смерти.
- О ней, к слову. Вы затягиваете, а между тем, по причине беззакония, во многих уже оскудела любовь. Вы дождетесь только собственной смерти, когда ворвутся все эти люди. Довольно эгоистично. Найдя дом только для себя, вы оставите других неприкаянными, посреди руин.  Довершите свой долг и всё.  
- Это соответствует моему желанию.
- Как и всякий долг, - улыбнулся священник неизвестной конфессии. -  Я, пожалуй, останусь с вами, быть может толпа...
- Вас она тем более растерзает.
- Вот и хорошо.


***
Лезвие проходит насквозь, раня холодом, и нет ничего торжественней, чем наблюдать за остатками уходящей жизни, если она уже не принадлежит тебе. Это метафизическое лезвие, на которое он сам себя нанизал, не есть настоящий нож, но реальность его неоспорима для служителя: с каждым днем из него высвобождается остатки  жизненных сил, и если это экзорцизм, то, стало быть, он, служитель,  состоял из бесов, как молекула состоит из атомов.    
И высвобождающаяся жизнь - в соответствии с законом вытеснения - даст легкость всему телу. И превратившись в бестелесное вещество, Алексей отправится домой, где его ожидают родители.  С каждым днем из него будет вытекать столько крови, сколько необходимо для неизбежной смерти.  Подобное самоотречение даст ему необходимую жестокость по отношению к другим и их обители - миру. В ванной, где стоял Алексей, была белая плитка, и мерцал синий свет, заполнявший твердое, как будто бы, пространство.  Всё было холодным,  и бесчеловечным, как вечность. Даже кровь, скопившаяся на полу, казалось темной, с синеватым оттенком.  Когда Алексей вышел из ванной, первая служанка уже испустила дух.  
 
   ***
В Пирамиде готовились к похоронам. Священнику не удалось  убедить людей предоставить коридор, чтобы вынести труп и похоронить вовне.
Вот что те ответили ему:
- Вы - там и решаете за нас, как мы будем жить. А все отходы и смерть достается нам. Пусть уж будет по-честному.
Он им говорил, что если они верующие и вообще люди, то позволят ему позаботиться о теле, но услышав в ответ: религия заканчивает там, где начинается справедливость, отступил.
- О мертвых позаботятся мертвые, - сказали ему вдогонку.
И он подумал, что они правы. В Пирамиде умрут все.

   ***
   - Разве  это нормально, когда трамвай едет сам по себе? - спросил Людвиг.
- Все трамваи всегда ездят сами по себе, - удивился Виктор.
- Что?
- Ну как же, идешь и видишь - едет трамвай. Только и нужно, что шпалы.
Людвиг вздохнул.
   В окнах мелькал свет от рекламы, огни домов. Сумерки опустились быстро, никто не успел заметить, как ушел день. Иногда проезжавшие мимо мотоциклисты со смехом стучали им в окно, прося на пиво. Не дождавшись чего хотели, они открывали двери, заходили в трамвай, бродили по нему словно потерянные, и что-то невнятно бормоча, уходили восвояси.  Во время таких заходов пассажиры  сразу умолкали, но потом просто перестали обращать на гостей внимания.
   Иногда трамвай останавливался. Тогда кабина наполнялась людьми, они деловито ходили, перемещались, изредка садились на пару минут,  а после покидали трамвай.  Среди них попадались знакомые.  
   Вошла Анна, и до следующей остановки Кирилл стоял подле неё и был счастлив, пока она не вышла.  

Трамвай въехал на мост.
- Я пересяду от окна, - сказала Катя. - Мне немного неуютно.  Кажется, что окно меня манит.
- Любое? - зачем-то спросил писатель.
- Высокое. Если я знаю, что оно находится на большой высоте.
- Троллейбус низкий, - вмешался Людвиг.
- Но едет по мосту, а там внизу глубоко... И мне страшно.
- Троллейбусы редко падают с мостов, -  заверил Людвиг.
- Я не этого боюсь. Скорее себя.  Я чувствую, как окно зовет меня; я вижу, как выбиваю стекло и выхожу, и моя борьба, наконец, заканчивается, становится легко и свободно. Эта Засевшая внутри меня мысль,  которую я ношу как револьвер, надеясь, что не выстрелит.  Она, эта мысль живет во мне годами: то затухает, то вспыхивает сильнее, но никогда не исчезает.  Сама она  внушает и страх, и сама же дает подсказку как избавиться от страха раз и навсегда. И я боюсь, что наступит озарение, когда мысль, дойдя до своего предела, захочет разрешения. И вот эту секунду надо пережить, чтобы пройти предел и оказаться по ту сторону... живой.
- Вы говорите о самоубийстве как о нераскрытом таланте или незавершенном открытии, которое ждет своего озарения, - покачал головой Людвиг.
- С той лишь только разницей, что подобного открытия она боится и хочет избежать, - сказал Виктор.
Девушка кивнула.
- До безумия боюсь смерти. Живя же в таком постоянном страхе, я боюсь обезуметь.
Кирилл промолчал. Никаких причин для утешения он не усматривал.
  
   Трамвай остановился. В открытые двери вошли двадцать подростков. Несмотря на количество ртов, тишины они не нарушили.
Разбившись на группки, ребята пристроились у окон. Они вяло смотрели на пролетающие кадры пейзажа. В их глазах отражались цветные лужи, пропитавшиеся  вытекшим бензином. То тут, то там раздавались вздохи. Один из вошедших наклонил голову к стеклу: таким нехитрым способом он пытался её остудить.
- Может, решим как-то иначе? - сказал кто-то.
- Там уже бессмысленно говорить.
Тот, кто холодил голову, ответил:
- Она мертва. И они должны вслед за ней...
После некоторого молчания, кто-то сказал:
- Слишком много убийства в последнее время.
- Меня не волнуют другие убийства, - равнодушно ответил  тот.
- Крепка как смерть любовь, - сказал миротворец.
- Либо одно, либо другое. Или смерть, или любовь...
На следующей остановке компания вышла.

Виктор первым прервал молчание.
- Пусть  каждый из нас расскажет историю.
- И вы её запишите?
- Смотря какая история и как расскажете.  Тема сама к нам в руки плывет. Хотите, и я могу начать.  
Никто не противился.
- Наверное, вы слышали об алхимиках. Они пытались делать из меди золото. Конечно, нельзя сказать, что получалось, но в данном случае нам важна сама попытка. И то, что из менее ценного делали (пытались) более ценное. Как вы понимаете, ничто не появляется из ниоткуда и не уходит в никуда. Получая одно вещество из другого, нам всё же необходимо это самое другое вещество.  Закон сохранения энергия никто не отменял, и вечный двигатель не изобретали. Один раз было создано что-то из ничего, но тогда не было ни законов природы, ни даже времени. Химические реакции лучше всего объясняют, как под воздействием чего-либо в определенных условиях получать на выходе иное. Для удобства "возьмем" огонь. Сжигая что-то, окисляя, мы  получим что-то новое. Так вот, меня всю жизнь интересовало золото, и хотя я понимал, что из меди мне его не получить, я всё же пытался - вопрос был в том, чем  воздействовать.  
Кирилл улыбнулся,  как, наверное, улыбался Сократ софисту.
- И что же вам служило медью и золотом?
- Любовь и творчество, - с самоиронией ответил писатель.
- И вы получили любовь? - спросила Катя.
- Да я, в общем, не её хотел получить...
- Ааа, - девушка утратила интерес к истории.
Зато оживились другие.
- Чем вы воздействовали? - спросил Кирилл.
-  Фантазией. Стоило положить медь на нервы и тщательно подогреть фантазией, как выходило золото. Может, это было не чистое золото, но в моем сознании выколдовывался образ золота, полученный из образа меди.    
Людвиг крякнул с досады.
- Из ничего нельзя получить что-то, но вы доказали сейчас, что из ничто может выйти ничто, но кто сомневался? Еще можно рассказывать ни о чем...
- Вы почти правы. Если бы так сильно не заблуждались. Если образа меди для вас и не существует, но для меня - да. И получая образ золота, которого для вас тоже нет, но для меня - да, я воплощаю его в форму. И он становится материалом действительности, вещью в пространстве.
После небольшой паузы.
- Вампиризм, - улыбнулся Кирилл.
- Жертвоприношение, - сказала Катя.
- И правда, - слишком легко согласился Виктор. - Всё было бы хорошо, если бы эфемерную медь превращали  в золото. Но за каждой любовью стоит человек, и я как будто высасываю из ваших чувств необходимую мне для реакции кровь.  И когда кровь заканчивается, я опять вынужден слоняться и маяться, как бездомный, в поисках лишь сиюминутного покоя.  
- Вопрос в том, что будет, когда закончатся скитания. В старости особо не побегаешь, - зло сказала девушка.
- Трудно в моем случае думать о будущем. Но я могу жить воспоминаниями, компилируя их свободно и хаотично, в разном порядке и каждый раз - иным способом. Да и мои переживания буду меняться. Алхимик стареет, но золото не всегда обречено устареть. Форма на земле переживет тело, в котором был дух, создававший её.
- Брр... начинали вроде с пустяка и вот так запросто дошли почти до Бога, - поморщилась Катя.
Все трое мужчин улыбнулись.
- В разговорах так часто бывает, - сказал Кирилл.

   ***
История шестая (Кирилла)
   - Я работал на почте, - начал Кирилл. - Это был небольшой городок, уютный и красивый. Там жили нежные и прекрасные люди. Чувственные и немного ранимые.  Городок был маленький, а широта их чувств сильно превышала его пространство.  Туда меня прислали служить из столицы - не более чем грамотного человека.  Конечно, мысль о такой службе не льстила мне. Получалось, что я зря изучал талмуды книг, чтобы потом просто пересылать письма. Думаю, в этом была ирония Ратуши - корпишь над чужими книгами, значит, будешь корпеть над чужими письмами.  
Никогда  не знаешь, где окажешься после учебы, вот ведь в чем прелесть.
На той же самой почте было множество старых фолиантов, и я углубился в них. Свет был темно-желтый, рассеянный, мистический, запах от книг - дурманящий, и может быть, потому и в силу того, что я всегда был на том месте, куда заходили авторы писем, ко мне быстро привыкли. Я стал чем-то родным и постоянным, то в чем нельзя сомневаться, бояться, что исчезнет. Подобная стабильность сыграла со мной злую шутку. Но по порядку.  Поначалу они отправляли письма через меня, потом стали писать мне.  Я аккуратно и тактично отвечал: во-первых, мне казалось, я делаю доброе дело, во-вторых, я сходил с ума от скуки. Я не заметил, как переписка перешла в дружескую, а потом и в личную.  Я отвечал играючи,  галантно, куртуазно, часто вживаясь в образ прежних литературных  влюбленных. Письма после каждой моего поклона, на мой взгляд, явно вежливого и не более, становились страстными, несдержанными. Они писали: мы не знаем, что с нами происходит, в первый раз такое.
Долго описывали, как любят своих мужей и женихов, и их готовность к измене - лучшее доказательство страсти и жертвенности. Меня не столько угнетала подобное коварство, сколько уверенность в моей наивности, граничащей со слабоумием. Счастливая женщина и в сторону другого посмотреть полениться, а уж письма писать... Но почему-то это было важно для них - оскорбить мой разум - и меня стало угнетать подобное отношение.  Ко мне, разумеется, приходили и одинокие девушки. Они приходили на ночь, посидеть со мной в уютном свете, - думаю, если вы не собираетесь жениться, одной ночи вполне хватит, чтобы узнать человека или же женщину.  Дискуссия у нас были интересные, но как вы понимаете, разговоры нужны лишь для того, чтобы продолжить диалог на единственно доверительном уровне.  Всякая интеллектуальная беседа между мужчиной и женщиной, конечно, сводится к одному, и чистый эксперимент возможен лишь, если отсутствует женщина -  и то не всегда.  Взять хотя бы Сократа; ну да Бог с ним.  Раз за разом я стал входить во вкус, привыкнув к этим ночам, я считал, что это нечто само собой разумеющееся.  Мужчины работали, их жены тихо ненавидели служителя почты, ведь я по-прежнему  уклонялся от связей с замужними. Я не уставал складывать письма от разгневанных жен в одну коробку, а любовные послания к потенциальным невестам городка (те перестали отвечать) - в другую. Скоро по первым письмам истек срок давности, и мне пришлось ездить по адресатам и отдавать обратно их душевные излияния, которые я ни раз слышал и из которых, несмотря на мои возражения, мне часто зачитывали избранные места, изрядно насмехаясь  над авторами.
Встречи с опечаленными и униженными молодыми господами были тягостны и нудны.  Я не мог им ничего объяснить и зачастую просто вежливо улыбался. За глаза они меня прозвали глупцом и ничтожеством. "Наверное, вам трудно нравиться женщинам", - говорили самые остроумные из них.  Я вежливо улыбался в ответ. Так или иначе, в этих поездках время не проходило бесполезно для меня.  Тамошние девушки были наслышаны обо мне,  и после каждого приезда я получал приглашения в пустующие дома к одиноким красавицам; ведь известно, как сложно яркой девушке, требовательной и неглупой найти себе мужчину. Я покидал дома на рассвете, сдвинув шляпу на глаза,  и молодые несчастные влюбленные ночующие на крышах, среди воркующих голубей, где они упивались своим горем, подслащая его поэзией,  провожали меня нервными, но обожающими взглядами.  Со временем мне стали декламировать с крыш строчки, лучшими из которых были эти:
   Изреченная любовь
Станет отреченной,
И недвижим и незрим
Ветер сокровенный.
Я открыл, я ей открыл
Любовь свою и душу --
Задрожала, зарыдала,
Убежала тут же.
А прохожий той порой,
Сокровенно хладен,
И недвижим, и незрим,
Быстро с нею сладил.

   Жаль, что они цитировали... Прохожий или приезжий...тут, конечно, они были правы, ну а Уильям вообще редко ошибался.
Помню, как проходил по рассветным улочкам, и косые утренние лучи падали за шиворот и в карманы, и я брал их с собой гроздями как виноград, и наслаждался ими; складывал ладони лодочкой и, зачерпывая нежный свет, умывался им, и на лице появлялась улыбка. А позади бежал влюбленный юноша, и, семеня, останавливался, чтобы сухими от нервов ладонями помусолить себе лицо, а затем появлялся передо мной с красным носом и горящими щеками и со смесью надуманной самоуверенности и искреннего трепета, представлялся мне -  и пафос обычно зашкаливал.
Он чуть дерзил, больше заискивал, и его  по-цыплячьи худые ноги в белых брюках,  словно поддерживали друг друга. Я смотрел через него и видел аллею,  которую опушали деревья. Солнце светило всё сильнее, согревая в цвете зеленую листву: оно делало её ярче и теплее,  и вскоре она уже казалась изумрудной россыпью, неровно обцелованной  светом.
Я расслаблялся и гладил умиленного мальчика по блестящим от натуги щекам, словно собачку, зная, что потом потный запах от моей руки будет дисгармонировать с ароматом тела. Он млел и, опустив глаза, просил совета, помощи, пару строк. С ним я,  конечно, не церемонился и довольно цинично раскрывал ему правду о всяческих куртуазно-тактичных бреднях, и что красивые слова всегда уступают место удовольствию и вообще уступают...
  
   Излишний такт и обходительность - это некий обряд, чтобы дойти до сути, - говорил я, покровительственно обнимая его за внимательно ссутулившиеся плечи.  Он прижимался ко мне, сладко пах румяной юностью, а я втолковывал пареньку, что такт и обходительность обязательны потом, когда она уже станет твоей  женой, но, увы,  к тому времени ты обрюзгнешь, запаршивеешь, в твоей голове будут счет и новости, а не строчки. Я внушал ему презрение и недовольство собой, надеясь, что именно так  он обретет требовательность к себе и, стало быть, достоинство.  И увидит в других настоящее, не выдуманное такими, как он, дурацкими и безвольными поэтами.  Мы шли по дороге, всей исписанной игрой света и тени, и наслаждались тем, как на асфальте плавно шевелятся листья.  Я часто останавливался, чтобы глубоко подышать - воскресшие после холодов  почки благоухали, подслащая воздух. Я  думал, что в прошлую весну здесь цвели другие, цвели, чтобы умереть, но вечная идея, подождав с чуток,  снова ожила, заговорила в  материи. Мне всегда нравилась думать о цикличности: рождении, цветении, угасании и смерти. Но лишь применительно к  природе (обесчеловеченной в моих глазах) мне хотелось видеть новое рождение, цветение, угасание и, разумеется, смерть... Растения, животные - всё-всё на земле уходило и возвращалось как-то мудро и естественно, и лишь человечество цеплялось за неуютное место, не свое изначально, в которое невидимой рукой мы были заброшены. В этом было больше прихоти, чем смысла, и больше случайности, чем логики.  Разумность смены дня и ночи, весны и зимы, контрастировала с дурной бесконечностью рождения новых поколений, не знающих как и прежние, ни ощущения дома, ни чувства направленного пути.    И лишь счастье родителей в приращении жизни,  и все те счастливые минуты, прожитые их чадами, оправдывали дурную бесконечность. Забавно, что природа осмыслена целиком, а человечество только по отдельности. И умирает она в цельности, а мы - в одиночестве.
  
   Моя история тоже заканчивается.
   Нестрашно, что на меня были злы замужние барышни и невесты - они боялись выказывать своё недовольство напрямую, но после моих поездок, меня возненавидели и остальные, одинокие - мол, я изменял их городку. Каким-то образом они сговорились, и распаленная фантазия, всегда услужливая, когда дело касается мести, подсказала им дельный вариант. Ко мне пришла девушка, молодая, пухлощекая, весноватая - от неё пахло медом и летним цветением, еще год, и она бы упала с ветки красоты как перезрелый плод. Она была такой же приезжей, как я, быть может, поэтому я и обманулся, ведь ничего не знал о ней раньше, и был рад познаванию. Я почти не слушал, что она говорила: мне нравился звук её голоса, густой низкий и грудной - контральто одним словом. Я никогда не забуду, как входя в неё, она отринула меня, извернулась, я подумал, что был недостаточно ласков, не более. Выяснилось, что у неё не было до меня мужчин, и что она скоро должна выйти замуж, причем по любви. Кто-то надоумил её сделать, что она сделала, и девушка осталась горда собой. Скоро новость дошла до её жениха. В итоге она потеряла его, а я так и не понял, зачем она вытворила всё это.
  
   Самое интересное, что хотя мои принципы (или моё нежелание делать то-то и то-то) были только моими, после этой ситуации все прониклись презрением ко мне, разумеется, преувеличенным. Не имейте принципов на людях, не делайте их общеизвестными, и вас никогда не осудят, не найдут состав преступления - как говорят юристы. Именно поэтому больше всего достается христианам: другим приятно судить их по тому, чему они должны соответствовать, что так хорошо вроде бы известно.
  
   Незадачливый жених не заставил себя ждать. Этот моложавый господин пришел ко мне и говорил о своем терпении и всякой прочей пошлости, так или иначе он зачем-то хотел выгородить себя за счет бывшей невесты. Он говорил всё это на почте, а я никак не знал, как его остановить. Тут проезжавшая мимо машина осветила окно; его тень увеличилась и бросилась на меня, и я ударил степлером. Руками не хотелось, и я его ударил степлером. Я не знал, что он оставался недвижим, а перемещающийся свет от фар дал иллюзию, что он прыгнул на меня. Иногда тень отскакивает от тебя и убивает.
   Потом я бежал, бежал очень долго, пока не услышал о Пирамиде. Меня преследовали, но как только я сделал вклад в Пирамиду, преследование прекратилось.
   - Теперь за вами охотятся иначе, - улыбнулся писатель.
  
   ***
   История седьмая (история Кати)
  
   Камнем, рухнувшим коршуном упала тень, разрезав нас, и свет на наших солнечных лицах разбился на осколки. Они были пугающе правильные - я словно листала учебник геометрии, ничего не понимая в этом умом постигаемом совершенстве. И именно эта постижимость отталкивала, убивала проникновение в красоту, и делала её отрешенной, а - меня безучастной к ней, и, стало быть, равнодушной. Я отшатнулась от Антона, (моего мужчины) чтобы отступила тень, и наши губы снова стали светлыми - раньше я не замечала, что лицо другого человека закрываешь своим. Он поманил меня рукой, чуть потянув на себя, и я качнулась на небольших каблучках, как будто стояла на палубе корабля. Мы бежали, взявшись за руки, и беспричинно смеялись, как счастливые дураки. Позади него мелькали словно в калейдоскопе желто-бежевые дома, черные блестящие крыши, антенны - да, я была сильно ниже его - таяли растекшиеся от жары и движения кроны деревьев. Мы встали под скособоченным домом, нависшим над нами балконами - он был похож на огромный письменный стол с громоздкими ящиками; мой мужчина повел шеей, сказал: "затекла", и я ему рассказала о своём ощущении, и он ответил с улыбкой: "каннибализм вещей", и после этих слов у меня что-то сорвалось, лопнул страховочный трос, и я провалилась в любовь, как на огромную глубину, и поняла, что хочу его.
   Дом накрыл нас тенью своих балконов, и газоны около него поблекли, и наши лица посерели. Антон смотрел вверх, зачем-то щурясь, видно, по привычке, и с жадностью провожал взглядом солнце, "ты как голодный, который видит горячую булочку", сказала я ему, он рассмеялся. "Они голодные", - ответил он,
   "Кто?" - не поняла я.
   ­"Вещи, пожирающие наше пространство", - улыбнулся Антон и показал крепкие зубы, и я поняла, что своё пространство он не отдаст.
   Мы пошли в парк: сев по-турецки и пожевывая травинку, он увлеченно говорил, и даже рисовал на земле: "вот, говорил Антон, - любая вещь есть только в пространстве, которое она занимает, вне пространства её нет, пока жива, она пожирает его. И вот идет тот человек, как ты можешь сказать, что он не призрак?".
   "Я пойду ему на встречу и врежусь в него", - пошутила я, гладя его по мягким наэлектризованным волосам.
   "Ага, - согласился он, - Он съел вон то пространство, и ты не можешь быть там. Квартиры, дома, участки - барьеры от каннибализма. Мы чаще чувствуем других локтями, а не душами. Пока не споткнешься об кого-то, не заметишь".
   "Можно тщательно обходить", - наивно пошутила я.
   "Ха-ха, кто-то будет обязательно натыкаться на тебя, просто чтобы напомнить себе: я существую".
  
   Солнце облегало нас, как нежная теплая ткань, и казалось, в этом одеянии я могу летать. И опять тень прошлась по лицу Антона, и он дернулся, словно получил удар хлыстом. Я провела рукой по темной стороне его лица, как по ране: всегда веришь, что прикосновение к любимому всё исправит. Мы обернулись: оказалось, позади нас устроились люди. Места в парке было предостаточно, но они сели на газон подле нас. Возможно, это были приятные люди, но мне казалось, что тени от их руки и лиц поедали наш свет, и округлые мягкие ладони превращались в хищные лапы, а светлые лица - в острые морды.
   Я видела голодных тварей, которые могли питаться где угодно, но зачем-то выбрали наше пространство - еще немного и они бы сожрали его.
   Я вспоминала, что если около маленького деревца растет большое, то обязательно отнимет у него свет и воду, задушит, стало быть, корнями. А мы хотели стать маленькими, незаметными, совсем исчезнуть для других. "Это глупо", - только подумала я, как надо мной нависла уродливая продолговатая тень, с высоким горбом. Я вскинула глаза: над нами возвышались четыре конных блюстителя. Никогда я не предполагала, что лошадь может быть так уродлива. Эти четверо, с острыми тенями, словно скелеты, напомнили мне всадников Апокалипсиса, и я испугалась силы своего страха. Они просили нас уйти с газона, мол, нельзя тут сидеть. Мой мужчина как-то задумчиво протянул руку и неожиданно для меня сжал лошадиную морду: я отвернулась, мне казалось, я видела, как вылезли глаза удивленного коня, и череп треснул как арбуз, и в ладони осталась мякоть. Я услышала, как блюститель приказал убрать руку и убраться самим: кажется, ему не нравилось, что он дежурит, а кто-то целуется.
   Антон встал, и тут я впервые заметила, насколько он высок и силен: даже всадники выглядели по сравнению с ним недоразвитыми. Так странно, думала я, когда мы уходили из парка, мне он казался маленьким. Мы миновали фонтан, клумбы и после очередного памятника свернули в переулок. Я сказала, что знаю здесь кафе. Но оно оказалось закрыто, и мы зашли в соседнее. Там был огромный пустой зал, весь в зеркалах, очень яркий. Мы сели на диван и заказали кофе, чтобы отвязаться от официантки. Я начала говорить, что живу здесь с детства, что мы встретились около моей школы - это очень умилило Антона, и он улыбнулся, и сказал: "Хотел бы я тебя встречать после уроков". Я немного загрустила, ведь тогда мы не были знакомы, и это сейчас казалось странным. Наш столик был в самом уголке, но это ничего не меняло: выпуклые зеркала и искусственный свет, бродивший по ним, словно вытесняли нас на середину. От губ моего мужчины исходил жар, и я стремилась к ним, словно мотылек, желая сгореть и раствориться. Но стоило нам приблизиться, как появлялась официантка: в первый раз она принесла кофе, во второй с "немым упреком" забрала все тарелки и приборы с нашего стола, в третий, войдя в зал, она осмотрела нас и пошла поправлять приборы на всех столиках. А потом и вовсе, заложив руки за спиной, решила остаться. На выходе из зала, судя по всему, находилась кухня: туда захаживали "белые колпаки" и люди в форме охранников. Там всё звенело, грохотало, шипело (хотя в зале мы были одни).
   - Наверное, потому что это гостиница, - сказал Антон.
   - Что?
   - Мы на первом этаже гостинцы. Наверное, поэтому такое брожение. И... обслуживание, - он закашлялся.
   - Ты в порядке?
   - Мне тяжело дышать, такая плотность.
   Я посмотрела на официантку.
   - Вам что-то принести? - услужливо спросила она.
   Мне хотелось сказать ей, чтобы она принесла пистолет и застрелилась.
   Антон залпом выпил кофе и попросил меня побыстрее закончить с чаем. В тот момент я поняла, что всё временно, и если что-то было запущено, оно когда-нибудь да остановится. Не бывает вечного двигателя, какая бы чудовищно огромная энергия не предшествовала началу, эта энергия рано или поздно закончится, и наступит конец. И если Бог запустил наш мир, то и он остынет: продолжительность существование этого мира лишь подтверждает величие создателя (и нашу кратковременность), но не бессмертие всего сущего. То, что всё не заканчивается на наших глазах, подсказывает нам, что такого не было и не будет: это не так, просто мы умираем существенно раньше. И так же с любовью: единственное счастье, это прожить еще меньше. А единственное чудо: есть вероятность, что запускаем эту величественную мистическую энергию именно мы: или - и мы тоже.
   Раздались выстрелы: в этот момент Антон надевал на меня пальто. На секунду он остановился, замешкался. Тут же к нам подошли охранники и попросили удалиться.
  
   На следующий день Антона вызвали к следователю. Оказалось, погибло много людей, маленькие дети. Моего мужчину допрашивали в небольшом тусклом кабинете, и в этом тесном помещении было кроме него еще три человека. Приходилось долго сидеть на стуле, без движения, и Антон словно уменьшился в размере. С тоской смотрел он в окно и видел уродливый бело-красный дом в решетках. Но следователи требовали его внимания, чтобы он участливо слушал, то есть, смотрел на них. Постепенно Антон научился не отрывать взгляд от лиц и ничего не запоминать, что ему говорят.
   - Какие-то у вас пустые глаза, - сказали ему, и после этого допросы стали навязчивей.
   Если слушаешь человека, в твоих глазах часто отражается он: и если ты видишь перед собой пустоту, то именно она и отразится. У меня был знакомый, который для большинства людей годы провел с ничего не выражающими глазами, но я твердо знала: наполняются его глаза до краев только тогда, когда он остается наедине с собой, будучи же среди других, что-то внутри него требует одиночества.
   Те, кто допрашивал Антона, соглашались, что охранники трусы и, скорее всего, пытаются выгородить себя. Однако официантки уж точно нет никакого резона клеветать, так что вопрос не снимался. Кроме того, говорили они, никто не утверждает, что вы в чем-то виноваты, мы пытаемся найти виновных с вашей помощью. И если вы не отвлекали охрану, то сейчас уж точно мешаете следствию, недовольствуя.
   Так или иначе, после этой комнаты мой мужчина вышел каким-то сжавшимся и сутулившимся; когда я пыталась "распрямить" его, он с неожиданной резкостью отстранял меня с желанием побыть одному.
   Антон ездил на работу городским транспортом, так можно было избежать пробок. В подземке он утыкался в книгу и, как многие, заслонял себя от звуков наушниками. В первый рабочий день после допросов он сел в вагон и только включил музыку, и достал книгу, как кто-то хлопнул его по плечу; обернувшись, он узнал следователя. Тот, вежливо улыбаясь, сказал Антону, что точно так же ездит на работу, этим же маршрутом. По дороге он постоянно что-то говорил и спрашивал, часто о постороннем, иногда возвращаясь к тому дню. Мой мужчина был вынужден слушать его, пытаясь не слышать, но следователь, пользуясь шумом движения, говорил прямо в ухо.
   Антон озирался вокруг: первый раз он видел людей, которые ехали с ним в одном вагоне. Это открытие поразило его, разумеется, мой мужчина знал, что в вагоне он не один, но предпочитал не замечать этого. Он вдруг увидел лишние для него глаза, оказалось, они всё время внимательно смотрят на него, причем совершенно без всякой мысли. Их бесполезные взгляды угнетали.
   На обратом пути следователь снова оказался рядом. Он вдруг начал рассказывать о людях, ехавших в вагоне; мой мужчина узнавал гораздо больше, чем хотел - и до того бестелесные, казалось, существа заполняли собой всё пространство, обретая устрашающий размер. Ему становилось душно и тесно; взгляды давили, он лез за платком и вытирал пот с лица и замечал, что все смотрят, жадно провожая его движение. Под конец дороги мой мужчина почти задыхался: выбравшись из-под земли, он часами ходил по улице в одиночестве, заходя в самые пустынные места. Знаете в центре мост, с помощью которого можно добраться до другого района, минуя подземку? Один раз Антон всё же взял машину и поехал на работу, а попав в пробку, пошел пешком. Угадайте, кого он встретил на мосту? Следователь прогуливался там и составил ему компанию. Он говорил по пути о давлении города, как увеличивается поток людей в транспорте, поток машин на дорогах, что скоро не останется места, личное пространство достанется другим. Люди давят друг на друга, и со временем все окончательно рехнуться в этой плотности. Когда тебя погружают на глубину, голова может лопнуть к чертям собачим. Мой мужчина шел, слушая, и на него накатывался животный страх, он испугался что находится на мосту, на такой огромной высоте, внизу глубина; ускорившись Антон почти побежал, чтобы быстрее миновать мост, а рядом семенил следователь, непрестанно улыбаясь, и рассказывал о городе, о фобиях, о психологии.
   На следующий день Антон сбежал. Написал мне краткое уведомление, что ему надо уехать и всё. Больше ни строчки. А вскоре пришло письмо из какой-то глуши, мой мужчина приглашал меня к себе, говорил, что "тут никого нет". Я поехала... как оказалось, чтобы найти его мертвым.
   На солнечном участке росло большое дерево: под ним Антон укрылся от солнца и задремал в тени. Когда раскатами накатила гроза, на него упало пару капель, и он проснулся со счастливой улыбкой полусна-полуяви, и тогда-то в дерево ударила молния. Он сгорел мгновенно.
  
   ***
  
   Трамвай подъезжал к очередной остановке. Кирилл спал на руле.
   Людвиг облизал губы и на всякий случай прокашлялся.
   - Я бы тоже хотел рассказать историю... В каждой девушке и женщине, которую я встречал, - начал Людвиг, - я сразу же видел будущую жену.
   - Ясно, - сказала Катя.
   - Предельно, - подтвердил писатель.
   Все отвернулись в разные стороны, давая понять, что история исчерпала себя.
   - Я только начал...
   - Всё самое трагичное вы сказали, - пояснил Виктор. - Понимаете, не может молния ударить еще раз или тень отскочить снова.
   - Да что же общего?! - возмутился Людвиг.
   Никто ему не ответил.
   На остановке снова вошли люди. Пройдя в салон, они надели лыжные шапки. Катя замерла.
   - Это те самые? - спросил Виктор.
   - Что?
   - Ну, кто был в гостинице.
   Не ответив, Катя подошла к новым попутчикам. Те стояли молча, казалось, ничего не замечая. Она протиснулась между ними: Кирилл увидел, что за спинами этих людей одиноко маячил высокий молодой человек. Он отрешенно слушал плеер и читал книгу.
   Катя попыталась его обнять, но руки соскользнули вниз, опустившись. Она подпрыгивала, пыталась обнять его за шею, повиснуть; старалась дотянуться на цыпочках и поцеловать, однако ничего у неё не выходило. Как заведенная, Катя не успокаивалась ни на минуту, пока на следующей остановке он не вышел, а вот она вырваться из дверей не смогла. Ей оставалось смотреть сквозь щербатое от капель стекло, как он, постояв в задумчивости с минуту, пошел куда-то неторопливым шагом.
   - Вот ведь - сказал Виктор. - Значит, и убийцы погибли.
   - Почему? - спросил Людвиг.
   - Паренек-то мертв. И все кто в этом троллейбусе... - Виктор осекся.
   Кирилл, шмыгнув, закурил сигарету.
   - Эй, а мы? - спросил Людвиг.
   И снова ему не ответили.
  
   ***
  
Никто из служителей не был профессиональным тюремщиком, зато логистику они знали неплохо. Чтобы не следить за служками, Алексей решил запереть девушек на камбузе. Так называемый камбуз - помещение, где готовилась пища, сплетни,  включал в себя ванную и туалетную комнаты. Стало быть,  запирая его можно было оставить служек на автономное обеспечение; менее всего Алексею хотелось заниматься ими.  К тому же, они проводили там всё свободное время, поближе к еде и сплетням - обсуждая, чем еще могут пожертвовать, чтобы угодить служителям: тем, безусловно, никакие жертвы не были нужны, и это еще больше оскорбляло служек.
  
   Однако с тех пор, как Алексей стал вызывать их к себе, служки заупрямились; осознав, что он это делает не по причинам, которых бы их устроили (желание, любопытство), девушки по-настоящему разозлились.
  
   То, что раньше служки готовы были отдавать просто так, зная, что  никто этого не хочет, им вдруг стало жаль, когда пришло время жертвовать. Служитель требовал не более того, что ему предлагалось ранее, и что и тогда, и сейчас ему было без надобности; но девственность, по его разумению, не должна была достаться варварам.  Такая формулировка его желания и оскорбляла девушек: он преступал через себя не потому что хотел их.  Впрочем, каждой из служек взамен было предложено умереть, но пока все посетившие Алексея, вернулись живыми.  Настроение возвратившихся было неважным: получив, что хотели, они выглядели оскорбленными и ничего не рассказывали.  Впрочем, когда не вернулась первая служка, а потом выяснилось, что её зарезали, волнение захлестнуло всех без исключения.
  
   Девушки, вернувшиеся живыми, сразу стали изгоями: одно дело, что вместо смерти они предпочли бесчестие, но совсем другое, что смерть не выбрала их.
   Служки стали судачить и вспомнили, что убитая девушка была самой скромной, мало красилась, выглядела не ярко ...
   Они сделали вывод, что убивают тех, с кем не хотят спать, и потому следует выглядеть безукоризненно, а лучше всего - соблазнительно.  
  
   Именно с этого времени они стали именовать служителя насильником: не смогли ему простить, что заставил их усомниться в своей красоте. "Привереда... чем не милы мы ему?" - задавались они вопросом так, словно их уже отвергли и казнили.  Служки обсудили внешность Алексея и его возможные мужские качества, опыт и прошлых женщин и пришли к мнению, что он полное ничтожество. В дискуссиях не участвовали навестившие служителя девушки; их мнение могло бы прояснить ситуацию, вот только это мнение никто не спросил.
   "Есть очень хороший способ не найти правды, - говорил Алексей. - Не искать ее".
  
Как бы то ни было, каждая из служек понимала, что обречена или умереть, или отдаться "ничтожеству", и хотя от этой мысли служитель делался уродливее, однако смерть выглядела страшнее.  
   Их, казалось бы, острые замечания тупились о красную кирпичную стену, что ограждала камбуз от всей пирамиды. Ранее они не замечали, насколько страшен камень и замкнутость, и сами любили закрываться от служителей, пытаясь вывести тех из себя. То желание, что девушки испытывали так часто, вдруг стало тяготить их.  И только страх смерти против воли возбуждал всё сильнее и сильнее, и с трудом засыпая ночью, служки думали о любви, которой не было.  
   В этот день к ним второй раз заглянул священник. Как и утром, он сказал, чтобы одна из них поднялась наверх, к Алексею. Служки были уверены, что за день одну только жертву требует помутившийся разум служителя, и, услышав о второй, напугались. "Если уж он начал убивать с утра, то не остановится вовсе", - решили они.
   За священником без слов прошла Соня: точной разнарядки не было, поднималась та, что не могла больше ждать, когда от нетерпения уже сводило тело.
Опираясь на руку священника, девушка глубоко дышала. Черное облегающее платье с белым воротничком делало её похожей на монаха-капуцина, если бы не единственная - на взгляд священник - достоверная деталь: изящная родинка на высокой плотной груди.  
Будет жаль, если и она умрет, подумал он. Соня заметила его взгляд, и демонстративно закрылась рукой: священник не был ей нужен. Перед тем как войти к служителю,  она оправила платье, чтобы ткань сильнее обтянула линию талии и бедер.  Девушка чуть приоткрыла рот, облизав их, зная, что широкие и чувственные губы обычно гипнотизировали мужчин не хуже чем грудь.  Впрочем, на глаза с  длинными подведенными ресницами  Соня тоже рассчитывала: светло-зеленые, словно наполненные соком  крыжовника, они завораживали, стоило только заглянуть в них.   Русые, волнистые волосы девушка убрала заколкой, чтобы открыть черты лица - острые скулы, сильный разрез глаз и маленький почти детский нос. Соня положила руку на дверь, чтобы еще раз проверить порядок на ногтях, выкрашенных в цвет спелого граната.  
   - Войдите, - сказали ей.

Девушка зашла, подпружинив рукой локоны.  Алексей, заметив её старание,  отвел глаза. "Будто слепой", - подумала Соня. Стоило ей вспомнить, сколько стараний было потрачено на обольстительный вид,  как чувство досады захлестнуло её.
Теперь она хотела стать желанной не только, чтобы избежать смерти. Девушка по-настоящему завелась, что  случалось и раньше, когда мужчина не реагировал на неё так, как она того желала.
- Однако вы неутомимы, - ехидно заметила Соня. - Уже вторую за день вызываете.
Служитель пропустил мимо ушей оскорбление, что он  якобы действует только из похоти, его заинтересовало другое:
- Вторую? Разумеется. Ведь та, что должна была явиться утром, не пришла
"Ему легче думать, что её вообще не было.  Не угодить ему - всё равно, что не придти и не выполнить его волю",  - расшифровала она по-своему
- Во всяком случае, она не вернулась обратно, - сказала Соня:  от натужной храбрости усмешка всё более искривляла лицо.  
- Вот как? - равнодушно переспросил Алексей. - Она сбежала? Может так и лучше.
- Сбежала - вниз по подземелью, а потом к лодочнику на реке Стикс, и дальше в царство мертвых.  Оттуда не возвращаются, даже если Орфей приплывет за тобой и разбудит музыкой.
Служитель вздохнул и тихо сказал:
- Это я её убил.
И когда он с мертвенной грустью взглянул на неё,  тогда Соня по-настоящему испугалась: словно в неё бросили пригоршню ледяных гвоздей, и они все до единого, пройдя насквозь тело, вонзились в душу, опустошая.
Девушке казалось, что это был сон, и она просыпается.  Еще оставалась легкая слабость, вялость, охватившая мышцы; в голове кружились неразделенные образы, господствующие в туманном сознании. Соня пыталась следить за ними с тем же успехом, что следят за пальцами врача -  только она ловила образ, как тот, расфокусируясь, ускользал от неё.
А потом она увидела зеленые-зеленые глаза, их влажное сияние было прекрасно, как облитая солнцем гладь воды.
Это оказалось всего-навсего зеркало. Девушка опустила голову и поняла, что сидит в одном белье и чулках, платья на ней не было.
Она посмотрела на служителя, и сжалась.
- Ты его сама сняла, перед тем как упасть в обморок, - Алексей позволил себе улыбнуться.
   - Вы убьете меня?
- Нет.  Хотя я не знаю, могу ли я оставить варварам то, к чему они не могу прикасаться.
- Можете, - тихо сказала Соня. - Я не девственница.
   Она сама удивилась, что вышло это без обычной бравады, а как-то даже стесненно.
Служитель кивнул. И тут её осенило,
- О боже, и значит те, что вернулись, они тоже...
- Ты можешь идти, - сказал он.
Соня продолжала сидеть, прижав колени, словно закрывалась, но платье не надевала. Казалось, она забыла о нем, и была в своих мыслях.
- Иди, - повторил Алексей.
- Я хочу поговорить...
- Говори.
- С самого рождения нас готовят к браку со служителями. Нас растят как овощи в теплице, оберегая нашу девственность.
- Это должны делать вы.
   - Должны делать?
- Должны хотеть делать.
- Как можно желать что-то насильно?
- Если вы сами не хотите, то незачем и делать. Не стоит идти служить в Пирамиду.
- Нас так воспитывают. Навязывают в семьях. Конечно, всегда возможет бунт, но тогда нас выгонят из дома, и мы лишимся родителей. Без дома и родных, и все знакомые поддержат решение родителей.  И если ты чувствуешь, что всё это не твое, но боишься, тогда  остается обман и лицемерие. Пирамида для нас не сложный и достойный выбор - это отсутствие выбора.
- Когда выбор противоестественен, это всё равно, что он не сделан. Ты не выбрала Пирамиду, и это нормально. Не все, кто принадлежит к ней, любят её, как не все принадлежащие к телу Иисуса, любят его.
- Тогда они не принадлежа.
Алексей улыбнулся.
- Я хочу быть обычной женщиной,  вот и всё, - сказала Соня.  - Я мечтала сбежать в Пирамиду, чтобы отделаться от родителей. А потом выйти замуж за любого служителя, чтобы отделаться от Пирамиды. Развестись, если совсем станет невмоготу с ним, и уже потом жить как мне угодно, на правах разведенной женщины, но не девицы, еще не побывавшей в браке. Я хочу знать мужчин не по слухам.  Как можно узнать мужчину, без консумированных отношений? И как тогда можно вступать в брак с незнакомцем?
- Всё это правильно и, конечно, мудро перед этим миром, - сказал Алексей. - Ты не хотела служить, ты и не служишь. Ты сделала то, что хотела,  и знаешь мужчин не по слухам. Ты не хотела, и тебя у Пирамиды нет.
- А у меня? У меня есть Пирамида?
- У тебя всё равно она есть, - сказал Алексей.
- Тогда зачем служить?
Служитель не ответил.
- Я думала, вы будете говорить, как наши преподаватели. Мол, если женщина не знала мужчин до мужа, это делает брак надежнее.
- Я не думаю, что тут нужны прагматичные доводы, - улыбнулся Алексей. - Есть вещи, не нуждающиеся в объяснении и не стремящиеся к этому. Они утрачивают свою истинность, если их пытаться подпереть аргументами.  Никто не поверит в облака, которые держатся на сваях. - Я счастлив, что есть разделение, есть мужчины и женщины, в этом я вижу напряжение, нужное для осмысленной жизни, творчества. И стремясь к объединению, возникает прекрасная энергия, которой не добиться никаким иным путем. Да, тут важнее желание разделенных быть вместе, чем их изначальное единение. Мы когда-то будем или были андрогенами. Это были совершенные люди, почти бессмертные. И я думаю, как им неинтересно и пусто жилось, как тоскливо быть совершенным и почти бессмертным. Если это будущее, я предпочитаю до него не дожить...
Соня вышла из кабинета, и уже за дверью заметила, что не одета. Чуть приседая, она стягивала узкое платье вниз, пока ткань не закрыла ленты чулок. Коридор был пуст, и царила такая тишина, словно здесь никогда не было  жизни. Соня прислонилась к двери, прикусив от раздумья губу.  Уверенность быстро возвращалась к ней, про себя она думала, что скажет остальным девицам. Скорее всего - ничего, просто присоединиться к безмолвию тех, кто уже был у служителя.  Твердой походкой девушка пошла вдоль стены, и когда повернула за угол,  рука с ножом, уже взяв размах, ударила её в грудь.  Соня умерла мгновенно, светло-зеленые глаза застыли.  
  
   ***
   На следующей остановке вошел человек, его левая рука дрожала, издавая неумный звон. Лихорадочно, с каким-то исступлением он тряс колокольчиком. Позже он представился Артуром.
  
   Судя по лицу, человек был испуган, но больше одержим. "С таким лицом обычно идут на смерть", - подумал Кирилл.  Избыток воли в глазах Артура казался болезненным и разрушительным. Беспокойный дух метался внутри его и словно разрывал тело, ставшее тесным. Иногда взгляд затуманивала боль, словно мысли, беснующиеся в голове Артура, кусали и царапали.
Когда черты его лица искажала боль, рядом с ним становилось неуютно.
   А Артур всё  дергал рукой туда-сюда, и колокольчик непрестанно звонил.  Он махал им наотмашь, словно кропил святой водой.  
- Вы экзорцизмом вздумали заниматься? - спросил Кирилл.
- Я радуюсь тому, что жив.  Вы слышите, слышите, - и он снова тряс колокольчик.
- Разумеется, слышим, - сказал Кирилл.
- Слышите! Он не звонит!  - закричал Артур.
Пассажиры замерли. Переглянулись. "Безумный в трамвае - это последнее, чего стоило желать", - подумал Кирилл.
- Всё дело в том, что он звонит. И еще как звонит, - сказал он.
- А вот и нет, -  радостно сказал безумный.  - Именно в тот момент, когда я поднес колокольчик ко лбу, взмахнув рукой, пролетевшая пуля щелкнула как будто возле лба и отсекла язычок. Колокольчик спас меня!  Слышите, он не звонит!
Катя прошептала Людвигу:
- Но он же звонит!
- А пуля не отсекала язычок? - переспросил тот.
Виктор, занося очередные записи в блокнот, произнес вслух:
- И, стало быть, колокольчик не спас... точка, - он потер ладоши и спросил:
- Говорите, пуля в лоб летела?
- Ну да, - подтвердил Артур.
- Дорогой друг, - обратился писатель к  Кириллу, - не глянете ли на его лицо? Не сияет ли там отверстие с пулю, а то сдается мне, что нас дурачат.
- А с какой стати... - начал вошедший.
- Нет, - после внимательного изучения, - сказал Кирилл. - Но и мы тоже... без повреждений.
- Это да, - согласился Виктор.
- Что значит и мы? - не понял Людвиг. - Вы так быстро поверили в это? Это всего лишь теория. С какой стати в одержимого будут стрелять? Вы сами сошли с ума. Он врет. Зашел на остановке с бодуна и бредет, во как лицо исказилось, полная интоксикация.
 - А ведь пусть Людвиг и неприятен мне, - начал Виктор, - как нелепо воскресший центнер дерьма, но всё же, вопрос справедлив -  с чего бы это в вас стрелять?
Артур улыбнулся и приступил к рассказу.
  
  
  
   История восьмая 
   По словам поэта, на город опустилось время убийц.  Никто не знает, с чего началось, и что послужило подлинной причиной.  Люди просто начали убивать, словно это было обыденностью.  В один момент жизнь обесценилась, и, узнавая о новом убийстве, жители уже не хватались за голову. Общий страх врос в кожу и застыл там, как татуировка.
   Никто не поднимал шума, опасаясь накликать смерть на себя. Чтобы не сойти с ума, люди перестали обращать внимание на горе других - сопереживать можно одной трагедии, но не сотням и тысячам. Горожане укрывались от чужого траура, и если умирал сосед, они тихо радовались, что смерть была близко, но миновала их. Мужья запрещали женам рассказывать новости и слухи, запрещали говорить об убийствах,  а те, одержимые судьбою своих детей, оставались глухи к судьбе других.  
   Власть существовала благодаря налогам, львиную долю которых в казну приносили единицы, чей баснословный доходный бизнес обеспечивал и бюджет, и процветание города. Затронь их эпидемия убийств, власти бы вмешались.  Но единицы умели самостоятельно  обеспечить свою безопасность: они пользовались охраной, их дети ходили в специальные школы, жены в определенные магазины, передвигались они на своем транспорте, не пользуясь общественным. Места, где они проводили досуг - рестораны, театры, концерты - отпугивали ценами обычных граждан, подверженных эпидемии.  К тому же эти заведения хорошо охранялись. Платные трассы,  которыми пользовались богатые, стараниями полиции и частной охраны, были безопасны.
  
   Полиция очень внимательно и трепетно относилась к сохранности именно этих граждан.
Офисы, где они работали, банки, где снимали деньги, курорты, где отдыхали, всё охранялось так, чтобы никто чужой не мог проникнуть туда. Власти думали, что таким образом  закрылись от эпидемии.
   Недовольство жителей не волновало ЛПР (лиц принимающих решение); газетчики напрасно писали о равнодушии центра, о циничной локализации эпидемии - никто кроме самих пострадавших не уделял внимания подобным заметкам. Власти не интересовало, что пишут и говорят те, кто не приносит доходы и от кого они не зависят. Люди стали искать справедливость на улицах, потихоньку сами становясь убийцами, другие же замерев от страха, просто ждали своего конца.  
   И лишь немногие пытались обрести богатство и обеспечить семье безопасность, чтобы спасти жизнь.
   Экономика росла как на дрожжах: ничто не служит таким стимулом как желание выжить и жить без страха. Эпидемия оказалась сильнейшей мотивацией, большей, чем иллюзорное стремление к лучшей жизни, понятное лишь единицам. В то время как желание жить - присуще всем.
   Утопая в крови, жители бесновались в темных квартирах, домах, районах.  Они взрезали животы друг другу за случайный взгляд, неловкое движение, неосторожное слово. За непохожие лица,  руки, глаза, скулы, вкусы, идеи, симпатии. За схожесть в лицах, руках, глазах, вкусах, идеях и, конечно, симпатиях. За чужой запах, за отсутствие его, за трусость и смелость. За другой язык, банду, школу, форму. За изъяны в языке и форме.  За историю. За отсутствие таковой. Они искали оправдание убийствам, не веря, что эпидемия нелюбви и  равнодушия не нуждается в объяснении.
   Жителям обещали войну всех против всех и каждого против каждого, если они не создадут город и не выберут власть, и они создали, и выбрали. Но власть закрылась от них, дозволив убивать. Как только в элитных кварталах сосредоточились все лучшие магазины, рестораны, все административные здания (полиция и мэрия), банки, гостиницы, тогда было решено провести естественную границу - вырыть ров, залить его водой, чтобы территория благополучия и безопасности стала островом.
  
   Появились гетто - этнические, религиозные. Становясь убийцами, люди стали искать оправдания - только звери убивают просто так, говорили они, мы будем уничтожать обоснованно. И потому они выискивали отличия и выдумывали героические мифологемы, не понимая, что тем самым становятся хуже зверей, которыми повелевает природа, и только человек может выбирать: убивать или нет, и, стало быть, только на нем лежит ответственность за принятое решение.
   ...Появились районы, где не встретишь небогатого человека.
   Это были оазисы благополучия и безопасности, куда пускали обычных граждан в качестве обслуги, и не более. Они приобретали статус "персонала", на всю жизнь попадая в поле зрения полиции.
   Недвижимость в этих оазисах стоила баснословных денег, но именно цены, как казалось элите, давали естественную преграду эпидемии, и потому их активно подогревали всё новыми невероятно дорогими покупками и тратами - ЛПР неустанно обеспечивали спрос.
   Говорят, обслуга и полиция, состоящие из обычных людей, несут опасность для власти. Это ошибка. Те, кто пробился в эти заповедные районы, где тепло и безопасно, любыми способами постараются там задержаться.
   На время работы, приходя на остров, чтобы обслужить богатых клиентов или присмотреть за стоянкой, жители чувствовали, что именно здесь их место, а люди, живущие и работающие в бедняцких районах - чужие и потому обреченные.
  
   Эти "homo novus" или "всадники", как их в шутку называли, были как никто преданны власти. Если кто-то из богачей начинал думать об охваченных чумой, его разоряли и руками всадников выселяли за пределы острова. Где бывшего богача неизбежно ждала смерть.
  
   ... Я родился на острове. В своё время мой отец купил за бесценок завод и военный полигон, где сделал поле для гольфа, построил гостиницы и рестораны. Так он разбогател. Долгие годы, со студенчества у него был друг, с ним они сделали первое вложение, которое принесло миллионы. Но потом с этим другом, назовем его мистер Кей, случилась странная метаморфоза, он вдруг завел себе ферму, где всё делал своими руками; и там же растил детей в строгости и аскезе, будто не богач вовсе.
  
   Мистер Кей нередко бывал недоволен властями острова. Он все чаще говорил о справедливости, о неравнодушии, спасении других. Тратил прибыль на помощь тем, кто находился за островом. Перестал покупать за бесценок земли и заводы на подставных аукционах. Набрал себе в помощники бедняков, хотя чтобы взять одного континентального жителя, требовалось заключение миграционной комиссии - в общем, добавил головной боли и сократил доходы. Как я потом узнал, его разорение устроил мой отцом.
   Нанятые в свое время мистером Кей помощники, занялись его же выселением, выкинув отступника с острова. Самого настырного и исполнительного произвели во всадники.
   Я не сказал главного. Когда-то прежде друзья вместе ходили в походы, в баню, пили пиво на барбекю и планировали, что их дети поженятся. Так случилось, что я и дочка отступника полюбили друг друга.
   Помню, я вышел в майскую ночь с желанием поговорить с ней у изгороди: наши участки соприкасались, и мы, обнимаясь и шепча друг другу всякие нежности, вдыхали ночной воздух и разлитый в нем аромат цветов и влажной зелени.
   Но в тот день на изгородь бросился уродливый пес, какая-то выведенная хищная порода: от желания крови у него затекли глаза: он был огромен - ростом как маленький и приземистый человек. Но по-настоящему я испугался, когда понял, что это не пес, а новый хозяин дома...
  
   Не заходя к себе, я бросился в реку, чтобы встретиться с любимой - на самом деле, желая умереть. Но я выжил. И когда вылез, нашел на берегу колокольчик, и захотел, чтобы меня выслушали бедняки, чтобы восстали и захватили остров, попытались сами остановить эпидемию, создали справедливое правление и жестко пресекли любое насилие, кого бы оно ни касалось. Я ходил, звонил и говорил им всё это, но они продолжали стрелять, резать, душить, не обращая на меня внимания.
   Мне удалось найти дом девушки. Когда я туда добрался, её родители были уже мертвы, и люди, угрожая ей ружьями, допытывались, где спрятаны деньги. Я крикнул: беги, и бросился к убийцам, чтобы принять пули на себя: одна из них попала в язычок колокола, я помню, зажмурился, а когда открыл глаза, никого не было.
   Я нырнул в проходящий трамвай. Надеюсь, она спаслась.
  
   После минутного молчания писатель спросил:
  -- А с какой целью, по вашему мнению, вырыли ров и залили его водой?
- Чтобы никто не мог проникнуть на остров.
- И переплыть водную преграду?
- Точно. Не знаю, как мне удалось.
- Ему не удалось? - спросил Людвиг у писателя.
Виктор сделал пометку в блокноте: "и, бросившись в реку, утонул".
- А вы это зря пишете, - сказала Катя.
- Почему?
- Вспомните лучше, как вы умерли. Без ваших заумстований. История, написанная мертвым писателем о своей же смерти - несомненный хит.
Кирилл с удивлением увидел, как задрожала рука у писателя. Ничего вносить в блокнот он не стал, так и сидел скрючившись с ручкой наперевес.
­- Гляди-ка, а чужие смерти спокойно считает...
- И что вы бы говорили людям? - обратилась Катя к парню.  
Тот задумался.
- Я бы сказал, что равнодушие и бесчувственность приближают конец света. Беззаконие убьет всех нас. Что плохой закон даже хуже беззакония. Ведь он несправедлив, а закон это выросшая в норму мораль, эта ценность, разделенная всеми. И то, что творится, вина не только властей - они всего лишь воспользовались упадком морали, тем, что мы утратили простые и такие важные ценности: сочувствие, сопереживание,  веру в справедливость, и может даже любовь.  
Кирилл громко вздохнул.
- Жаль, что никто слушать не будет, - ожил писатель. - Проскользнет, как любая банальность.

  
  
   ***

Следующий день в Пирамиде ознаменовался прибытием следователя. Он появился налегке, в руках вместо поклажи  - лишь кожаная фляга. Войдя в зал, он зачем-то поморщился, словно от яркого солнца и отхлебнул пару глотков. После, водрузив солнцезащитные очки себе на нос, он с явным облегчением осмотрелся. В огромном зале   серое и блестящее пространство казалось скользким и  обтекаемым - словно и пол, и стены были завернуты в фольгу. Убедившись, что никто не видит, следователь совершил пару пируэтов, где в роли партнерши выступила фляга: после каждого выпада, он целовался  с ней, как и полагается умному джентльмену. Священник, спустившийся навстречу гостю, был удивлен: пред ним предстал ребенок-переросток, который вертелся вокруг себя, как юла, что-то напевая, да  еще и выглядел черти как: в  желтой футболке с намалеванными криво надписями, словно мальчишки расписывали стену, рваных джинсах и причудливой смеси кед и мокасин.  Следователь резко ударил ногой в пол, останавливаясь, и сказал:
- Ну и мерзкий интерьер у вас здесь.   Боитесь испортиться, наверное. Заворачиваете трупы?
Священник вяло улыбнулся.
- Пойдемте за мной, - сказал он. - Вы всё узнаете.
Гость пожал плечами:
- Да я и так всё знаю.
Священник разглядывал следователя: тот оказался гораздо взрослее: лет тридцать ему было точно. В лифте они ехали лицом друг к другу. Следователь смотрел вверх, сложив руки на паху, словно бывший футболист.  Священник отметил в нем какую-то геометрию, кубизм черт - широкий, прямоугольный лоб, квадратный подбородок,  до которого сужающим треугольником идут линии от скул. Лишь кудрявые волосы добавляли некую неправильность,  хаос.  Однако острый нос и широко разнесенные  по-восточному глаза окончательно делали его кубическим.
- С чего начнете? - спросил священник
- Мне бы хотелось перекусить. Врач говорит, пить на голодный желудок вредно.
- В столовой у нас заперты служки, - тихо сказал священник. - Ваш аппетит очень уместен.
- Да, знаю, - зевнул следователь. -  Меня всегда, видите ли, что-то ведет в правильном направлении.
- Желудок?
- По-разному. Иногда, проводник и похуже  бывает. Женщины очень помогают в нашем деле.
"Похотливый пьяница", - прошептал священник.
- У меня прекрасный слух.
- Представьте, что вы в театре. И на сцене - реплика в сторону.  Сказанная так громко, что слышат даже зрители на задних рядах. Но поскольку она сказана в сторону, то рядом стоящий актер предпочитает её не заметить.
- А вино у вас есть? - поинтересовался следователь. - Мне без вина не думается.
Лифт остановился.
- Мой вопрос повис в воздухе  - Да ничего ж себе! - поразился он.
   И было чему.  Перед ними стояла белокурая девушка, в коротком черно-белом платье и белых чулках.   Довольно нескромно она изучила взглядом следователя, как говорят в таких случаях, раздев догола.
- Простите, - следователь схватил священника за рясу и зашептал. - Простите, а  это  уже девственница, то есть служка?
Священник неприязненно дернулся в сторону. Достав носовой платок, он помахал им, словно желая избавиться от запаха.
- Добрый день, мадам, - следователь поцеловал нежную ухоженную руку служки. - Вы так эффектны, желанны и всё такое.
- Это - следователь, - представил его священник.
Девушка вяло улыбнулась.  
Было видно, что она растеряна:  "должность" ввела её в гораздо большее замешательство, чем комплименты.
- Не беспокойтесь, успокоил её следователь. - Моя работа - чистой воды профанация
- Правда? - оживилась она.
- Конечно, моя дорогая. Меня прислали просто удостовериться: правда ли что весталки божественно красивы.  А тут даже выяснять нечего и никакое расследование не нужно, всё ясно и так.
- Ну слава богу, - равнодушно сказал "весталка".
- Да-да, я обязательно доложу, что всё чудно и прекрасно.  Такие красивые... жаль, что такие целомудренные, - сморозил следователь.  Служка, перестав улыбаться, ответила:
- Что поделаешь.  
- А где у вас можно поесть?  - тут же перестроился следователь.
Девушка махнула рукой.  
- Кухня там.
Следователь метнулся в ту сторону и чуть не свернул голову, когда изучал её спину.
   - Вы решили этим господином соблазнить нас? - спросила служка.
- Боюсь, в этом нет нужды, - ответил священник.
Следователь уже уплетал сладкое, большущий пряник, когда, потеряв терпение, к нему вошел священник.
- Надеюсь, пища подпитает ваш мозг....
- Это уж точно, куда без этого.
- С чего вы начнете?
Тот задумался на пару минут, потом ответил, что и не знает толком.  
- Я бы начал с того, -  прокашлялся священник, - что узнал, кто из них нарушил обет, обязательный для всех служек.
- И как же мне проверить?
- Как умете.
- Ну знаете, после этого  ни одной из них служкой уже не быть...
Священник цыкнул на него.
- Я о дознании, дуралей!  Допросите их.
- Узнайте вы сами - на исповеди. Вам не соврут
- Мне точно соврут, - убежденно сказал священник.
- Странный вы священник. Сомневаетесь в их девственности. Не верите в исповедь. Порядочность служительниц Пирамиды не ставится под сомнение! - патетично заявил следователь.
- Хватит паясничать! Вы сами знаете, как бывает. Все мы люди. И люди врут,  и врут на исповеди. И люди грешат, и служки тоже.
- Ужасный народ эти люди.
- Вы о чем?
- Ну вы так говорите, будто вы инопланетянин.  
- Я пытаюсь смотреть со стороны.
- Да только вы по центру, как и каждый из нас. В центре колеса, на которое вы хотите взглянуть сбоку. Учтите - глаза расползутся, а следом за ними  и душа.
- Священник я, а не вы...
   ***
Когда священник вернулся в следующий раз, он обнаружил следователя  в спальне. Тот лежал на диване и кемарил. Приветствуя, он не открыв  глаза, взмахнул рукой на манер киношного вождя краснокожих.  
- Вы собираетесь приступать к делу?
- Я всегда привык думать, прежде чем...
- Но нам сейчас нужен человек дела, думать мы сами умеем.
- Дела? - Вяло переспросил следователь. - Будет вам дело!
Что это за комната?
- Комната прислуги. После готовки здесь отдыхают.
- Приведите сюда ту, которую мы встретили.
- Я бы тоже с неё начал!
- Ну, вы этого позволить себе не можете.
- Что?
- Идите и приведите.
Священник услышал крик из комнаты минут через пять, после того, как девушка зашла к следователю. Он тут же бросился к двери, но уже около неё понял, что входить нецелесообразно: крик перешел в стоны и вздохи, а потом снова повторился.  
Прошло два часа, прежде чем шум стих, и еще спустя десять минут появилась девушка. Священник, не взглянув на неё, прошел в комнату к следователю. Тот лежал  в той же позе, раздетый и обернутый в свою же майку, как малыш в памперс.  Он снова не открыл глаза, махнув рукой.
- Приветствую вас, дорогой друг!
- Вы что здесь устраиваете?
- Я приступил к делу. А это было всё, что я хотел сделать.
- Я говорю о том, что вы пользуетесь свои служебным положением! Я найду способ пожаловаться вашему начальству
- Ему всё равно.
- Но вы обесчестили...
- Вы вступаете в такие тонкие и деликатные материи, что я вынужден прибегнуть к помощи.
- Помощи? - опешил священник. - Чьей? Кого?
- Познакомьтесь, это мой слуга - Дживс.
- Дживс? Вы шутите?
- Ну, зовут его, разумеется, не Дживс, однако как яхту назовете, так она и поплывет.  Вот и...
-  Вы что, клоун?
Следователь приподнялся с кровати, торжественно оттопырил вверх указательный палец и очень серьезно сказал:
- Не совсем. Дживс!
- Позвольте, я вам объясню, - слуга оттер изумленного священника от двери, прикрыв её.
- Дело в том, что есть моменты,  в которые приличному и порядочному человеку не пристало углубляться, педалировать их, акцентировать  внимание, делать ударение, выделять контуры... освещать...
- Дальше! - едва сдерживаясь, сказал священник.
- Но как слуга - человек без чести и совести, такта и прочего, и  всегда говорящий как оно есть и знающий все слухи, я готов вам рассказать всё, что вас интересует касательно этой ситуации.
- Подлец, -  громко, но довольно, впрочем, равнодушно донеслось из-за двери.
- Пройдемте, а то хозяин будет буянить, - сам не веря в то, что говорит, сказал слуга. И взяв под руку священника, отвел его сторону. - Дело в том, что нельзя сказать, будто мой хозяин обесчестил девушку.
- Он не мог знать заранее, - хмуро ответил священник.
- И тут вы ошибаетесь. Он знал. Но откуда - рассказать не в праве. Скандальная история.
Но я, конечно, не связан узами благородства, поэтому слушайте.

  
   История слуги, достаточно подлого, чтобы сказать правду.

Много лет назад, когда мой хозяин был юн,  он встретил вашу замечательную служительницу - Лину. Разумеется, в то время она не планировала посвятить себя Пирамиде, и мы не можем осуждать её за тот образ жизни, который девушка вела.  
- Тот образ жизни?
-  Безусловно, я не могу вам поведать, что у неё со школы были мужчины, с которыми она встречалась, не могу я рассказать и о том, что и мой хозяин был среди них.
- Передайте: тому, кто соблазнит...
- Вы про мельничный жернов на шее? Грустно, безусловно. Мой хозяин, конечно, не смог бы вам сказать правду в силу своего благородства, но я скажу...
- Мерзавец!
- Давайте отойдем еще дальше.  Так вот, он был среди них, но как бы так сказать, не на первых ролях, Лина встречалась с одним, с другим - просто не могла выбрать, сердце у девиц так прихотливо и взбалмошенно, и потому она искала понимания у моего хозяина, плакалась ему, что не может сделать выбор, вот и встречается с двумя. А  то, что у них было, даже удовольствием трудно назвать, такой умиротворяющий секс, скорее,  гуманный...некое продолжение диалога, чтобы понять и утешить. Вы понимаете?
- Чушь какая.
- Не важно, вы не сентиментальны. А я, когда услышал в первый раз, плакал. Да и сейчас...
В итоге Лина вышла замуж за третьего, поскольку...
- Она была замужем..., - прошептал священник
- ... за третьего... поскольку, как не прискорбно, моего хозяина и посчитать-то трудно...
- Негодяй.
- Потрясающий слух. Отойдемте. Третий был богат, один из этих - с острова. Кстати, вы слышали, что на улицах только и делают, что убивают?
- Старые новости.
- И на острове тоже... Эпидемия проникла и сюда.  
   История, наконец
  
   Мой хозяин был актером театра. Он жил на сцене и играл в жизни. Говорили, что он хороший актер. "На него ходили", и в дни его спектаклей билеты стоили дороже обычного. Однажды, когда он играл, он увидел со сцены Лину с мужем. Скорее всего, счастливчик купил билеты на самую дорогую премьеру,  поскольку совершенно без эмоций наблюдал за действием. После занавеса они зашли в гримерку моего хозяина: то ли она сказала, что знает "звезду", то ли муж умаслил кого надо.  Они познакомились, оказалось, что "муж много скучает"  и довольно странно развлекается, я спросил: как?
Мне ответили: с друзьями-богачами они наряжаются нищими и целый день бродят по улицам, а жен одевают и красят как проституток и отвозят на "точки". А когда  их забирают клиенты, появляется охрана, и всё решает. Никакого риска.
"Довольно глупо..." - хотел сказать мой хозяин, но я успел ему подмигнуть, и он продолжил: "Довольно глупо не развлекаться так, если есть возможность". И согласился принять участие. Муж протянул визитку.
После мой хозяин позвонил им и по моему совету предложил вот что: они берут оружие и проникают в квартал на материке. Убивают кого-нибудь, если хозяева будут сопротивляться, и бегут. Никакого риска, сказал он, охранение я устрою,  "муж" хотел взять своих телохранителей, но мы предусмотрели и это: мой хозяин сказал, что пусть и жена повеселится, пойдет, как всегда поиграет с подругами, и назвал гостиницу, около которой обычно много девочек.  Мол, охрана потребуется там, и как настоящий джентльмен, муж уступил жене своих людей.
Вместе они проникли на территорию соседнего квартала, за рвом. Охотиться за людьми, наверное, плохо, но все понимали: те и так убьют сами себя. Когда они ворвались в дом, зазвенел дверной колокольчик, чуть  промедлив, кто-то закричал "ограбление" и  сразу выстрелил, "муж" - в ответ, я видел, как упал пожилой мужчина в пижаме, а рядом с ним женщина в пижаме того же покроя, вероятно, его жена.  Следом раздался выстрел: "муж" дернулся как от электрического заряда и сложился. Ружье отлетело к нам. Мой хозяин от испуга нажал на курок и попал, и тут мы увидели в кого: перед нами  лежала мертвой совсем молодая девушка.  Хозяин выронил ружье и попятился к двери. Толкнув её, мы вздрогнули от звона, мой хозяин остервенело схватил колокольчик, сдернул его и положил к себе в карман. Когда мы подошли ко рву, я сказал, что лишние улики нам ни к чему. Он дернулся, очнувшись от своих мыслей, а затем бросил колокольчик в воду. И когда мы добрались до дома, я позвонил "жене", поскольку мой хозяин напился и бредил, но я не успел ничего рассказать, у неё была истерика, она кричала, что в той гостинице была стрельба, охрану всю убили, а её забрали как проститутку. Недавно её отпустили, заплатив ей за эти часы кошмара.  Полиция уже была и сообщила, что вышла на след двух молодых людей, парня и девушки, скорее всего наводчиков, и скоро всех арестуют, и еще сказали, что там много убитых , и ей еще повезло.  Как я полагаю, после этого она и решила стать... Он замолчал.
- Меня скорее интересует, почему ваш хозяин здесь в качестве следователя, если был актером... - проворчал священник.
В тот день настала очередь Лины идти к служителю.  Она забежала  на минутку к следователю, потом чуть задержалась на кухне, и, махнув всем рукой, собралась выйти: выглядела она очень собранной.  Перед дверью с зеркалом Лина помедлила, достала помаду из сумочки, и, быстро подведя губы, облизала их.
- Подумай еще раз, - предложил следователь.
Девушка не обернулась, но и  дверь не открыла.
- Послушайте, - священник положил руку на плечо следователя, -  С ней ничего не случится, уверю вас.
Следователь не ответил.
- Её незачем убивать.
Лина толкнула дверь и вышла.
Когда лифт вынес её на последний этаж, она снова потянулась к сумочке,  но ничего не достав, оставила руку там, словно еще не оставляла надежды что-то найти.  Ухватилось рукой за двери лифта и оттолкнулась. Спину сразу что-то ужалило, девушка,  дернувшись, обернулась на 180 градусов. Увидев мелькающую стальную змейку,  она  выбросила руку из сумки и  отмахнулась - нож описал дугу и взрезал что-то мягкое.  
Перед глазами вырисовывалась вздувшаяся шея, из которой била кровь.  
Схватив противника за волосы, Лина дернула его голову назад, чтобы рана открылась шире: шея хрустнула, и кровь забила сильнее.  Жертва, рухнув на колени,  опрокинулась на спину.
"Как будто кукла сломалась", - подумала девушка.
Из руки уже мертвого тела выпал нож. Лина отбросила его каблуком подальше.
- Совсем с ума сошли, - прошептала она над телом, - один раз я уже оказалась не готова...
Похвалив себя за предосторожность, что после прощания со следователем взяла нож с кухни, она посмотрела в сторону комнаты священника.
  
   "Туда мне уже не надо", -  усмехнулась девушка. Зайдя в лифт, нажала кнопку первого этажа.  Вытерла влажной салфеткой лезвие ножа и упаковала его в сумку. Приехав, она без раздумий процокала к выходу из Пирамиды. Те варианты, что ей предлагал следователь, не учитывали одного и самого главного: она могла решить выйти из Пирамиды, и она решила. Выбор из смерти "такой" и смерти "другой" её не устроил.

Когда Лина отперла дверь, её поразила какая-то неестественно-плотная облачность: небо было, словно  густой кисель.  Тусклые и будто бы бумажные и плоские силуэты заполонили площадь. Она достала из сумки сигарету и закурила: эти свиные рыла не смутят её. Затянувшись пару раз, она сделал шаг вперед, но что-то твердое и тупое больно ударило  её, отбросив на пару шагов. Держась за грудь, она скривилась и смачно выругалась. Затем ударила по тупому концу рукой, и снова сделала шаг вперед - палка отступила, завертелась, и, повернувшись, снова ударила, но на этот раз не отбросила её, вилы вошли в плоть; и она, охнув, легла на лезвие.

Из последних сил девушка схватилась за вонзившиеся в неё вилы, пытаясь вытащить, но тщетно: убийца  нечеловеческим усилием оторвал девушку от земли; и когда её длинные ноги уже не находили почву, она перестала  брыкаться, замерла и глубже опустилась на лезвие;  красивые руки  упали плетьми.  Из плотно сжатых губ струилась кровь - и после смерти Лина не утратила надменной и бесполезной, как зимнее солнце красоты.

***
Одна из служек вошла на кухню и сообщила следователю, что случилось горе. На момент её прихода тот отведывал  рыбу, запивая вином. Священник сидел рядом с ним, подперев руками подбородок: лицо его было расслаблено, видно все мучительные мысли он обдумал.  Следователь кивнул в ответ, мол, принял к сведению. Священник спросил, что случилось. Ему ответили.
Он раздраженно взглянул на безмятежного  с виду следователя.
- Это не всё. За ней пошла еще одна девушка. И тоже пропала.
- Самое время спросить у служителя, что это значит, - предложил священник.
   Следователь не ответил:
- Он не посылал за нами, - сказала служка. - Но мы все вместе поднялись  к нему, однако дверь была заперта. Без разрешения мы не можем войти. Неподалеку лежала мертвая.
   - А Лину где нашли? - спросил священник.  
- Из окна увидели её тело -  его истоптали, а потом подожгли, словно вражеский флаг.  
Священник опустил голову. И после паузы сказал следователю:
- Простите, что я вам не дал удержать её, я уверил вас...
- Да я ни очень-то и старался.
- ... уверил вас... что?!
- Я знал, что её убьют. Я же следователь.
- Тогда почему? - закричал священник.
Тот пожал плечами.
- Она сама выбрала. Лина не была служкой и её служение Пирамиде назвать таковым невозможно.  Однако ей удалось умереть как подобает служке - Лину убили за то, что она принадлежит Пирамиде.  Разве это плохо?
- Я ничего не понимаю, - пробормотал священник.
Следователь проследовал в комнату для отдыха прислуги и закрыл дверь. Над священником сжалился слуга. Он снова появился, сверкая рыжими волосами и бородой. Следователь успел накинуть джинсовую жилетку болотного цвета явно под тон ботинок.  
- Позвольте, вам сказать, - слуга взял за руку священника - Переживать, в сущности, не из- за чего. Мы все умрем.
- Спасибо, я знаю, - равнодушно ответил тот, пытаясь высвободить руку.
- Я говорю не о бытие к смерти - речь идет о смерти скоропалительной. Вот мой хозяин... он умирает.
- Он чем-то болен?
- Хм. Насколько я знаю - нет, но при его образе жизни...
- Прекратите зубоскалить.
- И умирала Лина. Только в отличие от моего хозяина она не захотела умирать вместе со всеми.  
- Вместе?
- Или вообще захотела обмануть смерть.
- Как же мы умрем вместе?
- И  одновременно. А как... мне кажется, это больше ваша компетенция, теологический вопрос. Вполне вероятен огненный дождь или падающие глыбы льда. Мне почему-то больше нравится идея с чем-то холодным, чем с горячим. Это логичнее, что ли. Впрочем, холод может придти и иначе. Содрогнется земля от удара и сойдет со своей оси, поменяются четыре стороны света, лето и зима местами, сутки пойдут вспять, и часы потекут в обратную сторону.  Солнце появится четыре раза - и все четыре раза не там, где мы привыкли. Два раза сядет оно на востоке и два раза встанет на западе. И больше не появится.  
- Знаете,  таких как вы называют лжепророки, - усмехнулся священник.
- И появятся лжепророки, и охладеет любовь.
- А вы ловкий плут. Это всё ровно, что доказывать небылицу, ссылаясь на то, что  сам рассказчик  врун.
- В любом случае, в  Пирамиде все умрут, так сказал мой хозяин, а он-то знает.
- Тогда что здесь делаете вы?
- Слуга до конца должен быть со своим хозяином! - гордо сказал тот.
- Просто верите, что и там бы умерли.
- Странно, что не верите вы. Вас же прислали проследить...
- Мы, конечно, ждем этого события, но не выдумываем его.  

   ***
Мало кто знал - разве что проектировщики Пирамиды и Алексей - что из комнаты служителей можно выйти не только через дверь. Второй выход находился под граффити, стилизованным под настенные рисунки древних египтян. Комната служителей не была замаскирована обманчивой фольгой - здесь гранит ничем не прикрыли.  Воспользовавшись этим выходом, Алексей покинул Пирамиду. Поначалу он прошел что-то вроде подземного бункера (или гробницы), а затем вышел в сад. Уже в  нынешнее время, волнуясь о душевном и физическом здоровье служителей, решено было  под землей посадить деревья, цветы - сделать аллею. Алексей облокотился о спинку деревянной  скамейки и, порывшись в одежде, достал потаенную пачку сигарет. Он закурил и вдохнул вместе с дымом запах жизни - деревьев и цветов. Почти бесшумно появились сутулые тени: он с интересом смотрел, как люди из внешнего мира, держась от него на почтительном расстоянии, гнутся под чем-то тяжелым. Он вспомнил о легенде, о том, как тысячи рабов строили древние сооружения.  
- Строим пирамиду в пирамиде?  - спросил он с улыбкой.
Одна невысокая тень отшатнулась, как от удара хлыстом, и ответила униженно:
- Приказано проложить.
Служитель сидел по одну сторону аллеи, они сгружали что-то по другую: лязгал метал.
Потом они стали подходить к дороге и бросать на неё какие-то решетки: те громко звенели, бившись о пол. Тревожный звон повторялся через ровные отрезки времени.  
Бросал один, подходил другой, движения были размеренные и четкие.
- Что вы бросаете? - спросил служитель.
- Мы строим.
- Что вы строите?
- Рельсы, - словно издалека ответили ему.  
   "Рельсы, - повторил он, внезапно умиротворившись. - Наконец-то по ним пройдет..."
 
   История девятая

Солнце ярко подсвечивало бока зеленых яблок; легкий летний ветер колыхал ветки, и издалека казалось, что на дерево повесили  прозрачные новогодние шары.  Яблони были единственным, что неизменно росло на этом участке. Их когда-то посадили родители нынешнего хозяина, молодого еще человека, но с их смертью дачное хозяйство пришло в упадок; сорняки поглотили цветы и кустарники. Сливы, вырастая незрелыми,  незрелыми же сгнивали. Чахлый куст малины сохранился лишь у покосившейся расхлябанной калитки, которая с трудом закрывалась на ржавый замок. На вершине холма - в центре участка вспухла земля, словно зеленый великан страдал обжорством - вырос белоснежный цветок с зеленой сердцевиной. Соседи говорили, что холм с каждым разом становится больше, но хозяин не обращал на это внимания, мало ли что может, по мнению городского человека, происходить с почвами. А цветок, таким образом, всё больше тянулся к небу. Удобство входа в летний двухэтажный дом зависело от погоды: если ливни или тающий снег размывали грунт, то войти было сложно: дорогу хозяин не удосужился проложить, а родители не успели. Ступени покосились и прогнили. Зато внутреннее убранство можно было назвать сносным и даже уютным. Везде чистые и ровные деревянные полы, обеденный стол, пара кресел, телевизор, чайник,  микроволновая печь. Наверху спальня - кровати, шкафы, и огромная лоджия. В столовой - скатерти, посуда, тазики  (воду приходилось кипятить)  и прочая дребедень. Газовый распорядитель находился совсем близко, но именно к  даче нашего героя газ не провели: когда все соседи скидывались, он пожалел денег. Канализацию родители не успели обустроить - "деревенский туалет" находился на участке.  Все пищевые отходы и продукты метаболизма он скидывал в огромную яму - вырыли  её бродяги, ошивающиеся  по дачному поселку в теплую погоду. Сбрасывая отходы, он тут же присыпал яму землей, чтобы всё, смешавшись, перегнило.
В тот день, с которого зачинается рассказ, он не без волнения ждал невесту. Надо сказать, что хозяин вообще много волновался, досадовал и оскорблялся. Его мнительность стала гвоздями, по которым он день ото дня был вынужден ходить, а йогом он, надо заметить, не был. Может потому  и прожил до 35 лет холостым, хотя никакие особенные причины для этого не нужны.
Девушка прибыла ровно в назначенное время. Она вышла из машины - местный таксист дал пару бесполезных советов городскому жителю, как не торопясь счастливо жить, - но с багажом не помог.  Наш герой уже ждал на дороге, к которой примыкала его дача. Он взял у неё сумку, радостно подумав, что гостья привезла вещи и решила переехать к  нему.  
- Хорошо добрались? - спросил и с волнением заметил, что у неё чересчур правильные черты лица, немного мелкие, впрочем, а сама она довольно сдержанна и отстранена. Он посмотрела вниз, опустив голову, и видел её бежевые летние сандалии и красные ногти.  
   Её длинные стройные ноги не добавили ему уверенности, особенно расстроил мягкий бронзовый загар и красивые мышцы. Легкий почти прозрачный сарафан облегал её тело: маленькая грудь была похожа на два грейпфрута. Из-под белой летней шляпки ниспадали длинные русые волосы. Округлые худые плечи были обнажены. А розовые пяточки не оставляли сомнений в том, что она провела свою жизнь в заботе и уюте. "Эта девушка придет в ужас от моей дачи", - подумал наш герой. И разозлился из-за её привередливости. По дороге он спросил, что у неё в сумке: "Я не заезжала домой", - ответила, подумав: "Одежду, с которой я хожу в бассейн, он принял за гостинцы".
   Хозяин дачи еще больше был раздосадован: девушка не остается у него, да еще и приехала от кого-то другого, не ночуя дома. "Наверняка, она так оделась для более удачливого мужчины".
   Питаясь этой мыслью как ядом, он вел гостью по территории, и ему всё больше становилось очевидным то уродство, что, как вражеский отряд, окружало его участок.
  
   И еще он думал, что не видать её выпуклую попку, так явно проступающую через неплотную ткань, как своих ушей, с той лишь разницей, думал он, что свои уши так хотеть никогда не будешь. Где-то на этом моменте ему последний раз показалось, что мысли посещающие его - несколько странные.
   Девушка в свою очередь споткнулась о неровную дорогую - небольшой каблучок подвернулся, и она поморщилась от боли.
   Дойдя до дома, наш герой был опустошен и унижен, ему ничего уже не хотелось, только чтобы гостья ушла - он уже ни во что не верил. На пороге, быстро показав интерьерчик - ему показалось, что она слишком внимательно смотрит на его пожитки - молодой человек предложил сразу пожарить шашлык и выпить вина. Он надеялся, что после обеда девушка быстро уедет, и ему удастся остаться наедине с собой - и унижение закончится. Гостья обернулась, чтобы поблагодарить за приглашения. "Давно не была на природе, очень хотела, в городе устала и измаялась, накопилось раздражение". Заметив, какое у него обреченное лицо, она прониклась к нему еще больше и пожалела: хорошо, как она считала, зная психологию мужчин, девушка захотела, чтобы хозяин дома расслабился, и решила ему дать. Она обняла его, спросила, почему не показал ей спальню, мол, хочется до обеда отдохнуть. Это было выше его сил, такой иронии, как он решил, он не потерпит. Наш герой выбежал из дома и бросился в подсобку. Вернувшись, он увидел её растерянную улыбку и хрястнул лопатой куда-то туда - улыбка исчезла, край лопаты оказался замызган кровью: её тело больше не нависало.
   Он снова несся по территории: поскользнувшись на мокрой почве, наш герой вонзился лицом в грязь; встал, забежал туалет, и, сняв напряжение, вздохнул, словно очистился от скверны. Он вышел и подставил очкастое лицо дождю: тот хлопками бил по стеклам, скатывался каплями с носа, мочил одежду. Молодой человек постоял чуть, потом когда совсем промок, вернулся в дом, вытер очки, вскипятил чайник, бросил в чашку пакетик чаю, снял мокрые носки, надел сухие, предварительно вытерев ноги, скинул мокрую одежду, укутался в махровое полотенце и приступил, наконец, к чайку. Он брал из упаковки имбирное печенье, а жесткие сухарики с изюмом макал в дымящуюся чашку, на которой было изображено что-то зашкаливающе домашнее. Когда наш герой покончил с этим, он встал и, ухватив тело за руку, потащил его. Он тащил её по ступенькам, размокшей земле, пока они не оказались у ямы. Молодой человек посмотрел вверх, небо снова набухло и присело. Грузное, оно исторгало из себя потоки воды, будто освобождаясь от скверны. Он поморщился и стал пинать ногами тело в яме: потом присел, откинулся назад, облокотившись на руки, и пнул тело двумя ногами - то, что было девушкой, съехало в яму. Достав лопату, он старательно присыпал яму землей. Необходимо было, чтобы всё, смешавшись, перегнило: в этот раз, в отличие от предыдущих, он забыл снять и сжечь одежду, ну ничего, недосуг было, - решил он.
  
   Когда наш герой спустился в подземку, то удивился, насколько там мало народу. Он зашел в почти пустой вагон метро, где сидели два парня. На остановке, забежавшие на минуту несколько мужчин, закололи одного из них.
  
   Второй парень, чуть отодвинувшись, чтобы не привлекать лишнего внимания, с оторопью смотрел на происходящее. Нападавшие вышли на следующей остановке, но перед этим расщедрились на пару забористых фраз, из которых стало ясно, что убитый им не нравился, и был чужим. Нашему герою показалось, что это прозвучало как оправдание. Они вышли - парень, сидевший рядом, проронил на выдохе: "пронесло" - и тут же пара рослых мужчин заскочила в другую дверь. Один из них подлетел с палкой к тому, кого "пронесло", и, недолго думая, огрел ею парня. На этот раз пришла очередь Людвига вжаться в кресло и зажмуриться.
   - Кого я вижу! - вдруг услышал он.
   Людвиг открыл глаза и увидел перед собой широкой лицо старого знакомого. Они жили неподалеку, вместе учились, тот вроде стал ученым-латинистом или что-то в таком духе. Изучал римское искусство, прежде всего - литературу.
   - Доктор! Рад вас приветствовать, давно мы с вами не говорили о золотой латыни, - убийца протянул замызганную кровью руку.
   Людвиг не посмел не подать свою.
   - Черт знает что творится, - говорил "приятель". Убивают за взгляд, да по любому поводу! - он осекся, заметив, что Людвиг смотрит во все глаза.
   - Ты как-то странно смотришь, доктор, ты там не того? А то когда человек того, лучше окружающим его сразу убить. Иначе потом проблем не оберешься. Сидит такой, сидит в очках, а потом как схватит нож! Зачем тебе вилы? - Вдруг спросил он.
   - Я... я сидел дома, когда напали... схватил, что было под рукой, и побежал.
   Тот понимающе кивнул.
   - Да, дома больше не спасают, все барьеры разрушены. Не увидишь ни женщин, ни детей ни в метро, ни на улицах... и стариков нет, все сидят по домам или еще где, пытаясь спрятаться. А смысл... оттянуть концовку? Хотя мне-то просто говорить, я не семейный, вот и брожу туды-сюды как маятник, пока не убили. Мои женатые друзья дома оборону держат, семьей. Но что толку - половина из них друг друга же и убила. Эта чума не извне пришла.
   Людвиг подумал, что если он хочет вести себя как нормальный, ему стоит удивиться:
   - А парень этот в чем виноват?
   - Он? Да Бог знает что вытворил! Я его столько искал, с ног сбился... Видишь иероглиф у меня на майке?
   - Да...
   - Он означает гармонию и музыку. Мы решили взять этот знак отличия. Объединившись с кем-то по какому-то признаку легче продержаться.
   Он нагнулся к уху Людвигу: "Хотя если даже мы перебьем других, то начнем убивать своих же, менее "чистых" в наших ценностях и идеях, но это потом...".
   - Почему такой странный выбор? - Людвиг показал на иероглиф.
   - Не менее странный для убийства, чем крест, да и с ним уже ходят другие.
   - И с полумесяцем, и со свастикой, - добавил другой.
   - Ты же любишь музыку, как всякий доктор?
   Людвиг не любил музыку, совершенно был к ней равнодушен.
   - Ну как же так, доктор, - расстроился приятель. - А этот мертвый парень... Сижу я в последнем не разрушенном соборе, слушаю, как играют романс Бетховена, и каждый раз, когда вступает скрипка, я представляю, как загораются светлячки в ночи. И в этом момент он встает и уходит... и все светлячки ушли, я слышу скрипку, но не вижу их. И музыка пропала. Я потерял сон.
   Он закурил.
   - В вагонах нельзя, - сказал Людвиг.
   Приятель изумился, а потом расхохотался.
   - Да что вы, доктор, - ему доставляло какое-то наслаждение называть его так. - Да что вы. Когда такое происходит... можно всё, когда кругом смерть...
   - Всё, кроме оскорбления музыки, - добавил другой.
   - Да-да, если хоть чего-то не останется, совсем можно сдвинуться. Потерять координаты.
   Людвиг тихо спросил:
   - А женщины и девушки все заперлись?
   - Безусловно... хотя нет, говорят, что в каком-то районе они вместе, вооружившись, убили всех мужчин. Причем отрезали яйца!
   - Да что вы?
   - Ну а чего, когда везде убивают, и насилуют...их можно понять.
   - Не хотел бы я попасть к ним в руки, - пробормотал Людвиг. - Да и вы, наверное?
   - Я? Да мне всё равно. Сильный мужчина и им пригодится. Он везде нужен. А на вашем месте, доктор, я бы их, и правда, избегал. Бывайте, доктор, и подольше вам прожить.
  
  
   ***
  
   И следующая остановка не обошлась без нового пассажира. Тот начал прямо с "порога".
  
   - Ух, ну и заварушка была. Кто же знал, что эти чертовы бабы восстанут против своей предводительницы?! Дайте зажигалку. Я как дурак плясал вокруг неё с копьем, словно дикарь, хотел, видите ли, отпугнуть, да не отпугнул. Уверяю вас - тяжело бить женщин копьем, особенно, когда этих женщин много и у них тоже копья... Они так запросто убили свою предводительницу. На моих глазах умерла...
   - А вы, значит, думаете, что выжили? - с иронией спросил писатель.
   - Я? Конечно же, тоже умер.
   Они помолчали.
   - Вы не расстроены?
   - Нет, - он с удивлением взглянул на них, - ... Я ждал этого. Вопрос времени. Или, если точнее, наших ощущений. Время остановилось, это только миг насилия, вершина, перейдя которую, останется только абсолютное время - где будущее, настоящее и прошлое слиты воедино и не разделены. Да, я умер, но хотя бы с яйцами остался, что неплохо, не так ли Людвиг? Хотя тебе не понять. Представьте, ладно, что служку перед Пирамидой поднял на вилы, но убить такую молодую красоту, вот это кощунственно и безнравственно! А сколько прекрасных женщин он смешал с дерьмом! Эти девушки-амазонки спросили его, как он мучил других женщин, ожидая, что он расскажет об оскорблениях, что не выражал чувства, а он давай рассказывать, сколько женщин в яму мертвыми сбросил. Красоту и в яму с отбросами, мерзавец... Убил бы, была б моя воля! а кстати... - и тут он со всей силы ударил копьем Людвига в голову. Тот отлетел на пару метров.
   - Ну точно, воскреснут во плоти и крови, значит, всё точно.
   Кирилл тихо просил:
   - Вы верите?
   - А как же теперь иначе быть? Это как если бы плыть и неожиданно открыть неизведанный остров, а потом отрицать его существование.
   - Смерть как озарение, - быстро начал говорить Кирилл. - Она не бывает просто так. Если держать эту мысль в себе, ходить с ней, точно с взведенным изнутри курком, то когда-нибудь выстрелишь. Она может присниться только тому, кто видит смерть наяву, живет с ней, ощущая его подле. Ты всё знаешь о ней, казалось, сроднился уже, но не хватает вспышки, от которой загорится фитиль, и ты погрузишься в пламя, как в колыбель: озаренный, перейдешь черту, за которой нет деления на жизнь и нежизнь, где нет небытия, как пустоты, а есть что-то цельное, могущественное и творческое, всезаполняющее, и оно величайшее чудо и дар, неразделенное состояние, недостижимое человеку при одной только жизни.
   Писатель пересел ближе.
   - Ну, дальше же, дальше! - нетерпеливо спросил он, как человек, от которого утаивают его судьбу, будущее.
   - Мы станем частью всего, и всё будет в нас. Наше время утратится за ненадобностью, и станет абсолютным. И это будет величайшее несчастье, если бы не любовь...
   Ведь преодолевая смерть и время, мы доходим до предела, и дальше тупик, обрыв, или же вершина, выше которой нет, но это царство пустоты разобьется, словно стеклянный плен, стоит только постигнуть нас озарению, поправ смерть, как делали до нас лишь раз, чтобы людям обрести другую жизнь, жизнь после смерти. Поверить, что мы точно умрем и просто принять эту мысль, что только через смерть наши мертвые обретают бессмертие. И только любовь, жажда любви способна примирить нас с таким подлинным кошмаром как бессмертие. Но я верю, что это только видится кошмаром, пока мы живы.
   - Подлинным кошмаром? - спросила Катя.
   - В нашей жизни ничего не имеет такого смысла как уходящее время, как путь к смерти. Зная, что мы конечны, все наши радости становятся радостями, счастье счастьем, любовь обретает ценность, удовольствия - приятность, потребности - остроту; жизнь - краски, мы - возможность удивляться и чувствовать, испытывать эмоции. Чувствуя свою проходящность, мы можем насладиться тем неуютным домом, в который заброшены.
   - Утро приговоренного к смерти, радость от того, что ожидание казни продлится на день, - поморщился писатель.
   - Но мы же не заперты, как он - вернее, можем быть не заперты, и потому только для свободного человека есть смысл, и я говорю не только о физической свободе. Жизнь обретает смысл в сиянии смерти, если двигаешься к этому свету свободно.
   - Свободное движение к смерти, - сказал писатель, - интересно...
   - Ощущение смерти дает нам единственное осмысленное восприятие жизни. Вы можете неправильно меня понять, подумать, что я апологет смерти. Вовсе нет. Я если хотите - за религию жизни, просто я говорю, что люблю жизнь на земле и хочу видеть смысл в том, что люблю. И нахожу его, зная о смерти.
   - Скажите, мой друг, - улыбнулся Виктор. - А не вы ли заказали этот маленький концерт?
   - Концерт?
   - Со скрипкой. Всё, что сейчас происходит. Вы сделали этот оригинальный вклад?
   - Почти.
   - Вы заказали для всех смерть.
   Кирилл помедлил.
   - Я заказал любовь.
  
  
   ***
   Алексея тронули за плечо. Обернувшись, он увидел служку. Она стояла подле него, и смотрела с заботливой улыбкой. Шпалы уже проложили, и в приюте служителей, снова воцарилась тишина.
   - Кажется, я никого не вызывал, - сказал он мягко. - Тем более, сюда.
   - Я сама осмелилась придти.
   Алексей не смотрел на неё. Когда-то он помнил черты её лица, изгибы тела, привычки и суеверия, как она плачет и как стонет. Служитель не жалел, что нарушил закон Пирамиды. Хуже всего, что они оба нарушили собственный закон, и любовь ушла, словно и не было, а может, - она им и вовсе почудилась. Родное, казалось бы, лицо, въевшееся в душу как печать, постепенно вытравилось, и только мысленный образ напоминал ему о прежде любимой. Но и он таял, и лицо её, выходя из фокуса, становилось лицом множества.
   "Лицо любимой - уникальная печать Божья, - вспомнил Алексей чьи-то слова. - И оно размылось, утратив свою завершенность и... законность".
   - Что там внизу? - спросил он.
   - Убито много служек.
   - Кем?
   Она не ответила.
   - Следователь издевается над священником, ему доставляет это удовольствие.
   - Зря, - сказал Алексей. - Все мы любим посмеяться над ними, но высмеивая всех подряд, мы не в силах ничего поделать с благодатью. Что толку, что священник может быть глуп, вял, корыстен и озлоблен, всё это не отменяет благодати. Если в неё, конечно, верить, - досказал он. Но неверие её тоже не отменяет.
   - А вера не отменяет смерти, ведь правда? И страха смерти?
   - Страх перед смертью дает желание жить. И как раз сейчас впервые я чувствую, что никогда так не жаждал жизни, земной гармонии и покоя.
   Она на секунду остановила движение руки... подумав над словами, но потом еще с большим желанием ударила ножом служителя в горло. В белом пуху тополей, посаженных на скорую руку, это ярко вспыхнувшее красное пятно казалось намеренным цветовым решением.
  
   ***
  
   - Вот вы говорите отчаяние, - снова разразился следователь. - А что плохого в этом самом отчаянии? Вот мой маленький племянник в шесть лет играл Брамса и Бетховена, чуть позже Шопена и Шуберта, а в 14 - Берлиоза и Шумана (да, надо признать с возрастом он деградировал, верно Дживс?).
   - Согласен, сэр. Последние - совсем некуда.
   - Но в 15, как только стал играть Баха - это было как озарение - тут же написал маленький трактат, где говорилось о кучке отчаявшихся людей, попавший на остров, на котором это стадо обреченных погрязло в дрязгах, похоти, пьянстве и отчуждении. Казалось бы, вас и так мало, кроме вас никого-то и нету, но и тут нашлось место равнодушию и отступничеству. Возможно, он рос в нехорошей семье, не напоминает ли вам остров семью? Ну да ладно. И вот когда, оказавшись на пределе отчаяния, они перешли его, то опять стали людьми, полюбив друг друга. Он назвал этот трактат: отчаяние как воля к любви. Пафос и элементарное воровство свойственно юношеской прозе. В конце появляется судно, забирает их, когда им это не надо, и они оказываются дома, где медленно чахнут в равнодушии. Снова доведенные до отчаяния, они опять бегут на этот остров. В итоге по завершении этого трактата мой племянник выходит из окна. Может, несчастный случай, что скажите Дживс?
   - Маловероятно. Табуреточка на балконе была.
   - Вот видите, всё сознательно. И вот даже мой маленький племянник воспел отчаяние. А вы говорите...
   - Я ничего не говорил, - отрезал священник. - И нет у вас племянника, и мерзкая история. Лучше займитесь своей прямой работой.
   - Вы что думаете, следователь - это кто приезжает и расследует, ведет дознание, собирает доказательства? Ну, скажите, какая вам разница узнает ли он правду в результате ряда мероприятий или знал её сразу же по прибытии?
   - Сразу же?
   - Ну конечно.
   - Вы знаете, кто убийцы?
   - Те, кто сейчас у стены.
   - Постойте, то есть предполагали, кто убийца и оказались правы? Тогда почему вы не приняли меры?
- Я не предполагал, я знал. И... какие меры?
- По задержанию, предотвращению!
- Вы совсем не понимаете ситуации. Во-первых, я совсем не должен узнавать, если я знаю. И не должен предотвращать, если результат останется неизменным. Задержать убийц? Да вот они стоят у стенки, смотрят на нас, да разве они куда-то сбегут? Мы  в Пирамиде, откуда нет выхода. И куда бежать? На  улице смерть. Здесь смерть. Она везде.  
- Они могли не умереть! Вы виновны в том, что были в состоянии предотвратить преступление, но не сделали этого.
- Беда с вами! Не зарезали бы эти, так другие.  К тому же, вы похожи на человека, который по новостям услышав, что Вселенная рушится, кричит жене: "Всё нормально дорогая, только вселенная рушится", а та ему: "Ну это черти где,  до нашего городка стихия не дойдет". Вы согласны с тем, что Пирамида находится на севере острова?  Остров погибает, как и материк. Погибает всё. И погибнет.  И Пирамида тоже. Но вот тут оговорка: не исчезает остров, а убивают друг друга люди, не исчезает материк, но люди уничтожают сами себя. Да и Пирамида разве рушится? Не умирает всё, а умираем только мы.  Довольно жестоко по отношению к нам, людям, что мы одни погибаем, а всё останется: и земля, и небо, и вода, и, может быть, даже животные и птицы.  Ничего страшного не происходит, это-то и страшно. Мы умираем в совершеннейшем одиночестве, озлобленные друг на друга. А нашу смерть как-то не замечают и даже не отмечают: ни апокалипсиса, ни падения птиц, ни потопа, ни огненного дождя - никаких фейерверков.   Мы стали как остров и забыли, что каждый живущий - часть континента, и потому смерть человека не умаляла ни вас, ни меня, мы разделены даже  с ближними своими.. Потому никогда больше не посылайте узнать по ком звонит колокол: никто вам не ответит.  
- Вор, - сказал священник.  - И не верю я, что вы знали. Откуда?  Вы просто пытаетесь скрыть своё недеяние.
- Думайте, как угодно, - ответил следователь. - А только знал. Всякий пытается обмануть жребий, если решит, что ему выпал плохой. Лично мне как фаталисту это если не отвратительно, то, во всяком случае, непонятно. Если служитель и должен был убить, решили они, то именно - невинных.
   - Получается, невинные и убили...остальных...
   - А вот и нет. Те, кто выжил, стали бы, как вы тонко выразились... остальными. Такое клеймо их не устраивало. И ровно половина служек сговорились, что проще убить самого служителя, чем полагаться на его выбор, так или иначе, не сулящий ничего хорошего. И вот тут мы переходим от одной невинности к другой - те, что не согласились убивать, те и стали жертвами якобы безумия священника. Невинность души выразилась в том - готовы ли убивать или нет. И невинные душою, Бог с ним с телом, не приняли мысль об убийстве, а они (он указал на стоящих неподалеку служек) - да. Вы никогда не думали, кто встретит утро накануне Смерти? Это будет время убийц. И потому у меня вопрос: кого убили вы? Следователь должен знать, а я не знаю.
   Священник промолчал.
  
   ***
   Так или иначе, следователь оказался прав. Священник убил, но убил себя. Его мертвое тело нашли в коридоре, где обычно люди снуют туда-сюда, никого не замечая. Сжавшись в клубок, словно от холода, он лежал под ногами слуги, положив руки на живот. Присмотревшись, можно было заметить, что руки у него были на рукоятке ножа.
   Свидетелей не удалось найти: все служки куда-то подевались. Впрочем, следователю не было до них никакого дела: он знал, что убили не они. А уж куда они пошли, интересовало его меньше всего. Слуга заметил, что тот был излишне строг со священником, заставив поверить в миф, что если убиваем мы сами, то и нечего надеяться на кого-то еще, способного воскресить, на что следователь ответил: "Разве я ему это сказал? Во что он хотел не верить, в то и не поверил". Но видно было, что слуга впервые раздосадован.
   Они распахнули окно в комнате служителя и, устроившись подле него, смотрели вниз, с высоты пирамиды. Внизу люди лежали темными мазками, с высоты казалось что в обнимку, напоминая скопление насекомых, не нашедших укрытия. Они оставались царями в этом мире, и потому единственным, что могло так жестоко поступить, были они сами.
   Спустившись к аллее служителей, следователь и слуга стали ждать. Не было ни тела, ни крови, - ничего, кроме деревьев, пуха, шпал. Вскоре шпалы задрожали, поначалу беззвучно, а потом уже с характером лязгом. Звук раскачивался из стороны в сторону, словно по рельсам шел пьяный и бил железякой по ним, попадая то туда, то сюда. Они успели увидеть яркие огни неспешного трамвая, прежде чем мир, в котором они были, потух, словно задутая свеча.
  
   ***
  
   Трамвай выехал на эстакаду: впереди было дорожное кольцо - в него, словно в паучью сеть, сплетались все дороги.  Бесчисленное количество  путей соединялось   друг с другом, и  по ним, точно гусеницы, ползли бесчисленные трамваи.  Рельсы извивались, как будто стараясь отдалить  окончание пути. Но гусеницы ползли, словно зная, что за сеткой  паука их ждет прекрасное преображение.  Когда трамвай забрался на самое высокое место,  Кирилл подошел к окну: в точности с законом перспективы, которой здесь не было и быть не могло, каждый следующий трамвай казался размытее, дальше, последний который он видел, и вовсе проваливался в дымке, словно привидение.  Кто-то сочувственно заботился о привычности для их зрения. С этой точки он видел эти тысячи нитей, повисших в воздухе, и мириады движущихся тел, за окнами таяли как мираж люди, так же маясь в кабинах трамваев.  Кирилл был заворожен  величием сцены, он забыл о страхе, прильнув к окну и возбужденно дыша, наслаждался каждым мгновением.  Увидев, что стекло запотело, он не смог сдержать улыбку. Да, кто-то заботится о них, думал Кирилл,  гладя поверхность. Она была теплая как его рука:  он закрыл глаза, стараясь видеть сквозь них. Обволакивающий свет приближался к нему, словно он спал на траве, а  весеннее солнце лежала на веках, торопя момент пробуждения.  Кирилл увидел, как в какой-то трамвай вошел он сам, а на следующей остановке вышел. Значит, другие, так же как они здесь, едут к своей конечной цели, а к ним заходят случайные пассажиры - и Кирилл один из них.  Избранность, которой он так боялся, не коснулась его, как, судя по всему, не коснулась никого. Когда Кирилл понял это, он успокоился.  Менее всего он хотел быть избранным.  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   64
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) А.Завгородняя "Самая Младшая Из Принцесс"(Любовное фэнтези) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) К.Блэк "Апокалиптические рассказы "(Антиутопия) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"