Там, где есть мы, нет места никому!
Книга Первая
Прошло то время, когда бунтарю, которого знали как Иисуса Назарея, Мессию, Царя Иудейского и еще под многими другими прозвищами, исполнилось 33 года и когда воины, ослушавшись приказа прокуратора, до полусмерти избили его. Кануло в реку забвения то время, когда по решению синедриона, поддержанного народом, и малодушному и лишь отчасти безвольному приказу Пилата Понтийского, римского наместника на иудейской земле, тело государственного преступника было вознесено на перекладине в виде креста.
В руках и ногах смертника - гвозди, и словно нет ничего. На лбу - венец, сплетенный из толстых стеблей роз, сорванных в прекрасном саду прокуратора, и словно нет ничего.
- Вершится,- хрипя от удушья, глаголет обезображенный пророк и, из последних сил подтягиваясь на цыпочках, набирает в сдавленные легкие воздуха. Расстроенная нота его гаснущего голоса восторгается к небесам так, что никто не может разобрать отчетливо последние слова умирающего.
Мгновенье спустя голова опускается на левое плечо. Пальцы левой кисти согнулись, как будто хотели прихватить поднимавшийся в негодовании ветер за трепещущее крыло, и застыли. Бурые от запекшейся крови колени распятого смотрят направо. Мышцы правой руки пронзил предсмертный спазм так, что большой палец оттопырился вверх, словно в насмешку над римским кесарем, решающим судьбу раба-гладиатора на черной от крови арене Колизея.
Скорбящая Мать знает, что Сын ее предал свое тело нечеловеческим мукам не напрасно и погиб за идею, которой вольно дышал все сознательные годы. Мать знает, что идея эта - от Неба, от Силы, которая движет миром, но не тем, в коем живут люди смертные и грешные. Знает еще и то, что Силе той противостоять нет мочи ни материнскому сердцу, ни войскам всех имперских армий.
Мать ни капли не сомневается в спасении и успокоении, ибо убеждена, что лучшая жизнь, жизнь вечная грядет вслед за уходом ее Сына к Отцу. Слезы покидают ее удивленные человеческим жестокосердием глаза, она прижимает к себе Магдалину, гладит ее голову, покрытую черной материей. Горько, горько обеим: и Матери, и Жене.
Душа умершего тем временем, восхищаясь, проваливается в темную пещеру, где нет ничего, но словно что-то есть.
Вечером того дня, когда безобидный редкий дождик смыл кровь с разбитого лица Брутла, и тот даже не оглянулся на зеркало в прихожей, чтобы ужаснуться свежими, пухлыми синяками, общество вскипело потрясающим известием: какого-то несостоявшегося художника-самоучку в прошлом, а ныне реакционного журналиста сцапали и заключили в Гору за попытку обнародования провокационного письма. Письмо, как пояснялось, излагало неугодные взгляды касательно политики Хозяина и многие-многие взывания к мыслящим согражданам о возможности положить конец безрассудному насилию над человеческими правами.
Конечно, излагалось всё далеко не так ярко и явно, а скрытно, но иного подтекста определенно никем не замечалось. Без скандала (с неменее левым уклоном критики власть предержащих, допустивших подобную оказию) не обошлось. Газетчики обсасывали лакомый кусок, будто мозговую косточку, накручивая все более невероятные подробности, клея небывалые ярлыки, сочиняя черные биографии всем, кто заподазривался в малейшей причастности к содеянному, как-то: все бывшие редакторы злополучного журналиста, вся его семья (из живых остался впрочем только сам дерзкий автор), знакомые и проч. и проч. Словом, бульон выходил что надо - шеф-повар острых специй не пожалел. Всплыли все мыслимые и немыслимые, и, стоит заметить, давно устраненные враги общества, которым якобы в самом деле выгоден выход такого рода послания. Туда-сюда, как отравленные стрелы, метались обвинительные комментарии в адрес представителей политической элиты - в кого угодно, только почему-то не непосредственно в писаку-зачинщика. Последний, как бы факт не показался глуп, закрученностью журналистских расследований вообще оказался выставленным жертвой заговора каких-то неолибералов. Разрабатывалась и такая версия, что, мол, Письмо несчастному подсунули спецслужбы. Однако чем безобидный художник помешал обществу и правительству оставалось загадкой неразрешимой. В итоге выяснилось немаловажное: точкой, вобравшей в себя немалые страсти, явился рецидив, новый зародыш оппозиции не только в самом обществе, свободным гражданином которого был автор, но и внутри незыблемой и всевластной партии Хозяина. "Удачные манипуляции народным сознанием посредством лжегласности", - ведь без угодных спонсорам вариаций истории не обошлось, и это естественно, ведь за каждым изданием стояла монолитная фигура того или иного "очень важного лица", вернее выделяемые "лицом" пожертвования.
Какой далекой была вся эта чепуха от мыслей, чувств и быта вцелом миллионов граждан общества, прозябающих в порочном бездействии и лютой бедности.
Семья из трех человек при предъявлении талона на оказание социальной поддержки имеет право на: полкило гречневой крупы, пшена или макаронных изделий, двести пятьдесят граммов замороженной говядины, пакет сухого молока, булка хлеба с отрубями, брикет сливочного масла. Также полагается пять коробков спичек, бутылка керосина (0,25 л.), кусок хозяйственного мыла, пять метров бельевой веревки, пачка индийского листового чая.
Талоны выдаются в службе социальной защиты и поддержки населения по месту жительства один раз в неделю, но не более двух раз в месяц.
Возможно, желая прикрыть гнетущую бессмысленность существования, граждане читали газеты. Очевидно, единственное, с чем разрешалось спорить, да и то не публично, а лишь в стенах родного дома (в надежде на суверенность и защищенность от нежелательных ушей), так это с мнением коллектива авторов-дешевок, продавшихся тем или иным политическим фигурам на доске власти. Но даже этого делать никому не хотелось - только языки мозолить да захламлять голову неодушевленными трафаретами. За средствами массовой информации (Брутл думал об этом по пути домой, еще до дурацкой перепалки с недружелюбно настроенными ребятами) обязано скрываться то или иное крыло власти. Власть - это, прежде всего, доступ ко всякого рода "скрытым" рычагам контроля. Брутл почему-то был уверен, что вся кутерьма с жалким письмом (с коим все равно нет никакой возможности ознакомиться, пускай формально) - фарс, брошенный правящему кругу вызов от тех, кто почувствовал поддержку, силу и благодаря им способен заявлять о своём праве голоса, а значит, в скором времени произойдет что-то очень масштабное. Тут мысленную тираду Брутла прервали несколько бритоголовых подростков, окруживших его и потребовавших отдать им сумку с продуктами. Видимо, жизнь преподала ему своеобразный урок за глупые и ни к чему хорошему не ведущие размышления.
Теперь, дома, боль, страх и ярость разгоняли в нем, как сумасшедший ветер пожар в высотном здании, сильнейшую тревогу. Вот вернется со службы Отец, увидит юнца избитым, а затем дознает почему же они останутся в этот вечер без ужина. И последующий урок будет куда более жестоким и поучительным.
Брутл вытащил из кармана штанов информ-листок, не глядя, смял и бросил в мусорную корзину. Провокации возникали не в первый раз - призрак всеобщего негодования давненько витал в атмосфере таинственного предчувствия коренных перемен, но, к сожалению, кроме как вздохов "куда мы катимся!", ничего видимого не производил.
Юноша отправил белую салфетку с красными кляксами крови вслед за листком, а чистую приложил к пострадавшему уголку рта. При таком красивом, металлическом (такое определение проявлено, по-видимому, состоянием юноши и медным привкусом во рту) блеске заката, отдающего последний поклон обществу, никакая дурная весть не могла усугубить жизнь молодого человека, оказавшегося в столь сложной ситуации. Он не держал зла на голодных, озлобленных на своё треклятое существование ребят, пинавших его со всей силы в грудь и в пах. Но если поставить вопрос ребром: за что они набросились на него? Только ли из-за еды, спичек и прочего необходимого для проживания барахла? Или, может, за тонкий и длинный нос, какой рисовали иконописцы у Христа, еще когда за это не бросали в заключенье? За вьющиеся темные волосы? Ведь обидчики его были не просто так - хулиганы и шпана, а самые настоящие - бандиты (Брутл догадался сразу, как замелькали перед глазами наголо выбритые затылки.)
В окно напротив стола он наблюдал теперь с полным безразличием и внутренним опустошением, как пылающий безумством глаз закатывается за расплавленную кривую горизонта, и не желал никаких ответов. Синяк под левым глазом пропитался мглою и затвердел. Ссадины не ныли так, как когда вожак уложил его на землю и принялся таскать за правую ногу по мелким камням и битому стеклу. Единственное, что сделал Брутл, чтобы не заразиться одной из тех инфекций, которые попадают в кровь через царапины и мелкие ранки,- протер их намоченной спиртом салфеткой. Трижды протер.
Лишь бы Отец не заметил, что я притрагивался к спирту. Ну а если я заразился - умру и все кончится. Мне будет хорошо. И Отцу будет не так скверно.
Скоро совсем стемнело. Брутл отказался что-либо предпринять. Так и сидел на том же стуле за столом в кухне и думал, что чувство поражения, как пресс, давит изнутри. Пальцы выглядели в полумраке слишком длинными и кривыми, ничего не способными сотворить. Он не знал даже, как правильно держать молоток. Чего уж там: как правильно сжать кулак не знал! На его миловидную внешность, хоть и совестно было жаловаться, все-таки не заглядывались девушки, никогда не интересовались им. Противоположный пол он отверг так же, как игры с соседскими детьми в детстве. Ничего этого не было в жизни Брутла. А кто всему виной?
Я не такой, как все. Я не такой, как все. Я не такой, как все.
Пару лет назад он по-мальчишески увлекся красавицей Линой, девочкой, что училась с ним в классе (ведь постановлением Хозяина и правительства отныне обязательному получению образования подлежали граждане обоих полов, причем не как раньше: мальчики в школу при монастыре, девочки в пансион,- а вместе, коллективно; знать неспроста, а с определенной целью было так положено.) Лина занималась на отлично, очень любила музыку, больше всего фортепианную; посещала бальную студию, удивительно тонко и высоко танцевала. Она выступала перед советом преподавателей, которые чего-то в безобидных и милых ее движениях высматривали, а затем, получив одобрение, прошла со своим номером на всеобщий показ. Концерт был посвящен пятой годовщине правления Хозяина, и она танцевала величественно, энергетика ее воли и неоспоримого таланта придавила весь зал к жестким деревянным креслам с откидными сиденьями и потом еще долго не оседала в душах взволнованных зрителей. Суждено же было влюбиться именно в нее! Отчего, например, не в Kate, прилежную умницу, знающую в жизни всего одну дорогу: от училища к дому, от дома - до училища. Сам кротость. Или в обворожительную с зеленющими глазами дикой кошки, как на картинке в учебнике по зоологии, Lise. И разница в общем-то невелика: Лина или Лиза. Но нет - сердце отдано духу и воле дочке человека широких взглядов и вкусов (Отец Лины когда-то скупал антиквариат, но наступили тяжкие времена, и пришлось распродавать все нажитое, откладывая деньги на одному ему известные цели.)
Без преодоления трудностей, однако, не один организм не пройдет должного пути эволюции. Тогда для подростка таковая аксиома существования была не просто неясна, но даже вовсе неинтересна. Вывел он ее лишь после того, как при первой же попытке признаться Лине в своих чувствах, получил жесточайший (по его мнению) отказ. О, Брутл возненавидел женщин всего мира в короткий миг! Он пожелал Лине краха, всего самого отвратительного и ужасного, вплоть до скитаний уличной девкой по постелям клиентов, но только не смерти. На такое он был неспособен. Столь жестокая мысль не просочилась в дребезжащую болью голову. О причинах отказа он станет доискиваться несколько позже. А пока образ любимой Лины стерла гневная лавина самых острых и тягостных эмоций. Конечно, уже на следующий день Брутл страшно жалел обо всем: и о своих вчерашних пожеланиях, и о том, что решился открыться ей, и вообще - о своем к ней чувстве. И чего тут можно было ожидать: он слег тяжело больным. Правда, Отец скорехонько отходил сына собственными методами; затем наказал за проявление слабости (ибо свято верил в то, что любая болезнь есть результат намеренного перелома своей внутренней сути; конечно же, не в метафизическом смысле, а в весьма поверхностном - так вышкаливала армейская система.) Вскоре Брутл вернулся в школу, но на Лину и смотреть уже не хотел. Из-за страха и непонятной злобы на самого себя.
Он вдруг почувствовал нахлынувшую слабость, увидел, как вначале потекло на пол занавески и окно, затем вздулся и лопнул линолеум, в полу разверзлась дышащая ледяным паром дыра, и тьма накрыла все его былые переживания.
Сознание вернулось, когда он уже стоял на коленях без рубашки в углу гостиной. Малейшие мышечные поползновения диктовались жгучей болью, которая быстрыми рывками поднималась от поясницы к шее и так же стремительно порывалась обратно, разгоняясь с каждым разом, становясь горячей и невыносимей. Не подчиняющееся мозгу, оцепеневшее тело повело, и Брутл рухнул на правый бок, едва не разбив висок об декоративную железную ножку крохотного стула, что Отец подставлял под ноги во время чтения. Память отказалась проявиться хотя бы мельком; подросток словно существовал вне всего остального, и единственной реакцией, держащей сознание на волоске реальности, оставалась боль. Брутл различал тень стула, свою неподвижную, крохотную тень в приторно-оранжевом пятне света на стене и тень всемогущего Отца, сдавливающего в руках командирский кожаный ремень с здоровенной начищенной бляхой.
- Чего ты молчишь?- прогремела тень повелительным, не вопрошающим, но взбешенным тоном.- Встать! Я повелеваю немедленно подняться на ноги и встать передо мной смирно!- Всего лишь миг блаженной тишины - вдох.- Что ты развалился, как баба? Ты, верно, так же распластался перед этими недоносками? Позволил себя избить! Как мог ты допустить подобное? Ты не уважаешь своего родителя?- Удар кожаного ремня пришелся на левое буро-фиолетовое плечо.- Я мыслю, ты, если б пришлось, подставил зад, как баба! Чего ты молчишь? Встать! Командую тебе! Ты мой сын и обязан повиноваться! Держи ответ за то, что допускаешь! Держи, держи! Держи!!!- Сколько повторил, столько хлестнул. Отчаянно, почти полоумно. А Брутл не мог даже открыть рта, краем мысли, оглушенной и ослепленной новыми вспышками сокрушительной боли, или же интуитивно, понимая, что его ответ ничего не изменит. Непрочный, жидкий взгляд тянул из точки на стене, куда успел попасть свет сбитой с комода лампы, хоть какую-нибудь поддержку.
Брутл не злился, нет, ни в коем случае не питал к Отцу ненависти, потому что это он, Брутл, не ответил боем на агрессию бандита. Отец всегда прав. Он ведь старается уберечь сына от неверных шагов в жизни, а сын постоянно запинается, за что и отхватывает частенько тумаков. Методы воспитания не обязательно должны быть гуманными. Гуманизм на самом деле не учит, как поступать с человеком, что с ним делать? Уважать, любить, признавать его права и мнения, благодарить неизвестно за что - все это громкие заявления отчаявшихся слабаков, не боле. А посему Брутл не жаловался.
Мать давно умерла, и он только однажды позволил себе помыслить, что в ее ранней смерти повинен Отец. В последствии он две недели сидел за первой партой, внимательно слушал и ничего не записывал, потому как обе кисти его рук находились в гипсе: кожа чесалась, а косточки срастались. С тех пор он во всем слушался единственного родителя, а тот, спиваясь, искал повод, чтоб поймать и проучить мальца. Малец тем временем крепче осознавал, что взрослеет и еще, что Отец неизбежно состарится и рано или поздно покинет этот мир. Тогда Бюро даст добро на захоронение, и Брутл собственными руками выроет яму и закопает в ней свои страхи и суеверия вместе с грозным, статным, но страшным Отцом.
Когда, не дождавшись ответа, Отец ударил сына в последний раз, уже не прилагая особых усилий, тень от ремня в сверхъестественно цепком внимании Брутла причудливо изогнулась на стене. Ремень прогнулся гусем, гакнул по исполосованной, в мелких шрамах и кровоподтеках спине и, пройдя наверх за рукой отворачивающегося Отца, перечеркнул свою прошлую тень, которую Брутл мысленно остановил. Взор его был неподвижен, в отличие от левой руки, судорожно дрожащей на боку. Его существо не чувствовало своих членов, тепло ворсистого ковра, ветерка, что подул, когда Отец решил закурить в кухне и приоткрыл одну половину окна. Брутл ничего не ощущал, возможно, потому, что сосредоточился на картинке в гаснущем сознании. То ли она и вправду оставалась в центре апельсинового пятна, то ли пацан окончательно спятил от "уроков", но картинка показалась ему любопытной, занимательной, перечеркивающей всю злобу Отца и злобу на Отца, злобу всех людей друг к другу.
Это знак Любви к Миру. Распятый Христос. Голова - влево, ноги - вправо. У него правая рука сильнее, потому что она - Руца, взывающая к Небу, а левая кисть беспомощно свисает, и священная кровь каплет в чашу, а там, где попадает на землю, змеится виноградной лозой... Некое подобие соединения не соединяемого. Я вижу крест Спасителя. Его боль - наш завет!
Вздрогнув, едва раздвинулись уголки посиневших губ. Трещина на нижней губе вновь лопнула; через секунду проступила и стала наливаться, точно брусника по весне, красная капля. Взгляд застыл и не двигался. Тремор лишь усилился. Но сверх того в ту ночь ничего не произошло.
В тот же день через два года в здании спецучилища с раннего утра было шумно, и, когда девушки в широких клетчатых юбках и накрахмаленных блузах вбежали в один из своих бывших классов с цветами и радостными улыбками, ожидая поздравить преподавателя истории, они наткнулись на угрюмого одноклассника. Тот сидел с ногами на подоконнике и не то безразлично, не то со злобинкой глядел в открытое окно на футбольную площадку, где ребята в последний раз вместе играли в мяч. Девичий смех оборвался. Резкий и тонкий, как лезвие бритвы, взгляд остановил их на пороге и не позволил произнести ни слова, как и отступить назад. Девушки разом поперхнулись, но не смели даже и пикнуть, как если б и в самом деле к их горлам приставили славно наточенный нож. Так прошло с полминуты, а затем юноша вдруг спрыгнул с подоконника и направился к девушкам, дружелюбно и широко, но не искренне улыбаясь. Они как по команде вздрогнули - перемене в молодом человеке не было никаких видимых причин.
- Чего замялись?- спросил он, поправляя на отглаженных по-солдатски брюках ремень с огромной блестящей бляхой в виде раскрывшего крылья орла. Непонятная девичьему сердцу ухмылка выражала неподдельную наглость и самонадеянность. Юношеский преувеличенный эгоизм.
- Брутл, знаешь, а мы...- но выпускница тут же замолчала. Брутлу показалось это странным, ведь раньше она могла на вопросы преподавателя отвечать целый урок.
- ... хотим Рудена поздравить с окончанием нервотрепки,- досказал он медленно и надменно, как подобает начальствующим чинам, и, широко расставляя ноги, зашагал на кафедру. Девушки растерянно уперлись взглядом в его широкую спину, коллективно сочиняя отговорку. Брутл повернулся к ним, уткнув руки в пояс и придерживаясь за ремень.
- Он учил нас, а не терпел...
- Смелое заявление, Lise. Помнится, все вы зевали и клевали носом на его лекциях, хныкали, мол, еле высиживаете. А ведь курс по войнам общества он читал превосходно. Нет человека, знающего историю мировых сражений лучше Рудена.- Брутл заложил руки за спину. Темные кудри волос, поднятые ветром, когда он высовывался в окно, так и торчали неуклюже вверх. Ухмылка придавала лицу острые, чуть не дикие животные черты.
- Зато он хвалил нас на совете преподавателей,- высунулась стоящая у самой двери одноклассница Брутла. И вот тогда с высоты кафедры Брутл увидел ее, стоящую позади всех, опустившую глаза, но горящую изнутри. Да, действительно, это была она: среднего роста, но с изящными крепкими ножками; шелковистые, чуточку вьющиеся длинные волосы, цвета молочного шоколада. Большие, выразительные, как у актрисы, карие глаза. Заметные губки, точно разрез сочной клубники. Само совершенство. И танцует, как высококлассная балерина. И имя у нее, если позволительно так выразиться, прямое, но гибкое.
- Лина? Вот так сюрприз! Право, не ожидал тебя здесь увидеть,- громогласно заявил Брутл с ехидной ухмылкой. Девушки слегка расступились, обнажив подругу, словно специально для последующих язвительных насмешек юноши.- Удивлен, ей-ей, ты уж прости...- Тут он примолк, как бы чего-то прикидывая. И, решившись, состроил еще более зловещую гримасу:- Руден ведь очень робкий, не так ли, Лина?- Он как-то странно смотрел на нее, будто ждал подтверждения, и в мгновение ока девушка вся вспыхнула, затряслась. Никогда ее внешний вид не умел скрывать правду от окружающих, а она не могла контролировать себя, и вот, наконец, ее страшная тайна стала известна постороннему человеку. Но каким образом?- Ну, перестань. Довольно прикрываться и разыгрывать сцены скромности и порядочности. То, что содеяно, никогда не обратится в прошлое, но будет извечно пребывать в тебе и с тобой.
Лину ударил озноб. Ей показалось, что все вокруг смеются над ней, словно догадавшись, о чем говорит этот слабый и самодовольный подросток. Страх сдавил ей горло, и никакого ответа не прозвучало. Он даже и не возник в тот момент. Лишь страх. Всепоглощающий. Всеразрушающий. Лина выбежала вон из класса, давясь стыдом и рыданьями.
- О чем ты? Что ты говоришь? Злоязыкий!- запричитали подруги, как курицы, выпущенные во дворик. Брутл порешил оставить все как есть, на их суд. И вот они оставили его наедине с пустыми партами и портретами заумных бородатых (среди них были и лысые, и различной национальной принадлежности) стариков на стенах. Несколько секунд он провел в полной тишине; раздраженный ум фантазировал о чем угодно низком и пошлом. Затем вдруг Брутл озадачился. Поразмыслив над прозвучавшим недавно вопросом, он взял мел и на доске, где обыкновенно были расчерчены планы генеральных битв той или иной войны, нарисовал треугольник, полученный из лежащих друг на друге плит разного размера. Затем хотел стереть, но передумал и воткнул в затупленную вершину примитивный меч (больше похожий на крест) и у основания рисунка накарябал от балды: жено! учись любви! Вытер руки об сухую тряпку, обелив их меловой пылью, хлопнул в ладоши, чихнул и недовольный собой и началом выпускного дня покинул класс навсегда.
Свидетельство об окончании училища с отличием Брутл получил с легким сердцем, потому что Отец на торжественной церемонии отсутствовал (по своим ведомственным тайным для всех причинам). Сие обстоятельство словно аккумулировало внутренние силы Брутла. Он даже сказал несколько слов благодарности за полученные знания. Ему аплодировали. Его любили. Но сам он прекрасно понимал, что любовь эта фальшивая и принужденная положением и статусом его родителя.
Вечер пролетел сквозь карусель мелодий и разноцветных мигающих огоньков, и только когда после праздничного банкета, на котором молодой историк Брюс Руден, в силу своего престранного характера, отсутствовал, выпускники разбрелись гулять, случилось то, что позволило Брутлу перебраться через рубежи собственных глубинных страхов. Он остановился посреди площадки перед главным помпезным зданием училища полюбоваться поблескивающей россыпью на гудящем и клубящемся небе. В ту ночь звезды, казалось, светили ярче обычного, то ли в угоду скромному земному торжеству, то ли сами по себе. На парадное крыльцо столовой, где веселье не прекращалось до сих пор (шел девятый час), высыпала группка жилеток и, после быстро пробежавшего шепота, двинулась к романтически настроенному Брутлу. Он оторвался от глубоко не философской, но привлекательной выси и поплелся им навстречу, уже соображая, как поступать, случись что. Он решил пройти мимо, не затевая драки, но парень из параллельного потока грубо остановил его толчком в плечо.
- Куда собрался? Погоди у меня.
- Дай пройти.
- Кто тебе позволял язык распускать?
Брутл усмехнулся и сделал вид, что ему не больно-то хочется впутываться в заварушку.
- Я не ясно говорю? Что ты сказал Лине в кабинете Рудена?
- Вижу, ты охотник до девичьих сплетен,- Брутл старался говорить как можно отрешенней и холодней, чтобы казаться выше. И, как ни странно, почти удалось, правда, никто не знает, каких внутренних усилий ему то стоило.- Ну, так зачем же мне повторять, или ты упустил самое интересное?
- А ты не скалься, папенькин сынок!
Белая атласная рубашка молодого человека, чье имя уже забылось, противно блестела под высоким оком луны и яркими глазками звезд. Брутла ослепила вспышка, подобная той, когда загорается магний при фотосъемке. Только свет ударил изнутри, в голове. Он за долю секунды снова увидел тех подонков, что избили его по пути домой. Он увидел их так отчетливо и точно, что сам испугался. Ладони незаметно сжимались в кулаки.
- Что ты сказал про моего Отца,- переспросил он. Тот фанфарон явно знал, что намек на родителя зацепит Брутла за живое, ведь все ребята знали, кто такой и что такое Отец Брутла. И тем не менее, не боялись полезть в драку.
- Что ты наговорил Лине при ее подругах? Отвечай, папенькин сынок!
Глаза Брутла сверкнули молнией, кулак, сжавшись, мигом полетел в хмельную физиономию обидчика и угодил в челюсть. Девушки взвизгнули, как сирены, а их парни обступили дерущихся, но предпочли не вмешиваться. Не сплевывая кровь, пьяный бросился с кулаками на противника, пытался ударить тоже в лицо и несколько раз, когда Брутл неверно отворачивался или пытался отмахнуться от ударов, попал: в скулу и в нос, сразу брызнувший алой струйкой. Наконец, Брутл ловко поймал руку, отразив летящее в живот колено, и закинул ее за взъерошенную голову противника, повалив того на траву. По белоснежным рубашкам растеклись мокро-зеленые и розовые пятна. Около минуты они вращались туда-сюда по газону, деря волосы, пинаясь, кряхтя, плюясь. Брутл, после прямого попадания локтем в центр торса соперника, кое-как поднялся на ноги и, пока тот жадно, как выброшенная на берег рыба, втягивал со свистом воздух, стал пинать его по ребрам, несколько раз в низ живота, а последний удар пришелся прямиком по лицу: сломал переносицу и, возможно, выбил пару зубов. Пьяный пискнул, как те девчушки минуту назад, и разбросал руки в стороны, окончательно сдавшись. Никто не ожидал от тихого и угрюмого юноши, каким все считали Брутла, подобной агрессии и умения за себя постоять. Кто-то побежал звать на помощь. Брутлу померещилось будто он находится в центре древнего капища - вокруг него и избитого им мальчишки с застывшими лицами стояли их бывшие братья; все они оцепенели словно в ожидании богов, готовых принять забитую до полусмерти человеческую жертву.
Никто ничего не говорил. Все молча моргали, кто-то переступал с ноги на ногу, обнимал подругу. Все они - зрители - словно были начисто лишены эмоций, равно как и мыслей: не оценивали, не недооценивали и не переоценивали случившееся. Взгляды - пусты, за что Брутл окрестил их вслух лицемерами и эгоистами и пошел прочь. Но далеко уйти не пришлось. Он услышал, что кто-то бежит за ним, но оборачиваться и вновь становиться в стойку не собирался. Не хотел. Устал. Его догнали. Преподаватели музыки и физподготовки. Брутл был остановлен, его препроводили в кабинет директора училища (в коридоре он столкнулся взглядом с Линой, вжавшейся в холодную гладкую стенку отвратительного маренного цвета; глаза у той были на мокром месте), откуда его через пару часов разбирательств забрал Отец.
Дома Брутл отведал и ремня, и сапога, и отцовского кулака. Когда он наконец вернулся в чувства (комната плавала в бледно-розовых лучах восходящего светила, часы тикали седьмой час утра), найдя себя на карачках перед гнусно пьяным Отцом, развалившимся в кресле, ни одна мысль в голове не касалась того, что происходило всю ночь - унизительного и зверского избиения. Мозг отказывался воспринимать что-либо адекватно, посылая сигналы как попало. Все тело продрогло и отнялось; Брутл не помнил, что перед тем как хорошенько отпороть, Отец раздел его донага. Мышцы теперь не слушались. Организм, видимо, находился в сильнейшем шоке, будто в состоянии paresis (неполного паралича). Юноша так и остался на согнутых коленях с протянутыми вперед, к ногам Отца, сизыми, в кровавых царапинах руками, со стороны напоминая раба, склонившегося перед господином. Рассудительный, но окутанный сейчас алкогольной дымкой Отец присматривался к сыну с мыслями жив ли тот или уже окоченел. Если выпадет первое, что ж: дисциплина - прежде всего, сынок! Если второе: столько сил затрачено, столько вложено от чистого сердца, и все коту под хвост!
Отец имел уникальный нюх, приобретенный видимо за годы службы сперва в королевском полку (где почитались исключительно доблесть и возвышенное чувство долга перед кесарем и отечеством), а затем в общественных вооруженных силах (где от былых добродетелей остались лишь карты, выпивка, женщины и жестокость, жестокость и снова жестокость). Нюх этот очень точно подсказывал ему, когда нужно остановиться. Сын его уже не раз был на волоске от помешательства вследствие болевого шока, не раз - в предсмертной судороге. Но, не без помощи родителя, он всегда выкарабкивался, что очень высоко ценилось Отцом. С его стороны, то есть с угла зрения организатора воспитательного процесса, в такое неоднозначное время иначе и не стоит образовывать детей. Не стоит их в иных случаях и производить на свет белый. Но раз уж довелось: семья и ребенок, будь добр - неси полную ответственность. Ведь если твой сын вырастет хулиганом, бандитом или, что самое опасное, сектантом, признающим хоть малейшую возможность оппозиции в обществе, не сносить тебе головы. Позор, который не смыть даже кровью, ибо впишут в Доску Позора - и на все времена род проклят. А посему адекватное эпохе и режиму воспитание - ортодоксальная истина в Армии и иных специальных службах, обеспечивающих безопасность общества: правящей элиты и границ государства.
Ты никогда и ни в чем не должен подвести своё отечество! Никогда и ни в чем!
Пока Брутл был маленьким (до семи лет, когда он еще не посещал училища), ему не то чтобы позволялось, но не слишком строго наказывалось, в чем-то приврать, что-то недоговорить. Не запрещалось фантазировать и играть, читать книжки, бегать по комнатам, играя с деревянной саблей или сломанным именным револьвером, оставшимся еще со времен кесаревого полка и так запросто дарованный Отцом. Единственное, за что Брутл мог схлопотать по лицу (именно по лицу, а не по какой иной части тела), так это за хныканье и распускание соплей. Отец считал, что это дозволительно лишь девчонкам, у которых менструации и прочая чепуха на протяжении всей жизни. Мальчик же, по его мнению, должен расти воином, не боящимся никаких трудностей, не знающим боли, холода и голода, готовым в любую минуту встать на защиту себя и своих близких, а значит - всей своей родины. Отец стоял на том твердо и непоколебимо с тех самых пор, как умерла Мать. Упомянуть далее о Матери Брутла можно с тем лишь, чтобы охватить события до Великой Войны и тягомотного и ужасного для их народа времени самой Войны, ибо его Мать, к сожалению, особым местом в истории не отмечена.
Виктория выскочила замуж за "рыцаря", как тогда ходила мода говорить, сбежав из родительского дома. Бросив образование, она поселилась с мужчиной своей мечты в доме, где по сей день проживали ее муж и сын. Брутл народился через год после того, как они поклялись перед богом любить друг друга до скончания веков. Они жили и в горе и в радости, пока тем временем "наверху" решалась судьба некоторых земель. Не поделив сокровища короны и территорию крохотной страны, разлегшейся на юго-востоке западной части материка, сентиментально прозванной Дева Невинная, мировые державы затеяли войну. Каждый, как это часто бывает, притязал на право владеть землей, богатствами, народом. До сих пор неясно как и почему, но кесарев двор вмешался сперва в дипломатические дебаты, а потом, получив коллективный пинок под зад, якобы обозлился и объявил войну всем и сразу, будто возомнив себя глубоко оскорбленным, но всемогущим. А вышло все по старинной славянской пословице: на обиженных воду возят. Как бы смело и самоотверженно не сражались солдаты кесаревых гвардий, полков и батальонов, а в одиночку общество не справлялось с натиском соперников. Отец Брутла подался на фронт в первый же призыв, и Виктория осталась с четырехлетним ребенком на руках совсем одна, безработная и не знающая как быть. Она писала письма в штаб, генералам, чтобы ее мужа вернули, потому как ей нет никакой возможности к существованию. Как ни странно, но ее письмо получило отклик: ей прислали официальный ответ, в котором излагалась невозможность возвращения мужа с войны, но в качестве компенсации предлагались всяческие пособия как одинокой матери, оставшейся с малолетним сыном на руках. Также ей было предложено работать машинисткой в штабе контрразведки, отчего она почтительно отказалась. Теперь Виктория и вполне сознательный для своего возраста Брутл ждали день ото дня известий об окончании кровопролитной бойни, прилично затянувшейся и нецелесообразной. Каждый божий день в округа отсылались сотни бумаг с извещениями о гибели отцов, сыновей и проч. Виктория молилась с утра до ночи за мужа, оббила пол в приходской церкви, куда носилась ежедневно, лишь бы не получить страшного приговора - остаться одной для нее равносильно смерти, несмотря на возможные пособия и государственную поддержку. Тем более, что к концу войны вдруг стало ясно, что жертвы жертвами, а мы терпим одну за одной неудачи! В газетах муссировался вопрос о положении дел на фронтах; некоторые источники утверждали, что информация поступает неверная и потери гораздо более ощутимые как среди офицерского состава, так и в технике. Двор кесаря по горло утоп в интригах, и вскоре объявились те, кто возомнил себя руцей божией; они и устроили первый переворот.
Виктория потеряла всякую надежду. Отсутствие вестей от мужа (черную метку она также не получала) убивало все ее существо. А сын тем временем подрастал, но, к счастью, не досаждал расспросами и запросами, будто по-взрослому оценивал окружившие их семью обстоятельства. Новая власть, так никому и не запомнившаяся, не сумела стабилизировать ситуацию ни в самом обществе, ни тем более за его пределами. Кампания за кампаниями котились под гору, грозя снести сам институт власти напрочь. И вскоре общество капитулировало. Великая Война была проиграна. Казалось, теперь миллионы невинных жертв будут почтены вечной памятью тех, кто наблюдал за происходящим из тыла, кто родился в ее нелегкие годы. Но общество снова облилось кровью революции. Вернувшийся с войны, многоуважаемый генерал Армии свергнул самозванцев и воссел на трон правителя, пообещав устроить и наладить жизнь в это страшное время, и успевший воплотить в жизнь в кротчайшие сроки самое важное. А именно - сохранить земли общество, на сколько это было тогда вообще возможно.
На первом же Переделе Мира, державы-союзницы, безусловно по сговору, вывели общество единственно виновным в развязке войны. За что оно было сиюсекундно ограниченно в вооружении: Армию потребовали расформировать почти напрочь (разрешалось держать - на всякий случай! - лишь треть от былого состава).
На Повторном Переделе Мира от общества раз и навсегда отделялась немалая часть земельных владений с проживающими на ней гражданами общества без права самоопределения. Это был один из сильнейших ударов! И вдогонку на общество накинули тягло: ежегодная выплата репараций всем странам-союзницам. Астрономическая сумма, если учитывать послевоенную инфляцию и разруху.
Министр иностранных дел, доктор юридических и философских наук, persona grata, Бельс Зойге взял на себя ответственность в принятии тяжелейших условий Передела после недель утомительных заседаний "мудрых, но отчего-то лысеющих голов" (его собственное выражение). Так или иначе, по возвращении на родину Зойге приветствовал и народ, и кабинет: он-таки выдержал мясорубку, и кое в чем даже не уступил обнаглевшим державам. Правда в чем же именно, так никто и не знает поныне.
Ну, а Виктория тем временем умирала в своей кровати на глазах сына. Намедни пришла бумага о смерти мужа. Жизнь рухнула. Ребенка она не пожалела, и впала в забытье. К вечеру, с последними заходящими лучами солнца, ее труп остыл. Остекленевшие глаза на выкате неподвижно уставились в потолок. Маленький Брутл решил, что это неспроста: душа Матери силится вырваться из тела, но потолок мешает ей восхититься к Небу. Тогда он по детской наивности, но с далеко не детским упорством попытался перенести тело Матери на улицу. Когда через полчаса он, весь взмокший и хнычущий, крутил ручку парадной двери, в нее вдруг постучали. Брутл открыл.
На пороге в форме нового образца при погонах и в фуражке с кокардой стоял Отец, утомленный, разбитый, но держащийся по струнке, очевидно, из последних сил. В тот вечер Брутл, должно быть, первый и последний раз в жизни был от всего сердца благодарен появлению родителя... пока грозный кулак не саданул ему в челюсть за издевательства над трупом Матери и Жены.
Сейчас, когда глаза Брутла распахнулись сами собой и появилась страшная нужда пошевелиться, потому как спины он не ощущал вовсе, тело под собственным весом повалилось на бок, и он шлепнулся как набитый костями и органами мешок, а не живой человек, и едва попробовал разогнуть затекшие ноги. Процесс выпрямления занял по меньшей мере пару минут. Все то время заплывшие и краснющие глаза его шарили по темному силуэту Отца, смирно сидящего в кресле. Спит он или бодрствует и выжидает - понять невозможно. Видно только, что с подлокотника дивана из-под правой руки свисает огромная бляха треклятого ремня.
- От-тец,- тихо, как крохотная мышь, произнес Брутл. Голос его звучал глухо и непривычно. Словно не принадлежа ему.- Отец...
Скульптура не шевельнулась, но оттуда, где она сидела, сверху и чуть правее, донесся четкий бас:
- Сын. Ты не имеешь права судить меня. Поймешь ли это?- хриплый кашель (Отец никогда не курил; зато пил страшно много).- Тебе я - родитель, а прежде всего воспитатель, то есть человек, ведущий, готовящий тебя к взрослой жизни. Поверь, сын, времена никогда и ни для кого не бывали простыми, лишенными трудностей той или иной степени. Вначале, с момента взрыва, рождения, оформления Жизни как таковой, Жизни Разумной, перед ней стояла одна единственная цель: развитие. Пошаговая эволюция, сын, вот что! И с того момента по сей день, сын, прошла не одна эпоха, пройдено невероятное количество ступеней земного опыта, разрешена не одна тысяча головоломок природы и мироздания. А трудностей только больше, степень их качества (то есть - физической и психологической сложности преодоления) выше и организованней. Представь, что ты клетка, сын, плавающая внутри замкнутого контура. У тебя есть все, что необходимо для поддержания полноценной жизнедеятельности: тепло, полезные питательные вещества, даже свет, который ты сам излучаешь. Представил? А теперь следи за движением мысли: настал момент, когда твоему росту мешает отведенное тебе пространство. Ты мог бы не задумываться об этом, будучи безмозглым союзом клеток, равно желающих насытиться. Но ты наделен разумом, хотя в данный период осознать этого не в силах. И вот разум берет тебя под опеку. Он благодарен взрастившему тебя до определенного вида и состояния пространству, не желает уничтожать его и, следуя принципу перехода, он вымещает тебя в иную, более открытую среду. Ты еще не видишь, не слышишь, не знаешь, как обстоят дела, но организм твой бунтует, ибо произошла революция, скачок, резкая смена. Понимаешь о чем я толкую?- Брутл и хотел бы кивнуть, да только не мог, опухшая шея не поддавалась ни силам желания, ни даже силам мысли. Но по крайней мере он чувствовал определенную внутреннюю реакцию на голос Отца, на смысл сказанного им. Отец же послушав тишину, продолжал:- Если бы все мы, будучи в такой ситуации остались брошенными, одинокими, никому неизвестно, чем бы все кончилось: скорой гибелью, аномалиями или еще пес знает чем. Ясно одно: наша предыдущая среда обитания не осталась где-то далеко в заоблачном мире. По сути, мы никуда и не уходили. Просто, это она также сменила кожу, подобно мудрой змее. Нас берет под покровительство та же родная нам химически организованная среда, ставшая, может быть, менее формально устроенная, более гибкая для мира, в который она сама помещена. Имя ей - Мать. И всем построением себя, развитием из одноклеточного малька в сложный гео-био-химико-психологический организм мы обязаны Матери. И пускай духовное наполнение в оболочку вдувает кто-то иной, и разум связан незримо с чем-то высшим, сущим на небесах, как считалось во все времена, исключая времена наши, а более - твои времена, сын - пускай в дальнейшем ты развиваешься самостоятельно и автономно, Мать с начала и до конца есть тот единственный Храм, в котором ты обретешь спасение и возродишься!- Казалось, на том тирада трезвеющего Отца могла окончиться. Логическое завершение ухватил даже Брутл, возвращаясь точно с того света. Он попробовал лечь поудобней, вытянуться всем телом. Где-то хрустнули суставы, защемило под левой лопаткой. Голова была чиста, как свежее молоко. Но тут Отец прогудел где-то над самым ухом:- Но даже это ничуть не лишает прав Отца воспитывать своего ребенка так, как он считает нужным!!! Сын, изначально Храм - это место сугубо мужское. Женщин в Храм не допускали по всем основаниям. Она пала духом, и унесла за собой все свое будущее потомство! Долгое время, ты знаешь, бабьи отродья колдовали против Храма, за что их изгоняли молотом и кострами! И сила, на которой извечно держится фундамент государства и права - это обоюдоострый закон, это меч и щит. Одно и другое. И мне не вспоминается ни одно историческое подтверждение тому, что я не прав касательно привилегированности мужчин, защитников всего и вся. В любой стороне света, у каждой нации мужчина - воин, слуга государев, монах в Храме, служитель бога своего. Женщина - раздвинутые ноги и только. Плевать, раздвинула сама, либо внедрились силой, все равно! Ублажай, рожай, не мешай!
Отец разошелся не на шутку, но Брутлу даже не показалось, а он был абсолютно в том убежден, что последние изречения Отца ему не принадлежат, ибо звучали они истерически, с расстроенными нервами и куда более нетрезво, чем весь предыдущий монолог. Отец разрывался надвое, известно почему. Ему, воину, слуге государеву, вечно приходилось скитаться меж двух огней: приказом и словом чести. Одной ногой в могиле, другой - в семье. Правда жизни сильно разнилась с той правдой, которую выставляли правдой жизни (во всеобщее якобы благо). Где же была правда истинная, разобрать невозможно, ибо даже обратная от истины ложь была размножена чем не попадя и легко проникала в умы, где на ее основе зрели семена гражданского долга и менталитет вообще. Отец не мог этого не понимать, но сил с этим бороться у него не оставалось. И вероятно, всё сказанное им, по его личному убеждению, могло повлиять на мировоззрение сына, на его гражданскую и личную позицию. Но понять и принять это Брутлу предстояло нескоро. Пока он корчился на полу, как перерезанный дождевой червяк, Отец двумя глотками допил бутылку разведенного спирта и так и уснул, оставив свои слова витать в воздухе. Он не придал значения тому, что они легко осядут в пока что не забитую чепухой голову Брутла и рано или поздно прорастут.
Отец умер в ночь спокойную и тихую спустя три года после вышеописанного случая. Во многих смыслах возмужавший Брутл застал это последнее состояние родителя утром, когда решился войти в комнату, чтоб разбудить его. Отец лежал под одеялом с открытым ртом и острым белым носом. Когда Брутл попытался поднять его массивное тело, в приоткрытое окно ворвался ветер, встревожив голубенькие занавески, и Брутл суеверно уложил Отца обратно.
Неужели окончилось?
Он покосился на Отца. Тот не изменился ничуть, лишь нижняя губа отвисла, будто он намеревался отругать за вольнодумство и решимость войти вот так нахально в его покои. Руки были скрыты одеялом, и Брутл уже ничего не боялся. Форма и ремень висели в шкафу за спиной.
Отец, Отец... Доконали тебя жестокосердие и спирт... А еще, вероятно, и моя тут присутствует вина, ведь твой сын - твоя самая большая злоба на весь мир. Эх, эх! Обиды тебя сгубили. Сам устроил себе ад наместо жизни. Смерть томилась в тебе с того момента, как ты убил первого человека, названного твоими командирами врагом кесаря и общества... На меня однако вину сложить не удастся, Отец, ни в коем разе. Я себя винить не стану. Ты умер, а я живой,- вот что. Так! И я лично тебя захороню. Схожу завтра в Бюро, оформлю положенные бумаги, как требуется... Ты всегда любил, чтобы все по уставу, как требуется. Ин быть по твоему. Отвезу тебя на Место и закопаю. А дальше - ... Буду жить. Жить дальше. Жить!
Порешив так, Брутл оставил Отца в покое. Не стал ничего трогать.
И обсмеян я был учениками моими, и мысли мои распяли меня у всех на виду. Воткнули в бьющееся сердце осколок - отражение деяний моих. И узрел я кровь свою, узнал погибель. И по неизвестной мне тайне остался жив... Почему?
Именно такой вопрос занимал абсурдное, хаотическое мышление Брюса Рудена, когда в свой кабинет влетел багровый от бешенства и отчаяния Пол Руден, стуча пальцем по лбу, словно желал уяснить суть проступка своего племянника. Пол скинул серый пиджак прямо на пол, расстегнул верхнюю пуговицу накрахмаленной сорочки и постоял так некоторое время, пыхтя, как загнанный кролик.
- Брюс! Я отлично все понимаю... Нет, постой, не перебивай. Ты хочешь сказать, что не успел освоиться, набраться опыта. Да-да, конечно, почти за целый год! Ты хочешь сказать, что ты преподаватель истории и образование у тебя совершенно не сродни доходному делу. Пусть все так, но скажи мне откровенно: разве ты окончательный идиот?- Вопрос прозвучал настолько жестко и убедительно, что самостоятельно перевоплотился в ответ. Несчастный племянник не знал, куда себя деть, и все искал отвлечения бесстыжему взгляду, придававшему желтому от волнения лицу почти маниакальную подвижность. Пальцы, как ножки каракатицы, перебирали черные пуговицы служебного темно-синего в белую полоску костюма (именно, пиджака). Причиной обоюдоострого беспокойства родственников послужила закончившаяся несколько минут назад панихида по доброму, но почившему товарищу дяди Пола. Тело шестидесятилетнего старика уже увезли на Место захоронения без каких-либо инцидентов, но даже это не оправдывало Рудена младшего.
Свою "новую" должность (как заметил, Пол - племянник находился в его подчинении без малого год) Брюс еще только познавал, так что ошибки тянулись за ним, как следы за идущим по песчаному берегу. Дядюшка же имел стаж чуть больше десяти лет. Сорока шести лет он возглавил Бюро, после трагической и скоропостижной кончины своего компаньона (обиженная жизнью проститутка, которой он не оплатил услуги, вспорола бедняге живот ножницами для бумаги, случайно подвернувшимися в дешевой гостиничной комнатушке). В то время панихиду проводили как и водится, для всех. Но последствия поражения в Великой Войне и никем не сдерживаемая политика Хозяина, "бывалого генерала", круто изменили повседневную жизнь общества. Бюро Рудена стало обслуживать исключительно граждан мужского пола, в частности высокопоставленных военных лиц и государственных мужей. По этому поводу Пол, напившись, высказался примерно так:
- Может, следует подать Прошение?.. А что - места хватит: вынесем хлам из чулана и оборудуем под женщин. Или они до сих пор не проникли в высшие эшелоны и только и сочиняют лирику, шумно кончая с жизнью? Да-с... На одних мужчинах далеко не уедешь, хотя теперь они мрут как мухи!.. Вылетают с высоких постов и - бабац! - к подножию в руки разъяренной безработицей и голодом толпы! Эх-хе-хех! Несладко приходится! Деньги скачут по шкале стоимости, словно черт из табакерке... А ведь все знаешь почему? А все из-за дурацких Перемен, будь они неладны!
- Ты пьян, дядя Пол,- равнодушно вздохнул Брюс, сознавая сам, что список поправок в старое законодательство и внесение нескольких (ну совершенно немыслимых по глупости!) новых законов, названный Переменами, являл собой плохо обдуманный шаг правящего кабинета. В самом деле, глупо различать мертвых по половому признаку.
- Ну, так я спрошу снова: ты идиот?- настойчиво повторил дядя, вынимая Брюса из трясины воспоминаний. Он смахнул с нахмуренного лба несколько капелек пота.- Дурак! Зеркало, знаешь ли, не игрушка. Припомни мать.
Совет Пола был резонный с одной стороны и совершенно необдуманным с другой. Мать Брюса умерла на похоронах мужа, когда увидела его в гробу в отражении зеркала. Руден младший после этого презирал зеркала, а точнее будет сказать, чертовски боялся их. То есть презрение это было не то, какое властелин питает к простецкой черни, а какое чернь копит на властелина в корнях своей мелкой душонки и передаёт по наследству потомкам. Трусость и возведенный в несусветную степень суеверия страх заняли передовое место в комплексах, стремительно переполнявших Рудена особенно после случая с одной из его учениц на выпускном экзамене по истории, который он силился, но никак не мог заткнуть в самый дальний уголок памяти. А сегодня он, по-видимому, недосмотрел... Напоминание о матери сильно возбудило эмоциональное состояние Брюса. Встать он даже не пытался, но из глаз ручьем хлынули слезы; он заёрзал на стуле, как мальчик в кресле зубного врача на первом в своей жизни приеме.
- Ты почему не закрыл чертово зеркало, а?
Брюс повесил голову, словно хотел скрыть рыдания. Однако брюки довольно скоро приняли на себя капли душевной росы хозяина.
- Одно, всего одно зеркало, но ведь то - то! - что напротив гроба. Это хорошо, что никто не приметил, но покойник отражался почти час! Как нам теперь расчистить зал от копий его духа? Хочешь поскорее сложить меня в гроб, Брюс?
Пол плюхнулся на стул у стены, тяжело дыша. Он выговорился и теперь успокаивался; сердце кольнуло пару раз, будто перемалывало осколки "маленького недоразумения", как обычно называл свои проступки сам Руден младший. Брюс все-таки решился посмотреть на дядю, рассудив, что тому, может быть, дурно. Все-таки недавно перенесенный инфаркт. Он едва не бросился к нему на шею, но сдержался, и боязливым полушепотом произнес:
- Может, таблеток, дядя?
Начинавшее оттаивать от гнева лицо Пола на мгновение сжалось, морщины сгустились, обезобразив лицо до неузнаваемости. И через секунду-другую снова прояснились эти водянистые, умудренные опытом голубоватые глаза.
- Никаких лекарств, Брюс. Просто впредь давай обходиться без "маленьких недоразумений", хорошо?
Племянник кивнул и, несколько секунд выжидая, стоял как вкопанный перед дверью в панихидный зал. К своему лицу он не притрагивался - слезы иссохли быстро и сами собой. Дядя не сказал больше ничего, и Брюс поспешно покинул комнату с венками, пустым гробом и дядей.
Зеркало в холле уже ничего не отражало, так как Пол успел завесить его куском плотной черной ткани, но рама его грозилась упасть плашмя и разбиться из-за разболтавшихся от частых скитаний по углам и стенам зала ножек. Брюс еще раз отругал себя за то, что постоянно забывает сильнее затянуть стойки. Он поднял к углам массивной позолоченной рамы руки, чтобы снять траурное полотно, но вдруг что-то остановило его. Брюс оглянулся. В зал вошел крепкий молодой человек, много младше совладельца Бюро, Рудена младшего. Скулистое, испещренное мелкими неглубокими шрамами лицо показалось бы Брюсу знакомым, если б не длинные чуточку вьющиеся волосы, лежащие на впалых и бледных щеках юноши и скрывающих былой образ. Вошедший никак не представился, а лишь пояснил причину своего появления. Этим юношей был не кто иной как Брутл, растерянный внешне, но твердый по взгляду. Брюс препроводил клиента в кабинет, где уже за столом, приведя себя в порядок и надев пиджак, сидел дядя Пол с привычно деловым видом. К зеркалу Брюс так и не притронулся.
Получив разрешение на захоронение тела Отца, перенеся имя его из Списка Здравствующих в Список Почивших, Брутл оформил Посмертный Лист и был направлен в юридическую Контору, где расписался в документах о правах на наследие дома и кое-какого капитала, нажитого Отцом за годы службы; затем он посетил еще одну инстанцию и разрешил вопрос с положенной как сироте ежемесячной дотацией в виде все тех же карточек на питание и пользование общественным транспортом, правда плюс ко всему ему предложили завести спецкарту, допускающую бесплатное посещение культурно-досуговых, медицинских, образовательных центров и проч. После непродолжительной, но крайне утомительной бумажной волокиты, Брутл имел на руках все необходимые справки и удостоверения и решил не откладывать похороны на выходные дни.
Тело Отца привезли на Место к шести часам вечера следующего дня (а это была пятница) служащие Бюро Рудена; выдали лопату, и Брутл отпустил их с миром.
- Долго провозишься, но как знаешь,- пожал узенькими плечами худой и вытянутый служащий Бюро, почесывая левую щеку, покрытую сплошь ямочками и мелкими шрамами (почти так же, как и у самого Брутла), но, видимо, вследствие прошедшей в детстве болезни.- Обещали ливень, вот так-то. А с грязью не то, что с землей... Тут рука покрепче пригодится.
Несмотря на объявившееся вдруг обстоятельство с погодой, юноша все же освободил заботливых и желающих подзаработать гробовщиков и начал копать сам. Тело Отца лежало подле, завернутое в саван, и то и дело Брутл, набрасывая землю в кучу, ловил себя на том, что поглядывает за габаритным свертком, словно в ожидании воскрешения. Но тело Отца лежало покойно, как никогда, и работа пошла быстрее. Еще солнце догорало на западе, как ни с того ни с сего, со светлого неба обрушился ливень. Буквально через минуту копать стало в разы тяжелей. Выкопав яму себе по грудь, Брутл прикинул: достаточно, глубже и незачем. Земля на дне, чмокая и чавкая, заглатывала ноги. Брутлу казалось, что все это происходит по бессмертной воле родителя. Ведь мог он, Брутл, не отказываться от помощи. Кто его дергал за язык? Самоутверждение.
В оранжево-фиолетовой глади неба, прямо над головой, будто столкнулись гигантские металлические шары. Земля задрожала, притихла, покоряясь. Брутл вылез из ямы грязный, измотанный. Постояв в последний раз над телом Отца, он решил, что пора заканчивать и потащил сверток к неровному прямоугольнику могилы. Вначале он спрыгнул сам, утонув по щиколотки в липкой грязи, затем потянул на себя тело и вдруг понял, что им двоим здесь не уместиться. А саван тем временем по гладкому краю ямы соскользнул вниз, чуть не накрыв собой Брутла. И когда мокрый, грязный и ошалевший Брутл попытался выбраться, тело упало на дно. Упало.
Юноша кое-как по скользкому, точно рыба, краю выкарабкался и весело, но с трудом выхватил из набросанной кучи лопату и принялся за дело с несвойственным задором. Блестящая губа лопаты хлюпала, как и промокшие насквозь ботинки. Ливень подзадоривал, шлепая по свертку на дне ямы. Швырять грязь вдруг стало проще. Брутл, как ему казалось, особо не напрягался; даже стал присвистывать какую-то любопытную мелодию. Но яма словно и не желала зарастать - вода размывала дно, грязь стекала под саван и поблизости - никого, кто бы знал чем помочь. В отчаянии Брутл взмолил небеса пособить ему, а не усложнять все вот так. Прогремел гром - Брутл тут же сплюнул.
Даже теперь ты полон протеста, Отец! Не хочешь... Не хочешь отпускать меня, да? Так что ли? Не удастся! Это ты умер, вот и лежи! Ты, а не я!
Последнюю мысль Брутл, не заметив того, прокричал вслух. Ливень нещадно хлестал по трупу Отца, по земле, по голым рукам и взъерошенной голове молодого человека, хоронящего своего единственного родителя. А Брутл смеялся что оставалось мочи. Упав на колени, он собрал грязь в кулаки. И бросил вниз, туда, где лежало тело Отца. И снова. И еще раз.
Кидал и смеялся. Смеялся и кидал грязь.
Перед сном в тот же вечер Брюс Руден остановился у окна в спальне и крепко задумался. Он не понимал, что творится у него на душе. Казалось, все вдруг встало, замерло на месте.
По воле случая он всю жизнь ступал на шаткие, прогнившие ступеньки, ведущие в самый ад. Рано потерял обоих родителей, был ненавидим всеми без исключения в гимназии. Несмотря на лишения и унижения, он с отличием закончил Военную Академию, пока шли кровопролитные бои за сферы влияния мировых сообществ. Так и вышло, что Брюс совсем не воевал, находясь в резервном полку. Затем его зачислили в спецучилище преподавателем истории, откуда он ушел по собственному желанию, после инцидента с одной из своих учениц.
О комплексах Брюса узнавали, пожалуй, все, кто пытался заговорить с ним. Кому удавалось подцепить его на крючок, узнавал больше. Комиссия по распределению отметила в выпускнике одно весьма значительное и редкое теперь качество: он умеет убеждать кого угодно и в чем угодно, при этом не забалтываясь и не увиливая от темы. Это и стало прямой дорожкой к преподаванию в спецучилище. Однако глаза его все так же по-звериному горели, когда он увлекался детальным повествованием какого-либо военного события, читая лекции по истории общества или мировой истории. Его коллеги обходили его стороной, считая занудным. Начальство жаловало ему достаточно средств для вполне приличного существования, но уклонялось от непосредственной встречи. Словом, большинство так и считало его "социально неадекватным", если допустить возможность такого определения. И все же он знал о себе больше других. И та девочка, ученица, она тоже многое знала.
Что со мною сотворят, когда узнают обо всех моих происках и деяниях? Ведь когда-нибудь она сознается, кому угодно в любое время она может сказать, что я сотворил с ней. Небеса свидетели, я не желал. Она соблазнила меня. А теперь вот я страдаю по всякому поводу, и всем от меня неудобно и худо. Я - как огромный шрам на прекраснейшем женском теле, смазывающий всякое представление о красоте. А причина-то в зеркалах. С самого детства они меня преследуют.
Вначале было зеркало. На другой день начались мои беды. Но ведь - что зеркало! К чему эти жалкие шизофренические оправдания! Я сам кругом виноват! Дело во мне! За все приходится платить. Жизнь сурова. Она меня не оставит безнаказанным. Не пощадит! За Отца, за мать, за мою выпускницу, за первый инфаркт дяди, за его переживания... За все! За все на свете! Нет уж... Лучше я сам все устрою, пока не случилось неизбежного.
Свет от настольной лампы проецировал на экран окна отражение рабочего уголка, застеленной кровати и самого Брюса. Улыбнувшись, он кивнул легкому раздвоенному отблеску и закрыл глаза, успокаивая совесть и обмозговывая эти престранные мысли.
Шум непрекращающегося дождя предрасполагал.
Пробудившись с восходом солнца человеком, уверенным в успехе задуманного давеча предприятия, Брюс Руден, исполнив процедуры утреннего туалета и отменно позавтракав омлетом с хрустящим поджаренным хлебцем, отправился по заученной дороге на службу. Навстречу ему попадались пьяненькие безработные, просящие милостыню и третирующие власть во всех бедах народа как только им что-либо перепадало; редкие служащие, стороной обходящие бывших коллег с неописуемым выражением застывших в стыде лиц. Проходя мимо, все они словно переставали существовать, потому что среди них не выделялся хоть сколько-нибудь полезный Рудену человек. До Бюро Брюс добрался на удивление быстро. Обыкновенно он заявлялся последним, поэтому закрытая дверь и дядюшкино отсутсвие приятно удивили.
Руден потер вспотевшие, но холодные руки и пристально начал вглядываться в нарастающий людской поток, постукивая пальцами по кожаному, изрядно потертому портфелю. Незнакомцы шли не спеша, силясь не замечать друг друга, каждый сам по себе по личным соображениям. Брюс листал глазами пролетающие картинки уличной рутины, как открытую книгу по истории. И вдруг совершенно случайно стал свидетелем следующей сцены, разыгравшейся на противоположной стороне проспекта. Разносчик в грязном фартуке не менее чистым полотенцем выгонял из дешевой рюмочной-закусочной худого и хилого паренька. Юноша, судя по одёже, был весьма нуждающимся студентом. Плюясь на каждом слове и размахивая полотенцем, будто шпагой или флагом, разносчик громко заявил, что без денег заявляться в приличное заведение не резон. Студент нарочито поклонился в ноги и отвернулся, вызвав бурную реакцию у деловитого горлопана. А именно, он получил еще раз по шее и услышал ряд выразительных комплиментов, отнюдь не лестных. Студент только махнул рукой и, пошатываясь, видимо, от голода, зашагал прочь. Руден сию секунду осознал, что студент подвернулся как нельзя кстати - сама удача наконец-то шла прямо в руки. Оставалось ее не упустить.
- Я, извините, полагаю, что вы нуждаетесь,- заторопился Брюс, неуклюжими скачками приближаясь к пугливому студенту, приготовившемуся к очередной порции оскорблений. Он оценивающе глянул из-под поднесенной к лицу для защиты руки на озабоченного и взъерошенного мужчину, который встал подле него, прижимая к груди дорогой, но старенький портфель. Оба удивленно моргали. Костюм студента - он, скорее, учился в филиале высшего училища либо академии - был несколько измят и кое-где в пятнах, с порванным нагрудным карманом и совершенно без пуговиц. У студентов элитных училищ над нагрудным карманом пиджака по правилам должна находится вышитая золотыми нитками эмблема училища, а у этого она была бесцветной и вообще нашитой поверх, из чего Брюс заключил, что студент влачит жалкое существование, а значит, является наиудобнейшим человеком для осуществления задуманного накануне.
- Позвольте, а вы кем будете? Уж не ростовщиком ли?- хлопнув выразительно глазами, нарочито строго поинтересовался бедный студент и, наконец, медленно выпрямился. Он явно пытался изобразить непоколебимую и гордую фигуру, но обостренное чутье Брюса никак не могло подвести, ведь сейчас дело касалось его самого.
- Я безусловно ваш спасательный круг,- без промедления ответил он и ликующе добавил:- Равно как и вы - мой!
- Довольно странно...- робко заключил студент, но взгляд его как будто требовал разъяснений. Руден же постоянно кивал и имел вид крайне дружелюбно настроенного человека. Студент растерялся:- Что ж - вы можете занять?- Неловкое обоюдное молчание.- Извините, мне нечем будет отдавать. Бешеная ситуация: цены на хлеб меняются по три раза на дню!
- Ну, что вы, что вы! Вы, кажется, желали перекусить, позвольте я вас угощу теперь.
Брюс взял студента под руку, но тот в свою очередь отвел локоть, удивленно глядя в переполненные безумной радостью глаза неизвестному мужчине.
- Извините...- но дьявольски косящий и чуть прищуренный левый глаз незнакомца немедленно уломал его:- Извольте, но мне не нравятся здешние официанты. Они грубы и к тому же отъявленные подлецы - не кормят в долг.
Тогда Руден потянул студента в соседнюю пивную. Подгоняя его под локоть, выглядывая по сторонам подозрительные лица, но уже не так, как по пути на работу, а с оттенком опасения, Брюс привел драгоценного знакомого в Бройкеллербург, одну из печально знаменитых пивных. Дело в том, что лет пять назад в стенах этой самой пивной готовился заговор о перевороте. Инициатором путча выступала совершенно никому не известная организация (вероятно, секта, отпускающая древний религиозно-политический культ) "Движение Жизни", утвердившая политическую направленность в "Письме к Обществу", автором коего нарекли не то актера, не то художника-партийца. По крайней мере, так обрисовали положение дел газетчики, после проведения официального Судилища, где на скамье подсудимых оказались все неугодные правящим кругам лица, заподозренные в политическом инакомыслии. Тогда революция не удалась: "зачинщиков" приговорили к высшей мере наказания либо заключили под арест в пещеры Горы. Несмотря на дурную популярность, Бройкеллербург по-прежнему была самым посещаемым и недорогим заведением.
И в этот день там было людно, но в основном - завсегдатаи. Никто никого не слушал, а просто тихонько спивался. Говорить здесь можно было решительно о чем угодно - Брюс сразу уловил это из атмосферы. Даже несколько пьяных взглядов, небрежно уткнувшихся в необычно интеллигентного вида посетителей, словно говорили: делайте, ребята, что хотите, только не мешайте нам пить.
Брюс и студент уселись за третий от пузатого бармена столик, ближе к стене, и заказали кружку пива, тарелку сухарей и вяленую рыбу. Все подали втечение трех минут, пока Руден изучал внешние данные чудо-находки, по коим определил положение, в котором та безнадежно бултыхается и, скорее всего, вопит о помощи. Совершенно оголодавший студент разом отпил полкружки пива и принялся за рыбу. Руден же с надменным спокойствием грыз соленый сухарь и наблюдал за тем, как сосед уплетает вонючее мясо, складывая обсосанные косточки на край тарелки.
- Вы, кажется, говорили, что хотите помочь мне в финансовом, так сказать, моем положении,- жуя, уточнил студент суть их прихода в Бройкеллербург. Брюс мягко улыбнулся нагловатой находчивости паренька, отложил сухарь и сказал, ни разу не поколебавшись:
- Вам необходимы деньги, а мне - смельчак,- столь общую формулу он тут же разложил:- Видите ли, я совершил поступок, от тяжести коего хочу избавиться. Ну, от гнетущих душу последствий, понимаете? Я дам вам денег, но суть не в том. Видите ли, такая уж выпала мне доля, что я состою на службе у родного дядюшки в похоронном Бюро, через дорогу. Мы с ним компаньоны. И вчера, мне кажется, я сильно его огорчил... Вы получите деньги, но при условии... Одну часть вы потратите на свое усмотрение... не сразу, конечно. Вы можете сводить девушку в кинематограф или в театр... Но на определенную сумму вы обязаны приобрести...- Брюс удостоверился, что студент слушает внимательно и досказал:- ... винтовку!
- Что, простите?..- подавился вдруг совершенно растерявшийся собеседник.
- Очень просто,- с заражающим энтузиазмом бросился объяснять Руден, безумно моргая левым глазом.- В оружейном магазине - винтовка с оптическим прицелом. Ну, понимаете? Деньги на нее вы получите прямо сейчас.
Брюс полез во внутренний карман темно-синего пиджака, а студент с застрявшим куском рыбы в горле качал головой. Глаза его просили конкретных пояснений к бессвязным просьбам щедрого, но подозрительного типа.
- Вы платите за убийство?
- Дослушайте. Не за какое-нибудь там убийство. Не Хозяина же прошу убрать, что вы!
Студент махом побелел, но Руден тотчас же выложил перед собой обернутую в дядюшкин носовой платок жирную пачку денег. Студент схватил кружку и в три глотка допил остатки, неаккуратно, задыхаясь и захлебываясь, намочив подбородок.
- Вы убьете меня,- прошептал Руден.
От неожиданности студент даже отъехал на стуле к самой стене. Его лицо тупо, с тусклым блеском недоумения ухмыльнулось.
- Вы меня на что такое подговариваете? Как же я вас-то! За какие такие... поступки?
- Вам незачем знать. Я все оплачу. Деньги серьезные. Вы сможете учиться дальше, но уже в элитном училище, даже в Академии, если захотите. Представьте себя в костюме с золотой нашивкой,- Руден так живо начал описывать эти прелести, что у студента перед глазами широкими мазками рисовалась роскошь возможной будущей жизни.- Сможете позволить себе кататься не на трамвае, а на собственном автомобиле, которого пока вы не имеете. Привозить к себе на квартиру девушек, которых у вас нету! Ха! Ни того, ни другого у вас нету! У вас - ничего! Пусто, нуль! Но движение пальца, пуля в моей голове - и вы обретете сполна.
- Вот уж и вправду, сполна: смертную казнь или, чего хуже - пожизненные работы в Горе. Что я - совсем глупый? Такое только в романах утопических бывает. В жизни все шиворот-навыворот.
- А вы не ешьте перед делом, вот и выворачивать не станет.
Брюс расхохотался от души, громко и злобно, а бедный студент не знал, куда деваться.
- Вы дадите мне время подумать?
- Что? Нет! Исключено! Вы вообразите, что узнает ваша мать меньше чем через пару месяцев, ведь вам нечем платить за занятия.
Студент обреченно кивнул и опустил глаза, раздумывая над весьма смутным предложением "спасителя". Промелькнула мысль о том, что пиво, скорее всего, испорчено: слишком остро горчит, и рыба совершенно не доведена до ума.
- Нечем,- пробормотал он себе под нос.
- А отныне будет! Если, конечно, согласитесь. А не согласитесь, так...
- Вы меня за такого простака приняли, за падшего человека?- неожиданно возмутился студент, пытаясь перебороть свою истинную сущность. Руден смекнул, что такая форма защиты годится лишь для кролика, загнанного в угол, и улыбнулся.- Что же я, как чернь какая-нибудь, на жизнь человеческую руку подниму!- Студент прикрикнул, оглянулся, помолчал. А через несколько мгновений продолжил, но значительно тише и с большим укором, считая, что таким тоном он прикрывает дрожащий внутри голосок:- Вы меня хотите очернить. Откуда мне занть, что в самом деле вы замыслили? Авось вы щелкопер? Подставное лицо, как тот, которого посадили. Он ведь в своем письме тоже к бунту призывал! Что, думали, не знаю или позабыл уже? То-то сюда меня притащили! Надеялись, дураком выставить? Откуда мне знать, может, вы желаете статейку начеркать. Денег на мне заколотить решили или к славе рветесь. Для себя же стараетесь, для себя, по взгляду вижу.
- Естественно, ведь это я избавляюсь от тяжести проступков своих. А тебя осчастливить хочу, дур-рак!
- Пусть дурак, но какое я счастье устрою после убийства-то?
- Да ты же, как врач получаешься. Это как, представь, что я больной, страдающий неизлечимой болезнью, и уж просто не выношу, умоляю тебя вколоть мне яд, избавить меня от мучений. Клятва Гиппократа не запрещает...
- Помилуйте!
- Стремление помочь просящему, говориться там. Так? Вот и помогите мне!
- Не могу.
- Вы помогаете мне, я - вам. Соглашайтесь!
- Вы спятили.
Студент вскочил и умоляющим взглядом окинул зал пивной. Никто не обращал на их столик внимания. Никто не подслушивал, никаких свидетелей при наличии оных. Студент в ту же секунду понял, что судьба предрешена. Он безнадежно плюхнулся на свой стул.
- Я хочу, чтобы вы убили меня!- настойчиво повторил Руден.
- Не выйдет. Точно говорю, не пройдет!
Студент чуть не расплакался. Но Брюс как-то сразу охладел, почувствовав себя хозяином ситуации. Он аккуратно передвинул пачку банкнот к пустой кружке из-под пива и с расстановкой произнес:
- Берите деньги на винтовку и на первое время. Вот мой телефон,- он положил туда же свернутый листок с мелко написанными цифрами.- Вы мне позвоните, когда все будет готово. Я назначу день, большое вам спасибо... Закажите еще выпивки. Только чего-нибудь покрепче.
- Извините меня,- пролепетал студент, пряча деньги во внутренний карман старенького пиджака.
- Вам простят.
- Кто?
- Отец простит. Отец всегда прощает!
Сказав так, Брюс поспешил в Бюро. У него не возникло и тени сомнения в том, что студент не позвонит. А несчастный юноша около минуты просидел без движения, обдумывая фразу об Отце.
Когда Брюс Руден вспоминал лицо жертвы своего замысла, перекошенное страхом, смех так и рвался из горла, и виделось ему, как студент хватает кружку с пивом и что есть силы бьет его по голове, отчего хохотал еще громче и живее. Сидя в дядюшкином кресле, было уютно хихикать над удачно состоявшейся встречей.
Когда же ты позвонишь, дьявол тебя подери? Молокосос!
Промедление смерти подобно. А может, и вправду, проще сжечь себя? Облить керосином, взять горящую спичку и... Пух! Истлел. Как неаккуратный дурачок-мотылек.
Не хочется марать руки. Они и без того по локоть в грязи. Нужен исполнитель. Просто необходим. Тот, кто устранит все мои боли. Всю мою черноту. Избавив меня, избавит мир.
Студенты... Самый острый, горячий слой общественного пирога. Своеобразная пороховая начинка. Но ведь поначалу - неопытны, глупы, пугливы. Этот, хотя бы не походил на злобного сектанта-фанатика. Но - кто знает? Может, фанатик, ни секунды не сомневаясь, пристрелил бы меня на людях. О, это было бы эффектно! Мозги на чьей-нибудь рубашке, кровь на платьях. В витринах пробиваются солнечные блики через отпечатки губ и пальцев. Через брызги моей крови.
Мысли мои распяли меня, и созерцают кончину мою народы. Я, родившийся вместе с веком, должен взорвать общественность, всколыхнуть ее. Газетчики налетят, как стая волков на запыхавшегося зайца. "Смерть Отца и матери вызвала бурно развивающуюся психическую болезнь у Брюса Рудена. От объёма совпадений он просто сошел с ума и решил, что дело в нем самом. Отец вставлял в раму зеркало, а оно лопнуло, и осколок пробороздил Отца от подбородка до живота. Но ведь именно на это зеркало указал маленький Брюс в магазине зеркал Бедлама. А мать умерла на похоронах Отца. Недавно у дяди чуть не сделался очередной удар, оттого что Руден младший не позаботился накрыть зеркало..." Все верно? Ничего не упустил? Ты чудовище, Брюс Руден. Ты настолько ничтожен, что за тобой по пятам бродит несчастье. Ты заслуживаешь смерти. Та девочка обрела для тебя форму фундаментального падения. Смертельного. Ведь ты мог не поддаваться соблазнам. Ведь мог? Конечно. А потому тебе остается надеяться только на то, что студент не оплошает.
На небольшом письменном столе дядюшки зазвонил служебный телефон. Брюс осторожно снял трубку. Голос на той линии запинался и пыхтел:
- Пригласите господина Рудена...
- Я весь внимание!
- Да, ах это вы... Добрый день. Это я. Говорите же... ну... когда?..
- Я не понимаю,- Руден прикрыл рот ладошкой, чтобы ненароком не услышал дядюшка, который возился с венками в главном зале.- Ты что же успел подготовиться?
- Да-с.
- За несколько часов?
- Пришлось попотеть.
- Каковы результаты?
- Продавец косился на меня: зачем-де тебе винтовка?..
- А ты?..
- Я сказал, что уезжаю в деревню к родственникам, буду жить охотой в тамошних лесах.
- Значит, охотничья винтовка. А оружейник, он тебя запомнил в лицо?
- Вряд ли. Ему это надо?
- А документы? Разве он не списывал данные при продаже?
- Неужели вы полагаете, что я умалишенный и совершил столь неординарное для студента приобретение в оружейном магазине? Мне ее продал один старик.
- Отлично. Значит так: чем раньше, тем лучше. Ты - готов?
В трубке повисла тишина. Проболталась и оборвалась от твердого, тяжелого голоса Рудена:
- Значит завтра в начале десятого утра, по пути в Бюро... или нет, лучше напротив. Засядь в гостинице, купи на пару часов любой номер в последних этажах. Только не сдай себя, имени не говори...
- Видали дураков! Они ж документы в первую очередь спросят ...
- Хм... Может быть, обойтись студенческим удостоверением?.. Все равно оно тебе больше не пригодится.
- Я... я потерял его на днях...
- Ладно. Тогда заплати!
- Как так - заплати?- не понимая, спросил несчастный студент.
- Ух, простофиля! Да чтобы тебя впустили без документов. Придумай что-нибудь! Есть у тебя в конце-концов своя голова на плечах или нет?- разошелся Руден, излив на оппонента лавину эмоций. Вдруг он снова стих: дядюшкин голос позвал его на помощь.- Сделай так, чтобы никто не сумел тебя вычислить, не оставляй следов. Когда увидишь меня, приготовься и бей! То есть, действуй! Я встану там, где не будет слишком людно и начну сморкаться в платок... Да, так. Премию получишь в Денежной Палате, я устрою так, чтоб на твое имя перевели часть моих сбережений.
- Хорошо... А на что пойдет остальная часть ваших сбережений?
Рудена столь неожиданный вопрос загнал в тупик. Словно его поставили перед трудноразрешимой задачей, от решения которой зависит дальнейший ход истории. Крик дяди Пола повторился.
- Не твое дело,- ответил Брюс. Он оторвал трубку от уха, глядя на диск телефонного аппарата, и еще долго держал ее в руке, пока явление озадаченного дяди не заставило его нажать на рычаг и выйти из-за стола.
Вечером, когда Бюро по расписанию закрывалось, дядюшка похлопал по плечу заметно изменившегося за последние два дня племянника и улыбнулся.
- Что-то ты ходишь как тень, Брюс. Молчишь, ничему не радуешься. Все в порядке?
- Конечно. Просто, солнце шалит.
- Солнце?- не понял дядя.
- Ну, да. Заходит раньше, но и пробуждает раньше обычного. Я не высыпаюсь, а к завтрашнему дню необходимо как следует подготовиться!..
- Что-то не так?
- Нет-нет. Все в порядке. Не беспокойся, дядя...
- Завтра выходной, мой дорогой.- Брюс натянуто улыбнулся и развел руками: мол виной невнимательности усталость.- А вот в понедельник зал заказан: две панихиды, в обед и вечером. Что творится! Скоро и мне предстоит быть оплакиваемым тобой... Сердце барахлит. Оно уже не тот пламенный мотор, что в молодости...
- Ну, перестань,- они обнялись на прощание.- Ты еще меня переживешь.
Дядюшка задумчиво кивнул, поворачивая ключ на четвертый оборот. Брюс проследил за движением ключа - скрежет закрывающегося замка как будто добавлял уверенности в завтрашнем дне. На самом же деле немая стена вопросов, разделявшая дядю и племянника в эти последние, как считал Руден младший, секунды, оказалась совершенно непреодолимой. Сам Брюс никак не желал бросать дядюшку, но еще больше он не хотел отправить его в гроб раньше назначенного часа.
- Ключи пусть будут у меня... На всякий случай. Все-таки ты не в себе,- неоднозначно заметил Пол Руден, на что племянник развел руками. Они заглянули друг другу в глаза, и невозмутимое спокойствие Брюса отчасти передалось дядюшке.- Удачных выходных!
Голос его прозвучал как обычно: мягко и чуть с хрипотцей. Они повторно обнялись и зашагали прочь друг от друга. А, когда уже владельцы Бюро отдыхали каждый у себя на квартире, злополучное зеркало в холле подвернулось на слабо подтянутых ножках рамы и повалилось с грохотом на пол, усыпав кафельный пол лужицами осколков.
Смерть - какое емкое и одновременно простое понятие! Смерть - состояние покоя тела и новая задача духа! Душа отходит, дух остается. Смерти нет. Дух живет вечно, уходит в землю тело. Всякая душа возвышается до небес ибо смерти не может быть. Есть только гибель, физическое тление. Дух человека никогда не сдастся. Да разве возможно такое!
Человек брат человеку. Человечество есть братство, узы которого призрачны, а потому легко рвутся людской слепотой и надменностью. Человек не в силах победить в себе мерзость, нисколько при этом не мучаясь и не задумываясь о том, что кто-то, возможно, страдает из-за него. Так общественная масса подавляет личность. Личность не может заниматься саморазвитием в обществе, ибо все грядет на нее, объятое пламенем, с топорами в руках, криками на устах, убийством в мыслях. Все летит в никуда. Гигантскими шагами общество погружается в холодную пещеру. Что в ней? Мать? Тьма?
Не закон диктует совесть, но и не совесть задает закон.
Матери, сестры, братья, граждане: кондитеры, сановники, бюрократы... Кто же вы такие? Вы все в том же идиотском стечении обстоятельств, что и я. Шальная пуля может порхнуть в голове каждого - не только банального прохожего, но и будущих детей, которым одному дьяволу известно что взбредет на ум!
У пули, как у актера, сверхзадача - попасть в цель. Я должен стать целью, это моя сверхзадача. И если все условия для гибели моего тела сойдутся, я умру завтра. Я готов. Готовы ли условия? Все сегодня зависит от меня на столько, на сколько будет завтра зависеть от скорости ветра, который легко может сбить траекторию движения пули. Выстрела я не услышу. Лишь прошуршит мой роковой шаг во глубь пещеры, где нет ничего.
О, гибель моя, крест мой, натерший мне плечи и спину. Скоро я сброшу тебя, и налетят газетчики стаей волков и раздерут уставшего от травли зайца. Стоит ли еще рассуждать? Торжество суть последних моих часов.
Брюс понял, что ночь давно утопила его комнату в полумраке и оставила лишь отсвет уличного фонаря на дальней стене.
Он осмотрелся: ничего не тронуто, и отглаженный на завтра костюм висит в на спинке стула. И платок покоится на комоде, где телефон. И всю ночь Брюс спал крепко, не видя снов. Ни малейшей тени пережитого стресса не проявилось за все время сна. Подушка не упала на пол, что часто случалось. Он не вставал, чтобы поставить стакан с водой рядом с кроватью и не выпить ни капли. А утром проснулся в приподнятом настроении духа и тут же занял ванную, окружив себя звуками: с кухни на всю квартиру выступало радио. Говорили о массовых протестах у территории Дома Правительства, подавленных и разогнанных; о том, что намедни у Хозяина резко ухудшилось здоровье и пришлось отменить некоторые выезды и обращения к гражданам; по вопросу преемника, в случае возможной отставки Хозяина; на пост будущего главы выдвигались две кандидатуры: единственный сын Альберт, примкнувший не так давно к левым, и правая рука - молодой и красноречивый бывший министр иностранных дел, а теперь министр пропаганды и просвещения - Бельс Зойге.
В ванной бесцельно лилась вода, на сковороде трещала и фыркала глазунья с беконом, и всему этому подсвистывал чайник. С зубной щеткой во рту, в трусах Руден выбежал на кухню, отставил чайник и глазунью, выключил газовую печь и кинулся обратно в ванную, словно там что-то горело. В конце концов, чистый, выбритый, он поел, составил грязную посуду в раковину, достал из тумбочки бумажный пакет, из него вынул флягу, плеснул в стакан и убрал флягу на место. Затем поболтал стакан и вылил содержимое в рот, даже не поморщившись. Привычно взял свой портфель и преспокойно вышел из дома.
Утро выдалось солнечное, пресное, прозрачное. Голубое небо впитало облака, растаяв от яркой звезды, что уже множество веков пылала во глубине космоса. Руден шел, натыкаясь на людей, принося извинения, и улыбался всему и всем.
Миновав пешеходный переход, он повернул на улицу, в центре которой располагалось здание похоронного Бюро. Не замечая, он начал метаться взглядом по окнам соседних домов, разыскивая своего убийцу. Пот выступил на лбу, как роса на траве. Руден судорожно и отрывисто, стараясь держать себя в руках, отчего больше имел нервный вид, начал хлопать и шарить по карманам. Но платка нигде не было. Он оставил его дома...
Вернуться, забрать и идти дальше. Я успею. К черту, в самом деле, успею.
Поздно, Брюс. Это уже постороннее.
Я себя так отвлекаю. Вот ведь я иду, и они идут.
Мы все умрем.
Да что я как ребенок. В детстве дядя Пол твердил мне, что смерти бояться глупо, что ее нужно ожидать в каждом шаге, предмете, слове.
Теперь особенно.
Глупости: в прямом радиоэфире обсуждать, кто займет место, которое неизвестно еще когда освободится. А может, они знают когда? Ерунда. Хозяин сам не сойдет с дистанции. Он не сможет, его обязательно кто-нибудь или что-нибудь устранит. Он сам не осмелится.
Хозяин не осмелится?
Ну, да! Он - старый генерал, видавший виды!
Так ты чего ж вдруг возомнил себя выше, лучше него? Ты что же - подпрыгнул, а оправдать силенок не хватает?
Желание - вот истинная сила, вот двигатель, воля человеческая! Я пожелал своей смерти и вот есть еще времечко все переправить! Не стану. Это будет мое доказательство обществу, что живут в нем люди сильные, сильнее каких-нибудь там генералов..
Взгляд Брюса прыгал от окна к окну, ноги шли вперед - и тут он столкнулся с...
- Дядя?- он чуть не вскрикнул.- Что ты тут делаешь?
Весьма важная весть сконцентрировалась во взгляде Пола Рудена. Он явно был чем-то встревожен, даже весь взмок и уж точно не от палящего солнца. Носовой платок, насквозь пропитанный потом, он сжимал в толстых коротких пальцах.
- Я и дня не проживу без Бюро...- вдруг он резко замолк и осмотрелся по-волчьи, и тогда Брюс сообразил, что дядюшка каким-то образом смог разузнать его план.- Нам надо срочно поговорить!
Дядя показался Брюсу толще и румянее обычного. Таким проворным и в то же время жестким он предстал впервые. Перед глазами детально вырисовывалась страшнейшая картина: как он объясняет дяде Полу самую суть так называемого самоубийства. Мрак утопил Рудена младшего с головой. Он не видел, но чувствовал, что дядюшка ведет его теперь, как провинившегося юнца, в Бюро, чтобы отругать. Не слышал, но ощущал кожей крики расстроенного и рассерженного брата покойного Отца.
Вместе они прошагали оставшийся путь, и дядя Пол достал ключи. У племянника затряслись губы, щеки, руки вспотели, но были до боли ледяными. Дверь приоткрылась. Пол выдернул ключи и от волнения выронил их. Связка брякнула об асфальт - Брюс вздрогнул.
- Ах, ты, мать честная,- прохрипел дядюшка и, пихнув племяннику свой платок, хотел было нагнуться и поднять злополучные ключи, но племянник вдруг чихнул, механически прикрыв рот платком, и мигом упал на одно колено. И замер, подхватив связку.
Сперва он услышал, как что-то просвистело сбоку и сверху. И в это мгновенье дядюшка повалился на приоткрытую дверь, держась за сердце. Его тело упало на бок и испустило последний вздох, выгоняя предсмертный ужас.
Брюс, пока все это происходило, вставал, окруженный несколькими зеваками. Чьи-то руки схватили его за плечи и стали трясти, ему что-то говорили в самое ухо, спрашивали или кричали - он не различал. А видел только ключи, блестящие на солнце, и бездыханное тело покойного дядюшки Пола.
Люди из Участка приехали быстро. Санитары увезли покойного в морг. Немногочисленных свидетелей опросили и отпустили. Рудена допрашивал худощавый средних лет мужчина с длинным носом и руками, свисающими до колен. Ничего существенного худой не добился, потому что интересовался всякой ерундой типа принадлежности к политкружкам, а так же взглядами и позициями Брюса, касательными до власти, а не сутью случившегося. Единственное, что точно разобрал ставший сиротой Брюс, так это то, что тело родственника ему выдадут в Главном морге. Потом все разошлись-разъехались. Часовая стрелка на наручных часах замерла на двенадцати.
- Ну и денек. Дядюшку добил-таки инфаркт!- медленно шевеля плоскими губами, произнес Руден. Да, именно так заключил медэксперт, позвонив через пару часов после происшествия. "Сердце остановилось почти сразу, после выстрела, и биться снова ему было не суждено. Сам выстрел произведен из чердачного окна дома напротив, как установили криминалисты... Тело вы сможете забрать уже завтра",- фальшиво сочувствуя, предупредил патологоанатом и спешно повесил трубку.
Брюс, как больной, пошатываясь, прошелся по залу. Деревянные скамьи, какие раньше были в церквях, пустовали, и алтарь, куда ставили чей-либо гроб, тоже - Руден отменил все панихиды на следующей неделе, закрыв Бюро на неопределенный срок. Наплевать, пускай подают жалобы.
Пустота поглотила его сознание, но покоя не привнесла, создавая иллюзию возни и шума. Когда Брюс поплелся домой, глядя на противоположные своим шаги мостовой, на улицах не было ни души. Долго он шел, долго поднимался на свой этаж, долго искал ключи и открывал дверь, испытывая при этом нервную дрожь в руках. Потом механически достал из шкафчика на кухне флягу, полную виски, и опустошил ее в ближайшие полчаса.
Что делать? Ну, ты, идиот? Зачем ты пошел на это? Кто тебя пихал? Жизнь разве? Нужда? Вот оно как выходит - ты сам! Сам ввязался в это предприятие и ступил на шаткий мост через пропасть. Что дали тебе первые шаги? Какой теперь выход? Кто ты теперь как не убийца! Самый что ни на есть душегуб!
Незачем так волноваться, незачем так переживать! Незачем! Незачем? - но ведь он пойдет! Пойдет и доложит, как было. А если как было, стало быть, сам на себя настучит? Нет! - он все в таком свете представит, что я окажусь во всем виноват! Я один! И некому будет навестить меня... Что? Как? Навестить??? Ха, ха, ха! Навестить! Да убьют тебя за эдакое дельце. Найдут в твоем шкафу винтовочку - отчего не ты стрелял? Все очень удачно складывается: у стены минута, пока штаны не вымокнут, а потом загалдят ружья, а услышишь ты только их первый хриплый, вонючий возглас. Дурно пахнет. Неправильно получается, не по заслугам! Это ведь не справедливо, что все ходят в костюмах с золотой нашивкой, а я с - белой. И костюмчик мне уже маловат. Отчего другие едят овощи и мясо каждый день, а я кроме сухарей да воды... Дьявол, я пошел на это от отчаяния. От злобы на людей. Эта злоба породилась их злобой, а больше ничем: только зло творит зло.
Выходит, мы и есть зло. Зловещие умы зловещего отечества! Ха!
Мне припишут не только убийство мирных граждан, а еще и принадлежность к оппозиции, здесь и к гадалке ходи, и так все как на ладони...
Констатируют: ты, значит, член оппозиции, гнилой отросток инакомыслия. Преступник. В обществе есть порядок. Те, кто его нарушают,- враги! А от врагов немедленно избавляются всеми средствами и методами.
Грядет нечто страшное! Невообразимое! Я это кожей чую...