Войцеховская Ядвига: другие произведения.

По ту сторону стаи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Дарк-фентези-мир. Меняется время и место, меняется режим, меняются "свои" и "чужие". Стая - это константа. В центре повествования - судьба женщины, жизнью которой большей частью была война. Ядвига Близзард прошла путь Миледи, но война закончилась, и она вынуждена вести размеренное существование помещицы Салтыковой. Страшные, порой извращённые понятия о чести, долге и о "своих". Проблема постбоевого синдрома и поиск своего места в мире, где места для неё нет - потому что, когда ты достигаешь всего, к чему стремился, выясняется, что Жизнь осталась позади, там, где были кровь и пепел. Честь и долг сочетаются с жестокостью, если в твою кровь навсегда вошла сталь, но понятие "свои" оказывается на деле не таким, как казалось сначала, потому что мир устроен сложнее. Если ты не можешь быть человеком, и у тебя сущность зверя, - то, может быть, когда-нибудь ты получишь второй, и даже третий шанс. Ты можешь оказаться на противоположной стороне баррикад, и узнаешь, что только Стая постоянна - по обе стороны решётки, вне времени, территории и политики. (Варнинг: начало кмк тяжеловесное, поэтому делаю третью редактуру и буду перезаливать)))

Книга первая.

  

Часть первая. "Бездна"

Глава 1

  
  Всё случилось до идиотизма просто.
  Нас засекли прямо около дома Джонсонов. Сам Джонсон - какой-то судейский чиновник - то ли что-то не сделал, то ли сделал, да не так. Нам было без разницы. Отвратное имя, отвратный дом, отвратные дети. Мы завалили их всех: самого, жену, двоих детей и кухонного гнома, который не успел смыться. В этом вонючем сарае ещё и гном был! Грязный, словно облепленный землёй дождевой червь. Наверное, они использовали его как подставку для цветов, не иначе.
 - У тебя нет носового платка? - спрашиваю я Винсента.
  Восхитительная штука боль. Можно убить сразу, не пошевелив даже пальцем, но зачем? О, да, боль. Чёрная волна - стена тёмного пламени, и эти мерзавцы орут - так, что слышно, верно, на Северном Полюсе. Но лучше всего по-другому. Стена красная, и наощупь - как бархат. У меня были когда-то такие туфли и платье, но дрянное платье мне не шло, и я кинула его в камин. Волна красного бархата - и шарики крови в воздухе - много. Прикасаешься пальцем к одному, и он дробится на десяток других, столь же восхитительных. Пьянящий металлический запах - как хорошо выдержанное вино лучших французских марок.
  Винсент отрицательно качает головой. Что ж, придётся обойтись без платка. Мы выходим через парадную дверь, и он неторопливо чертит на дверях спираль знака - угольком, предусмотрительно прихваченным в камине.
   - Всего лишь бравада, дорогой, - снисходительно говорю я.
   - Я знаю, - отвечает он, и даже в темноте я вижу, как он улыбается.
     Чудесная весенняя ночь вокруг. И вдруг, не успеваю я зажечь фонарь, события начинают развиваться с быстротой урагана.
  Где-то рядом раздаются характерные, похожие на хлопки, звуки открывающихся внепространственных туннелей, и меня сбивают с ног. Портал соскальзывает с запястья и улетает в темноту, фонарь ударяется о землю, и я слышу звон разбитого стекла. Нечто наваливается сверху с такой силой, что я не могу пошевелиться.
 - Чёрт подери! - испуганно говорит кто-то, по голосу совсем ещё мальчик. Интересно, это он про знак на дверях дома или...? Или. Холод касается моей левой руки.
 - Да у неё на руке... глядите!
 - Что ж ты, клейма аградского никогда не видел, что ли? - удивляется другой, по голосу постарше.
 - Нет, - почти шепчет первый. - У меня практика... третий день только.
 - А. Стажёр, - равнодушно констатирует старший и сплёвывает. - Привыкай тогда. А ты кого ожидал здесь встретить? Санта-Клауса?
 - У неё пальцы... в чём это?
 - В том самом, малыш, о чём ты думаешь. Она, сука... - ощутимый пинок под рёбра, - ...просто так бы... - ещё один пинок, - ...отсюда не ушла...
  Слабо бьёт. Чему их там только учат, в этой охране правопорядка. Будь сейчас на его месте я, целых рёбер мало бы осталось, с двух-то ударов.
  "Не ушла". Значит, Винс успел. Ушёл через внепространственное окно. Молодец.
   Всего секунда нужна, чтобы сделать шаг вперёд, и оказаться за сотню миль отсюда - и именно её-то мне и не хватило.
    - Четверо, вся семья, - кто-то ещё выходит из дома.
 - А ты что ж думал, ублюдок полукровый, оставлю кого-то, что ли? - вставляю я - с насмешкой. Говорю только за себя. Так и так сценарий дальше один, приплетать Винса - значит, не уважать ни его, ни себя.
 - Ах ты...  - он не договаривает. Вот теперь удар так удар! Сразу видно, нача-а-альник пришёл. Он пинком заставляет меня перевернуться на спину, и теперь приходится лежать на руках, стянутых наручниками. К самому лицу опускается огонёк - кажется, такие фонари называются "Летучая мышь". Назывались - где-то там, в другой жизни.
 - Близзард, - говорит он. - Я мог бы и догадаться.
  Презрительно усмехаюсь. А что мне ещё остаётся?
 - Портал её где? - спрашивает он.
  Да, я бы тоже хотела это знать. Его коллеги переглядываются, и тот, что постарше, быстро меня обыскивает. Результат отрицательный.
 - Бабу в участок, - распоряжается начальник. - Эдвард, в дом не заходи, - останавливает он молодого, который делает было шаг к крыльцу. - Портал найти, хоть всё здесь вверх дном переверните.
 - Что, ублюдок, не боишься, что нервы сдадут? - иронизирую напоследок перед тем, как старший дёргает меня к себе, и я чувствую рывок перемещения сквозь пространство... 


  Чёртов засранный кабинет в чёртовом участке. Стол завален бумагами, перьями и прочим мусором; на стене прилеплены фотографии тех, кого Верховный Суд жаждет видеть за решёткой тюрьмы Аград. Рудольф, Грегг, ещё кто-то... Винс, рядом я собственной персоной, почему-то Лена, хотя она уже давно арестована. Не могу больше никого разглядеть - зрение всё время стремится расфокусироваться после того, как меня хорошенько прикладывают затылком об стену, пихнув к низкой длинной лавке, липкой, будто её облили пивом, на которой я, по-видимому, должна ожидать своей дальнейшей участи.
  Рядом со мной сидит какой-то чудной старик и дрожащими пальцами перебирает пустоту, будто чётки - их, наверное, отобрали при аресте. Вроде бы его взяли за то, что торговал в сраном деревенском трактире амулетами "от порчи" (которые, надо полагать, на самом деле эту порчу наводили) - в общем, за чушь собачью. Юморист. Зачем ему это было надо, не представляю. Старик, всхлипывая, нудно бубнит себе под нос про то, что он, конечно же, не при чём, его надули - ясное дело, кто бы сомневался? - и прочую бредятину. Бубнит до тех пор, пока не натыкается на мой тяжёлый взгляд.
 - Заткнись, - говорю я. Он вздрагивает.
  В участке никого нет. Рыщут, похоже, около дома Джонсонов. Дверь перекрыта наглухо - уж в чём-в чём, а в этом им опыта не занимать. Да и со мной, впрочем, тоже, целую кучу всего проделали - чудесная предстоит вечеринка, Близзард. Только последняя. Не могу двинуть ни рукой, ни ногой, ни даже мысленно представить вожделенный красный бархат - ничего. Не говоря уже о волне тёмного пламени, которая сметает все невидимые стены и погружает в боль, такую сладкую... для меня, но не для тех, кто встал мне поперёк дороги... ой, лучше не думать об этом... Зачем, спрашивается, меня спеленали по рукам и ногам, словно младенца, когда вокруг всего здания участка внепространственная зона?! Видимо, повышенные меры безопасности, дьявол их дери. Страх - великая вещь, - думаю с сарказмом.
  Наручники врезались в плоть с такой силой, что я, кажется, останусь без рук прежде, чем меня засунут в ледяной ад Запределья. А что впереди ждёт именно он, нет ни малейшего сомнения.
  Запределье всегда ждёт в итоге таких, как я...
  ...Кто были мы? Мы вообще - это сложный вопрос. Если бы в небе светило раскалённое солнце экватора и вокруг была бы какая-нибудь африканская или, на худой конец, индейская страна, нас бы живо окрестили - "люди, знающие суть вещей". Или нет, не так - "люди, чьи мысли имеют силу". А в Центральной Европе в конце концов без церемоний сожгли бы на костре, обозвав колдунами.
  А всё это якобы колдовство и заключалось в умении просто-напросто управлять энергией своего тела: генерировать волну определённого... цвета, запаха, даже вкуса - и гнать её перед собой, как лавину, а потом обрушивать на того, кто был выбран целью. То есть, кому, скорее всего, очень и очень не повезло. Конечно, мы не пользовались дурацкими человечьими словами, от которых болел язык: - зачем называть не пойми как то, что можно назвать очень просто - так, как ты чувствуешь? Просто для этого нужно родиться не обычным человеком, а таким, как мы. В этом и состояло всё колдовство.
  Идиотское выражение. Тот, кто назвал бы меня ведьмой, был бы мёртв быстрее, чем успел произнести это слово до конца, даже если бы упражнялся в скороговорке.
  Однако мы и находились в Центральной Европе, России, Британии... много где, и год на дворе стоял тысяча девятьсот девяносто пятый, - и потому от костров святейшей инквизиции мы были отделены несколькими веками. Так думало большинство. Самовлюблённые легкомысленные дурни. Такие истории повторялись постоянно, ведь сколько существовало человечество - столько существовали и мы. Кто-нибудь брал и открывал своё поместье, снимая защиту: куда как интереснее было слиться с местным дворянством. Балы, охота, смешанные браки, плодящие полукровок. А следом за этим неизбежно революции, войны, народные восстания, просто идиотские смуты. И виной всему - чёртовы полукровки, невоспитанное отребье, у которого на уровне родовой памяти напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, заставивший их хотя бы не распускать свои поганые языки. Поместья горели, как костры, оставляя после себя чёрные руины, где нельзя было найти и трупов тех, кто ещё вчера гордо выезжал в сопровождении сонма слуг и псовой охоты. Надменные заносчивые глупцы, в угоду скуке пренебрегшие традициями и поплатившиеся за это собственной жизнью. Даже не сумевшие в решительный момент одним махом отправить всю эту человечью шваль на тот свет. Побоявшиеся предстать перед Судом - за убийство всего-то кучки никчёмных людишек, деревенского сброда, которые сильны только тогда, когда их много.
  Всё это было пройдено сотни раз - да только большинство, верно, были нерадивыми учениками, которых следовало бы учить уму-разуму палкой - до тех пор, пока не осталось бы ни одного, кто не усвоил урока: стоит людям заподозрить неладное - и одно тянет за собой другое, как снежный ком, катящийся с горы. Сначала просто косые взгляды, потом в соседней деревне дохнет корова, а затем ещё одна или две - и можете считать, что костёр и в приложение к нему озверевшая толпа с дрекольем вам обеспечены. Плюс масса незабываемых впечатлений, только, к сожалению, последних на этом свете...
  Долгая будет нынче ночь, Близзард. За стеклом раскачивается от ветра простой жестяной фонарь, а где-то в вышине выглядывает в разрывы туч луна. Начинают болеть рёбра, по которым прошёлся тяжёлый сапог, и по-прежнему остаётся восемь проклятых часов до рассвета, а я слишком устала, чтобы спать... И всё ещё не так устала, чтобы спать... Иногда мне кажется, что я никогда не устану - и никогда не высплюсь. Хорошая память - странная штука. И благо, и проклятье...
  ...Солнце лиловое-лиловое, словно поникший цветок вереска у меня в руке. Я сорвала его просто так - чтоб не заплакать, - когда сидела и пыталась высушить волосы и платье. Мимо солнца быстро бегут тучи и они похожи то на растрёпанную русалку, то на кормилицу в чепце, то на шмеля над лепестками шиповника. Эти тучи совсем не такие, как облака над горами, сквозь которые прорываются столбы синего света и падают вниз, будто сделанные из твёрдой воды. Сейчас облака чёрные, словно уголь в камине - с самого раннего утра. Мне не следовало уходить так далеко от дома, нет, не следовало...
  ...Гроза подкрадывается внезапно, откуда-то из-за грабовых верхушек, и - вот досада - не проходит и минуты, как я уже мокрая, будто упала в реку, и даже на ресницах дрожат капли. Странно: и вереск, и дождь, а теперь и мои волосы тоже пахнут сегодня так, словно растопили камин. Хочется заплакать, но нельзя - плакать недостойно. И предательские капли на ресницах - это всего только дождь, правда? Как маленькая. Дедушка тоже может подумать, что я маленькая, а это совсем не так, ведь мне почти десять.
  В конце еловой аллеи уже виднеется имение. Тени от деревьев подсказывают мне, что день перевалил далеко за середину, и я непременно опоздаю к обеду.
  Дедушка в гостиной, и тишина такая, что мне становится страшно. Не слышно даже звона обеденной посуды.
 - Простите, дедушка, - тихо говорю я. На каминных часах четверть третьего, и никакое чудо не избавит меня от наказания.
  Взгляд мой останавливается на дедушкиных руках: - пальцы сжались на рукояти трости так крепко, что, того и гляди, она переломится пополам. Дедушка почему-то не смотрит в мою сторону, и это ещё хуже, чем если бы он бранил меня. Хотя это недостойно - предпочесть наказанию низкую брань.
 - Курва мац, - вдруг говорит дедушка сквозь зубы и пристукивает тростью. Быть может, он не слышал, как я вошла? Я пугаюсь и так сжимаю цветок в кулаке, что он превращается в бесформенный тёплый комочек, так что уж и не разберёшь, что это было. И тут же слышу, как он продолжает: - Зофья.
  Пани Зофья живёт на севере, за горами. Я видела её всего один раз, а жаль - она такая красавица. Когда я буду совсем взрослой, у меня непременно будет точно такое же платье, и такая же милая маленькая шляпка, и элегантные башмачки с пуговками, обтянутыми шёлком. Однако, как чудно, что дедушка назвал её этими словами. Он никогда не позволяет себе таких слов, даже если очень рассержен. Я слышала их совсем недавно - от мальчишки, который ловил саламандр в грабовом лесу за вересковой пустошью. Там жуть до чего много деревьев, коричнево-серых, высоких, как гора, так что и верхушек не видать, а на земле целое море листьев, в которые проваливаешься, будто в сугроб. Саламандры - чёрные с ярко-оранжевыми крапинками, похожие на головешки - неподвижно сидят на камнях. Греются на солнце. А подойдёшь чуть ближе - они ныряют куда-то в прошлогодние листья, и только их и видели. Мальчишка сказал, что они могут жить в огне, а, значит, о них легко обжечься. "Ты кто?" - спросил он. "Я оттуда", - ответила я. Тогда он обозвал меня лгуньей и сказал, что "там" никто не живёт, одни привидения. И тут ударил гром. 
 - Сегодня Зофья. Кто завтра? Что, Ядзя? - спрашивает внезапно дедушка. - Ах, да: четверть третьего... От дождя у тебя вьются волосы. Ступай, дитя, не сейчас, - продолжает он и бросает взгляд на солнце, мимо которого летят чёрные клочья. 
  Сердце начинает биться где-то в горле; я прихожу в детскую и тихонько сажусь на краешек кровати. Мне страшно шевельнуться и нарушить тишину неосторожным звуком. Я уже понимаю, что случилось что-то страшное. Оно пахнет мятой, чабрецом и полынью сверкающего летнего дня - с запахом горящего камина, и от этого в животе становится холодно, будто я проглотила кусок льда. Но вокруг никого, даже кормилицы нет - верно, ей велено оставаться на кухне, и она сидит там и так же, как и я, прислушивается к каждому шороху. Вдруг мне кажется, что я слышу её голос - она спрашивает кого-то: "Пан хочет...?" - но последние слова тонут в звенящей тишине.
  К вечеру, когда фиолетовое солнце остывает и проваливается за деревья парка, я узнаю, что усадьба пани Зофьи сгорела дотла. Может быть, пани Зофья принесла домой саламандру? Мне тут же вспоминается тёмный грабинник, саламандры, похожие на головешки, и снова становится страшно. Один раз зимой у нас тоже мог случиться пожар: из горящего камина выстрелил уголёк - да и упал чуть дальше квадрата, обитого жестью, прямо на ковёр. После там осталась крошечная дырочка с обгоревшими краями. А ещё я видела в лесу обугленное дерево - молния расколола его на две части...
 - Я кое-что покажу тебе, Ядзя, - говорит утром дедушка - и я догадываюсь, что будет что-то такое, чему я предпочла бы наказание, даже самое страшное. Тёмные ели позади, и он подаёт мне руку. Я знаю: тут кончается действие защиты, которая стоит, чтобы к нам не забрался никто чужой. Защита исчезнет, только если он умрёт, но думать об этом глупо, потому что как может дедушка - и умереть?
  ...Чёрные руины, от которых сильно тянет гарью - и мне боязно подойти ближе, будто они до сих пор пышут жаром. Но показывать страх нельзя, это слабость, и я подхожу к стенам, на которых уже прочертил полосы вчерашний дождь. Подумать только, ещё день назад тут был такой же особняк, как у нас, а теперь так тихо, словно на много миль вокруг нет ни одной птицы, и шмели не жужжат над шиповником, да и сам он стоит со свернувшимися от пламени листьями, коричневыми, словно обёрточная бумага. Я трогаю их - и они рассыпаются в пальцах щепотками пыли...
  ...Дедушка что-то говорит, но я не слышу ни слова. Вместо слов - живые картины, как в волшебном калейдоскопе, купленном у цыган на ярмарке, да только он, видать, зачарован злобным колдуном. Ужас пробирает до костей, но и оторваться невозможно, как ни старайся... Нет защиты - значит, нет уже в живых того, кто очерчивал невидимый круг... "Запомни, Ядзя"... Я запомню... Каждый обугленный камень. Каждую скрученную огнём былинку... "Смотри, дитя", - голос дедушки откуда-то издалека, - и новый поворот дьявольского калейдоскопа. Теперь уж я не смогла бы не смотреть, даже если бы меня пригрозили разорвать на части. Лопаются стёкла над маленьким балконом, увитым плющом - там наверняка была спальня, - и огонь, вырываясь наружу, принимается лизать каменные стены, а плющ чернеет, сворачивается и рассыпается золой - как шиповниковые листья в моих пальцах... "Запомни и это, Ядзя"... Я запомню - у людей нет ничего, кроме ненависти, взращённой на благодатной почве страха и удобренной завистью... Для них мы - страшная сказка, рассказанная охотниками у ночного костра. Но ведь у охотников есть факелы и ружья... В спальне сгорает и милая маленькая шляпка, и превращается в обгорелую бесформенную тряпку платье, которое я так хотела бы носить, когда вырасту... "Не смей забыть это, Ядзя"... Кровь - не вода, и её нельзя разбавить, не совершив преступления против целостности своего мира. Не запятнав позором честь Семьи... "Не отводи глаз, дитя"... Смотри же: нельзя открыть сердце тем, кто тотчас же вырвет его и с ненавистью и страхом растопчет, пролив кровь тебе подобных... Будь проклят тот, кто забудет это...
  Каждое слово - ясное, как чистый свет, что плещется в звёздных часах. Я протягиваю руку и прикасаюсь пальцами к почерневшей стене мёртвого дома. Я вырасту, и - клянусь честью - никогда не дам дедушке повода считать себя недостойной быть членом своей Семьи... На пальцах остаётся копоть вчерашнего пожара - я просто не посмею не запомнить... 
  ...Я поднимаю руку и смотрю на пальцы, словно ожидаю увидеть на них чёрный мазок сажи, который был здесь двадцать лет назад. Но вижу только немного засохшей крови и землю с чёртовой клумбы, что была возле дома этих отступников.
  Хорошая память - то ли благо, то ли проклятье...
  Мы слишком долго сидели в своих поместьях, думая, что существующий порядок незыблем. А когда проснулись и выглянули наружу, было уже поздно. Оказалось, что везде, куда ни плюнь, полно полукровок. Нам недолго пришлось гадать над тем, чего ожидать от Правительства и Верховного Суда Старейшин. Дело шло к тому, чтобы все поголовно, в том числе и мы, возлюбили людей как равных, отказавшись от мысли видеть в них прислугу низшей расы, открывали им свои имения и пускали их девок хозяйками фамильных спален. Кто оказался не согласен - того ждало с распростёртыми объятьями Запределье.
  А Запределье всегда готово было высосать последние крупицы жизни.
  На первый раз тот, кого ловили на убийстве человека, - неважно, из мести, для развлечения или по неосторожности, - отделывался сравнительно легко: полугодом ссылки в Запределье, в тюрьму Аград, вследствие чего приобретал выжженное на руке клеймо, которым метили всех заключённых. Дело было не столько в самом убийстве, сколько в факте ослушания. Конфискация большей части имущества ввергала в нищету, но никакая нищета не могла сравниться с позором. Полукровая шваль, дорвавшаяся до власти, всеми силами жаждала втоптать нас в грязь, уравняв с ворами и бродягами. А вот второго раза не было. После второго раза дорога была только в ледяной мир под мёртвым солнцем, высасывающий жизнь и душу. Навсегда. Вернее, на то время, на сколько тебя хватало. Впрочем, солнце было тем же самым, что и над Британией, только в том пространстве оно висело в другом небе, омерзительно низком и всё время словно беременном снегом. Ледяной мир за прозрачной гранью очень быстро вытягивал разум вместе с теплом. Почему так происходило - знал один Создатель, да ещё, может, учёные из Башни Наук. Второй раз из Запределья не было возврата, если, конечно, ты не запасся предварительно порталом, пронзающим пространства, словно раскалённый нож, воткнутый в масло, пронеся его где-нибудь в собственных кишках или, например, в заднице.
  Невесомый серебристый браслет портала с детства был частью каждого из нас, иначе мы бы просто не смогли перемещаться в своём мире. Нам даром не нужна была чёртова человечья цивилизация - с вечным смогом, грохотом подземки и визгом автомобильных шин. Наш мир оставался неизменен веками, вклиниваясь в их города небольшими незаметными людям улицами и прорастая крошечными переулками в самых неожиданных местах. Куда было этим слепцам заметить хоть каплю необычного! Они вечно бежали по каким-то своим никчёмным делам, и не могли ощутить красоту земли даже на четверть. Брусчатка вместо асфальта, фонари и свечи вместо электрических ламп. Но портал именно что был - пока сверху не навалилась чья-то туша, и руки не оказались зажаты стальными кольцами наручников. Мой браслет остался в участке. Или он просто улетел куда-то в траву около того грёбаного дома, да так там и валялся.
  Теперь мне кажется, что нас загнали в угол целую вечность назад. И что солнечные квадраты на полу и лежащая там же скомканная газета в брызгах супа из треснувшей супницы - с такой силой дедушкин кулак опускается на стол, - были на сотни лет раньше. Так же, как и "пся крев", и удар тростью в пол, и снова - с такой силой, что кончик трости застревает между паркетинами, а потом откалывает длинную щепку, и она с треском отлетает куда-то в угол.
  ...Да кого и когда, чёрт подери, волновала жизнь всего только человека?!
  Кого и когда, за несколько тысяч лет устоявшегося равновесия?!
   Дело было не в том, убить или нет - а в том, что никому не позволено было решать за нас: отправить к праотцам провинившегося раба, или охотиться на слонов, или сидеть в гостиной и мирно пить чай. И сейчас нас просто убирали с дороги, как касту, под корень вырубая тысячелетние традиции.
  Каждая строчка в утренней газете была теперь прямо-таки напичкана пропагандой. Вряд ли кто-то из Правительства или Суда пришёл бы в восторг, узнай он, как я велю прислуге выпороть его papa или maman. Полукровое отребье, потомки толпы, глазеющей на костры, теперь лезло вверх, к власти. Не считаясь даже с риском того, что само существование нашего мира может оказаться под угрозой, потому что перестанет быть для людей тайной, как уже давно не является тайной для этих чёртовых papa или maman.
  Где-то там, в прошлой жизни мы были молоды и горячи, и бурлила кровь шляхетская, и разлетались о стены кубки старинной работы - а мы пьянели уже не от вина, а от крови. Шумел в ушах тугой ветер ночной погони - охоты на особую дичь, под яркими звёздами и кровавой луной... Поднималась над протаявшей землёй красная дымка, - и нам не указ была шваль без роду, без племени, "псы поганые, попанувать вздумавшие"...
  ...В двадцать лет, оставив в Аграде мужа, я неожиданно оказалась единственным осколком своей Семьи - без средств к существованию, с клеймом на руке, статусом поднадзорной и лютой ненавистью ко всем тем, в чьих жилах текла хоть капля человечьей крови. Попадись я ещё раз, мне грозила пожизненная ссылка, а я выходила из Аграда с низко опущенной головой, больше всего на свете презирая себя - за слабость и трусость. Я не смогла тогда покончить с собой - чтоб не дать палачу прикоснуться ко мне. После проведённых там шести месяцев сплошного кошмара впереди был только позор и отчаяние. Чёрт подери! Стала бы я думать о том, чтобы соблюсти их проклятый закон, который в моих глазах и законом-то не был! Что ещё ты можешь потерять, если и так твой статус ниже, чем у последнего нищеброда? Ты можешь попытаться только унять свой голод и свою жажду мести - перед Запредельем, где когда-нибудь кончались все пути, убивая направо и налево, подобно смертельно раненому зверю, просто ради того, чтобы утолить бешеную ярость.
  Мы были злы, как черти - на людей, на полукровок и на весь свет, словно именно нам суждено было впитать в себя всю ненависть, скопившуюся за века костров и серебряных пуль. Мы ненавидели и тех, кто, исхитрившись сохранить своё положение, молчал или, того хуже, поддерживал Премьера, который даже не был нам ровней - чёртов полукровка, рождённый в сарае для свиней какой-то блудницей от молодого, как она считала, дворянина, у которого в одну прекрасную ночь взыграла кровь.
  Молчите и дальше, трусливые дурни, которые могут только тихонько ворчать на Правительство и Старейшин, да и то когда уверены, что никто не услышит. Молчите - и скоро эти скоты начнут входить в ваши поместья, как в свои, пинком открывая дверь, а те немногие Семьи, что не замарали себя позором мезальянса, будут вынуждены отдавать своих дочерей за них замуж согласно какому-нибудь новому указу. И когда-нибудь наш хрустальный мир не выдержит и разлетится на осколки...
  Мои пальцы помнили маслянистую копоть недавнего пожара - и мне было не важно, руины чьего дома услужливо подсовывает мне зачарованный калейдоскоп памяти - пани Зофьи или моего собственного, и что это за место - Карпатские горы или Британия. О, я, верно, зубами перегрызла бы глотку любому, кто усомнился бы в моём праве на месть. В праве члена Семьи, ведущей свою историю с незапамятных времён, с тех самых пор, когда ещё Змей прохлаждался на Древе Познания, а вокруг разгуливали наши прародители.
  Верно, в насмешку над нами клеймо - в виде змея, свернувшегося в кольца, - выжигали на внутренней части предплечья левой руки, там, где была самая нежная кожа - ненавистный знак более всего напоминал спираль. Ближе к запястью, с расчетом на то, чтобы его видели все желающие просто поглумиться, а ещё лучше - закидать нас камнями, тогда властям уж точно бы жилось спокойнее.
  Эти сволочи надеялись, что мы станем верещать, как свиньи, едва завидев раскалённый докрасна металл тавра, не говоря уже о том, что будет, когда он коснётся кожи. Но мы молчали, до крови прикусив губу. А кто не молчал, тот был обречён на вечное презрение - даже среди таких же заключённых.
  А после был наш мир, не похожий на себя, словно отразившийся на поверхности озера, по которой разбегаются круги от дождевых капель. Тёмные провалы узких окон, готические своды, под которыми ещё дрожали гулкие шаги подкованных железом сапог - и заляпанные сургучом двери, с которых мы, ломая ногти, сдирали казённые печати. Мы были те, кто стоял теперь по ту сторону закона - но это пока не могли стать по эту сторону его. Те, кто стоял по ту сторону морали - потому что мораль можно было и изменить, - тогда, когда поменялся бы закон. Те, кто стоял по ту сторону общества - до наступления вожделенного завтра, пока тупое стадо баранов силой не убедили, что та сторона - не самая худшая из зол. Те, кто был по ту сторону всего. Иногда мне начинало казаться, что это диагноз - всю жизнь быть "по ту сторону".
  Мы ещё здесь, мы ещё живы, и не позволим разрушить наш хрустальный мир дурацкими новшествами, подсмотренными у людей. Любое неосторожное вмешательство - и он просто перестанет существовать.
   Кроме того, больше всего мы жаждали мести, желая получить по счетам - кровью грязной и жизнями полукровых псов шелудивых, возомнивших себя волками.
  Кровь за кровь. Капля нашей, чистой, стоит бочки их, грязной, перемешанной с человечьей.
  Жизнь за десятки жизней. Дома, залитые кровью с подпола по чердак, и вырезанные полукровые семьи.
  О, да, ешьте власть, досыта - полными ложками, - если сможете. А если не сможете, мы вколотим вам её в глотку силой.
  Чтоб никому и никогда больше не хотелось сдвинуть чашу весов и перемешать понятия "мы" и "они", слепив безликое нечто.
  Нас ждут участки. Их ждут кучи трупов и наспех нарисованный нами на дверях их же собственный символ - как насмешка.
  Нас ждёт Верховный Суд Старейшин, но мы бы наплевали в бороды всем плюгавым извращенцам, которые заставляли охрану разрывать нам рукав, а потом трусливо отводили взгляд в сторону.
  Их ждёт страх.
  Нас ждёт Запределье.
  И крепость Аград...
     
  
   ...Входят "начальник", как я его про себя окрестила, и молодой парень по имени Эдвард. Ну да, он же недавно тут у них, значит, именно на мне он и будет тренироваться. Какая прелесть!
Они проходят к столу, и старший кладёт на него мой портал. Такая знакомая серебристая паутинка, вот, кажется, только протяни руку - и она сама скользнёт на неё и обхватит кисть, как живая. Интересно, долго они там ползали? Вернее, не они, а он, молодой, кто же ещё. Начальник ловит мой взгляд и тут же убирает браслет в сейф.
 Потом пинками выпроваживает старика в коридор.
 - Посиди тут пока, - слышится из-за двери его голос.
 - Начинай, Монфор, - командует он, возвращаясь.
Я перевожу взгляд на молодого. Ах, вон оно что! Понятно. Эдвард Монфор, потомок и наследник Семьи Монфор. Он вроде бы даже был другом этого Райта, про которого орала толпа, а, может, просто играл с ним в одной песочнице или учился в одной школе - эти отступники, братающиеся с полукровками, и не думали тратить деньги на домашнее образование, а отдавали детей куда ни попадя. Правда, мне это было совершенно безразлично.
- Мистер Дориш? - полувопросительно говорит Монфор. Перспектива быть за главного его, видимо, пока не впечатляет. Ну, это только пока.
 Ах ты, Дориш-Дориш, пёс поганый... Как же я тебя не признала? Небось хорошую карьеру уже сделал, шавка проклятая?
 - Что непонятно, Монфор? - рявкает Дориш. - Допрос с пристрастием. Можете применять любые пытки, только до смертельного исхода не доводите, разумеется. Впрочем, вы вряд ли смогли бы, о чём это я? - а вот это уже немного презрительно, я бы, например, на такое обиделась. Ах да... всего лишь стажёр...
   - Сыворотка правды на столе, но она вам мало поможет - их всех так напичкали антидотом, что он у них вместо крови, - продолжает инструктировать Дориш.
 Да, это ты правильно сказал. Так что начинайте уж этот ваш "допрос с пристрастием".
 - Да, мистер Дориш, только... и так всё понятно, что спрашивать-то? Приговор ведь тот же самый будет... Запределье, - при этом слове он бледнеет. - Завтра, когда Верховный Суд...
 Значит, уже завтра. Быстро они работать стали. Во имя справедливости и всеобщего блага, кажется, так? А ты бледнеешь, дорогой. Тебе бы сейчас идти, немного стесняясь, по сверкающему паркету бальной залы, подавать руку барышне в белых перчатках, а потом вести её под музыку старинного танца...
 - Монфор, ты что, дурак? - грубо перебивает Дориш - и стажёра, и мои мысли, которые, о, Создатель, так далеко отсюда... - Ты не был в том доме? Не видел, что стало с Джонсонами? Там стены до потолка кровью забрызганы, не заметил?! Появись мы двумя секундами позже - она бы ушла. И завтра это случилось бы с чьей-нибудь ещё семьёй, так же, как когда-то с твоей, ты не думал об этом?
 - Нет, сэр. То есть, думал, сэр. С пятого курса думаю, - тихо отвечает Монфор, с ненавистью глядя на меня.
 Ну да, конечно. Боль, мой хороший, ведь так? Чёрная волна в исполнении Лены Легран - это не слабо. Недаром твои родители уже на том свете, да, дорогой? Кажется, у тебя был кто-то ещё? Брат, сестра? Боль и смерть - чёрное пламя болевой ловушки и быстрая белая вспышка с ароматом ландышей, таких безобидных, нежных цветов - это сильная штука. Впрочем, в моём исполнении это тоже выглядит неплохо, уверяю.
   Он подходит ко мне и рывком поднимает с лавки. Слава Создателю, теперь хоть можно пошевелиться и даже подойти к столу, чего они от меня и хотят. Я сажусь на табуретку, Монфор неловко устраивается напротив, за столом, а Дориш подходит ближе. Его цепкие пальцы сжимаются на моём подбородке и рывком разворачивают лицо, вынуждая смотреть ему в глаза.
 - Ну, что, Близзард, поговорим?
 - Говори, я тебе не даю, что ли? - цежу я сквозь зубы.
 В глазах темнеет от удара.
 - Это для начала, - бросает он.
Я сплёвываю кровь и смотрю на Монфора. В его глазах всё что угодно, только не безразличие. Ненависть? Интерес? Жалость? Тоже нет. Страх перед насилием?
 В точку. Он ненавидит, но он ещё не научился насилию. Не научился получать удовольствие от него. От боли. От ужаса жертвы. Ничего, научишься, Эдвард, малыш Эдди, всё впереди. Охота. Хищники. Добыча.
 Дориш, видимо, замечает то же самое, что и я, и делает аналогичные выводы. Он хватает меня за руку и разрывает рукав платья.
 - Ну-ка, покажи ему ещё раз, что у тебя там выжжено, Близзард. И расскажи, как у тебя появилась эта штука. И ещё расскажи, что вы делаете, чтобы только заслужить честь хватать куски со стола своего хозяина, - он словно примеривается, а потом с ненавистью выплёвывает последнее слово. Эдвард вздрагивает, с ужасом смотря на аградскую спираль. Дориш обводит пальцем её контур, - нежно гладит меня по руке, как любовник, которого, кстати сказать, у меня никогда не было. Неужто потрогать захотелось, сволочь, каково на ощупь аградское клеймо?
   - Ответишь на личный вопрос, Дориш? - с издёвкой говорю я. - Тебя возбуждают татуировки?
   Он, не слушая меня, продолжает:
 - Ты ведь знаешь, Эдвард, что на ней смертей и пыток столько, что хватит на сотню человек. Ты ведь помнишь это, правда?
 Эдвард молча кивает. Дориш отпускает мою руку и проводит пальцем по щеке. Я в отвращении отшатываюсь.
 - Ну, что, посекретничаем? Что за дельце у вас было к Джонсонам? Что твой хозяин хотел от них? Неужто не расскажешь, Близзард? - почти ласково спрашивает он. - Мне - да не расскажешь, а?
 Я гомерически хохочу. Он ухмыляется, и в следующий момент в его руках появляется толстая, металлическая цепь с шипами.
 - Дьявол меня побери, да ты, оказывается, знаешь толк в удовольствии, - говорю я, и, едва перестав хохотать, начинаю снова. Ну, смешно же, чёрт возьми. Так смешно, что слёзы выступают из глаз. Давай, Дориш, давай, грязная скотина, ударь меня, здесь, в этих стенах такого цвета, точно об них вытирали ноги все, кому не лень.
 Он размахивается, и цепь со свистом рассекает воздух. Мою левую щёку обжигает адская боль. За секунду до удара я успеваю зажмуриться и тем самым спасаю глаз. На губах вкус моей собственной крови - терпкий, с привкусом металла. Он размахивается ещё раз. И ещё. Он что, серьёзно думает, что достанет меня ЭТИМ? Он никогда не попадал под горячую руку хозяина и его чёрную болевую волну... А, вот и волна... М-да, не особо приятно, хотя с хозяйской, конечно, не сравнится... Ещё волна - это уже подключился недоносок Монфор... Ты ещё неопытен, Эдди, и удар слабоват. Вспомни, что говорила умная старая тётя Лена, малыш Эдди. Особенно когда она стояла напротив твоих чёртовых родителей и, как она сама рассказывала, думала о взбитых сливках и о новых духах на Рождество. Желание причинить боль и получить от этого удовольствие, но только большее, чем от взбитых сливок или очередного флакона духов... Сила удара - вот чем отличается один от другого...
 - Слушайся старших, Эдвард, - в полубреду говорю я, - и тебе понравится... со временем.
 Наверное, от удивления он останавливается.
 У меня в горле скопилась кровь, и я закашливаюсь, но тут же кашель переходит в хохот, когда я представляю себя со стороны с этим щенком Монфором, стоящим надо мной с ТАКИМ лицом. Винс помер бы со смеху.
 - Тренируйся больше, малыш Эдди, - продолжаю я. - Держу пари, через неделю ты будешь кончать, когда кто-то тут начнёт орать, как резаный. Запасись, - я со всхлипом вздыхаю и вытираю кровь рукой, - салфетками, друг мой...
- Заткнись, Близзард, - лениво обрывает Дориш.
Разочарован, наверное. А, может быть, и нет. Сам процесс - это тоже результат. Он кивает Монфору, и они оба выходят. Перерыв, видимо. Завтрак.
 В кабинет снова вталкивают старика с порчей. Интересно, сколько времени прошло? За окном давно уже день.
   Я кое-как поднимаюсь с пола и добредаю до лавки, оставляя за собой кровавый след. Старик в ужасе таращится на меня; потом его взгляд ползёт вниз и останавливается на левой руке.
 Я на ощупь исследую своё лицо и прихожу к выводу, что Дориш поработал на совесть: на левой стороне сплошное кровавое месиво, к виску и скуле вовсе не притронуться. Левым глазом вижу, словно сквозь красную полупрозрачную пелену - глаз заливает кровью. Если в ближайшее время не залечить раны от цепи, то останутся шрамы, потому что она, скорее всего, обработана какой-то ядовитой дрянью. Хотя какая теперь разница!
 - Мисс... - старик всё-таки решается нарушить молчание. - Скажите, вы ведь не знали, что теперь, после того, что у вас выколото на руке, вас ждёт пожизненное...?
 - Выжжено, - автоматически поправляю я. Зачем я это делаю? Поднимаю глаза и понимаю, что он меня не слышит. - ВЫЖ-ЖЕ-НО, - по складам говорю я.
 Ещё бы мне не знать! Мы все помнили об этом - где-то там, весенним днём, полным света, от которого мы уже отвыкли. Помнили о шести месяцах, растянувшихся, словно на десять лет, мы - тощие, как тюремные крысы и злые, как волки зимой, скрывающие под длинными рукавами чёрное клеймо убийц - ото всех. Прячась от солнца в пришедших в запустение особняках поместий - единственном, что уцелело от конфискации, конечно, кроме тайников с золотом, если таковые имелись.
Заносчивые хозяева дорогих магазинов, поворачивающиеся к тебе спиной, лавочники, отказывающиеся продавать в долг, масленые глаза ростовщиков - и укоренившаяся привычка натягивать рукав по самые пальцы, по которой тебя в результате видно за милю. И в скором времени - приглашение на бумаге с гербом в углу листа, которое ты хочешь порвать в клочки и выбросить вон, и тут же слышишь, чуешь, ощущаешь всем телом, будто тебе шепнули на ухо: "не стоит"...
 И разбивалось каждое слово куском льда в хрустальном воздухе, вставало в памяти тусклое солнце Запределья, скрепляя Клятву верности - ледяной печатью другого мира. Обуздывая кровь, бурлящую ненавистью, подчиняя нас уму и силе того, кто сулил власть и месть. А за узкими окнами-бойницами тёплой, вонючей навозной кучей копошилась отвергшая нас Британия...
 А вскоре уже на всех углах и в подворотнях шептался сброд, словно в насмешку пересказывая старую сказку, что я слышала давным-давно. Что ж теперь - разве было нам дело слушать каждую сплетню, что передают на улицах из уст в уста? Разве опускаться до того, что на веру принимать слова сброда, верящего в небылицы?
 "Свыше избран будет тот, кто одолеет убийцу, стоящего над убийцами..." Еле слышный голос кормилицы и коптящее пламя свечного огарка в духоте карпатской ночи, - и слова старой сказки, рассказанной перед сном девочке, бегавшей из шалости в далёкий грабинник... В те времена, когда ещё небо было синим, трава - высокой, по колено, а слово "убийца" - серым дождём с запахом полевых цветов и горящего дерева и чёрными клочьями, закрывающими фиолетовое солнце.
Здесь ещё та девочка со светлыми волосами, пропахшими вереском и копотью пожара. Я просто сейчас отчего-то знаю, что заканчивается ещё одна из моих жизней. Меня уже нет в Лондоне с его решётками и жестяным фонарём, что раскачивается за окном кабинета, с его толпами неучей, повторяющих навязшую на зубах фамилию "Райт". Я жила и убивала к вящей славе Семьи и своего мира, приближая день, когда б вернулось равновесие. А сейчас начинается какая-то другая, следующая жизнь: - с допросами от заката до рассвета, моей собственной кровью на грязном полу и сывороткой правды, что развяжет рано или поздно мне язык. Так не бывать тому!
 Мы все когда-то просили хозяина о милости - оказать нам честь и позволить быть верными ему до смерти... До смерти...
 Спасительная мысль приходит мне в голову. Как же я раньше об этом не подумала! Интересно, длинные в этом долбаном участке перерывы?
   Я смалодушничала когда-то - это было слабостью. Создатель, дай мне силы сделать это сейчас - и я обведу полукровую шваль вокруг пальца. Мне есть, что защищать: своего сюзерена, свою честь, данное слово, старые фотографии из альбомов, которые сохранились, верно, только в моих воспоминаниях, зеркала предков из поместья, которое давно конфисковано. Свою память, прошлое, статус. Себя - такую, какой я была до. Леди Близзард, миссис Близзард. А я после просто перестану существовать.
   Я оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь острого. Как назло, пусто. Оконные стёкла без сомненья просто-напросто не разобьются, а в кабинете ничего, кроме стола, табуретки и липкой лавки, на которой мы сидим. Как мне пригодился бы сейчас перстень с ядом - одна из глупых человечьих выдумок: - я видела такой в грязной лавчонке, где продавались их диковинки, но там был совершенно идиотский камень, и потому я ушла прочь, ничего не купив, - а между тем теперь эта безделушка могла бы помочь.
 Ну ладно, придётся так. Последнее удовольствие. Я оборачиваюсь к старику.
 - Только заори, старый дурак, и я тебя и с того света достану, - тихо говорю ему.
 Секунду смотрю на своё запястье, на тонкие ниточки вен - и изо всех сил впиваюсь в него зубами, перекусывая сосуды и словно в каком-то остервенении разрывая плоть.
Снова вкус крови на губах; её много, очень много. Она толчками бьёт из вен, капает на грязный пол и собирается в лужу. Мне начинает казаться, что я слышу звон капель в мёртвой тишине комнаты. Старик сидит, сжавшись в комок и закрыв рот рукой: его тошнит. Хоть бы никто не вошёл сюда - по крайней мере, в течение получаса.
 - Молчи, недоносок, - ещё раз говорю я ему. Вернее, шепчу - это мне кажется, что я говорю в полный голос. Время течёт медленно, как дёготь, - будто издевается. Последнее, что я вижу - на пороге стоит Эдвард Монфор и тупо смотрит на меня. Чёртов практикант в этом чёртовом заведении со стенами и решётками, до середины покрашенными в мерзкий цвет тухлой рыбы, пропахшем блевотиной, кровью и дерьмом. А потом всё накрывает непроглядная тьма.
   Top of Form

Глава 2

  
  В крепости Аград нет времени. Иногда кажется, что время из Запределья исчезло вовсе. День на улице или ночь - никого не волнует. Да и день в смысле тепла мало чем отличается от ночи: даже если из-за туч пробивается луч солнца, то теплее от этого не делается ни на йоту. Вначале ты трясёшься от холода, пытаясь согреться. А потом тебе становится наплевать.
  Крепость заложили в качестве форпоста, ещё до того, как обнаружилось, что этот мир создан для чего угодно, только не для живых существ. И форпост стал тюрьмой. Её стены за века впитали в себя холод, отчаяние и безумие сотен убийц, насильников и кровавых маньяков, и поныне для многих нет места страшнее, чем скалистый остров в этом мире, питающемся теплом всего живого.
  Для многих. Но те, кто засадил нас сюда, не совсем точно представляют, как действует Запределье. На меня, по крайней мере.
  Подразумевается, что мы испытываем какое-то подобие раскаяния, заново переживая свои злодеяния, и от этого постепенно сходим с ума, не в силах изменить прошлое. Пытаясь тщетно сохранить крупицы утекающего тепла и ускользающей души. То есть, например, в моём случае предполагается, что я буду всё снова и снова прокручивать все смерти и пытки и "переживать страдания своих жертв", как высокопарно выразился какой-то ублюдок из Верховного Суда. До конца жизни варясь в котле ужасов своего разума и разума таких же бедолаг как я, засунутых под слепое небо ледяного мира.
  Рано, рано я сказала "не бывать тому" - оказалось, ещё как бывать, если не хватает всего каких-нибудь пятнадцати минут. Однако они не учли одного: когда ты перестаёшь обращать внимание на холод, это может быть удовольствием.
   Ведь есть такой статус - исполнитель. И есть такая профессия - ликвидатор.
  Но имеются у меня, конечно, и кошмары.
  Мысль, что я не додумалась вскрыть вены раньше и позволила этому козлу Монфору вытащить меня обратно на этот свет. Это моя глупость. А глупость должна быть наказана.
  Мысль, что я не могу вернуться к своему хозяину и понести заслуженное наказание. За то, что попалась один раз. За то, что попалась другой раз.
  Мысль, что мне не дотянуться до тех бородатых уродов и не перегрызть им глотки. А это было бы приятно. Это был бы не просто очередной приказ.
  И потом - сны. Странные до невозможности. И всё время почти одинаковые.
  Передо мной - снова прошлое, как на ладони. Словно раскрытая книга, которую читаешь, но понимаешь лишь местами. Британия с её выверенными, как по линейке, газонами и чопорным дворянством, - и привольные леса Карпатских гор...
  Хорошая память всё же проклятье - трубочка калейдоскопа снова поворачивается вокруг своей оси - словно заведённая. Я так и слышу, как с тихим шорохом скользят по картонной стенке, обклеенной красной бумагой с полумасками, разноцветные стёклышки - о, как нравилось мне когда-то смотреть на просвет картины, что складывались из них!... И словно скребётся где-то в стене жук-точильщик, и горит в изголовье свеча. А рядом - кормилица. Она подтыкает одеяло, мне жарко, и я сержусь на неё, что окна затворены, несмотря на то, что так свежа летняя ночь...
 - Рассказала б ты сказку, кормилица! - капризничаю я. Если не окно открыть - так хоть послушать сказки.
 - А про что ясновельможная панна хочет? - она уж было соглашается, хотя давно пора спать, и будет беда, если дедушка увидит, что в моей комнате ещё горит свет. Так и чудится, что хлопнет о стену распахнутая дверь, и войдёт дедушка.
 - Расскажи про провидицу, - прошу я, зная, что кормилице больше всего нравится шёпотом рассказывать о провидице Кассандре Хэрриот - хоть она и считает, верно, что слишком страшно говорить о ведьмах к ночи - или, быть может, просто боится дедушки...
  ...Как мотылёк, трепещет пламя свечи в изголовье кровати, пляшут на стене таинственные тени. Как хотела бы я хоть одним глазком посмотреть на настоящую ведьму - но нет: сказки на то и сказки, чтоб быть про то, на что не посмотришь, ведь ведьм не бывает. Шуршит в стене невидимый жук, и в игре теней чудится мне страшный-престрашный Избранный: словно ему на голову надевают золотую корону и сажают на громадный трон, как человечьего короля с картинки в книге, а в руке у него сабля, и он одним махом сносит голову атаману разбойников - тех самых, верно, что убили пани Зофью, и Язловецких, и, может, кого-то ещё... А в небе висит полная луна, красная, как кровь. Должно быть, он очень сильный, настоящий богатырь, иначе как может он справиться с убийцей, стоящим над убийцами? Убийца - холод пробирает меня до костей от этого слова, и в животе снова появляется кусок льда, а пальцы начинают ни с того ни с сего пахнуть мятой, чабрецом и маслянистой копотью сгоревшего шляхетского дома...
  ...А ночью скелет в короне и с саблей, завёрнутый в прозрачное покрывало, гонится за мной по пятам. Я бегу, бегу изо всех сил между стволами грабинника, огромные деревья смыкаются вокруг меня, точно хотят не пустить куда-то, и я вдруг проваливаюсь в груду прошлогодних листьев - и не могу шевельнуться. Скелет настигает меня и уже заносит над головой свою саблю - а я хочу крикнуть: "Постой, да ведь я не разбойник..." Грабы наклоняют свои верхушки, а меня словно кто-то хватает снизу и пытается утянуть в море шуршащей листвы... И тут брызги солнечного света падают сквозь открытое окно - и я просыпаюсь...
  О, я часто слушала сказки о провидице Хэрриот и её предсказании - хоть и недостойно было, верно, слушать небылицы, рассказанные человечьей служанкой о каком-то полукровке.
  ...И, хоть, оказывается, никому не ведомо то, что в точности сказала провидица в стародавние времена, снова ползут по стене таинственные тени, и снова я бегу среди высоких грабов, спасаясь от неведомой беды... "Ясновельможная панна, уже утро!" - так и кажется, что рука кормилицы коснётся моего плеча, а другой рукой она распахнёт с тихим шорохом тяжёлые бархатные шторы с кистями, - и сумрак спальни озарится солнечным лучом. И сон кончается. Впереди - снова сверкающий день, напоённый солнцем, запахом мёда и полевых цветов... Как хотела бы я всегда просыпаться - и, утирая быстро высыхающие слёзы, улыбаться ветру и небу!
  ...Странно знакомое слово - убийца, - оно поджидает меня через десять лет, и - ярусами: кресла, кресла, кресла, всё выше и выше. И лица, лица, и моё имя произносят так, что слышат все люди, сколько бы их ни было в Британии, до самого моря. Произносят вместе с этим словом, от которого в животе кусок льда - а после и сам ты начинаешь превращаться в лёд, думая только о мести, и снова пьянея от крови, как от вина...
  ...И вновь складываются в узор стёклышки в картонной трубочке, купленной у цыган на деревенской ярмарке... Стёклышко-льдинка - вмиг становится холодно и прозрачно вокруг, и будто звенит еле слышно воздух, чистый, как хрусталь. Я вижу напротив глаза хозяина, и хочу только одного - чтоб он приласкал меня, как любимую борзую... Я не умею думать и решать, я умею только подчиняться - и хорошо делать своё дело. Подчиняться тому, кому подчиниться - честь. Кто наказывал и награждал, не пошевелив и пальцем. Прозрачная, холодная и звенящая, как лёд или горный хрусталь, волна безмолвного разговора - только с ним, с хозяином, - и ты уже готов на что угодно: ползти на брюхе отсюда до Оркнейских островов или перерезать глотку любому, в том числе и себе. И после этого кто-то хотел, чтобы я поверила, что хозяина одолеет какой-то плебей, избранник толпы - только потому, что существовала дурацкая легенда?! 
  Хозяин - точнее, человек от него и по его приказу - встретил меня в первый раз чуть ли не у ворот тюрьмы. Вернее, сразу, как охранник, сопровождая каждое слово тычками и пинками, доставил меня в странно тёплую Британию родного мира, сунул под нос какую-то бумагу - как выяснилось после очередной зуботычины, там надо было всего лишь расписаться, или хотя бы поставить крестик, если ты не отличался особой грамотностью или уже успел слегка рехнуться. "Скоро снова встретимся, сучка, так что не прощаюсь. Вшей выведи", - сказал полукровый боров и исчез. Винсент - лорд, чёрт возьми, Винсент Близзард - был ещё в Аграде, а имущество опечатали, то есть в Близзард-Холле меня ждали только закрытые двери, на которых красовалась ублюдская сургучная печать Суда со змеем, - если этому самому поместью вообще повезло уцелеть. Я убью их всех - всех, кого успею достать, даже если мне придётся проползти эту долгую дорогу на животе. Достану, вцеплюсь в горло и перегрызу глотку зубами, если буду лишена возможности отобрать у них жизни привычным для себя способом. Прекрасная, чарующая волна чужой боли, и кровавые лужи на земле, уже чуть схваченной осенним морозцем, и плавающая в воздухе красная дымка с ароматом корицы и Божоле Виляж или Шато Тальбо... Вино в хрустальных бокалах, звенящих, словно льдинки на поверхности воды - утром после первых заморозков - подавали под только что подстреленную нами дичь... Всех, чёрт подери, до кого дотянусь - как эту дичь: - загоню, как гнала зайца по первому снегу, а он удирал от меня по стерне не так давно убранного пшеничного поля, принадлежащего какому-нибудь недоношенному человечьему фермеру...
  "До единого", - чётко слышу чей-то голос или... Создатель всемогущий... Быть может, я и вправду сошла с ума, и оставила в Запределье не столько душу, сколько разум? "Всех, Близзард. Сможешь? Ты ведь умеешь, правда? Ты прекрасно знаешь, что такое смерть..." Ко мне подходит какой-то хорошо одетый господин, я чуть не отправляю его к праотцам, и в тот момент понимаю, что мы знакомы. Кафедральный собор в Варшаве - "Зайдём? Это так забавно", - свечи и ладан. "Пшепрашем, шановная панна, - среднего роста, статный, гордая осанка шляхтича. И представляется, слегка склонив голову: - Юзеф Затопеч". Голуби на площади перед собором, крошки хлеба - и восьмидесятые...
 - Пойдём, Ядвига, - говорит он и предлагает руку - мне, обовшивевшей убийце с казённой печатью на дверях поместья.
  А потом - дом с окнами-бойницами, человек в кресле у камина: - он оборачивается, а пламя так и продолжает мерцать в его глазах, словно перед ним не я, а громадный пылающий очаг.
"Мы должны держаться заодно, Ядвига. Чтобы когда-нибудь выйти из тени и вернуть то, что положено нам по праву рождения. То, что было предначертано тебе, и вместо чего ты получила вот это", - и мне снова будто обжигает пламенем руку. А в голове холодно и ясно, как в морозный день в лесу, и я понимаю, что вот она - моя дорога. - "Ты ведь сможешь быть одной из нас, полагаю? Месть... Гордость... Честь... Равновесие..." Череда слов, и каждое отзывается в моей душе со звуком оборвавшейся струны. Пытаюсь встать - резкое "сидеть!" - этого не слышит никто кроме меня, хотя позже замечаю, что там полно народу. И прозрачная, как хрусталь, волна, просто разговор без слов - только я и он. Пальцами проводит по моей руке: - "Ты пойдёшь и будешь выполнять приказы. Ты понимаешь, что такое жизнь и смерть, перейдя грань. Ты ведь знаешь, что такое в точности выполнить приказ? Для меня. Для того чтобы наш мир остался прежним", - и сила... власть... любовь... страх... преклонение... бесконечность... ненависть... для вас, мой Господин... Слова Клятвы, я едва могу говорить, но потом он наконец-то, о, Создатель, позволяет поцеловать ему руку - потому что отныне я принадлежу без остатка только ему.
     Затопеч подаёт мне бокал - "Божоле, Ядвига, ты ведь любишь, кажется?" - но хрусталь, становясь вдруг, как подтаявший лёд, выскальзывает из пальцев, падает и с оглушительным звоном разлетается стеклянными брызгами. О, нет! Словно в детстве, когда сделаешь при гостях что-то, вроде бы и невинное, нужно только позвать прислугу, и всё будет в порядке, однако становится стыдно, ведь все подумают, что я маленькая, а я вовсе не маленькая... Откуда-то прибегает кухонный гном, быстро убирает лужу - кроваво-красную и чудесно пахнущую режущей волной медленной пытки, - но это всего только Божоле...
  Меня измучили сны: старуха-провидица, которую я не видела никогда в жизни - она сдохла задолго до того, что предсказала: как сопляк-полукровка, отмеченный родимым пятном на руке в форме наконечника стрелы, рождённый в ночь лунного затмения, якобы поставит точку в войне крови. По крайней мере, так говорили на улицах - а мне было смешно, когда я вспоминала всего лишь дурацкую сказку, рассказанную человечьей кормилицей в полутьме карпатской ночи. Она, старая дура, давным-давно отдала богу душу, а уж с тех пор, как сгинула Хэрриот, прошли века. Если бы она не успела сдохнуть сама, то ей бы помогли мы, предварительно вырвав её гнусный язык и кинув его на съедение собакам... Я долго-долго смотрю на стену крепости Аград, всю в прожилках влаги - и вот глаза закрываются, но чёртов сон - один и тот же, и, Создатель, да сон ли это? Сидит, страшная, как смерть, крючковатыми сухими пальцами вцепившись в край стола. Отблески пламени очага на смуглом лице, и от этого нос становится ещё длиннее, а лицо - уродливее, будто она только вылезла из адского пекла, да ещё и кутается в шаль, точно ей теперь всё время холодно. Серьги-кольца раскачиваются и посвёркивают, отражая огонь, блики пламени пляшут и на хрустальном шаре на столе... У нас в имении когда-то, бездну времени назад, был почти такой же. Дедушка велел, чтоб я сфотографировалась - сразу после совершеннолетия. Я стояла возле камина, облокотившись на каминную полку, и улыбалась - так мило, нежно, а передо мной суетился какой-то человечишка с магниевой вспышкой. А я стояла и боялась, как бы от жара не занялась юбка, а потом увидела на мраморных часах стеклянный шар с девочкой в белом бальном платье и снегом внутри. Когда я была маленькая, мне всегда хотелось взять и потрясти его, чтоб снег взвился вихрем и окутал крошечную девочку метелью, но я боялась, как бы метель не вырвалась на волю, и в миг вокруг не стало бы холодно, словно зимой. Я взяла шар в руки, но он почему-то выскользнул из пальцев и разбился, кажется, на тысячу осколков, а игрушечный снег разлетелся по полу, словно и впрямь наступила зима. Тут же прибежал кухонник и убрал кусочки стекла, эту вьюгу и фигурку девочки в бальном платье и венке из роз. Тогда я ещё не знала, за что так буду ненавидеть снег. Винсент нашёл потом ту фотографию в куче хлама - с обгоревшими краями, пожелтевшую и сморщенную, словно газета из подшивки вековой давности...
   Во сне мне тоже было холодно от хрустального шара провидицы, хотя я не знала, есть ли там снег или шар просто сделан из цельного куска хрусталя. Впрочем, в Запределье холодно всегда.
  В этих снах мне о чём-то говорили, но смысл каким-то непостижимым образом ускользал. Проснувшись, я пыталась вспомнить его - как будто сложить кусочки мозаики - но бесполезно. Всё казалось, что некоторых кусочков не хватало.
  Наверное, такой вид принимал бред, вызванный болезнью. 
  
     Я кашляю так, что трясутся стены крепости. Лёгкие наполняются кровью, и я сплёвываю её в жестяную раковину. Если есть силы до неё дойти. Или прямо на пол, и кровь темнеет на грязном камне застывшими кляксами. Знахари тут если и бывают, то раз в полгода. И я сильно сомневаюсь, что хоть один осмелится зайти ко мне.
  Охранники, все, как один, имеют внушительные габариты - для предотвращения любых инцидентов. Очень разумно, надо заметить. Уж я бы попыталась.
  Пара мордоворотов без мозгов каждый час обходит этаж. Они согласились работать тут из-за бешеной зарплаты и отсутствия боязни растерять последние мозги - за неимением таковых. Скрежет заржавленных петель - шаги, которые начинаются в южном конце коридора, а заканчиваются в северном - звон ключей, - а потом всё это повторяется по новой, словно кошмарный сон, который никогда не кончится.
  Двери глухие, как в сейфе, с крошечным глазком. Хотя я всё слышу даже через них. Говорят, что в тюрьме слух обостряется, особенно, если почти нет света, за исключением крошечного блика на потолке - зарешёченное окно так высоко и глубоко в толще крепостной стены, что его невозможно увидеть. Если, конечно, не встать на койку и не подпрыгнуть так высоко, как только можешь. Но на это уже нет ни сил, ни желания, и ты просто думаешь: - к чёрту это окно, за которым всё равно одна только серая хмарь.
   Охрана меняется каждые полгода - больше даже этим скотам трудно выдержать, особенно без риска потерять часть своей драгоценной души. Но это своё ежечасное "скрежет - шаги - звон" они не пропускают и во время пересмены - так что даже зло начинает разбирать. Зато на следующий день тебя принимаются мордовать со свежими силами. Много ударов - куда придётся. И ты просто учишься беречь голову и закрываешь другой рукой живот.
  Несмотря на это, ещё с прошлого раза, с тех шести бесконечных месяцев, я помнила, что они обязаны выводить нас на прогулку - раз в три дня. Как это сочетается с режимом безопасности и вообще со всем тем страхом, который они испытывают перед нами, ума не приложу. Внутренний двор несколькими уровнями выше. Каменный стакан, накрытый сверху дополнительно всеми мыслимыми и немыслимыми силовыми полями, точно мы вскарабкаемся по отвесной стене подобно мухам и по волшебству перенесёмся в родной мир. Один час в три дня - для тех, кто хочет. То есть для всех, кто ещё не рехнулся окончательно.


  Таким образом я узнала, что напротив меня обитает Лена.
  Она увидела меня первой.
  Меня впихивают в этот каменный мешок, и железная дверь быстро захлопывается, словно чёртов боров без мозгов боится, что я успею развернуться и вцепиться ему в глаза. Правильно боится.
  Серый дневной свет неприятно ослепляет. Первый момент я вообще ничего толком не вижу. Зато слышу.
 - Близзард, - говорит кто-то сзади. Без всякого выражения, просто констатируя факт.
  Я оборачиваюсь и узнаю её. Она стоит возле самого входа. Длинные с проседью волосы свешиваются грязными космами и отбрасывают тень на лицо, с которого на меня глядят глаза без малейшего признака безумия. То есть безумия в понимании других людей. Безумие, свойственное ей, Лене, по-прежнему с ней. Так же, как и со мной - моё.
 - Легран.
  Она подходит ко мне, и вдруг что-то привлекает её внимание. Холодными пальцами она прикасается к моей левой щеке. Там остались глубокие борозды шрамов от этой грёбаной цепи.
 - Кто тебя так? - спрашивает она.
 - Дориш, - усмехаюсь я.
  Она кивает. Видимо, знает, о чём речь.
 - Цены бы ему не было, - замечает она. - Вот всегда так: не было бы, если бы не. Обрати внимание. Всегда какие-нибудь "не" или "бы".
  В воздухе кружатся сухие колючие снежинки, которым нипочём силовые барьеры над двором.
 - Как там? - она кивает куда-то в сторону, и я понимаю, что она спрашивает обо всём, что осталось далеко, в мире вне Запределья. Точнее, до Запределья.
 - Нормально, - так же коротко отвечаю я.
 - Пожизненное, конечно, - опять говорит в форме утверждения. - Кто? В последний раз, - уточняет она.
 - Четверо. Судейская крыса какая-то, жена и двое детей. И мерзкий зачуханный гном, - я начинаю хохотать, но тут же захожусь кашлем. Идёт кровь горлом, и я сплёвываю её на каменную кладку.
  Лена подходит ближе и вытирает рукой кровь с моих губ. Подносит руку к лицу и вдыхает полной грудью, зажмурившись от наслаждения.
  Какой знакомый жест. Я как будто вижу себя со стороны.
 - Металл... и корица... - говорит она.
 - И вино... - продолжаю я. И уже шепчу: - Божоле Виляж...
  Её холодные пальцы скользят по изуродованной щеке, и она целует меня. Боль, кровь, смерть, пепел такой недалёкой войны, развеянная в воздухе плоть, тысячи восхитительных волн чёрного пламени - всё сливается в этом поцелуе, и словно белой вспышкой смерти с запахом ландышей накрывает меня.
 - Как с Арни, - еле слышно говорит она
 - Как с Винсом, - одновременно говорю я.


  В следующий раз мы встретились позже, чем я думала. Мне было вообще не до прогулок. Завернувшись в ту ветошь, которая здесь заменяет одеяло, я лежу и апатично разглядываю потолок. Чёртова кровь не желает останавливаться, и я поражаюсь, как во мне ещё что-то осталось. Мне наплевать, что будет потом. Хотя разум говорит обратное. Я понимаю, что надо собраться с силами и жить дальше. Никакое наказание за глупость не вечно, пройдёт и это. И я не хочу сдохнуть, как побирушка под забором, на радость всем полукровым выблядкам. Я знаю, чего хочу больше всего на свете: утопить их в их собственной крови.
  Мне как будто чего-то не хватает. Я много лет живу с этой связью. Вернее, ею-то я и живу. Этим счастьем - услышать зов Господина, почувствовать эту прозрачную волну безмолвного вызова с цветом и запахом горного хрусталя, а потом мчаться к нему через пространство. И сделать всё, что он прикажет.
  Меня трясёт от холода и кашля, и я лежу, сжавшись в комок, пытаясь хоть так сохранить драгоценное тепло. Холодно, как в могиле, но я пальцами залезаю под рукав - кто-то додумался-таки напялить на нас тюремную одежду в отвратительную полоску - и с силой провожу ногтями по аградской спирали.
  Мы рисковали - и пока проиграли. По крайней мере, я, Лена и ещё восемь человек. 
  Память поворачивается под другим углом, и я чую снова запах курного угля, калёного железа и горящей плоти; передо мной, будто на движущейся фотографии, сноп быстро гаснущих искр, который взвивается над кузнечным горном, когда палач вынимает оттуда раскалённое тавро. Я иногда от бессилия ногтями царапаю чёрный рисунок, хотя знаю, что его не свести и не уничтожить, даже если разодрать руку в кровь. "Рабы, - охрана начинает шутить всегда, когда это уже произошло, и ты из родовитого аристократа, гордящегося древностью Семьи, превратился в отверженного, которого отказываются обслуживать в лавках и сторонятся на улицах. - Или тупой скот. Потому что люди клеймят только рабов или коров на пастбище". Нет, нет, я не буду слушать, - едва не кричу в темноту, пытаясь отогнать картинки, что зачем-то хочет мне подсунуть проклятая память - снова и снова.
  Месть... Гордость... Честь... Равновесие...
  Повторять, без остановки, по кругу - как заклятие. Отпугивая тени неприятных снов. Словно горящим кругом, очерчивая себя воспоминаниями о минутах наслаждения...
  Месть... Гордость... Честь... Равновесие... Кровавая дымка - и дрожь, идущая от кончиков пальцев, когда волна красного бархата лавиной проходит сквозь тебя, чтоб принести смерть - во имя равновесия.
  "Не смей забыть это, дитя..." - "Я не забуду... я не подведу вас, дедушка..." "Ты ведь хорошо знаешь, что такое смерть" - "Я не подведу. Отныне и до конца времён ты - мой господин..."
  И нет больше внутри куска льда, он тает без остатка. Ты встряхиваешь пальцами, и на мёрзлую землю летят капли крови - уж не важно, чьей...
  Я заново переживаю это ощущение, и у меня поднимается настроение. Несмотря на то, что хозяин далеко. Несмотря ни на что.
  Я виновата, но я искуплю свою вину. Потому что истина заключается в том, что хозяин ВСЕГДА ПРАВ. Потому что его нельзя подвести - как нельзя было подвести дедушку. Потому что счастье - это стоять перед ним на коленях и просто видеть край его одежды.
   Тем временем я слышу, как открывается дверь. Мордоворот стоит в проёме и тупо смотрит на меня поросячьими глазками, видимо, желая знать, пойду я сегодня на прогулку или нет. Я встаю и, держась за стену, иду на выход.
 Лена уже там.
 - Близзард.
 - Легран.
Она улыбается уголком рта. Обмен приветствиями состоялся.
 Подхожу к ней. Представляю, как я выгляжу со стороны: бледная, словно привидение, в обтрёпанной одежде в эту мерзостную полоску, с нечёсаными волосами. Кто придумал, что заключенные обязательно должны походить на деревенские заборы, к тому же грязные, как после дождя? Впрочем, она выглядит не лучше. Лицо пересекает кровавый рубец.
 - Беседы... с начальником... не было у тебя ещё? - спрашивает она.
 Я отрицательно качаю головой.
 - Удар у него слабоват. Зато много.
 - Кто?
 - Господин, мать его, комендант крепости Аград, - говорит насмешливо, прищурив распухшие веки. И, как Фэрли, надменно растягивает слова, так, что и понять-то почти ничего нельзя. - Полукровый выродок. Приезжает сюда примерно раз в три месяца, - она хохочет и прекращает придуриваться. - Не выдерживает... здешний климат. Наших отделает - и обратно. Фэрли, Уолли Макрайан, Дженнингс... У него семью завалил кто-то.
 - Легран, - начинаю я. - Может, что-то придумать? - Ну, должна же я хоть что-нибудь спросить?
 - Нечего думать, Близзард, - тихо отвечает Лена. - Надежда есть всегда. Наверное. Просто сохраняй остатки тепла. И души, если тебя это ещё волнует.
 - Фэрли вляпался хорошо, - вспоминаю я. Троюродный брат моего мужа, всего-то навсего. - Он и руки не особо пачкал.
 - Дурак, - констатирует она. - Не торопился удовольствие получать.
 Я понимаю, что не смогу удержаться. Её слова срабатывают, как катализатор. Я завожу её руку за голову и прижимаю к ледяной стене.
 - Легран... если вдруг бы... вернуть всё назад... ты изменила бы что-нибудь? - спрашиваю я.
 - Нет, Близзард, - тихо отвечает она.
 - Вот и я нет, - говорю я и целую её.


 Отведённый нам час подходит к концу. Приходит свиноподобный охранник, но ведёт меня не в камеру, а на несколько уровней выше. К начальнику, догадываюсь я.
 Типичный казённый кабинет. На большее фантазии не хватает. За столом сидит средних лет человек, но уже с сединой в волосах. Слегка полноватый. Сволочь толстозадая. Что ж тебя завалить-то не успели вместе с твоей чёртовой полукровой семейкой?
 В пепельнице у него дымится сигарета, и я невольно с наслаждением вдыхаю запах табака. Охранник никуда не уходит, а стоит позади меня, у дверей. Начальник медленно поднимается и, не отрываясь, смотрит на меня.
 - Левую руку, - говорит он.
 Ах, вот что тебе надо, ублюдок. Я усмехаюсь и медленно закатываю рукав, глядя ему прямо в лицо, глаза в глаза.
 - Вы знали, что, уже имея такое украшение, на сей раз заработали пожизненный срок в крепости Аград? - он окидывает меня взглядом - с головы до ног. Приятное, должно быть, зрелище для полукровки.
Это знает весь наш мир, как непреложную истину. Для того чтобы тебя сослали, надо минимум убить снова, и возможно не один раз, показав этим, что ты не считаешь закон законом. Именно поэтому он смотрит на меня так, словно взглядом хочет прожечь дыру. Именно поэтому сзади стоит этот цепной пёс. Именно поэтому сам он не спешит ко мне подходить.
 - А ты как думаешь, падаль? - спрашиваю я.
 Он кивает охраннику. На меня обрушивается мощный удар.
 Он сокрушённо качает головой.
 - Что я слышу - какие выражения... А ведь ваша семья так гордится происхождением. Никаких смешанных браков, а? Ваш супруг всё ещё на свободе? Как нехорошо... Ну, ничего, скоро мы это поправим.
Он снова кивает охраннику, и тот незамедлительно бьёт меня в челюсть. Кажется, раскололся зуб.
 - Пожизненное - это неприятно, да? - улыбается он. - И я обещаю тебе здесь ОЧЕНЬ. СЛАДКУЮ. ЖИЗНЬ. Такую, что ты скоро тысячу раз пожалеешь, что не успела отправиться следом за всеми людьми, замученными тобой.
 Он подходит ближе, и я сплёвываю ему под ноги. Он проводит согнутым пальцем по рубцам на моём виске, и тут же охранник быстро перехватывает мне руки и сводит их за спиной - с такой силой, что я еле сдерживаю вскрик. Эта мразь затягивается - глубоко, я слышу, как потрескивает табак в сигарете - и выпускает струю дыма мне в лицо. Конечно, как же без этого?
 - Любишь боль? Ну, давай познакомимся поближе... Близзард, - с ненавистью говорит - мне в самое ухо.


 Охранник волоком вытаскивает меня из кабинета. Следом тянется кровавая полоса. Перед глазами прыгают разноцветные точки, и я без сил валюсь на пол, но это отребье пинками заставляет подняться. Волочь меня несколько уровней вниз на своём горбу ему явно не улыбается.
 Опираясь на руку, я медленно приподнимаюсь. После мордобоя всегда соображаешь не лучшим образом.
 В этот момент в противоположном конце коридора показывается другой охранник, конвоирующий какую-то женщину с длинными грязными волосами. Они подходят ближе, и я понимаю, что ведут Фэрли. Он бросает на меня угрюмый взгляд и что-то беззвучно произносит. "Близзард", - догадываюсь я.
 Проклятый охранник очередным пинком понуждает меня встать, и в итоге, подбадриваемая подобным образом, всё-таки доволакиваюсь до камеры, едва дыша.
 Я падаю на койку и забываюсь сном, больше похожим на бред.


 Всё осталось позади, за прозрачной, но непроницаемой гранью пространств. Как сон, который не кончается, пока тебя, всю в холодном поту, задыхающуюся от слёз, не разбудят к завтраку. Но тогда я понимала, что придёт утро, и сон кончится. А сейчас он не кончался, и всё это осталось где-то там, далеко. Имение, которое, впрочем, уже лет десять, как конфисковали, шёлковые платья и платиновое обручальное кольцо с бриллиантом. Сейчас была дырка в полу вместо туалета, от которой постоянно несло вонью, грязная полосатая роба и волосы, кишащие вшами. Я хотела обрезать их, но тогда и вовсе перестала бы быть похожей на себя, кроме того, они хоть немного, но грели. Ещё - постоянный холод, выедающий всё нутро, тщательно хранимое подобие одеяла и выколотый чуть пониже ключицы синей тушью рунический аградский номер - уже второй. Конечно, имелось ввиду пожизненное заключение, но оно оканчивалось переходом из живого состояния в неживое, быстрым и незаметным - ни для кого: ни для заключённого, ни для окружающих.
 Ещё были поцелуи Лены.
 Кроме силовых барьеров каменный стакан двора был постоянно придавлен серым снеговым небом. С него без конца падал мелкий колючий снег и ложился нам на головы, и непонятно было, что это - то ли снег, то ли седина, потому что он имел обыкновение не таять.
   Я не любила никогда и никого - в нашей жизни нет места стихийной любви, мы просто не имеем на это права. Брак являлся всесторонне обдуманным шагом, и эта любовь являлась частью кодекса чести, и к тому же осталась там, в другой вселенной.
Из женщин-заключённых нас было только двое. Женщин-заключённых из старинных Семей, а остальные нас не интересовали. Нас интересовал только тот, кто мог разделить с тобой счастье подчинения хозяину, которому мы принадлежали теперь уже до смерти, ибо кодекс чести никогда не позволил бы взять назад данное однажды слово. Жизнь брала своё, и нас тянуло друг к другу, словно магнитом. После одиночных камер этот час раз в три дня был наш. Нам было наплевать - и на холод, и на окружающих. Принадлежащие к нашей касте отворачивались, считая нужным делать так - потому что это надо было нам, ровне, а кому-то и родне. И заставляли отворачиваться других, стоило только показать кулак, или надавать пинков. Или ничего не показывать. Все всё знали и так.
Она целовала меня до боли, и доводила до крика, а я орала - на всю тюрьму, на всё заледенелое Запределье - про тех недоносков, которые сдохли, захлебнувшись в своей крови. О, как это было приятно! А потом орала она. Множество историй про человечьих скотов, уже давно гниющих в земле другого мира. Однажды какая-то полукровка из заключённых не выдержала и обернулась. По её лицу я поняла, что больше всего на свете в эту минуту она хочет убить меня, но Макрайан тут же шарахнул её мордой о стену, и она сползла на землю, да так там и лежала. А я радовалась, как ненормальная, только от этого и была благодарна ему за хоть маленький, но подарок.
Я орала об этих скотах, и никто не приходил меня заткнуть. Зачем, если всё равно мне дали пожизненное? Как и всем нам. Я обожала красный бархат - кровавую волну пытки медленной смертью, а Лена любила боль. И мы будто сливались в единое целое, чтобы снова и снова прочувствовать миг наслаждения.
   У меня на правой руке была наколка - браслет из боевых рун. Мы смеялись над собой - и этим заменяли резной браслет портала. К тому же мы хотели боли, и нам попросту нечего было делать, кроме как ловить друг у друга вшей. Кроме того, древние боги могли помочь нам выйти оттуда. Хоть когда-нибудь. И мы чертили на коже руны, экономно расходуя тушь, которую тайком мне сунул как-то в руку Ленин деверь.
Не знаю, что думали остальные. Ничего. Мы все давным-давно переступили черту, мы все были замараны по уши, вконец отпустив когда-то поводья, только я и Лена орали об этом - и это было наше право. На наш собственноручно изобретённый вид безумия.
 Никто не видел в нашей связи ничего предосудительного, а что-то сродни равному браку или милой прихоти. Хороший тон был соблюдён.
Иногда Легран, деверь Лены, или Фэрли доставали где-то сигарету - одну на десятерых. И мы курили её, глубоко затягиваясь, и зажав тлеющий кончик в кулаке - чтобы она не сгорала быстрее, чем надо, из-за ветра, который каким-то образом всё-таки умудрялся попадать в стакан. Пара затяжек на каждого, этого было мало, но большего удовольствия мы не знали. Полукровые мрази завистливо зыркали на нас, забившись от холода по углам. Если можно сказать, что есть углы у почти круглого каменного двора, приплюснутого сверху низким серым небом. И молчали. Потому что догадывались: смертники, убийцы вне закона оказались отнюдь не кучкой изнеженных аристократов, кем когда-то по сути и были. Мы задушили бы их голыми руками - только за то, что им не повезло родиться от грязных людей.
 А ночами мне снилось красное бархатное платье, давным-давно кинутое в камин - и дробящиеся капли, пахнущие вином и корицей. Впрочем, сном это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, бред - так же как существование между посещениями комендантского кабинета, вновь расколотыми зубами и заплывающими даже от одного удара глазами можно было считать жизнью весьма относительно. Но у меня было наготове моё собственное заклятие: месть... гордость... честь... равновесие... и так по кругу - и капли крови пахли даже во сне. Ах, ну да, конечно, ещё мне снилась старуха-провидица с крючковатым носом - сидела со своим снежным шаром и, глядя прямо на меня, изрекала проклятое Прорицание. Будь это не во сне, я свернула бы её тощую шею и разнесла чёртов шар о стену. Я просыпалась и жалела, что она давным-давно сдохла. Старуха, предрёкшая появление сопливого недоноска-полукровки, который и отличался-то от всей этой швали тем, что имел на руке, там, где у нас теперь было клеймо, родимое пятно, в котором разглядели наконечник от стрелы, - и ещё был сиротой, но сыграло ли это роль и какую, Прорицание умалчивало.
 Его мать долго торговала лекарственными травами в крошечной лавчонке рядом с Хокни, пока не померла от какой-то ядовитой дряни, якобы тоскуя по его отцу. Отца убили мы. Никчёмному папаше этого сопляка повезло - его кончили быстро, без пыток, не ради устрашения или удовольствия, а просто в ходе какой-то массовой акции.
 Он и школу-то закончил с трудом, этот Райт, ну, а потом, ясное дело, куда ещё он мог устремить свои помыслы, кроме как не на охрану правопорядка? Особенно помня о том, какая судьба постигла его родителя? Тем более, после того, как началась война - когда противостояние достигло своего апогея, и толпы стали собираться на всех углах и кричать, как ненормальные, что копьё Избранного пронзит нашего змея, - и вот тогда-то, конечно, наступит всеобщее счастье. И мы все - чёртовы проклятые каторжники, которым давным-давно место на том свете, в Преисподней, но никак не среди нормальных членов общества. Мы поняли, что если и сейчас не выйдем из тени, то нас переловят, как тараканов, - и начали массовый террор - уже не хитроумной политикой или деньгами, а откровенной грубой силой пытаясь вернуть себе власть. Не было лучшей кандидатуры, кроме этого... мистера Райта, мать его, чтобы пачками запихивать нас сначала за решётку, а потом - в заледенелый мир Запределья. Он даже стал там какой-то шишкой - как не стать, Избранный, мистер Райт, мы будем целовать вас в задницу и вылизывать ваши ботинки, только убейте главаря этих каторжников, этого самозванца - ведь чтобы убить змею, вы целите камнем ей в голову... чёрт дери, лучше не думать о таком, так я сохраню больше тепла... хотя кому оно теперь нужно?...
   - Не холодно? - спрашивает Лена.
   Торопливо затягивается и вкладывает то, что осталось от сигареты, мне в руку, - а я почему-то не могу удержать окурок, а он ведь так быстро тлеет на ветру, всемогущий Создатель, так быстро тлеет...
- Жарко, - отвечаю. Кашляю, и кровь стекает по крепостной стене, куда я приноровилась сплёвывать её - всё время в одно место. Так много крови.
 - От тебя несёт, как от печки, - она придвигается ко мне ближе и целует, целует, целует...
   Я знаю, что даже не сплю, а брежу от проклятой болезни. Каждую ночь. И сегодня тоже.
 В проклятом сне опять присутствует эта старуха-провидица, и Винсент, и хозяин, и всё это перемешано в какой-то странный коктейль, и вдруг всё моё существо пронзает такая страшная, смертная боль, что я кричу... кричу, как не кричала никогда в жизни... и от этого крика просыпаюсь.
 Это уже не сон. Это реальность. А крик всё продолжается и продолжается. Но кричит кто-то ещё. Несмотря на заглушки и толстые крепостные стены, кажется, что тюрьма трясётся. Меня снова скручивает болевой спазм такой силы, что я на какое-то время перестаю видеть. Мозг поглощает беспросветная тьма отчаяния, ненависти и обречённости. И вдруг всё кончается. И в этот момент я понимаю, что случилось нечто непоправимое. Меня как будто бы разорвали пополам: одна половина ещё здесь, а вторая уже мертва.
 Я начинаю с ужасом догадываться, что произошло. И кто кричал словно бы совсем недалеко. Лена Легран.
 Только что окончилась война. И наш хозяин проиграл.
 Мне уже не до крика. Мне уже вообще не до чего. Мне нужна только смерть.


 Наверное, я здорово напоминаю труп, потому что охранник, приоткрыв дверь, долго смотрит на меня, силясь понять, умерла я или жива.
 Мне всё равно, стоит он там или нет. Даже если бы он оставил дверь открытой и ушёл, я, наверное, так и осталась бы лежать, слепо глядя в потолок. Мне больше некуда идти.
Слуга без хозяина. Раб без господина. Исчезло звено, связующее меня с этой жизнью. Исчезла и больше никогда не появится вновь хрустальная волна разговора-зова. Я не представляю себе, что такое ТАКАЯ свобода. ТАКАЯ - она никому не нужна, она убивает меня. Я не представляю себя саму по себе, не в середине пирамиды. Слишком давно это было. Да и было ли вообще?
...Месть... Гордость... Честь... О, нет, бессильно теперь заклятье, и всё ближе подступают каменные стены, неся холод и безумие.
 И отсюда вряд ли кому-то из нас теперь удастся выйти.
   Top of Form

Глава 3

   - На выход, Близзард! - дверь открывается, и охранник ждёт, когда я миную дверной проём. На его обычно ничего не выражающем лице написано торжество. - Конец твоему хозяину! - говорит он.
   Я равнодушно прохожу вперёд и привычным движением завожу руки за спину. Из камеры напротив выводят Лену. Это что-то новенькое. Обычно "беседы" проходят один на один. Неужели этот жирный ублюдок настолько осмелел, что не боится встретиться больше чем с одним из нас?
   По лицу Лены мало что можно понять, но я знаю, что она думает о том же, что и я. Есть ещё второй вариант - смертная казнь для всех нас. Коллективная. Наверное, скалы над морем, белая вспышка и нежный запах ландышей. Будь мы просто убийцы, попавшиеся на том же самом во второй раз и теперь доживающие свой век, теряя душу и разум осколок за осколком, возможно, нас вообще ждала бы амнистия. Все, кто жил в Британии - максимум пара тысяч человек - наверняка пребывали в состоянии отупляющей эйфории, подогретой парами виски: кончилась, чёрт её дери, война крови. Но мы были оппозиционерами, военными преступниками, которых эта полукровая шваль ненавидела и боялась больше всего на свете. Так что смертная казнь была бы по крайней мере логична. Если бы Фортуна повернулась лицом к нам, а не к ним, хозяин так бы и поступил. Одним махом избавиться от всех врагов - что может быть приятнее? Если так - тем лучше.
   Нас заводят в этот хлев, который жирный ублюдок считает кабинетом. Он там не один. Чуть сбоку от стола стоит второе кресло, и в нём сидит не кто иной, как Джеймс Райт. Барабанит пальцами по подлокотнику и со скучающим видом смотрит куда-то сквозь нас. Я почему-то ничуть не удивлена. Что-то подобное я и предполагала.
   Нас толкают лицом к стене. Прижимаюсь щекой к холодному камню, грубому, как наждачная бумага, и смотрю на Лену.
   - Близзард, - говорит она одними губами.
   - Легран, - чуть улыбаюсь я.
   - Представляешь этого Райта в роли палача? - спрашивает она и тут же получает удар по почкам. Она прикрывает от боли глаза, но я вижу на её губах усмешку. Лена никогда не согнётся, они, верно, плохо знают и её, и меня. Нас можно убить, но не согнуть. И уж конечно не сломать.
   - Надеюсь, к двадцати годам он хоть чему-то научился, - добавляет она.
   Нам уже всё равно, что мы будем представлять собой при выходе из этой комнаты. Если мы вообще из неё когда-нибудь выйдем.
   Открывается дверь, и вводят кого-то ещё. Я краем глаза вижу, что это Фэрли и Уолли Макрайан. Интересно, сколько ещё человек с пожизненным сроком они рискнут сюда притащить?
   Легран-младший... Хейс... Дженнингс... Затопеч... Дэвис... Мидлтон...
   Жирная скотина подходит к Райту и начинает что-то тихо зачитывать ему по бумагам, которых у него в руках целая пачка. Судебные дела из канцелярии Суда Старейшин, догадываюсь я. "...семья Армстронг... при невыясненных обстоятельствах... пожизненно... Артур Сперроу... убийство при отягчающих... пожизненно... семья Джонсон... " И так далее. И ещё. И ещё.
   - Все в рассудке? - спрашивает Райт.
   - Да, мистер Райт. Эту падаль ничего не берёт, - с ненавистью отвечает жирный боров.
   - Отпустите охрану, - говорит Райт.
   - Но... мистер Райт, - пытается возразить тот, - десять человек... пожизненное заключение... смертники, в общем-то - вы понимаете, о чём я...
   - Оставьте, Робертс, - перебивает его Райт. - С кучей заглушек - они ведь работают исправно, не правда ли? - да после нескольких месяцев Аграда! Их главарю наконец-то свернули башку, - он качает головой. - Так неужели вы думаете, что они ещё на что-нибудь способны? Тогда у вас тут просто курорт для богатых бездельников, а не тюрьма. Послушайте, Робертс, а ведь вы можете, оказывается, неплохо заработать. Продавайте за звонкую монету туры по Запределью, с полным пансионом и проживанием в ваших чудных комфортабельных камерах, и быстро станете богачом.
   Робертс издаёт еле слышный писк, наверное, имитирующий смех, и с хрустом сжимает пачку бумаг, которую держит в руках. Даже если этот недоносок - я только сейчас узнала, как его зовут - и сомневается в правильности подобного решения, вряд ли он скажет это герою, выигравшему войну крови. Герою, которого носит на руках весь этот проклятый сброд.
   Меня перекашивает от ненависти. Чёртов герой грязных чертовых полукровок.
   И тут случается невероятное. Я физически ощущаю нечто такое, отчего всё переворачивается с ног на голову. В моё сознание проникает чужой разум. Властный, холодный - ледяная волна, прозрачная, как хрусталь, и от этого хрусталя мой разум, кажется, сам вот-вот пойдёт трещинами и разлетится на осколки. Он легко подавляет волю, и, как альбом с фотографиями, листает забытые страницы моей памяти. Может быть, я схожу с ума - потому что мне кажется, что сзади стоит мой хозяин.
   Так было только с хозяином - от него за ложью, прикрытой лестью или ненавистью, не мог укрыться никто: ни трус, ни предатель, ни обманщик. Он видел нас насквозь, будто мы были сделаны из венецианского стекла, как тонкостенные бокалы старинной работы.
   Видимо, подобное чувство охватывает всех, кто присутствует в этой комнате - мы разом оглядываемся и видим, как в Робертса летит белый всполох смерти. Вот просто так - всполох, раскалённый, как вулканическая лава, только снежно-белый, как цветок ландыша. Мне даже кажется, что я чувствую ландышевый запах, словно где-то рядом пролился флакон духов.
   Время будто останавливается. Всполох ударяет его в грудь, и он медленно оседает на пол.
   - Всем всё понятно? - спрашивает Райт.
   Мы стоим, как будто нас оглушили.
   - Что за чёрт? - хрипло говорит, наконец, Фэрли и делает шаг вперёд. За ним трогается с места кто-то ещё.
   Внезапно словно тайфун проносится по комнате. Нас отбрасывает назад и вжимает в стену с такой силой, что темнеет в глазах.
   - Я не ясно дал понять, кто ваш хозяин? - спокойно произносит Райт.
   И вдруг я вижу, как его глаза, совершенно обычные человеческие глаза, даже слишком красивые для полукровки, начинают пылать огнём Ада, а зрачок стремительно сужается до вертикального, как у кошки или змеи, смотрящего в самую глубь моей души. Словно вернулись те времена, когда Змей-искуситель висел на Древе Познания или когда хозяин, увидев меня в первый раз, держал за руку и что-то спрашивал... спрашивал... а я потом не помнила, что, но больше всего на свете хотела, чтоб он ещё раз подошёл ко мне и взял за руку...
   Он по очереди приближается к каждому из нас и задерживается на несколько секунд - а может быть, на несколько часов? Время снова превращается в дёготь.
   Прямо передо мной оказываются вертикальные зрачки, и я словно лечу куда-то, погружаясь в пропасть своих воспоминаний...
   "...Левую руку, - тихий голос Робертса. - Вы знали, что...? ...Боль, непроницаемо-чёрная, как тёмный огонь, опаляющий и тело и разум, словно много чёрных волн, но на самом деле просто удары - кулаком и ногами, когда ты уже лежишь, - от которых плывёт перед глазами... ты никто, сука... ты как собственность... чёртова корова с фермы..." Смеётся - как смешно... Надо мной - деревенский бастард. Куски раскрошившегося зуба, которые я выплёвываю вместе с кровавой слюной - ему под ноги... Много боли от ударов - в лицо, в живот... Со всей силы... Холодные пальцы Легран, вытирающие кровь с моих губ... Наслаждение её обжигающим поцелуем, коктейлем из чужой боли и пепла пожарищ... и смертью... смертью... Ароматом ландышей, чёрным пламенем, и - чёрт меня подери - дробящимися шариками с восхитительным запахом металла и специй, рассеянными в воздухе и оседающими на губах с кисло-сладким привкусом Божоле.
   - Хорошо, - звучит тихий шёпот рядом с моим ухом. - Ты получишь всё это. Возможность делать всё, что захочешь... Чуть позже...
   Всё, что захочешь. Я словно просыпаюсь. И не я одна. Фэрли догадывается первым. Недаром он всегда был сообразительнее всех. Он молча подходит к Райту и преклоняет колена.
   - Встань, Фэрли, - говорит Райт. - Твой статус остаётся без изменений.
   - Вот вы и здесь - почти весь Ближний Круг, - обращается он к нам. - Родовиты, как короли, а кто вы сейчас - посмотрите на себя. Убийцы и каторжники с клеймом позора на руке. Я предоставляю вам выбор: либо вы присягаете на верность мне, либо... возвращаетесь в свои аградские камеры, - он усмехается, и мы понимаем, что вернуться мы можем только на тот свет. - Что тянуть? Всё произойдёт тоже - здесь и сейчас. Вам ведь известна магия однажды сказанных вслух слов, особенно слов Клятвы.
   Путь впереди только один, развилки нет. Но эта по сути невозможность выбора меня не волнует никак. Делать всё, что захочешь - вот какие слова вертятся у меня в голове.
   Всё, что захочешь. Создатель всемогущий! Снова обрести своё место в мире и хозяина, без которого я никто и ничто, потому что мне не для чего жить и не для кого делать то, что я делала, кажется, всегда. У меня исчезают последние сомнения в том, кто передо мной. Как, впрочем, и у всех.
   Нам нечего терять, кроме своей жизни. Мы и так давно потеряли всё, что только могли, особенно когда началась война. Поместья - единственное, что не было конфисковано в своё время, золото - то, что не было спрятано от конфискации, слуг - тех, которые когда-то не разбежались, большую часть Семьи. Что мы можем потерять ещё? Честь, которая не будет стоить ничего, если мы распрощаемся с жизнью? Не лучше ли рискнуть, поставить на кон последнее - честь, и доверить свои судьбы полукровке-Избранному, не вникая в то, что с ним произошло? По одной лишь причине - только что были произнесены волшебные слова: всё, что ты захочешь.
   Я бы никогда в жизни не подумала, что ещё раз услышу слова Клятвы. "...Отдать свою жизнь за твою... быть связанным до смерти... Отныне ты - мой лорд и сюзерен... "
   У меня из носа начинает идти кровь, и подкашиваются ноги. Раньше можно было выдержать часа четыре безо всего этого, сейчас же не прошло и двух. Какой же силой должен обладать тот, рядом с кем с тобой происходит такое!
   - Всё остаётся, как было... пока, - говорит он - а я едва могу слышать, слова доносятся, словно сквозь вату, будто я стою в соседней комнате. - Статус членов Ближнего Круга вы заслужили и своей кровью и чужой. Сегодня вы выйдете отсюда. Как - не будет знать никто, кроме, разумеется, вас и меня. В ближайшее время я найду вас. Естественно, ваши фотографии будут расклеены на каждом столбе, господа, и поэтому вы отправитесь в Кинг-Голд-Хаус. Там такие мощные барьеры, что ни одно живое существо даже близко не окажется.
   Мы переглядываемся. Он саркастически ухмыляется и хлопает себя по левой руке. Понятно. Видимо, там какая-то защита, пропускающая только тех, у кого есть аградское украшение. Подумать только! Знак, поставивший нас вне закона и вне общества, поможет нам скрыться в старой развалине Кинг-Голд-Хаус - защищённой, как крепость во время войны и столь же неприступной, - скрыться от этого самого закона и общества.
   - По возможности НЕ УБИВАТЬ, - он акцентирует внимание на последнем слове и добавляет, тонко усмехнувшись, - конечно, я понимаю, что вам понадобятся новые порталы, одежда и прочее. Всё, что может понадобиться человеку, если он... не тут, - Райт поддевает пальцем тарелку с какой-то жижей, стоящую сбоку комендантского стола и с грохотом переворачивает. Обед проклятого борова, который уже никогда не попадёт по назначению, жирными пятнами расплывается по стопке судебных дел. А Райт продолжает: - Если это произойдёт... что ж, так тому и быть. НО. НЕ. ПРИВЛЕКАТЬ. ВНИМАНИЯ. Вас нет. Вы растворились. Исчезли из страны. Ваш хозяин мёртв, и ловить вам нечего. Так должно думать всё наше чересчур наивное сообщество. Чуть позже нам предстоит много работы: вашей задачей будет собрать тех, кто на свободе, и искать ещё людей, униженных нынешней властью и Аградом, согласных на всё, тех, для которых убить так же просто, как выпить бокал вина. Кто умеет подчиняться и будет знать своё место и своего Господина. Мне понадобятся новые... сторонники.
   Он зовёт охранника. Тот входит, будто во сне. Жёлтая, затормаживающая волна, догадываюсь я. В которой вязнешь, как в меду, ласковая, как лепесток гиацинта. Люди называют это... ах, да, гипнозом или чем-то вроде - вечно путаю эти глупые человечьи слова, обозначающие разную белиберду.
   - Проводи этих людей на берег, - слышится приказ. - До границы зоны.
   Сам Аград накрыт куполом силовых полей такой мощи, что попасть внутрь крепости нельзя извне никак. Она наглухо изолирована от мира. И выбраться отсюда можно только после пересечения некой черты, границы внепространственной зоны.
   Охранник тупо кивает. Он похож на тряпичную куклу, за руки и за ноги которой привязали ниточки и - вот потеха - она делает всё, что велено. А потом куклу просто бросят в камин, как когда-то я швырнула туда надоевшее платье. Райт... то есть, какой же Райт, ведь он уже хозяин - берёт со стола что-то маленькое, что - мне не разобрать. Такое знакомое... Ах, вон что. Это портал. Он протягивает портал Фэрли и говорит:
   - В Кинг-Голд-Хаус. Охранника... Что ж, охраннику сегодня не повезло. Справитесь, надеюсь. Убить, конечно же.
   Мы молча склоняемся в поклоне и выходим вслед за полукровым ублюдком. Впрочем, что касается меня, то "выходим" - это сильно сказано. Как только дверь остаётся позади, я почти падаю на руки Лене и Макрайану. Из носа и из уголка рта стекают струйки крови, я стираю их пальцами и смотрю с удивлением, будто ожидая увидеть там нечто иное. Такая ярко-красная, и пальцы липнут друг к другу, когда я сжимаю их в кулак. Лена сама еле держится, но подхватывает меня под локоть.
   Граница защитной зоны. Шум прибоя где-то в темноте. Но близко море или далеко, не разобрать. А высоко в небе льдистые огоньки звёзд. И два огонька фонарей, которые со скрипом раскачиваются на проволочных дужках - у охранника и у Фэрли. По-прежнему он старший, и единственный пока на десятерых портал у него. Всё как раньше, и поэтому никто не говорит ни слова, когда Фэрли спокойно забирает у охранника фонарь, а потом по прибрежной полосе проносится ландышевый всполох смерти, и тряпичная кукла мгновенно сгорает в его холодном огне.
   Открывается внепространственный коридор, и ледяные брызги моря и шум прибоя остаются позади, в холодном мире Запределья, куда мы надеемся больше никогда не вернуться. Пространство сворачивается в шарик льда, недосягаемый из нашего родного мира, и в лицо нам бьёт холодный ветер ранней британской весны, но какой же он, оказывается, тёплый! Мы попадаем прямо в Кинг-Голд-Хаус, временную резиденцию того, кто до сих пор был нашим хозяином. Дом полуразрушен. Огонёк фонаря выхватывает из темноты паутину в углах, ветхие стенные панели и вытершиеся ковры. Создатель великий, я никогда раньше не замечала, насколько, оказывается, роскошен этот дом!
   Кто-то без сил валится на пол, кто-то прислоняется к стене. Это - СВОБОДА.
   Все разговоры завтра. Мы с Леной добредаем до какой-то комнаты и валимся на кровать.
  

Глава 4

  
   Меня будит шум. Похоже на то, что где-то течёт вода. Я открываю глаза и вспоминаю, что произошло.
   Я в Кинг-Голд-Хаус. Вода течёт, по-видимому, в ванной комнате, и там Лена. Интересно, есть ли здесь хоть какая-то одежда и лекарства?
   Я захожу в ванную, которая, как оказалось, примыкает к этой спальне. Лена лежит в воде, с наслаждением откинув голову.
   - Близзард, - говорит она, чуть приоткрыв глаза.
   - Легран, - отвечаю я.
   Она такая худая, что похожа на скелет. Кожа бледная, в старых шрамах и новых кровоподтёках. На всём левом предплечье - чёрный рисунок клейма, чуть пониже ключицы - две аградские рунические татуировки. Как и у меня. Номера заключённых. Интересно, их можно вывести?
   Какие порой дурацкие мысли лезут в голову, и совсем не вовремя. Я вне закона, у меня на руке украшение, которое уж точно не сведёшь никакими притираниями или снадобьями, в моём собственном мире я не имею ничего - ни дома, ни денег, ни даже шерстяного платья. А я, как дура, думаю о том, удастся ли свести синие аградские номера, и, если не удастся, то какой фасон платья придется носить. А вокруг нет каменных стен в потёках влаги, нет охранников, выволакивающих тебя, истекающую кровью после разговора по душам, боровов, всех на одно лицо, нет жестяной раковины с собственными кровяными плевками, а есть ранняя весна, такая тёплая, словно мы в тропиках, хотя, наверное, это только так кажется, и есть - свобода. И есть эти слова, иглой засевшие у меня в мозгу - всё, что ты захочешь. И - Соломон-мудрец, и его чёртова драная борода! - как же много можно, оказывается, захотеть!
   Но думать сейчас надо не об этом. Достать прежде всего какую-нибудь одежду, а потом новый браслет-портал - свои у всех нас утеряны безвозвратно - иначе, не имея власти над пространством, мы будем беспомощны, как младенцы. Но зато у нас есть главное: - свобода, свобода и ещё раз свобода, и нас уже не остановят толстые крепостные стены и заглушки, превращающие всю твою силу в подобие мыльного пузыря. И теперь я могу воспользоваться ею так, как, чёрт подери, захочу. Я вспоминаю об этом, и моё лицо перекашивает нехорошая усмешка.
   - Близзард? - спрашивает Лена.
   - Чего бы ты больше всего хотела сейчас, Легран? - вопросом на вопрос отвечаю я, присаживаясь на край ванны.
   - Жрать, - грубо отвечает она и хохочет. Я присоединяюсь.
   - Я поняла, о чём ты, - говорит она, насмеявшись. - Я хочу того же самого не меньше твоего, Близзард. Не волнуйся, до всех дело дойдёт. Как там? Месть - блюдо, которое подают холодным, так вроде бы.
   - Угомонись, Близзард, - раздаётся от двери голос Фэрли. Он не входит, а говорит, стоя за порогом. Лена торопливо прикрывается полотенцем.
   Когда она, наконец, вытирается и натягивает на себя какое-то платье, мы выходим в комнату. Фэрли сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и с наслаждением курит. На нём чёрный костюм и длинный плащ, точно он собрался с визитом, волосы перехвачены лентой.
   - Дамы, - говорит он и целует нам руку.
   Да, этого у Фэрли не отнять. Аристократизм из него ничем не выбить, даже крепостью Аград. Полагаю, наоборот, его праправнуки будут гордиться сим знаменательным фактом. Потом - когда-нибудь, когда наступит завтра, которое все мы так ждём. Единственное, что напоминает о тюрьме, - это явная, такая же, как у нас, худоба. Мне становится стыдно, что, по-видимому, только я одна не успела привести себя в порядок.
   Потускневшее зеркало в серебряной раме на стене - и в нём я. Непохожая на себя, с перемазанным собственной кровью лицом и больными глазами. Волосы слипшимися сосульками висят вдоль щёк - таких худых, точно меня морили голодом неделю, не меньше. Знахарка справилась бы с моим недугом за пару дней, но только не под серым небом Запределья, и не на ледяной металлической койке, рядом с которой стоит миска с пойлом, которым впору кормить свиней. Ну, теперь этому не бывать. Будет и знахарка, и какая-никакая одежда, а главное - еда не из мусорной кучи. И горячая вода... Вот чёрт!
   Наверное, это отражается у меня на лице, потому что Фэрли укоризненно говорит:
   - Кровь твоего рода не испортит никакая грязь Аграда, Близзард. Ну, а теперь к делу, - продолжает он. - Затопеч притащил Ван Веллера.
  
  
   Ван Веллер сидит в кресле и добродушно смотрит на меня. Посреди гостиной, полной государственных преступников-смертников, портреты которых с надписью "Вознаграждение 10 000 монет золотом", как и следовало ожидать, висят на каждом углу и украшают первую полосу утренней газеты. Этот седой, как лунь, старик-голландец с золотыми руками не испугался бы, даже если бы к нему пришёл покойный хозяин. Наверное, он видел вещи куда страшнее во всех тех мирах, которые были подчинены его Династией - этот старый мастер-пространственник.
   Мне нравится наш мир, и я не хочу, чтобы в нём что-то менялось - потому, что каждый тут на своём месте. Семьи блюдут традиции родовой знати, Династии мастеров подчиняют себе какую-то выбранную их далёким предком область науки или техники - нашего мира и других пространств, - и уж в этой-то области равных им нет. Учёные сидят в Башне Наук и "считают звёзды", как шутил когда-то Винсент, а на самом деле знают всё обо всём, и пытаются узнать ещё больше. На самом деле я просто не знаю, чем занимаются учёные, потому что это не моего ума дело: как я уже говорила, думать и решать - не моя задача. Есть ещё прислуга - кухонные гномы, которые при должном старании и смекалке могут освоить любую из бытовых профессий, востребованных в огромных особняках поместий, и люди - годные на то же самое.
   Династия Ван Веллера ещё сотни лет назад изведала все пространства, до которых смогла дотянуться. Конечно, можно задаться вопросом, на кой чёрт нужно соседство с этим человечьим отродьем, если в нашем распоряжении имеются свободные миры, путь до которых мгновенно прокладывают серебряные стрелы внепространственных бросков. Ответ лежит на поверхности: мы тоже были когда-то людьми, и совсем не горим желанием покидать родной мир, предпочитая status quo. Впрочем, его мы предпочитаем во всём.
   К тому же пространств, может, и много, да только нас - единицы, особенно в сравнении с этой без конца плодящейся человечьей массой. Кажется, они только тем и озабочены, чтобы размножаться, как мухи в навозной куче.
   И вот сейчас передо мной и сидит этот всем известный Ван Веллер, в мастерской которого наверняка пахнет смазочным маслом неведомых механизмов и пылью чужих дорог.
   - Не помню вас, мисс, - качает он головой. - Вы ведь у меня никогда ничего не покупали, верно?
   Я киваю. Ни я, ни Затопеч.
   - Ну, что ж, не беда, - говорит Ван Веллер. - Никогда не поздно начать.
   В результате я становлюсь счастливым обладателем новенького серебристого прибора, который обхватывает мою руку, как влитой, и меня отчего-то заполняет такое забытое тёплое чувство, как в детстве, когда я просыпалась от солнечного луча на лице, и первое, что хотелось сделать, это улыбнуться, предвкушая новый день. И я, наконец, со всей ясностью понимаю, чего мне так не хватало всё это время. Нашего мира.
   Наш мир - с керосиновыми фонарями и свечами, пламя которых трепещет, будто мотылёк. С огнёвками - огненными мотыльками, которых иногда сажают внутрь фонаря. Со звёздами, яркими, словно светлячки, и светлячками, яркими, словно звёзды - потому что на самом деле это фонарики лепреконов. С дублинской эльфийской библиотекой, где чудесные волшебные книги соответствующего эльфам размера и веса выдают под залог твоей любви. Со звёздными часами на маленькой площади в Кракове, половинки которых переворачиваются, когда звёздный свет, а не песок, как у человечьих мастеров-подражателей, заполнит хрустальную колбу до краёв. С полными чудес лавочками мастеров, из которых слеплены целые улочки. Они есть в самых грязных человечьих районах, вроде Хокни в Лондоне, известные только нам и незаметные для людей - с витражными стёклами и разномастными каминными трубами, торчащими под разными углами. Мастеров, делающих чудесные вещи нашего мира: музыкальные инструменты, заставляющие танцевать до упаду, или кукол, заставляющих смеяться до слёз. Порталы, пронзающие пространства, как серебряные иглы, или телескопы, делающие возможным сосчитать мириады звёзд. Наш мир, где есть пока ещё свечных дел мастера, фонарщики и трубочисты, идущие с лестницами наперевес, часовщики с цилиндрической линзой, которую они смешно сдвигают на лоб, когда крутят в пальцах сломанную шестерёнку, с досадой прищёлкивая языком, и важные, похожие на пингвинов специалисты по обучению кухонных гномов основам этикета. И я люблю наш мир таким, какой он есть на протяжении веков.
   Ван Веллер заканчивает. Макрайан порывается что-то сделать, и я даже догадываюсь, что.
   - Нет, Уолли! - рявкает Фэрли.
   Макрайан подчиняется.
   - Прошу, мистер Ван Веллер, - Фэрли делает приглашающий жест в сторону дверей, и, когда они выходят, я скорее угадываю, чем вижу - синюю, подёрнутую рябью, как вода на мелководье, волну забвения, пахнущую ракушками и речным песком.
   Конечно, только угадываю. Если бы видела, то после уже не вспомнила бы об этом, как и о том, что я делала, скажем, последние несколько часов.
   Фэрли вскоре возвращается и свирепо глядит на Макрайана.
   - Не думал, что ты в тюрьме последние мозги потерял, - цедит он сквозь зубы.
   - Но, Фэрли... - пытается что-то возразить Уолден.
   - Ты знаешь в Британии кого-то ещё, кто может сравниться с Ван Веллером? - вкрадчиво спрашивает Фэрли. - Может быть, у тебя есть с десяток знакомых пространственников, только знай, выбирай?
   И ювелир, и учёный. Старый Мастер, держащий в руках тайны наших дорог.
   Макрайан молчит.
   - Ты представляешь, что было бы с нами всеми, убей ты его? - продолжает Фэрли. - Судя по всему, лично я не выдержу и двух чёрных... болевых волн подряд от нашего... теперешнего хозяина, - с Макрайаном надо говорить подоходчивее. Фэрли всегда знает, как и с кем надо разговаривать.
   Он немного запинается перед последними словами. Как раз сейчас настало время поговорить о том, что произошло, и о нашем нынешнем положении. Если, конечно, кого-то что-то не устраивает.
   Видимо, устраивает всё и всех. Уже одно то, что мы сейчас здесь, а не в холодных камерах крепости Аград, дорогого стоит. Ради этого придётся задвинуть на задний план наш основной принцип. Полукровка, не полукровка - что ж теперь поделать? Если он будет так же, как мы, блюсти традиции, сложившиеся на протяжении веков - почему бы и нет? В конце концов, есть главная причина: потому что, помимо трёх каст нашего мира существует сила, которой нельзя не подчиняться. Потому что ключевая фраза была произнесена: ДЕЛАТЬ ВСЁ, ЧТО ТЫ ЗАХОЧЕШЬ. Ради этого о примеси человечьей крови можно забыть.
   Я не знаю, что новый хозяин сказал другим, но, судя по всему, то же самое, или что-то очень похожее.
   Кроме того, кредо "всё, что ты захочешь" всеобъемлюще. Хочешь - борись против людей в целом, смешанных браков в частности и всего такого - своими способами, естественно; нет - борись за что-нибудь ещё. И кроме мезальянсов, плодящих полукровок, полно вещей, за которые, точнее, против которых стоит бороться. Но в итоге ты получишь то, что любишь больше всего на свете - разлитый в воздухе запах страха, боли и смерти. Будем говорить прямо, чего уж там. Наслаждение. Власть. Удовлетворение и месть. Кто бы ни был в конце концов твой хозяин.
   Фэрли, похоже, думает о том же.
   - Мы не знаем, что там произошло, - озвучивает он ход своих размышлений. - Ясно одно: Райт - это уже не Райт, или не совсем Райт. Я даже думаю, вернее, я надеюсь, что... - он осекается и замолкает.
   Никто не переспрашивает. Всем и так понятно, что он имел в виду. Согласно словам, изречённым провидицей чёрт знает в какие далёкие времена, один только Райт мог и должен был убить нашего Господина, но всё произошло немного по-другому. Возможно, каким-то образом в ходе этой долбаной войны крови случилось следующее: теперь в теле Райта соединились обе личности, как соединились обе силы, и образовали кого-то третьего, кто не является ни тем, ни другим по отдельности.
   Некто без прошлого.
   Стоит тишина. В камине трещит огонь, и блики его играют на наших лицах.
   - Вы сами слышали всё, господа, - решительно подытоживает Фэрли и ставит в своём монологе точку. - Прошу вас пока что не покидать этот дом. Полагаю, стоит сделать паузу.
   Я быстро привожу себя в порядок, а тем временем внизу, в большой гостиной на столе появляется еда и вино. Я закуриваю тонкую сигарету и, грея в руках хрустальный бокал, не отрываясь, смотрю в огонь. Мысли мои возвращаются к Винсу - где он? Что он? Есть он в стране или нет? А, может быть, вообще убит? Я стараюсь об этом не думать. Через пару дней, самое большее, через неделю, я об этом узнаю. Жизнь приучила нас всех жить сегодняшним днём.
   В гостиную входит Затопеч. В руках у него - человечий ... не знаю в точности, как это называется, мы развлекались когда-то в юности с такими штуковинами... граммофон, патефон... "Дунайские волны", шановная панна?" - "Затопеч, прекратите, вы невозможны!" - и хохочу, хохочу так, что слёзы выступают на глазах, а он протягивает мне батистовый платок...
   И кто-нибудь помнит, как с этим обращаться?! Оказалось, да, и наконец кто-то заставляет эту штуку работать.
   Гостиную наполняют звуки старинного танца. И вдруг ко мне подходит Затопеч, склоняя голову в церемонном поклоне.
   - Не окажет ли пани честь? - говорит он.
   И я вдруг соглашаюсь.
   Я словно вижу сон, как будто кусок из затянутого туманом далёкого прошлого, как будто старую фотографию, пожелтевшую, всю в трещинах и царапинах, на которой вроде бы ты, а вроде бы и не ты.
   Я танцую с Затопечем на балу в честь совершеннолетия, на мне белое платье с декольте, на пальце кольцо с бриллиантом - я уже помолвлена с Винсом. Волосы тяжёлой волной спадают на обнажённые плечи. Кожа белая, как снег; на левой руке ещё пока ничего нет, и на балу я, конечно, без перчаток. И зовут меня там, в этой другой жизни, по-другому: панна Ядвига Войцеховская.
   Создатель великий, как давно это было! Да было ли вообще?! Где та девочка с камелией в волосах? И где тот юный шляхтич с точёным профилем, что вёл меня тогда в танце?
   Хотя, профиль-то как раз тот же самый, только седина выбелила виски и взгляд жёсткий, беспощадный...
   Тогда мы не знали почти ничего: ни счастья хрустальной волны разговора-зова, ни наслаждения властью над жизнью и смертью, ни радости подчинения...
   Затопеча привёл к хозяину его отец, а Затопеч привёл Винса и меня - тогда, когда мы уже превратились в изгоев, помеченных Аградом.
   И так всё это и тянулось - день за днём, ночь за ночью, месяцами, а потом и годами - в ожидании вожделенного завтра, которое, хоть убей, не желало наступать. Когда нам грозили облавы, мы скрывались в Карпатах, неподалёку от Богом и Дьяволом забытой человечьей деревушки, в месте, которое когда-то было сожжённым имением моего деда, тем более, нам в любом случае негде было жить, потому что началась война, и Близзард-Холл к тому времени уже отошёл к властям. Часть дома восстановили, а над силовым куполом наподобие аградского трудились мы вдвоём. В итоге до поры до времени мы были в полной изоляции - и в полной безопасности.
   Полусгоревший флигель имения в Карпатах, где Винс нашёл ту самую покоробившуюся фотографию, сделанную после совершеннолетия - вместо родового поместья под Нью-Каслом. Клетка для канарейки - без канарейки, которая сдохла тучу времени назад, грязное тряпьё, пахнущее гарью, и кучи обгоревшего хлама, на который мы вечно натыкались впотьмах, если возвращаться приходилось без фонаря, чтоб свет не заметили деревенские олухи, или кто-то другой. С деревенскими скотами мы бы расправились быстро, это, наоборот, стало бы только развлечением, однако мы не хотели привлекать внимание, - а всё, от красного бархата и до белого всполоха ландышей давало такую энергетическую отдачу, от которой у деревенских болела голова. И которая тут же фиксировалась местной службой охраны правопорядка наподобие взрыва хорошей бомбы. Нам это было ни к чему.
   Наше имущество в Британии давно конфисковали, а сами мы находились вне закона. По ночам я иногда тянулась пальцами к клейму и в бессильной ярости, беззвучно плача, царапала ногтями давно зажившую кожу - пока не успокаивалась. Тогда я вытирала слёзы и клялась себе, что те, кто когда-то посмел прикоснуться ко мне, и кто хотел, чтобы впереди у меня не было ничего, кроме позора, захлебнутся в своей крови. А потом наступало утро, и дорожки от слёз я убирала, пока не заметил Винсент, умываясь ледяной водой из стоящего в соседней комнате таза.
   Винс-Винс-Винс... бьётся в мозгу в такт вальса, где же ты? А музыка всё играет и играет.
   Напротив меня серые глаза Затопеча. Он тоже, как и я, мыслями где-то далеко отсюда. Быть может, частично в той же самой стране воспоминаний.
   - Ты о том же думаешь, Ядвига? - подтверждает он мою догадку, назвав по имени. Меня давно никто так не называет.
   - Бал в честь совершеннолетия, - чуть улыбаюсь я.
   - Ты была такая красивая, - говорит он.
   - В прошедшем времени, - уточняю я, и провожу рукой по левой щеке. Один рубец почти пересекает глаз, и красивей от этого я, конечно, не становлюсь.
   - Извини. Я не хотел тебя обидеть, - теряется он.
   - Пустое, Затопеч, - по фамилии - по старой детской привычке. - Сейчас меня это не интересует.
   Музыка кончается. Я выхожу из гостиной и иду в комнату, которую мы с Леной облюбовали для себя.
   На улице уже почти ночь. За оконным стеклом бьётся ветер. Старая развалина Кинг-Голд-Хаус поскрипывает под его напором, изо всех щелей дует.
   Облезлый полуразвалившийся дом - вместо всего того, что могло, и должно было быть. Сволочи, сволочи, сволочи! Мерзкие полукровые скоты, вздумавшие, что им можно всё - и казнить и миловать. Позор нашего мира - полукровки, стоящие у горнила власти. На всех ключевых постах, в Суде, в охране правопорядка - везде, куда не ткни, полно потомков проклятых людей, задирающих носы так высоко, словно их предки не только находились у истоков рода человеческого, а ещё и род этот был ими собственноручно вылеплен из глины, будто самим Создателем. Грязные шакалы, просто боящиеся позволить себе удовольствие и трусливо говорящие о добродетели. Чёртовы свиньи, возомнившие себя выше нас, но упорно призывающие к всеобщему равенству и братству.
   Конечно, кто-то мог подумать, что мы противоречили сами себе, испокон веков используя людей, как рабов или слуг и предпочитая, чтоб так было и дальше, ибо, если бы мы не хотели, чтобы они прознали о нашем существовании, то держались бы в тени, скромно довольствуясь кухонными гномами. Чёрт подери, что за дерьмо?! Да попади человек в наши поместья, он там и оставался, если, конечно, не предпочитал такой участи смерть. Уж мы-то, наученные веками противостояния, могли позаботиться о собственной безопасности. Да и никакой кухонный гном, даже самый умелый, не сравнится с человечьей горничной. Паршивку можно наказать болью, ударив волной чёрного огня, или просто элементарно выпороть, - и поверьте, ничто не доставит вам такого удовольствия. Другое дело, что сейчас не было предмета для споров, так как полукровки пока по-прежнему были у власти и не желали так просто расставаться с насиженными местами. И, как бы ни был силён хозяин, нас всё равно осталось на порядок меньше, чем их. Особенно когда началась эта война - война крови, и проклятые лицемеры, наконец, перестали изображать из себя невинных овечек и принялись вовсю использовать то, чем мы не гнушались никогда - тот же красный бархат и чёрное пламя.
   Я ложусь на кровать и бездумно смотрю в тёмный потолок. Меня тяготит это вынужденное бездействие. Фэрли мне, конечно, не указ, но Фэрли не сам всё это придумал. Это раз. Просто-напросто это разумно. Это два.
   Кто-то открывает дверь. Я автоматически концентрируюсь.
   - Близзард, - раздаётся знакомый голос.
   - Легран, - говорю я в ответ.
   Она подходит к кровати и ложится рядом со мной.
   - Что, не терпится? Красный бархат, да, Близзард? - в темноте не видно, но я уверена, что она усмехается. Прекрасно знает про красный бархат, ведь я обожаю не так уж много вещей. - Представляешь, у тебя есть шанс начать новую жизнь.
   До этого я улыбалась, теперь хохочу в голос.
   - Скорее Ад замёрзнет, Легран, - еле выговариваю я.
   - О чём вы с Затопечем говорили? - чуть погодя спрашивает она.
   - Не смейся. Ты не поверишь, - отвечаю я. - О девственной чистоте.
   - То есть? - даже в темноте я вижу, что Лена приподнимается на локте. От удивления, должно быть.
   - Бал в честь совершеннолетия. Белое платье. Камелия.
   - А... - понимающе тянет она. - А у меня было зелёноё. Подходит к цвету волос. Поэтому.
   - Ой, Соломонова борода, Легран! - восклицаю я. - Ты тоже становишься сентиментальной.
   Она закрывает мне рот рукой.
   - Ужас! Ненавижу это слово! Никаких сантиментов, Близзард! Но бездействие - оно...
   - Невыносимо, - заканчиваю я.
   В этот момент за дверью раздаются торопливые шаги. Лена вздрагивает, и я чувствую, как напрягается её тело, напоминая пружину, вот-вот готовую распрямиться.
   Но это всего лишь Фэрли. С требованием прибыть в гостиную как можно быстрее, немедленно, если быть точной - конечно, не своим собственным требованием. С приказом - нового хозяина.
   - Кто-то жаловался на бездействие, - вслух говорю я и встаю. Рядом вскакивает с кровати Лена.
   Я зачем-то - сама не зная, зачем - снова тянусь рукой к клейму и с силой провожу по нему скрюченными пальцами. Их словно судорогой свело. Всё, что ты хочешь. Я хочу - я ОЧЕНЬ хочу - заставить кое-кого умыться своей собственной кровью. Я хочу красный бархат, да, Лена, да, ты права, и чёрное пламя. И ландышевую вспышку смерти. Я голодна - и я хочу насытиться. И утолю свой голод. Хозяин здесь. Хозяин зовёт меня. Я нужна ему - и больше мне не надо знать ничего в обозримом пространстве и времени.
  
  
   Я нахожусь совсем недалеко, всего-навсего в той самой гостиной с камином. Перед ним кто-то сидит, но кресло развёрнуто к огню, и за высокой спинкой ничего не видно. Я даже вздрагиваю: мне до боли знакома эта привычка.
   Комната наполняется людьми. Я в числе прочих подхожу к креслу и по традиции хочу встать на колени.
   - Оставьте это, Близзард, - говорит он и протягивает мне руку. Целуя её, я вижу - о, всемогущий Создатель! - старинный перстень грубой работы с чёрным камнем, который тоже видела бесчисленное количество раз. Перстень настолько стар, что и сам кажется чёрным, особенно в неровном свете горящего угля.
   Хозяин некоторое время молчит и просто смотрит на пляшущее пламя.
   - Я знаю, что творится в голове у каждого из вас, - вдруг говорит он. - И ваша реакция мне скорее нравится, нежели нет. Нельзя отучить человека думать. Тогда он станет бесполезен, и, следовательно, не нужен.
   Мне наплевать на ваши завихи на полукровках. Хотите оправдывать ими всё, что вы делаете - Создателя ради. Хотите думать то же самое про меня - думайте, я не против. Однако практика подсказывает, что у руля власти действительно должны стоять старинные семьи, понимающие необходимость традиций и грани, не допускающей взаимопроникновения нашего мира и мира людей. Плевать на идею, но правила надо соблюдать. Раз традиции полезны - они нужны, не так ли, господа?
   Он обводит нас взглядом. Глаза его мерцают в полутьме.
   - Вы все - беглые каторжники вне закона. Когда я пришёл за вами в крепость Аград, у вас только и было, что руки по локоть в крови и дерьме и верность своему хозяину. Ах, ну да, и клеймо, как я мог забыть. Больно было, правда? - он насмешливо смотрит на нас, не мигая, а мне кажется, что только на меня одну, и пальцы помимо воли снова тянутся к левой руке, но я прикусываю губу - изо всех сил. Хватит. Умоются. Все. Своей кровью. Все. До единого. И завтра наступит. Теперь-то уж точно. - Вам нечего терять - это самое главное. А получить вы можете очень многое. Всё, что хотите. Вам выжгли клеймо - ну, что ж, возможно, когда-нибудь этот знак будет считаться не меткой убийцы, а символом высшей государственной власти. Того, к чему должны стремиться все. Но для этого придётся много потрудиться, как вы, должно быть, и сами догадались. И не мне вам об этом рассказывать, господа. Время, дорогие мои, только время - и перемены, которые непременно наступят. А будущее принадлежит нам. Да будет так, как было тысячи лет: Семьи - хранители традиций, на которых и должен держаться наш мир. Со временем я обещаю вам восстановление в правах и возврат конфискованного имущества.
   Рядом со мной порывисто вздыхает Лена. Их поместье, так же, как и наше, отошло к властям чёрт знает сколько лет назад.
   - Пока я не буду называть никаких сроков. Тем более что сейчас было бы глупо раскрывать истинное положение дел. То есть моё инкогнито, - добавляет он. - Ваш побег и так всколыхнул это болото. Но в основном обыватели уверены, что всё прекрасно и настали лучшие времена, потому что война закончена, а что может быть лучше окончания смуты? Пусть пока всё так и будет. Вы останетесь здесь, в Кинг-Голд-Хаус. Более безопасного места нет. Это не значит, что вы будете сидеть здесь, словно летучие мыши на чердаке. Думаю, что никого не надо учить маскировке и тому подобному? - спрашивает он. - Желающие могут... развлечься, только где-нибудь подальше и НЕ ПРИВЛЕКАЯ ВНИМАНИЯ! А то вы тут со скуки друг друга поубиваете, - он усмехается, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.
   Фэрли хочет что-то спросить, и хозяин, видимо, знает об этом.
   - Фэрли, и все вы - можете встретиться со своими семьями. Кроме того, я всецело - пока что всецело! - полагаюсь на вашу проницательность в выборе тех, кого вы приведёте ко мне.
   - А ваши... - начинает было Фэрли, но осекается. Я понимаю, что он хотел сказать "друзья", имея в виду кого угодно - и друзей, и коллег, и просто знакомых, прежде всего из службы охраны правопорядка - и этого Монфора, кстати говоря, тоже. Нас осталась не так уж много, и, наверное, будет неплохо, если появится кто-то ещё, кто встанет на сторону хозяина, даже не зная до конца, кто он такой. Но Фэрли благоразумно закрывает рот и склоняет голову в почтительном поклоне.
   У хозяина вряд ли могут быть друзья. Слуги - да.
   Даже если хозяину всего только двадцать и он полукровка. Полагаю, его манеры сделали бы честь наследнику любой старинной Семьи.
   - Правильно, Близзард, - оборачивается ко мне хозяин. - Только слуги. И выбор их отнюдь не определяется примесью человеческой крови, Фэрли. Следует отбирать по бойцовским качествам или по тому, что в голове. С теми, кто мне нужен, я попробую поговорить позже - сам, вероятно. Они либо пойдут со мной рядом, либо умрут.
   Его голос твёрд, как алмаз. И всё это мне тоже до боли знакомо.
   - Так же, как и те из вас, кто сейчас на свободе, - продолжает он, подтверждая мою мысль о том, что другая дорога одна - на тот свет. - Сегодня я призвал только вас десятерых. Привести остальных - это ваша задача, так же как и ввести их в курс дела. Я сделаю вам подарок, господа: - не заставлю вас самих ликвидировать ваших жён или мужей, если они откажутся поддержать меня. Но они должны понимать, что, однажды принеся Клятву, они связаны ею до смерти.
   Он замолкает. Разговор, вернее, монолог, окончен.
   Я думаю о Винсе. На висках выступают холодные капли, руки начинают дрожать - и я даже знаю, отчего. Он помешан на полукровках больше, чем Фэрли, и я ума не приложу, как он себя поведёт. И если - до крови закусываю губу... если... да, подарок Господина поистине можно назвать королевским.
   Хозяин подзывает Лену.
   - Дай левую руку, Лена, - говорит он.
   Она подчиняется. Он нежно гладит пальцем выжженный рисунок.
   - Иногда я тоже становлюсь излишне сентиментальным, - произносит он и сильно сжимает её руку. Лицо Лены перекашивается не столько от боли, сколько от бессильной ярости, - той, что заставляла меня беззвучно, чтобы не услышал Винсент, плакать по ночам, там, в полусгоревшем флигеле в Карпатах.
   - Ну-ну, тихо, мне же надо посмотреть, как мы это изменим, - объясняет он. - Совсем чуть-чуть.
   Когда через пару часов я, прижимая левую руку к груди, выхожу из комнаты, клеймо на моей руке не совсем такое, как раньше: змей всё-таки пронзён копьём, как и было когда-то предсказано чёртовой крючконосой старухой со снежным шаром.
  

Глава 5

  
   - Эдвард!
   Нет ответа. Пожилая женщина подходит к двери, прислушивается и, укоризненно качая головой, стучит по резному дереву, сначала не очень громко, поминутно прислушиваясь и ожидая ответа, а потом всё сильнее и сильнее. Наконец, из-за двери раздаётся неразборчивое мычание.
   Эдвард Монфор просыпается. Понедельник. "Со школы ненавижу понедельники", - с отвращением думает он. "Тем более после столь хорошо проведённого воскресенья", - додумывает он, вставая.
   Вообще-то его фамилия когда-то звучала "де Монфор", но приставку "де" отбросили. Отец говорил, что так зваться могут только напыщенные снобы из аристократов, а их семья к таковым себя не относила, и потому аристократическую частицу постигло забвение. А жаль. Эдвард думает, что неплохо иной раз было бы звучать хоть чуть-чуть поаристократичнее, потому что тогда можно было бы похвалиться хотя бы именем, так как других поводов для хвастовства уж точно не находилось. Но когда-то отец разъяснил ему, что из себя представляют все эти, как он тогда сказал, выскочки, - и что в конечном счёте всех их ждёт Запределье. Эдвард испугался, потому что отцу можно было верить - через его руки проходили все те, кто как раз туда-то и попадал: - отец работал в охране правопорядка, и мама тоже. Ещё отцу можно было верить, потому что он никогда не говорил с Эдвардом, как с маленьким. Но всё это было давно, когда и он, и мама были живы. А сейчас в правопорядок пошёл он, чтобы доказать всем, что и Эдди Монфор кое-что может. Хотя был склонен к полноте, неуклюж и спорту и всякому такому предпочитал хорошую книгу.
   Накануне они очень приятно скоротали время с коллегой из соседнего отдела. У того не было ни жены, ни детей, и он вполне мог посвятить выходные пиву вперемежку с ирландским виски и разговорами о спорте. У Эдварда тоже не было жены. Зато у него была тётя.
   Эдвард хватается за голову и стонет. Как он мог забыть?! Тётя!
   - Эдвард! - раздаётся из-за двери рассерженный голос миссис Элоизы. - Если ты сию секунду не спустишься вниз, то пожалеешь, клянусь!
   Напоследок она ещё раз изо всех сил ударяет по двери, так, что та содрогается, а у неё чуть не падают очки, и Эдвард слышит, как её шаги удаляются в сторону лестницы.
   Он со стоном плюхается на кровать и смотрит в потолок.
   Сейчас тётя пойдёт на кухню и будет вязать, изредка звякая спицами, а потом каждые пять минут, а то и того чаще класть рукоделье на колени, поджав губы, прислушиваться и с беспокойством смотреть куда-то в потолок. Точно не тем обеспокоена, не много ли пыли на стеклянном колпаке керосиновой лампы, а надеется разглядеть, что именно он делает. Иногда Эдварду жаль, что они так обеднели, но тогда он начинает думать, что, будь всё, как в прежние времена, миссис Элоизе уж точно было бы нечем заняться. А сейчас у них всего один кухонный гном, да и тот готовит с горем пополам, и больше ничего не умеет, разве только песни поёт. Но Эдвард в них не понимает ни слова. А уж об этикете или чему там ещё учат этих гномов, речь не идёт вовсе. Да и какой, к чертям, этикет - и кому и зачем он тут нужен? Никому и низачем. Несмотря на то, что они вдвоём - всё же Семья. Точнее, все, что от неё осталось.
   Наконец он кое-как натягивает рубашку, штаны, но вот пиджака не видать. Бесцельно побродив по комнате, заглянув в шкаф и под кровать, он вздыхает и идёт на кухню. Придётся-таки просить тётку помочь. А уж чего не хотелось бы, так это вот просить. Хоть о чём-нибудь, о сущей пустяковине. И в нагрузку выслушать лекцию о пользе брака и тому подобном.
   Элоиза Монфор стоит у плиты и делает пять дел сразу: чистит картошку, моет посуду, жарит яичницу, вытирает со стола и разгневанно глядит на Эдварда. Ну, то есть, всё это делается потихоньку само, точнее, с помощью беспрерывно что-то напевающего себе под нос кухонного гнома, который неслышно перемещается между столом и табуретками, а основным занятием миссис Монфор остаётся воспитание племянника.
   - Эдвард! Я никогда не ожидала, что ты окажешься таким безответственным!
   - Ну, тётя... воскресенье, - вяло бубнит Эдвард.
   - Я не про вчера говорю, Эдвард, а про сейчас! - восклицает миссис Элоиза. - Ты видел, который час? Что скажет мистер Дориш, если ты опоздаешь? Что подумают про тебя, про всю нашу семью?
   Эдвард смотрит на часы и приходит в ужас. "Вот поспал, так поспал", - думает он.
   А мистер Дориш... Да, мистера Дориша он боится, чего уж там. Тот даже и не скажет ничего, а только посмотрит - а всё равно как обухом по голове. Весь день в себя приходишь. Будто не опоздал или там бумаги перепутал, а государственную измену совершил.
   Иногда Эдвард задаётся вопросом - а взяли бы его вообще в такое важное место, если бы не Джеймс? И если бы не тот факт, что когда-то там работали покойные родители? Ну чувствует он, что не по нему эта работа. Словно там он не на своём месте. Но, с другой стороны, какая альтернатива? В Правительстве или Суде младшим помощником бумажки перебирать? И получается, что альтернативы нет. Ну не в ученики же к мастерам идти - с его-то руками, из которых вечно всё падает и ломается? Наверное, он смог бы стать кем-нибудь вроде учителя, он ведь любит книги, но подумать страшно, что с ним сделали бы ученики, только почувствовав слабину. Ну, зато теперь есть шанс, что характер станет о-го-го. Пока ещё, конечно, не стал, но и Рим не за один день строился, так что время впереди есть.
   "Хорошо Джеймсу, - беззлобно думает Эдвард, просто констатируя факт. - Ушёл из участка, заперся у себя, сидит в потолок плюёт".
   Он вздыхает. Да, будь у него хоть какие-нибудь свои собственные деньжата - сидели бы и плевали вместе. А, может быть, и не плевали бы.
   Семья маленькая - он и тётя. Когда-то были ещё папа, мама, сестра, дядя, ещё какие-то родственники - но что вспоминать о тех временах, которые всё равно не вернутся? Эдвард даже и вещи-то, которые им принадлежали, не любит находить. Потому что ни к чему. Потому что покойники всё равно не встанут из могил и не вернутся домой.
   Он подпирает рукой щёку и задумывается. Вспоминаются школьные годы, хоть и маленькие, детские, но приключения, спортивные матчи на крошечном стадионе, заросшем одуванчиками, где вечно бродили ничьи собаки, и нужно было прилагать усилия, чтоб не показать, что ты их боишься - потому что они похожи на волков из детской книжки, с жуткими жёлтыми глазами. А потом всё равно кто-то догадался, и время от времени, когда они приходили погонять мяч, ему начинали рассказывать страшные истории об Оборотнях из Одуванчиковых Зарослей, от которых он вздрагивал ровно два раза. А на третий уже нет. На третий раз, когда тётка в наказанье заперла его до вечера в комнате, он начал сочинять дальше свою Историю, где страшного не было, зато были приключения. Вспоминается всё это с налётом тихой грусти. Прошлого не вернуть, что ж поделать. Так же, как не вернуть семью. И не он виноват, что его друг Джеймс отдалился от него. Это вышло как-то само собой, сразу после конца войны. После того как Джеймс окончательно переехал в старинный дом, который достался ему по наследству. Жалко, что Эдварду не доставалось никогда и ничего - ни по наследству, никак. Он и не расстраивался об этом особо, а в тот раз почему-то взял и расстроился. Конечно, не удивительно - просто доставаться было не от кого. И тут они с Джеймсом вдруг обнаружили, что им не о чем говорить. Вот ведь странная штука - столько лет было о чём, а потом раз - и нет. Если, конечно, не считать дурацких разговоров о погоде, о природе и прочей чуши. С тех пор они виделись один раз, да и то это всего лишь дань былой дружбе.
   - Эдвард! - вопль миссис Элоизы выводит его из задумчивости. - Ты совсем мозги растерял? Как можно быть таким недотёпой?!
   Эдвард вздрагивает и приходит в себя. В самом деле, что это с ним? Он вспоминает о Дорише - это более насущно. Поёжившись, отказывается от завтрака, быстро натягивает на себя тёплое пальто и мчится к двери.
   - Эдвард, постой! - нагоняет его у выхода голос тётки. - Купи мне, будь добр, у вас в Хокни что-нибудь от простуды. Ты ведь не завтракал, у тебя есть лишних десять минут.
   Эдвард кивает и выбегает из дома. Вот всегда она так. Не одно, так другое. Если отказался от завтрака - что ж, ей же, выходит, и лучше. Ну, хорошо, не лучше, но найдёт, на что потратить эти его десять минут. Ну и ладно. В конце концов, ему не трудно. Сразу повернуть кольцо портала он не может, потому что вокруг всё ещё понаставлены дурацкие щиты и барьеры, оставшиеся со времён смуты. Вот чёрт!
   Он стремительно добегает до границы защитной зоны и, открыв внепространственное окно в район Хокни, исчезает.
   Миссис Элоиза стоит на крыльце и смотрит ему вслед. Потом она вздыхает и отправляется обратно на кухню: надо переделать ещё кучу дел, да и спина что-то разболелась - видно, к непогоде.
   Дети так быстро растут...
  
  
   Эдвард появляется в Хокни как раз напротив спортивного магазинчика, такого крошечного и замызганного, что не сразу понятно, чем там торгуют. Но, на взгляд Эдварда, его достоинств это не умаляет нисколько. Это и есть та причина, по которой он не спорил по поводу аптеки. Ещё со школьных лет он любит бывать тут - и с ребятами, и один - просто как в музее. Конечно, он ничего не купит - как не купил в прошлый раз, так этого не случится ни в этот раз, ни в следующий. Он никогда не был предрасположен к спорту, ни к какому вообще. Плохо быть полным, и хорошо, хоть в школе над ним не смеялись. Он здесь затем, чтобы просто смотреть и мечтать, ведь это никому не запрещено.
   Маленькая улочка его мира, точнее, и вовсе переулок. Ночной - какое красивое название. Толстые пыльные стёкла в витринах, за которыми чего только нет: можно найти кораблик в пузатой бутылке, сломанный вечный двигатель, маленькие хрустальные часы, работающие на лунном свете, волшебные гадальные карты, окантованный медью капитанский компас с затонувшего корабля и много чего ещё. Фонари выстроились не ровным рядом, а повторяют линию застройки - одна лавочка вылезает вперёд, зато соседнюю и не видать, будто она стесняется. Над каждой входной дверью тоже маленький фонарь, у каждой лавочки другой, кто во что горазд. И все их вечерами зажигает фонарщик, появляясь в дальнем конце переулка в компании неизменной лестницы. Но сейчас уже утро, и фонарщик давным-давно прошёл и всё погасил. А жаль. Когда-то Эдвард подолгу поджидал момента, чтобы посмотреть и на фонарщика тоже, но так никогда и не набрался храбрости и не попросил у него хоть разок залезть на лестницу, хотя так хотелось посмотреть, как выглядит переулок с высоты.
   Он несколько минут стоит у витрины, не заходя внутрь, а потом вздыхает и отходит прочь.
   Час совсем ранний, и город пустынен. Кроме того, учебный год в разгаре, и школьников вовсе нет, они уже сидят за партами и выводят ровные строчки в прописях или решают задачи.
   Навстречу ему идут две женщины, одетые в тёмные шерстяные пальто. Капюшоны надвинуты так низко, что и лиц не видать. Оно и не удивительно, думает Эдвард, поёживаясь - погода довольно-таки холодная.
   Он, скользя по обледенелой брусчатке, пытается на полном ходу обойти женщин по кривой слева, но не рассчитывает и толкает одну из них. Учитывая то, что движется он с немалой скоростью, толкает довольно сильно. Вот чёрт!
   - Извините, - Эдвард краснеет и мельком бросает взгляд на её лицо, которое теперь можно разглядеть, потому что от толчка капюшон немного сдвинулся. И застывает.
   Эдвард только начинает догадываться, что они где-то встречались, когда видит женщину лишь с правой стороны. Этот чёткий, как камея, профиль, прищуренные серые глаза, жёсткая, даже жестокая усмешка - где он её видел? Он злится на себя за дурацкую привычку краснеть всякий раз по поводу и без, и потому мысли о женщине у него где-то на заднем плане.
   И тут она чуть поворачивается к нему, и он видит левую сторону её лица: щёку ближе к виску пересекают полосы шрамов, одна из них идёт практически через глаз. И Эдвард вдруг понимает, кто это.
   Женщина, которую он сам допрашивал, посылая в неё раз за разом пусть слабенький, но болевой удар, женщина, чьей кровью был залит весь их кабинет в участке, женщина с аградским клеймом на левой руке. Многочисленные убийства. Открытая поддержка оппозиции. Пожизненная ссылка в Запределье.
   Ядвига Близзард.
   - Извините, - быстро говорит он ещё раз, опускает голову и идёт прочь.
   Он очень надеется, что она его не узнала. Очень. Потому что заходит в первый попавшийся магазин и через стекло смотрит, куда идут две фигуры, закутанные в тёмные, похожие на балахоны, шерстяные пальто.
  
  
   - Близзард, - Лена входит в спальню и встряхивает чёрным мешочком, который она держит в руке. Судя по звуку, мешочек битком набит золотом.
   - Легран, - спрашиваю я, - у тебя есть идеи?
   - Есть, - отвечает она, в шутку кокетничая. - Ночной переулок. Одежда потеплей и покрасивей. Всякие снадобья, притирания и прочая муть. И ни-ка-ких вопросов. Как тебе?
   - Принимается, - смеюсь я. На самом деле я согласна идти куда угодно и делать что угодно, настолько меня доконало бездействие и сидение на одном месте - в полуразвалившейся громаде старинного особняка Кинг-Голд-Хаус. К тому же мы остро нуждаемся в информации.
   - Ни-ка-ких, никаких, никаких вопросов, - напевает она на манер вальса. Мы делаем пару туров по комнате, а потом валимся на кровать, запыхавшись и изнемогая от смеха.
   Наконец Лена одевается, и мы выходим, закутанные с ног до головы - так холодно на улице. Веселье ещё бурлит у меня внутри, будто я выпила шампанского, всего ничего, самую малость. Пальто мешковатое и сидит на мне ужасно - наверное, потому, что за время тюрьмы я сбросила верные двадцать фунтов. Тут никакая маскировка не нужна, думаю я, - и, как выясняется, совершенно напрасно.
   И откуда он только взялся, этот Монфор?! Только потом я понимаю, что он шёл сбоку, от лавчонки, торгующей по дешёвке футбольными мячами, ракетками для тенниса и странными предметами, в которых я только потом узнаю очки для бассейна, в которых люди и их мерзкие дети вечно таскаются на пляжах.
   Он узнал меня, это факт. Или додумался чуть позже. На его месте невозможно было не додуматься, видя, какой ненавистью исказилось моё лицо в тот момент, когда наши глаза встретились. Я говорю об этом Лене. Она, не останавливаясь, задумывается и вдруг внимательно всматривается в зеркальную витрину какой-то лавочки.
   - Ты права, Близзард, - говорит она. - И он за нами следит.
   - Портал? - спрашиваю я, подразумевая бесславное возвращение в Кинг-Голд-Хаус не солоно хлебавши.
   - Погоди, - останавливает меня Лена, и на её губах появляется коварная улыбка. - Это может быть интересно.
   - Ты, верно, забыла, где он работает, - напоминаю я ей, всё ещё держась за браслет. - И кто он такой.
   - И он... учился... или дружил... или всё вместе, - она говорит на ходу, и потому прерывается - ну, не потому же, что Лена Легран не знает, как сказать? - С Рай... то есть, с хозяином, - поправляется она. Хотя, если бы она сказала "Райтом", она не была бы так уж не права, потому что с нашим теперешним Господином Эдвард Монфор имеет столько же общего, как я - с проклятым полукровкой-Премьером.
   - Иди спокойно, Близзард, - говорит Лена. - Всё нормально. Расслабься и дыши. Вот в этом салоне типа "нет-ничего-невозможного" нас обслужат по первому классу.
   Видимо, у неё есть план. Мы заходим в какую-то тёмную лавчонку, и дверь, звякнув колокольчиком, отделяет нас от холодного ветра и летящих в лицо снежинок. В нос сразу бьёт затхлый запах плесени и грибов. Глаза быстро привыкают к полутьме, и я вижу тяжёлую резную мебель из потемневшего от времени дерева: шкафы с неведомым содержимым, полки с витражными стёклами, окантованными по краю позеленевшей медью, разнокалиберные канделябры на широком прилавке - видимо, приобретённые по случаю и выставленные на продажу для всякого, кто захочет купить.
   - Кто там? - раздаются из-за перегородки шаркающие шаги. - Кого нелёгкая принесла?
   Навстречу нам выходит сгорбленная старуха. Лицо у неё рассерженное, как у человека, которого оторвали от мягкого кресла у камина и чашки с горячим кофе. Но вот взгляд старухи падает на наши лица, и она склоняется чуть не до пола.
   - Что угодно миледи? - заискивающе спрашивает она.
   Лена бросает на стол чёрный мешочек. Старуха быстро хватает его и склоняется ещё ниже, делая приглашающий жест куда-то позади себя, к помещениям на задах магазинчика.
   Через час мы выходим, нагруженные отороченными горностаем платьями, норковыми и лисьими манто, шёлковым бельём, всяческими настойками и притираниями, и прочими необходимыми вещами, которые появляются словно по волшебству. За звонкую монету. За очень много звонких монет.
   - Миледи, - говорит старуха, - вы для нас - желанные гостьи, - и она снова кланяется низко, как прислуга.
   Ни я, ни Лена не отвечаем, и вот дверь с прощальным перезвоном выпускает нас в холодный Ночной переулок.
   Лена намеренно выбирает такой маршрут, чтобы пройти мимо магазина, где мы засекли Монфора. Я и сама больше чем уверена, что он всё ещё там. И ещё я почему-то уверена, что он не догадался или не захотел вызвать патруль.
   После тюрьмы у нас играет застоявшаяся кровь, и молодецкая удаль рвётся наружу и требует выхода. Дурацкая бравада, которая обычно не приводит ни к чему хорошему, уж мне ли не знать?
   Конечно, вся эта затея была сплошным риском. Необоснованным и, конечно, ненужным. И сомневаюсь, что, снова попав в Аград, мы смогли бы с той же лёгкостью оттуда выйти.
   Только потом я узнаю, что очередной Ленин мешочек, полный золота, перекочевал в карман неприметного человечка - из тех, что вечно ошиваются в подворотнях в ожидании поручений подобного рода, - видевшего, что Монфор был один, ни с кем не разговаривал, и каким бы то ни было способом ни с кем не связывался.
   Именно поэтому она так уверенно идёт той же дорогой, а я иду рядом, не задавая вопросов. Она затевает какую-то ничего не значащую беседу, в смысл которой нельзя вникнуть, потому что его попросту нет.
   Когда мы оказываемся точь-в-точь рядом с входом, Лена громко смеётся и непринуждённо произносит:
   - Как думаешь, Близзард, он не обманет и сделает завтра то, что обещал?
   - Надеюсь, - подхватываю я. - Увидим, когда придём.
   Создатель великий, какая идиотская фраза, да и голос у меня такой, что и младенец заподозрил бы неладное - никогда не умела играть, да и театр не любила, признаться честно. Не знаю, каким надо быть недоумком, чтобы только лишь по моему голосу не почуять подвох.
   Она говорит чуть-чуть громче, чем надо. Чуть-чуть громче, чем весь остальной разговор. Рискнув всем и назвав меня по имени. Тому имени, афишировать которое - значит, самому продать свою голову за звонкую монету, о чём прямо-таки кричат все эти дурацкие бумажонки с каждого столба. Заметит подвох или нет? Увидим. Увидим, когда придём.
  
  
   Не заметил. И завтра, и послезавтра мы продолжаем ходить в то же место, на перекрёсток Ночного переулка и какой-то человечьей улицы со снующими туда-сюда машинами, играя в кошки-мышки.
   Вот молодой человек в жокейском кепи и светлом пальто из букле.
   Вот мужчина в шляпе, надвинутой на глаза как можно ниже и тёмном плаще из блестящей кожи, похожий на человечьего таксиста или на шофёра из хорошего дома.
   Вот парень в тёмных очках и куртке, как у работяги из подворотни, завернувшего туда выпить тайком от жены бутылочку пива.
   Всего предусмотреть ты не можешь. Где же ты взял столько разной одежды, а, Эдвард?
   Ещё тем вечером я интересуюсь у Лены, что за игру с огнём она придумала.
   - Зачем он нам? - спрашиваю я.
   - Во-первых, я как-то раз видела его в бою. Он не так плох, как кажется на первый взгляд. Клянусь, - быстро добавляет Лена, потому что при этих словах я закатываю глаза и издаю стон - действительно, в это трудно поверить. - Во-вторых, тебе известно, где он работает. Наш человек в системе охраны правопорядка - это плюс. В-третьих, он однокурсник хозяина, назовём это так. Ну и, в-четвёртых, хозяин дал карт-бланш.
   Вот с этого и надо было начинать. Значит, фактически приказ.
   Теперь вопросом, зачем это нужно нам, можно не интересоваться, ну, а хозяин... хозяин всегда знает, как будет лучше.
   - И как мы будем действовать? - интересуюсь я.
   - Свяжем его кровью, - цинично отвечает Лена. Всего тремя словами - и других разъяснений мне не надо.
   Я понимаю, в чём суть. Не многие люди от природы такие, как я или она. Почти всем с детства вдалбливают эту чушь про то, что якобы есть хорошо и что есть плохо, и, само собой, пытки и убийства людей по определению попадают в категорию даже не просто плохо, а недопустимо. Неудивительно, если за это тебе выжигают на руке клеймо, ставя по ту сторону общества, а потом ссылают в другой мир на верную смерть. В ушах так и звучат слащавые голоса бородатых лицемеров из числа Старейшин. Всего лишь слабовольные идиоты, в силу родственных связей - или элементарного страха - защищающие низшую расу. Конечно, обыватель, шёпотом произнося слово "Запределье", будет, как огня, бояться хоть на дюйм переступить черту - никому не хочется становиться отверженным, чьим именем пугают на ночь детей. И всё это превращается в норму морали. Перешагнуть моральные запреты очень тяжело, а кому-то практически невозможно. Но стоит совершить первое убийство, и в человеке что-то начинает меняться, а дальше катится, как под откос. На первых порах его может удерживать только страх перед законом, но чем дальше, тем больше он начинает получать от этого удовольствие. И тогда становится таким, как мы...
   На следующий день мы идём в Ночной переулок не одни: с нами Затопеч. Наведя всю возможную маскировку, он должен обеспечить главное действующее лицо - "нападающего". Находясь поодаль, он изучает обстановку.
   Стоит тёплый солнечный день, и блики света отражаются в лужах, образовавшихся во впадинах брусчатки. Уличные торговцы не замедлили воспользоваться тем, что зима сделала передышку. Они выстроились вдоль улицы, разложив и развесив свой товар и подставив лица ветру, который уже чуть-чуть пахнет весной. Мы с Леной больше всего хотим последовать их примеру, потому что нам после заледенелого Запределья так хочется согреться, а никакой камин, даже большой и ярко горящий, не заменит солнце после дня зимнего солнцестояния, висящее высоко в бездонном голубом небе. Но ещё не время, чёрт возьми, пока не время думать об этой недостижимой роскоши - о солнце и ветре, несущем запах перемен. И было не время почти всю нашу сознательную жизнь. И поэтому мы как можно глубже прячем лица в тень капюшонов пальто, в душе пообещав себе совсем скоро наверстать упущенное.
   Монфор сегодня почти похож на себя, по крайней мере, мешковатой одеждой, которая сидит на нём, как на всех людях, склонных к полноте. Я взглядом указываю Юзефу на предмет охоты. Он кивает и отходит подальше.
   Мы с Леной на расстоянии полуметра друг от друга медленно идём по переулку; Монфор движется следом, делая вид, что разглядывает товар у уличных торговцев. Мы останавливаемся у зеркальной витрины и даже немного разворачиваемся в обратную сторону, чтобы не стоять спиной к центру событий.
   "Мальчишка, - думаю я. - Всего-навсего мальчишка, решивший поиграть в сыщика. А теперь, дорогой мой, тебе придётся убить, чтоб не умереть самому, - а потом, когда-нибудь, ты почувствуешь, как это приятно".
   В этот момент один из торговцев вдруг покидает своё место и быстро идёт навстречу Монфору. Лицо у него абсолютно ничего не выражает, а глаза чуть стекленеют - Затопеч, невидимый где-то за лотками, полностью подавил его волю, и сейчас коротышка-торговец увяз, как муха в меду, в жёлтой, нежной, как гиацинт, волне подчинения.
   И в ту же секунду Монфор догадывается об этом. Но он не знает о Затопече, и его взгляд устремлён на нас, а, вернее, на Лену. Видимо, до этого он не разглядел, что она - это именно она.
   Из-за толпы, как оказалось, совсем рядом с нами, выныривает Затопеч. Он сосредоточен на одной-единственной цели, приказывая коренастому торговцу напасть на юношу с русыми волосами и карими глазами, в оцепенении застывшего в нескольких футах прямо перед ним.
   Время опять словно замедляется. Торговец уже подбирает тело в броске, напоминая хищного зверя, но взгляд Монфора по-прежнему прикован к Лене. И вдруг этот взгляд искажается такой лютой ненавистью, что мне становится ясно: он уверен, что всё происходящее - дело её рук.
   Ещё бы ему не быть в этом так уверенным - пронзает меня мысль. Несколько лет назад погибла почти вся Семья Монфор, когда он сам, тогда ещё зелёный школьник, находился в пансионе, и виновной в этом признали Лену Легран. Он об этом прекрасно знал, она из-за этого была приговорена к пожизненной ссылке в Запределье. Странно было бы думать, что он не помнит в лицо ту, что послужила причиной гибели его Семьи в полном составе. Мне хочется изо всех сил треснуть себя по лбу за недогадливость. Если до сих пор всё шло, как по маслу, это значит только то, что он не понял, что она - это именно она, а не кто-нибудь ещё.
   Чёртова бравада и играющая на весеннем солнце кровь! Проклятая дурость, которая сейчас запросто может закончиться за той же самой решёткой, откуда удалось вырваться только чудом!
   Нас разделяет всего несколько футов. Мы все как будто выпали из своего пространства-времени: я, Лена, Затопеч, Монфор и этот крепыш, который всё ближе и ближе.
   Не отрывая взгляда от Легран, Монфор, наконец, концентрируется, и я вижу это так, будто стою вплотную рядом с ним. Его губы шевелятся, произнося слова - чего? проклятья? ругательства? чего-то ещё? - и тут Затопеч резко поднимает руку, и в сторону Монфора устремляется стена серебристого огня, видимая невооружённым глазом. Знаменитый Удар Затопеча. Древний фамильный секрет, передающийся по наследству. Призванный спасти тогда, когда все остальные возможности уже исчерпаны. Предмет гордости Семьи, им обладающей - признак наличия родовых знаний, недоступных грязным полукровым семьям, чья история насчитывает уж заведомо менее тысячи лет.
   И вдруг какая-то сила заставляет меня сорваться с места и броситься навстречу этому мерцающему огню. Последнее, что я помню - это резкая боль в груди, сравнимая по силе разве что с пятью болевыми волнами тёмного пламени вместе взятыми, которые по какой-то причине вдруг взяли и схлопнулись одновременно, образовав болевую ловушку чудовищной мощности, из которой не найти выхода, потому что ты просто-напросто уже ничего не видишь от бьющих тебя подряд, одна за другой, стен невидимого огня. Небо вдруг резко начинает заваливаться на меня, и в мозгу вспыхивает, словно молния, догадка: ведь я же должна тебе - не что иное, как свою собственную жизнь... Чёрт тебя подери, Монфор!...
  
  
   Почему это всё началось, он не знает. В тот день он опоздал в участок на два часа. Мистер Дориш посмотрел на него так, что, если бы взглядом можно было убить, Эдвард уже лежал бы на полу даже не в виде трупа, а горсткой пепла.
   Мистер Дориш всегда крайне неодобрительно относился к Историям, к книгам, к цветам в горшках, которые Эдвард попытался было протащить в свой кабинет - короче, ко всему, что он любил. Кроме того, мистер Дориш, по-видимому, вбил себе в голову, что расшибётся в лепёшку, но сделает из Эдварда кого-то, хотя бы отдалённо похожего на его отца.
   Красный, как рак, Эдвард втискивается за свой стол и утыкается в бумаги. Его пальцы перебирают папки и скоросшиватели, все эти бесчисленные сводки происшествий, отчёты, протоколы, где мистер Икс незаконно сделал то, а мистер Игрек - вот это, как и каждую смену, изо дня в день,... а мысли тем временем где-то далеко.
   Он только что совершил преступление. Нос к носу столкнулся с особо опасным государственным преступником, а потом пришёл на службу и... промолчал.
   Тогда, в тот самый момент, когда он заскочил в первую попавшуюся лавчонку и чуть ли не прижался носом к стеклу, высматривая сквозь круговерть редкого колючего снега две женские фигуры, он действовал под влиянием момента. Здесь и сейчас узнать, куда именно направляется Ядвига Близзард, и, если удастся, то зачем. Что сделать с этой информацией потом, Эдвард придумать не успел. И струсить он тоже не успел, хотя кто-нибудь из особо ехидных коллег обязательно додумался бы и до такой версии, узнай они про эту историю. На то, чтобы струсить, у Эдварда просто не было времени. Как, впрочем, и на то, чтобы пораскинуть мозгами. Тот факт, что она может в любую секунду открыть внепространственный туннель, и тогда ищи-свищи, тоже каким-то загадочным образом прошёл мимо его сознания. Потом он вспоминал, что в тот момент больше всего жалел о том, что у него нет чёрных очков и... а, ладно, чёрт подери! - и настоящей, как у сыщиков, трубки.
   Уже после он задумался, почему ему не пришло в голову тотчас же вызвать патруль. Думал... и не находил ответа.
   Вернее, находил. Ядвига Близзард.
   В то время как он стоял за грязной витриной, перед глазами у него прокручивались сцены, где он видел её.
   Ночь. Дом Джонсонов. Он вслед за Доришем оказывается в тени, падающей от крыльца, и первое, что видит - тёмная фигура, освещённая жёлтым лучом фонаря. Он сбивает её с ног, прижимает к земле своим весом. Рука с чёрным клеймом, испачканная кровью. Ещё чьей-то, чёрт подери, кровью! Кровью людей из маленького домика с тем самым крыльцом, которые уже никогда не выйдут на лужайку посмотреть, как играют дети, и самих детей уже тоже не будет.
   Сначала испуг. Потом презрение и ненависть.
   А потом Дориш рвёт ей платье и со всей силы бьёт по лицу, - и она сидит с красным пятном на щеке и струйкой крови, сочащейся из уголка рта, а Эдвард словно прикипает взглядом к коричнево-чёрной спирали на её руке. Выжженной. И к прищуренным серым глазам, полыхнувшим шляхетской ненавистью. Ядвига. Яд-ви-га.
   И он уже почему-то не может ненавидеть после "допроса с пристрастием". Видя, как она, окровавленная, с изуродованным телом и лицом, продолжает подниматься после пятой, десятой... -цатой чёрной волны. Запрещённой, чёрт возьми, волны, применять которую без последствий в виде ссылки могут только те, кто стоит на страже закона. А она смеётся, сплёвывая ему под ноги кровавую слюну с осколками зубов. Смеётся...
   И уж тем более не может ненавидеть, найдя её в луже собственной крови с перекушенными венами. Таща её на себе к знахарю. Он не смог бы так. Никогда. Даже под страхом мучительной смерти. Даже под страхом пыток.
   И ещё не может ненавидеть, увидев её фотографию в утренней газете - с больными глазами и аградской татуировкой чуть пониже ключицы.
   Пожизненная ссылка в Запределье. Её хозяин... - Эдварду почему-то не нравится так говорить, ему отчего-то неприятно, а отчего, он и сам не поймёт. - Её хозяин тогда был жив, конца смуты в обозримом будущем не предвиделось, и она не могла не надеяться выйти оттуда, хоть когда-нибудь. Тем не менее, видимо, всё же опасаясь под пыткой выдать нечто важное, она предпочла покончить с собой, и, если бы не он, ей бы это удалось.
   Яд-ви-га. Кто... вы?
   Эдвард ничего не понимает. Он не понимает эту женщину, чёткий профиль которой врезался ему в память. Он не понимает себя. Почему он задаёт все эти "почему"? Он просто стоит и ждёт. А потом приходит на то же место и завтра, услышав, что она якобы вернётся сюда; и послезавтра. Позволяя развести себя, наверное, как мальчишку - он просто не думает об этом...
   Сегодня Эдвард опять идёт за ними следом, как неожиданно догадывается, что вокруг что-то происходит. Они обе - Близзард и Легран - да, ведь вторая - Легран! - вдруг осеняет Эдварда - обернулись и смотрят куда-то мимо него. И тут он видит какого-то совершенно незнакомого приземистого человека, который быстро движется навстречу, бездумно глядя сквозь него. Пару секунд Эдвард пребывает в недоумении, но вдруг случайно замечает глаза этого парня, которые больше похожи на стекло витрины, чем на обычные глаза, в них и отражается всё в точности, как в витрине или в лобовом стекле человеческой машины, и в мозгу вспыхивают одновременно две мысли: "подчинение" и "Лена Легран". У него просто нет времени объяснять себе, почему Легран, а не Близзард или кто-то ещё. Наверное, потому, что нет в досягаемых пространствах существа, которое он ненавидел бы больше, чем Лену Легран. Он на полуавтомате начинает концентрироваться, готовясь убить её на месте, как вдруг какой-то человек резко вскидывает руку, и Эдвард видит, что на него стремительно надвигается стена серебристого огня. Мерцающая, как человеческая голограмма, прилепленная на какую-нибудь видеокассету. Больше, чем эта дурацкая мысль, ему в голову ничего не приходит, и сама голова оказывается пустой и гулкой, словно бутылка или кувшин. В следующий момент он со всей высоты своего роста падает назад, сбитый с ног, ударяясь затылком о брусчатку; тело пронзает невыносимая боль.
   Последнее, что фиксирует его затухающее сознание - глаза Ядвиги Близзард, близко, совсем близко - и еле слышный шёпот: "Чёрт тебя подери, Монфор..."
  
  
   - Близзард!
   Я возвращаюсь из небытия. Вернее, этот голос возвращает меня в мир живых. Я чуть скашиваю глаза, чтобы понять, кто это сказал - в голове вспыхивает боль - и вижу Лену.
   - Легран, - говорю я. Получается еле слышно. Так странно.
   - Создатель всемогущий! Близзард! Ты знаешь, что сейчас была бы мертва, не раздели вы энергию волны на двоих с Монфором?! - восклицает она.
   В голове словно фейерверк взрывается.
   - Легран, не кричи, - морщусь я.
   Она несколько секунд молча смотрит на меня, а потом гораздо тише спрашивает:
   - Что на тебя нашло?
   - Я должна была ему жизнь. Свою собственную. Я тебе рассказывала. Там, в участке.
   Она в недоумении поднимает брови, а потом прикрывает глаза и стонет:
   - О, нет. Как же я могла забыть?!
   - Я сама забыла. Только в тот момент и вспомнила. Словно приказ.
   - Ну да. Это ведь вроде Клятвы, - понимающе говорит Лена. - Что-то вроде силы слов, сказанных вслух.
   И тут я замечаю, что кроме меня в комнате лежат Монфор и Затопеч. Судя по всему, без сознания.
   О, да! Классная вылазка, достойная разве что десятилетних детей! Отличная игра в сыщиков и воров!
   - Что Затопеч? - спрашиваю я.
   - Хозяин, - тихо отвечает Лена. - Он наказал его. Тот использовал смертельный приём вместо того, чтобы просто оглушить или подчинить своей воле. Ну, ты же понимаешь. Фамильный секрет вряд ли позволил бы тебе остаться в живых. Чёртов дурак!
   - А Монфор? - тотчас же интересуюсь я.
   - Пусть отлёживается пока, - говорит она. - Над тобой поработал хозяин, поэтому часа через два сможешь поесть... или к вечеру... но всё равно лежи. От тебя в любом случае сейчас толку никакого. К тому же, похоже, тебе досталось больше, чем этому недоумку.
   Я смотрю на Монфора. Он бледен, как мел, но на виске бьётся синяя жилка. Жить будет. У Затопеча, похоже, дела хуже. Из уголка рта стекает струйка крови, из носа тоже. Лена замечает мой взгляд и многозначительно говорит:
   - Всего один заход...
   Жалко Затопеча. По моему мнению, Монфор того не стоит. Но хозяину виднее.
   - Да, Близзард, - вспоминает Лена. - Когда Монфор придёт в себя, поговори с ним. Ты ведь понимаешь, что выйти отсюда он может либо одним из нас, принеся Клятву верности, либо на тот свет. Скажи ему об этом. Да, кстати, в его семье не было ни одного полукровки. Ты знала?
   - Ну, хоть какой-то плюс, - шёпотом иронизирую я.
   Со стороны Монфора раздаётся слабый стон. Лена подходит к... чёрт возьми, как его зовут?... Эдварду - Создатель, хотя бы назвать додумались не каким-нибудь плебейским человечьим именем, - и бьёт по щекам.
   - Ну же. Приходи. В себя, - этими словами она сопровождает хлёсткие удары. Потом берёт стакан с водой и брызгает ему в лицо. Монфор мотает головой и открывает глаза. На его физиономии появляется такое выражение, что я не могу удержаться от смеха. Как у человека, который проснулся и обнаружил, что у его кровати стоит дракон. Или маньяк-убийца с топором. Не в самом лучшем расположении духа.
   Лена смеётся, хлопает его по щеке - он при этом пытается отодвинуться - и выходит из комнаты. Монфор испуганно озирается. В конце концов, его взгляд останавливается на мне.
   - Сколько же от тебя проблем, Монфор! - вместо приветствия говорю я.
   - Что произошло? Там? - уточняет он хрипло.
   - Жизнь, придурок, - грубо отвечаю я. - Я должна тебе. БЫЛА. Свою собственную. Теперь нет.
   Монфор некоторое время осмысливает случившееся.
   - Спа... Спасибо, - наконец выдавливает он. - А кто это был?
   - Затопеч, - я киваю на Юзефа. - А ты хотел угробить Легран.
   - Меня убьют? - спрашивает Монфор.
   - Не знаю, - я и в самом деле не знаю. - Мне всё равно.
   - А с ним... что? - показывает он на Затопеча.
   - Это Затопеч и есть, - я вспоминаю, что Монфор может не знать нас всех в лицо. Но, Создатель великий, как можно быть таким растяпой! - Хозяин наказал его за всё это.
   Можно подумать, что в комнате взорвалась бомба с краской. Монфор вздрагивает так, будто его ударили кнутом, потом по очереди краснеет, бледнеет, зеленеет, а потом его лицо приобретает какой-то уж и вовсе бурый оттенок. Я молча слежу за этой игрой цвета. Минуты две он не может вымолвить ни слова. Наконец, шепчет:
   - Значит, он...
   - Нет, - перебиваю я.
   - А как же...?
   - А вот так же, - говорю я. - Пришёл новый хозяин. А теперь, будь добр, дай поспать! Мне досталось больше, чем тебе. Я устала.
   И с этими словами закрываю глаза. Этот короткий разговор вымотал меня. Да, Затопеч всегда славился своим семейным секретом! Держу пари, его отец гордился бы им сейчас, и это здорово, вот только мне от этого не легче. Наверное, пройдёт не один день, прежде чем удастся встать на ноги.
   И с этой мыслью я проваливаюсь в сон.
  
  
   Эдвард лежит неподвижно, не в силах пошевелиться. Прежде всего, это, конечно, чёртова энергетическая стена, похожая на голограмму. Но он не уверен, что, будучи здоровым, смог бы сейчас шевельнуть хотя бы мизинцем - такой шок охватил всё его существо.
   Новый хозяин - главарь этой кучи убийц и каторжников?! Только этого не хватало! Интересно, а Джеймс знает? А кто-нибудь вообще - в Правительстве, в Верховном Суде Старейшин, наконец?
   Так вот как все они покинули Запределье! Теперь понятно. "Бежать, скорей бежать", - думает Эдвард, но понимает, что начисто забыл о своей немощности. Да даже будь это и не так - неужели его бы оставили одного, не скованного, в доме, вокруг которого не стоит какая-нибудь наимощнейшая защита? Вряд ли.
   Взгляд его обращается к Близзард. Её глаза закрыты, и грудь равномерно вздымается и опадает - она забылась сном. На ней дорогое чёрное платье, отороченное мехом, с длинными, до середины кисти, рукавами и с высоким воротником. Испачкалась, когда падала - отмечает Эдвард. Его сердце сжимается - он был бы мёртв сейчас, если бы не она. А, может, лучше бы, если мёртв?
   В комнате стоит звенящая тишина, плотная, как кисель, хоть ножом режь. Не сулящая ничего хорошего, это он знает точно. Чужая тишина чужого враждебного мира. Какой-то ветхий дом, чьи стены смыкаются вокруг него, готовые в любой момент раздавить. Ловушка для дураков. Создатель великий, чем он думал, когда заваривал всю эту кашу с игрой в знаменитых детективов? Куда в очередной раз подевалась его пустая голова?
   Тонкая рука Близзард алебастром выделяется на чёрном бархате платья. Эдвард ловит себя на том, что он уже полчаса смотрит на неё, и поспешно отворачивается к стенке. Так он и засыпает.
  

Глава 6

  
   Утро начинается с того, что в комнату заходит экс-доктор Гаспар Картер собственной персоной.
   Вот кого я действительно рада видеть. Умнейший человек с холодным рассудком аналитика. Разум преобладает над чувствами и полностью подавляет их. Вот за что я его уважаю. Но сама так не могу.
   Не могу, потому что у меня чувства всегда несутся впереди упряжки, я сначала делаю, а потом уже начинаю размышлять, что к чему. Вот и всю жизнь так - я слишком тороплюсь получать от неё удовольствие, слишком подвержена гневу, я отдаю себя всю и сгораю в итоге без остатка.
   - Близзард, - Гаспар улыбается уголком рта. - Мистер Монфор, - добавляет он совершенно равнодушно. Но Монфору, наверное, кажется, что ехидно, потому что он демонстративно отворачивается к стенке. Ну и пусть. Буду я ещё смотреть, что делает этот придурок!
   - Выпей это, Близзард, - Гаспар протягивает мне маленький пузырёк с какой-то мерзостью. - Мистер Монфор, - тот продолжает упрямо смотреть в стену.
   Гаспар молча ставит второй пузырёк на столик. Потом садится ко мне на кровать, смотрит белки глаз, щупает пульс. Затем его внимание привлекает моя левая щека - он проводит длинным пальцем по шраму, идущему через край глаза, и говорит:
   - Могу предположить, Дориш?
   Услышав это имя, Монфор вздрагивает и, наконец, перестаёт пялиться в стену. Пялится он теперь на меня, - о, Создатель, нет! - с жалостью в глазах.
   - Дориш и Монфор, так будет правильнее, - мстительно отвечаю я. Нечего вести себя, как мальчишка.
   Гаспар, удивлённо подняв бровь, оборачивается к Монфору. Тот медленно заливается краской.
   - Вы далеко пойдёте, мистер Монфор, - констатирует Картер. - Но вы заставили меня... удивиться. Помнится, в школьные годы вы не были таким... жёстким человеком.
   - Я не... делал этого, - тихо говорит тот.
   - Полноте. Я ведь не в упрёк вам сказал, - спокойно продолжает Гаспар. - Выпейте лучше лекарство, не капризничайте.
   Монфор берёт пузырёк и быстро проглатывает содержимое.
   - Вот и хорошо, - говорит Картер. - Близзард, я посмотрю что-нибудь для тебя, но, честно говоря... - он разводит руками. - Все сроки прошли. Травма явно не просто физическая, эта штука, которой тебя отделали, была обработана какой-то дрянью, и я пока даже представить не могу, чем.
   - Оставь это, Гаспар, - морщусь я. Действительно почему-то становится досадно, когда тебя разглядывают, словно под лупой. - Меня больше раздражает, когда кто-то заостряет на этом внимание, нежели то, как я выгляжу.
   - Как скажешь. Умолкаю, - говорит Картер. - Я принесу тебе что-нибудь укрепляющее, чтобы свести на нет вред, причинённый Аградом. И - да, твоя болезнь. Холод, сырость и прочие прелести. Побольше ешь, всё самое лучшее, что только может приготовить здешний кухонник, ну, а лекарство я оставил. Надеюсь, Легран запомнит, а если даже нет, я торжественно вручил ей листок - надеюсь, читать вы там не разучились? День, два - и проблем не будет.
   Я благодарно киваю.
   - Ну, что ж, как ни приятно мне ваше общество, дела ждут, - он встаёт. - Близзард, позволь откланяться! Мистер Монфор! - шутливый поклон в сторону, и Гаспар хочет уйти.
   - Картер, подожди! - окликаю я его. - Ты... не знаешь что-нибудь о Винсе?
   Он медлит с ответом. Сердце моё начинает биться через раз, потому что мне уже без слов понятно, что что-то не так. Но горькая правда лучше сладкой лжи, и именно её Гаспар и скажет прямо в глаза. Будет больно, зато потом полегчает.
   - Винсент Близзард отказался присягнуть на верность нашему нынешнему патрону и покинул пределы страны, - наконец говорит он.
   Чего-то подобного я и ожидала. И я прекрасно понимаю, что это значит.
   В комнате повисает звенящая тишина. Картер пару секунд смотрит на меня, потом молча кивает и выходит. Он в своей обычной манере кратко передал факт, что тут ещё добавить? Да и к чему?
   Только тогда я замечаю, что Затопеча в этой единственной в Кинг-Голд-Хаус приличной комнате уже нет - либо сам очухался и ушёл, либо постаралась Лена. Скорее, второе. После такого наказания настолько быстро не встают.
   - Это был не я, - неожиданно прерывает молчание Монфор. О чём это он? - Вы ведь знаете, что это был Дориш. Но всё равно извините!
   - С каких это пор ты стал такой вежливый? - язвлю я автоматически, хотя делать этого мне совсем не хочется. - Помнится, в участке меня никто не звал на "вы". И уж тем более не извинялся.
   - Всё равно, извините... миссис Близзард! - упрямо повторяет он.
   В глазах у меня темнеет. Каким-то неимоверным усилием воли я заставляю себя приподняться - чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть, отдыхая каждые две минуты и потом делая очередной рывок. Голова кружится от слабости. Грудь пронзает боль. Сильная вещь - супружеская клятва. Я знаю, что такое слово "надо". Надо пойти и посмотреть, где хозяин. И упасть ему в ноги, а, быть может, предложить взамен свою собственную жизнь... Я не знаю.
   Я медленно встаю с кровати и, держась за стену, иду к выходу.
  
  
   Эдвард не понимает, каким образом она умудряется подняться. Он видит, как искажено болью её лицо. И догадывается, какой силы должна быть боль. Он не понимает другого - зачем она это делает? Её пальцы, словно сведённые судорогой, пытаются уцепиться за стену, где и держаться-то не за что - и соскальзывают с ветхой панели, обитой старым штофом с рисунком из цветов. А он смотрит на эти изящные бессильные пальцы, как заворожённый, не в состоянии оторваться.
   Он не сказал ей ничего такого, что... И тут Эдвард вспоминает, о чём ей говорил этот ублюдочный Картер, а также всё, что он знает об этой женщине. Винс. Винсент Близзард, троюродный брат лорда Бертрама Фэрли. Её муж. Эдвард прокручивает в голове то, чему только что был свидетелем. Он в состоянии произвести простейшие вычисления и понять, что отказ присягнуть на верность этому новому хозяину равносилен самоубийству. Кто же тогда этот новый хозяин? Полукровка? Вообще человек? А может, здесь скрывается что-то ещё, ведь Эдвард никогда не был силён в этих политических играх?
   Так проходит час. В комнате стоит ничем не нарушаемая тишина, даже тиканья часов не слыхать. Эдвард уже передумал обо всём, о чём мог, и теперь просто лежит, глядя на дверь. Он и сам не знает, кого или что он ждёт.
   В коридоре раздаются шаги нескольких человек. Дверь открывается, и в комнату входят Бертрам Фэрли и Лена Легран, между ними бессильно обмякло тело Ядвиги Близзард. Они не столько ведут, сколько несут её. Платье волочится по полу, собирая пыль и паутину, Эдварду даже кажется, что они вот-вот наступят ей на подол и разорвут юбку. Бертрам бросает на Эдварда мрачный взгляд, они укладывают её на кровать и молча выходят. Легран на прощанье осторожно касается её волос, поправляя упавшую на лицо прядь, оглядывается на Эдварда - он при этом даже забывает ответить ей взором, полным ненависти, - а потом дверь захлопывается и снова наступает тишина.
   Она бледна, как полотно. На лице следы крови - видно, что кровь текла изо рта и из носа. Эдвард прислушивается. Дыхания почти не слышно, так что он даже думает сначала, что она мертва, но всё же убеждается, что это не так. Болевой шок, додумывается он, наконец. Наказание их хозяина.
   Что она могла сделать такого, чтобы заслужить наказание от своего патрона?! Эдвард теряется в догадках. И тут его словно бьют кулаком по голове - она упала к ногам хозяина, прося о Винсенте. Хотя, скорее всего, заранее знала, какой ответ её там ждёт.
   Ядвига Близзард. Убивающая иногда просто так, для развлечения, что и не удивительно для наследницы старинного рода, вконец развращённого властью и вседозволенностью. Уничтожающая множеством разнообразных способов, и - ах да! - её любимая волна красного бархата... идёт и добровольно подставляется под заведомый болевой удар?!
   Эдвард ничего не понимает. В его сознании что-то не состыкуется. А, быть может, он что-то себе напридумывал?
   В это время он замечает, что она чуть шевельнулась. "Или показалось, и она всё-таки мертва?" - думает Эдвард с ужасом. Превозмогая слабость и боль во всём теле, он медленно поднимается и преодолевает расстояние до её кровати. Чем ближе он её видит, тем страшнее ему становится.
   Вдруг Близзард начинает хрипеть, и Эдварду слышится какое-то бульканье. Она чуть приоткрывает глаза, закашливается, и Эдвард догадывается, что у неё в горле скопилась кровь.
   - Воды дай, - еле слышно говорит Близзард, и он понимает, что она его видит.
   Эдвард прилагает все усилия, чтобы управлять непослушным телом, но берёт-таки хрустальный бокал с водой и подносит к её губам. Близзард не в состоянии поднять голову, и вода льётся наполовину мимо, уже смешанная с кровью. Тогда он медленно подводит вторую руку под её затылок и помогает сделать пару глотков.
   - Спасибо, - шепчет Близзард.
   Рука Эдварда ещё хранит тепло её кожи и волос. И следы её крови.
   - Что вы сказали ему? - не выдерживает он.
   Близзард молча смотрит куда-то в пространство из-под полуопущенных ресниц; Эдвард уже думает, что не получит ответа, как она говорит:
   - Предложила свою жизнь взамен, - и замолкает.
   Значит, его догадка была верна.
   - Но он не взял её, - тихо заканчивает Близзард и отворачивается.
  
  
   Два дня проходят сравнительно спокойно. Утром приходит Картер, осматривает меня и снова даёт выпить полный пузырёк какого-то снадобья, на сей раз другого, но не менее мерзкого. По его лицу ничего нельзя понять - оно непроницаемо, словно маска. Скоро ли я буду дееспособна, нет ли - всё приходится спрашивать. Картер задумчиво косится на Монфора.
   - Ну... - тянет он, - с чёрной волной такой силы я ещё, пожалуй, не сталкивался. К счастью. Надеюсь, что и столкнусь как можно позже, - саркастически добавляет он.
   Я вижу, как Монфор вздрагивает. Судя по всему, он тоже не сталкивался. И не хотел бы. Видимо, поначалу у меня отказали руки, и, хочешь-не хочешь, мне пришлось прибегнуть к его помощи. Интересно, какие эмоции он испытывает, приближаясь ко мне? К беглой государственной преступнице, убийце, которая ничем не отличается от Лены Легран, отправившей к праотцам его Семью почти целиком - с долей сарказма думаю я о себе и Монфоре. А ведь в тот день, когда меня допрашивали в участке, он бледнел от одного вида клейма на моей руке. Что же происходит, Эдвард, а? Может, это твоё хвалёное по человеческим меркам дворянское благородство? Наверное, не зря твоя фамилия произносится с приставкой "де", правда? Или нет, ведь твои человеколюбивые родственники давно отказались от всяких приставок, как и от привилегий - как и от того, что наш мир и человеческий всё же надо разделять на "мы" и "они"?
   - Я мог бы догадаться, что ты так поступишь, - говорит тем временем Картер, обозревая меня, словно научный экспонат или результат своих дурацких опытов. - Рассчитывал только на то, что ты пока не сможешь встать. Как вижу, я ошибся.
   Картеру всё равно большей частью и до меня, и до всех писаных и неписаных традиций - он всегда ведёт свою игру. И, соответственно, оценивает всё со своей точки зрения.
   - Возможно, Бертрам не сегодня-завтра будет выглядеть так же, как ты, - добавляет он, и, видя, что я жду продолжения, объясняет: - Супруга и сын ушли от него. Уехали из страны вообще, как и Винс. Ты ведь знаешь, что это значит.
   Понятно. Значит, я не единственная.
   - А Арни? - спрашиваю я.
   - С Арни всё нормально, он здесь, - отвечает Гаспар.
   Монфор непонимающе глядит на нас. Видно, что он прислушивается, стараясь не упустить ни слова, но ему не удаётся не терять нить разговора. Картер тоже замечает это.
   - Монфор, вы же из Семьи, где слыхом не слыхивали о полукровках и смешанных браках, - спокойно говорит он ему. - Вам должно быть знакомо всё это.
   - Что именно, доктор Картер? - по привычке говорит Монфор, и тут же заливается краской, словно он в школе на уроке и не выучил того, что задал учитель.
   Картера многие до сих пор называют доктором - он сведущ в лекарствах и снадобьях, к нему обращаются за советом, если заболел ребёнок или когда самая важная в жизни проблема - какое притирание или крем предпочесть. Говорят, он даже умеет варить приворотное зелье, но досужие болтуны могут сколько угодно чесать свои языки. Короче говоря, к нему обращаются по любому поводу, если таковой обнаруживается. А, как показывает жизнь, повод обратиться к специалисту такого рода находится постоянно.
   - Семья, - просто отвечает Гаспар. - Семейные ценности. Разве вы бы не подставились под чёрную волну за любого из членов своей Семьи?
   - Ну... это другое дело, - помолчав, говорит Монфор.
   - То есть вы проводите границу: мы - плохие, вы - хорошие, так, мистер Монфор? Как на шахматной доске - имеются чёрные и белые, - и всё? - в лоб спрашивает Картер. - И прошу вас, не расценивайте мой вопрос, как насмешку.
   - Просто... я бы не хотел говорить об этом, - произносит Эдвард, косясь на меня.
   - Что ж, мудро с вашей стороны, - констатирует Гаспар. - Это обнадёживает.
   Картер знает всех нас, начиная с рождения. Кроме того, он знает все сплетни, слухи, а также то, что из них на самом деле враньё, а что нет. Некоторые говорят, что он знает вообще всё на свете. Сомневаюсь насчёт всего, но что большую часть - полагаю, да.
   Мальчишка побоялся задеть меня этим. Побоялся напомнить о том, что случилось. Я видела, как он смотрит на меня с тех пор. Сначала откровенное непонимание, а потом... И я решаю выяснить это.
   - Так чему ты так удивился, Монфор? - спрашиваю я, когда Картер уходит. Он молчит. - Ты думаешь, если у меня на руке выжжено аградское клеймо, которое должно было опозорить меня на всю жизнь, то для меня не важна моя Семья?
   - Не в этом дело, - теряется он.
   - А в чём тогда?
   - Я не думал, что вы можете любить, - говорит он прямо.
   - Так это и есть семья, - отвечаю я. - В самом широком понимании. Или ты думал, что я должна любить себя, свои земли, бриллианты, мороженое и прочую чушь - и всё это называть словом "любовь"? Семейные ценности - это один из основных приоритетов, ты ведь должен это знать. Ведь ты же не родился в подворотне или хлеву, как грязный полукровка, не имеющий своих корней. Мы, в отличие от них, ветвь на древе. У нас, в отличие от них, есть кодекс чести, и наше слово всегда стоит дороже жизни.
   - Но... тогда я не понимаю, как это состыкуется? Вы получили волну чёрного пламени, такую, что лежите, и вид у вас - будто... не знаю,... болевая ловушка схлопнулась. Ваш муж... - он осекается.
   - Договаривай, Эдвард, - мягко говорю я.
   - ...возможно, получит белую вспышку... вспышку смерти... я не хотел этого говорить... - видно, что он чувствует себя так, словно это уже произошло, и именно он принёс мне дурные вести. - Вы же сами попросили...
   - И что?
   - Тогда почему так? Почему вы признаёте над собой кого-то... такого? - уточняет он.
   И я начинаю рассказывать. Про ледяное Запределье, и что ты чувствуешь, когда понимаешь, что позор - уже то, что к тебе посмели прикоснуться полукровые выблядки. Когда впереди - только этот позор и мысль о том, что ты лучше умрёшь, но не подчинишься Старейшинам и Премьеру, Семьи которых и вполовину не так знатны, как твоя. Потому что ты любишь свой мир таким, какой он есть и не хочешь в нём хоть что-то менять. А главное - потому что ты воспитана в традициях, которым не одна тысяча лет и в этих же традициях хочешь воспитать своих потомков, прежде всего по той причине, что тебе это нравится. Есть "мы", и есть "они", и ещё есть сила, которой просто невозможно не подчиниться. И ты раздираешь себе руку ногтями в тщетной надежде и ночами беззвучно плачешь от бессильной ярости. И, конечно, когда появляется могущественный и достаточно влиятельный человек твоего круга, обещающий тебе всё, что ты захочешь, и в том числе власть и месть, ты соглашаешься на что угодно, произнося слова Клятвы, лишающей тебя права принадлежать себе до конца жизни, но дающей надежду на отмщение.
   - Хозяин никогда не наказывает никого не по делу, - объясняю я. - Винс примет смерть за отказ присягнуть на верность. Пойми - сознательно примет, ибо не может не понимать, чем ему грозит этот отказ и последующее пересечение границы Британии. Я получила наказание за дерзость, к которой меня заставила прибегнуть честь Семьи и эти самые семейные ценности. Всё не просто так. Чтоб ты знал.
   Монфор молчит. Я и сама еле-еле произнесла такую длинную речь, даже шёпотом говорить мне тяжело. С такой силой не накрывало давно. Даже в самые худшие времена, когда на допросах меня хлестали по щекам, а я всё равно соскальзывала в ледяную бездну беспамятства, и тогда кто-то долго отливал меня водой.
   Я не могу поднять руку даже на дюйм. Можно сказать, вообще не чувствую собственного тела. Ничего, я прорвусь, я выдержу, пройдёт и это, как всё проходит и исчезает бесследно в этом мире. Вчера был плохой день, зато завтра наступит хороший, так говорил мой дедушка. Я почти всю сознательную жизнь живу в ожидании этого завтра. Выплёвывая выбитые зубы и наспех залечивая шрамы. Падая и упрямо поднимаясь. Засыпая без надежды проснуться живой и свободной, и всё-таки просыпаясь такой. Завтра, я дождусь тебя. Своими руками схвачу за хвост и больше не выпущу. Взор мой застывает на колеблющемся пламени свечи, которое искажается, видоизменяется, превращается во что-то... в кого-то... И вот проваливаюсь, наконец, в короткий сон, и просыпаюсь от чьего-то крика.
   Я открываю глаза и вижу Монфора, который трогает меня за руку.
   - Что? - шепчу я.
   - Вам снился кошмар, - отвечает он. - Вы так кричали. Вам плохо?
   Что за бред?! Я никогда не кричу, потому что мне не может присниться ничего до такой степени страшного. Честно говоря, я вообще не могу представить себе такую вещь.
   Монфор даёт мне напиться. За окном глухая ночь, и только ветер хлопает ставнями перекошенных окон Кинг-Голд-Хаус. На столике стоит единственная свеча, от её мечущегося пламени по стенам прыгают тени неведомых существ, словно вырвавшихся из ночного кошмара. Каково тебе здесь, Эдвард? Это - мой дом, мой и мне подобных людей, которые стоят по ту сторону всего - закона, общества, морали. Мне хорошо рядом с ними и с существами из кошмаров, потому что они - это часть меня. И какой бы ветхой развалиной этот особняк не был, он хорош уже тем, что здесь я дома, как нигде больше. А вот ты - в чужом мире, среди врагов. И ты не знаешь, чего ожидать: смерти ли, пытки, дурных ли сновидений. И что из этого хуже? Ты почти ничего ещё не видел в жизни, и в чём-то я тебе завидую.
   И тут Монфор начинает рассказывать. Скорее, из-за страха, что ему снова придётся возвращаться и вырывать меня из объятий дурного сна. Что-то про школу, про Джеймса - о, Создатель! - Райта, ещё про кого-то. Истории, похожие на сказки: - про оборотней с одуванчикового поля, про упавшую звезду, которая хотела быть кометой, про принцессу и тролля... Тени на стене искажаются, плывут, и в полубреду болевого шока и застарелой тюремной болезни я вижу то звезду с длинным, как у кометы, хвостом, то принцессу с прялкой. Лежу, не шевелясь, и боюсь нечаянно закашляться и спугнуть волшебные тени. И ещё не могу понять: - что человек, так явно, так полно, без остатка принадлежащий нашему миру, делает на другой стороне? Не понимает, что когда-нибудь полукровки откроют наше сообщество людям и всего этого не станет - или просто боится применить свою силу?
   - ...И тут, ты представляешь... - он осекается. Осекается, потому что, увлёкшись, назвал меня на "ты".
   - Извините, - смущённо говорит он.
   - Оставь, - одними губами произношу я, - пусть будет так.
   Он не отвечает. Идёт к своей кровати и ложится. Чистоплюй хренов! Я словно вижу его насквозь. Он не может, не хочет быть накоротке со мной, убийцей, на чьей руке аградский знак позора, которая подчиняется хозяину, и выполнит всё, что бы он ей ни приказал.
   "Скоро ты станешь таким же. Или умрёшь", - думаю я и с этим засыпаю.
  
  
   Утром, сразу после Картера, заглядывает Берти Фэрли. Мрачно смотрит на меня, а потом подходит и садится рядом. Он не говорит ни слова, просто сидит и молчит, глядя в одну точку. Потом целует меня в лоб, по-родственному, и идёт к выходу. Как будто на дуэль собрался - мелькает мысль. Есть только одно объяснение - он отправился к хозяину.
   И после полудня я вижу, наконец, как двери открываются, и заходит Лена. Я на расстоянии нескольких метров, как зверь, чую, что от неё пахнет коктейлем из крови, смерти и ночного ветра.
   - Близзард, - она улыбается с безуминкой в глазах.
   - Легран, - у меня тоже хватает сил на улыбку, тем более что я действительно рада её видеть.
   - Как Арни? - спрашиваю я.
   - Нормально, - она сама лаконичность.
   - Наклонись, - прошу я - и не могу больше: - Поцелуй меня.
   Она усмехается. Её губы впиваются в мои, и я чувствую - о, Создатель! - чувствую всё это: боль в воздухе, кровавые пятна на дорогих перчатках - она снимает их и бросает на мёрзлую землю; аромат смерти и кровь, растопившую снег на промёрзшей земле - она вдыхает пар, который поднимается от талой прогалины, пропитанной грязной кровью этих человечьих скотов...
   Что это? Ментальная связь двух одинаково безумных людей? Или не людей, а волков одной стаи, которые связаны не только с вожаком, но и друг с другом?
   - Красный бархат? - шёпотом спрашиваю я, прерывая наслаждение её поцелуем.
   Она кивает.
   - Грязные подонки. Деревенский сброд. Я думаю, хозяин не будет против, если я притащу тебе сюда парочку? - с придыханием говорит она.
   Её губы манят меня, как магнит, являясь источником непередаваемого удовольствия, понять которое может человек только такой же извращённый, как и мы. В глазах темнеет от возбуждения, нарастающего по мере того, как я снова и снова прокручиваю то, что почувствовала в её сознании. Я уже кричать готова от этой темноты в глазах.
   Её пальцы гладят моё лицо - холодные тонкие пальцы, такие, какими я впервые узнала их в крепости Аград. Она садится совсем близко, и её глаза оказываются рядом.
   - Ведь большинство людей не чувствуют такого, - голос срывается, и она облизывает пересохшие губы.
   - Мне без разницы, Легран, - говорю я.
   - Мне тем более, - отвечает она. - Так как насчёт парочки деревенских остолопов?
   Эту сцену прерывает сдержанный вскрик. Мы забыли, что в комнате ещё есть Монфор. Он смотрит на Лену с ужасом и ненавистью. Да и как бы ещё он мог на неё смотреть, думая о Симоне и Элис, и своей сестре Лиззи, и дяде Ульрихе и о ещё, верно, куче родственников?
   Симон и Элис! О, да! Лучшие из лучших, элитный отряд охраны правопорядка. По сути, такие же убийцы, как и мы, только с другой стороны. Но только Монфор об этом не знает. Или знает частично. Его представление о родителях сформировано искусственно, он не мог видеть того, что было на самом деле. Если только не догадался. Но, тем не менее, по законам Семей он имеет право ненавидеть Легран, так же, как и мстить.
   - Вы... нелюди, - тихо говорит он.
   - Симон и Элис... - начинает было Лена.
   - Оставьте их! - выкрикивает Монфор. - Я не о том! Просто какие-то люди! КАКИЕ-ТО! Что они вам сделали?
   - Какие-то - ничего. Только то, что они родились людьми. Погаными выродками, - уточняет Лена. - Оставь, Близзард! Дай я объясню! - останавливает она меня. - Ведь это не ты видел, как горит усадьба твоего деда, да, Эдвард? И не твою бабку забивают камнями, подловив ненароком. Ведь это не твоя прабабка горит на костре, застреленная серебряной пулей - всего лишь для гарантии, Эдвард, не думаю, что у человечьего сброда настолько много серебра. И не твой отец пойман и проткнут осиновым колом на пожарище фамильного поместья. Ты всю жизнь живёшь в Британии, в НАШЕЙ Британии, и ты понятия не имеешь, что творится, и что творилось за её пределами, когда тебя ещё и на свете не было! А потом это не тебе за убийство грязных скотов выжигают клеймо - за убийство, которое и убийством-то назвать нельзя, ведь не говорят же так о раздавленном таракане. И не тебя ссылают в мир, где, кроме льда, ничего больше нет, и потому там пропадает душа, вместе с чёртовым теплом - постепенно, незаметно, но пропадает, чёрт подери! И вот появляется некто - сильный, влиятельный, из привычной для нас, чёрт подери, среды родовой знати - и этот некто считает, что надо как можно резче провести грань между нашим миром и миром этих ублюдков, и подчиниться которому - ЧЕСТЬ, а не обязанность. Который считает, что нормально убивать тех, кто принёс смерть всей твоей семье. И что жить надо по традициям, которые устоялись ещё тысячи лет назад, не кидаясь, очертя голову, перенимать от людей и полукровок их дурацкие нововведения. А потом доблестные Симон и Элис выбивают зубы и ломают кости в Аграде всем, кто считает так же. А потом появляешься ты и осуждаешь меня за то, что я пытала тех, кто пытал меня; и её - за то, что она получает удовольствие, убивая грязных скотов, убивших её семью. И убивающих всех нас на протяжении веков.
   В комнате повисает тишина. Лена переводит дух. Она очень кратко, но точно обрисовала историю моей Семьи. У самой у неё было что-то похожее. Истории всех Семей, особенно не имеющих примеси человечьей крови, содержат подобные эпизоды, хотя бы раз в два поколения. Не потому, что мы поголовно глупцы, а потому, что люди, как ни крути, всё-таки периодически умнеют. Именно поэтому мы считаем честью присягу хозяину. По сути, мы служим не человеку, а силе и идее.
   - Ты имеешь право мстить мне, - говорит Лена Монфору. - Почту за честь сойтись с тобой в поединке. Выбери место, время, и с кем ты хочешь драться - со мной или Арнольдом.
   Монфор молчит. Лена целует меня в губы и, кивнув, быстро выходит.
   В комнате тишина.
   Я опять одна. Дедушка, отец... Винсент, дорогой... Наверное, хорошо, что у нас нет детей. Нам было не до них. Что стало бы с ними? Тайные подвалы чужих домов - вместо родового имения, копия приговора Верховного Суда Старейшин, хранящаяся между страниц школьного учебника - вместе с фотографией из утренней газеты, косые взгляды полукровой швали отовсюду, куда ни кинь?
   Я лежу и смотрю в потолок. Паутина в углах чуть колышется от сквозняка. Чужой потолок чужого запущенного дома. Дедушка, милый, знали ли вы, что много лет спустя ваша Ядвига будет лежать здесь, а не в пропитанных силой веков старинных комнатах усадьбы, и что самой усадьбы уже не будет? Вы научили меня всему, что я умею. Властвовать и подчиняться. И вы одобрили бы то, как я живу. Вы порадовались бы, если бы могли видеть, как я не издала ни звука, когда раскалённое докрасна тавро палача коснулось моей кожи.
   Чёртово Запределье. "Приговаривается к пожизненному заключению". Ублюдки. Немного раньше это был бы смертный приговор. Я вспоминаю тяжесть цепей в суде и то, как они врезаются мне в руки, множество лиц, слившихся в одно, гул голосов, переходящий в рёв шторма под стенами крепости Аград. Вы гордились бы мной, дедушка. Я верну всё то, что должна. Я снова затоплю кровью эту страну, но я сделаю всё, чтобы стать прежней и засыпать в СВОЕЙ комнате, под присмотром СВОЕЙ выдрессированной горничной, как когда-то засыпала под присмотром кормилицы в накрахмаленном чепце, не рискуя в любую секунду попасть в схлопывающуюся парализующую ловушку, расставленную для меня каким-нибудь недоношенным полукровкой. И для этого я выполню всё, что прикажет мой хозяин.
   Тёмные ели парковой аллеи. Маленькая вересковая пустошь между скалистых утёсов. Проклятые хлопья снега, беззвучно покрывающие руины усадьбы. С тех пор я ненавижу снег. Рухнувшая защита и кровь тех свиней, которые пришли покопаться в едва остывших угольях. Вы хорошо учили меня, дедушка, и эти свиньи нашли лишь свою смерть, когда я утопила их в собственном поганом дерьме. И буду топить, пока жива.
   Я смотрю на Монфора. Ему не понять. Быть может, только пока не понять.
  
  
   Эдвард потерянно сидит и смотрит в окно. Конечно, он ненавидит Лену Легран. Всю жизнь ненавидел. Он вспоминает, что почувствовал, когда на пятом курсе увидел в утренней газете её портрет - она тогда была признана виновной и осуждена на пожизненную ссылку в Запределье. И, тем не менее, она права. И она готова принять его вызов, если он потребует... как это говорится... сатисфакции. Что ж, так и будет.
   И вдруг Эдвард спохватывается. Он вспоминает, где находится и что происходит. В самом деле, они ведь не на Трафальгар-сквер встретились и не у кого-нибудь в гостях. Кругом враги. Может быть, это ловушка или предлог... - Эдвард сам себя обрывает. Он хочет додумать: "чтобы меня убить", но понимает, что это глупо. Хотели бы - убили бы давным-давно.
   Эдвард не дурак и догадывается, что он им зачем-то нужен. Но вот зачем? Если бы он был, например, своим другом Джеймсом Райтом, то было бы ясно, что его просто хотят перетянуть на другую сторону. К слову сказать, когда-то, до войны, Джеймс ненавидел, когда с ним заговаривали на эту тему; можно сказать, что избранность свою он просто презирал, не веря в "эти байки" ни на йоту. Ещё бы: заполучить Избранного - не шутки. Тем более что всё это оказалось правдой на самом деле - так мало ли, на что ещё способен человек с такой судьбой? Но какую ценность представляет именно он, Эдвард Монфор, он не понимает. Обладающий весьма и весьма посредственными способностями, который иной раз и шагу ступить не может, чтобы не напортачить - зачем он этому новому хозяину, кем бы тот ни был? Тем более, он не умеет самого, наверное, для них главного - убивать. Как бы ни тренировался - а тренироваться пришлось, когда он изъявил желание встать на защиту закона. Но всё было без толку.
   Эдвард задумывается. Сколько он не перебирает - видит только недостатки, а не достоинства. Ну, если не считать, конечно, того, что в его семье всё-таки не было полукровок, как бы хорошо к ним не относились. И то, что его фамилия, как ни крути, произносится всё-таки "де Монфор" а не просто "Монфор". Но, сколько Эдвард себя помнит, в его жизни это не играло никакой роли. Возможно, учись он в какой-нибудь крутой закрытой школе, всё было бы иначе. Эдвард усмехается. Он - и в крутой школе, да, конечно, особенно с их доходом! Нелепица, да и только! К тому же с его характером он бы там и недели не протянул.
   Эдвард вспоминает о родителях, и внутри у него, где-то глубоко-глубоко, начинает ворочаться червячок сомнения.
   Этот червячок появился тогда, когда Эдвард закончил свою обычную, ничем не примечательную школу и начал работать в охране правопорядка. Он встречался со многими людьми и замечал иногда, что некоторые как-то странно смотрят на него, а некоторые так и вовсе откровенно мрачнеют, узнав его фамилию. Если бы все эти люди были преступники, он бы не удивился. Но многие из них работали в аппарате Правительства, многие - в Верховном Суде Старейшин, некоторые были просто добропорядочными гражданами, и червячок всё рос и рос и периодически просыпался, напоминая о себе. А потом Эдвард узнал кое-какие подробности о жизни Симона и Элис Монфор и понял с совершенной ясностью: он не хочет быть таким, каким его всегда мечтала видеть тётя, уронив вязание на колени и вытирая текущие из-под очков слёзы. Он не хочет быть похожим на своего отца.
   Тогда ему стало страшно. Он никому ничего не сказал и первый раз в жизни напился до беспамятства. Потом, обругав себя слабаком и безвольным негодяем, он загнал эту мысль как можно глубже на задворки подсознания. И вот сейчас она выползла снова, разбуженная резкими словами Лены Легран.
   Конечно, были и люди, для которых Симон и Элис являлись героями. Одним из них был мистер Дориш.
   Но беда в том, что Эдвард не хотел быть похожим и на мистера Дориша.
   И ещё он не хотел, чтобы Дориш, он сам, или кто-то ещё когда-нибудь сделали что-нибудь, похожее на то, что он уже видел, Ядвиге Близзард.
  
  
   Новый хозяин стоит перед окном и смотрит на летящий снег - белые хлопья летят, верно, надо всей Британией, которая совсем скоро будет у его ног. Дверь только что закрылась за Леной Легран, и он обдумывает то, что она рассказала ему о Монфоре.
   Неспроста так сложились звёзды, что первым ближе к нему оказался именно он. Значит, всё-таки неспроста. Ну, что ж, тогда и будем начинать с него.
   Что там предложила ему Легран? Принять его вызов? Хорошо, так тому и быть.
   Монфора не удалось связать кровью из-за этой чёртовой случайности. Как всегда, стечение обстоятельств, ведущих к совершенно ненужному итогу. Идиотка Лена засветила своё лицо, идиот Монфор предпочёл как цель Лену, а не нападавшего, идиот Затопеч дорвался до возможности применить свой знаменитый Удар вместо обычной чёрной болевой волны, идиотка Близзард забыла о том, что задолжала Монфору собственную жизнь...
   В итоге он чуть не потерял двух своих ценных людей - на Затопеча он сорвался сам - ну и, естественно, Монфора.
   Новый хозяин усмехается. Не так давно он и представить не мог, что будет говорить о них "свои люди". До тех пор, пока сила не проснулась и не начала сама диктовать условия игры. И тогда стало понятно, что попросту глупо не воспользоваться теми, кто обязал себя подчиняться этой силе до смерти. И кто станет подчиняться с удовольствием, с улыбкой на устах выполняя волю своего хозяина, не боясь запачкать руки в крови и дерьме, потому что они и так запачканы во всём этом по локоть.
   Близзард нужна ему. Так же, как и Легран, и все остальные. Опытные убийцы с большим потенциалом, развращённые властью и вседозволенностью - и одновременно преданные слуги, знающие своё место - место цепных псов у калитки. Костяк будущего государства. Лучшие представители родовой знати. Они ему необходимы.
   Так же, как и Монфор. И он знает про него кое-что ещё, чего не знает никто. Они всегда праздновали день рождения в один день - это было известно всем. Но то, что Монфор родился в ту же самую ночь лунного затмения - известно только ему. Неизвестно, в тот момент луна уже вошла в тень земли, или наоборот вышла оттуда, да и какая разница? Он лучше перестрахуется, чтобы не попасть впросак и не оказаться в некое время "Икс" в таком же дурацком положении, как и тот, кого убил он сам - и на этом закончилась, наконец, проклятая война. Поэтому одним слугой придётся пожертвовать. Только так он удержит Монфора. Арнольд Легран вне закона, но об этом подумал бы кто угодно, только не Монфор - для того Арнольд такой же человек, как и все, из плоти и крови. Вот этой-то кровью мы его и свяжем.
   Так думает новый хозяин, и на его лице появляется удовлетворённая улыбка.
   Британия ещё не знает, что пришёл новый владыка. Всего-навсего пара тысяч человек - казалось бы, малость, - но это его Британия, и скоро она станет покорно есть из его рук, даже не заметив, когда это началось.
   "Что ж, ты сама сказала это, Лена, - мысленно говорит он. - Ты сама определила дальнейшую судьбу".
   ...Всегда надо думать о каждом слове, даже не произнесённом вслух...
  

Глава 7

  
   Утром вместо Картера к нам заявляется Арнольд.
   - Привет, Близзард! - говорит он мне и, остановившись перед Монфором, коротко кивает.
   - Мистер Монфор, - официально говорит он. - Я здесь для того, чтобы ответить на ваше требование сатисфакции согласно закону чести. Если вы в силу объективных причин, то есть вашего нездоровья, о чём нам всем доподлинно известно, временно не можете драться, то назначьте день, который был бы вам удобен.
   - Я готов, - быстро отвечает Монфор.
   Ничего-то он не готов. Он и передвигается-то не совсем свободно, слишком уж мало времени прошло с того рокового дня.
   Я видела, что вчера он весь день молчал и всё думал о чём-то. Видимо, как раз об этом. И что-то решил. Поэтому так быстро и ответил: ответ уже был готов.
   Я не представляю, как он будет драться. В таком состоянии трудно сконцентрироваться и уж тем более трудно направить энергию на что-то серьёзное. Что ж, пусть попробует. Возможно, всё это - тоже часть какого-то плана, ведь не только же по своей воле, не поговорив с хозяином, Арни припёрся сюда.
   Я не произношу ни слова. Думать - отнюдь не моё дело. Монфор одевается, и они выходят.
   На улице сияющий солнечный день. Превозмогая слабость, я подхожу к окну, чтобы узнать, не на лужайке ли перед окнами Кинг-Голд-Хаус состоится дуэль.
   Чутьё меня не подводит. Я вижу две тёмные фигуры, выходящие прямо под окна. Они о чём-то переговариваются, расходятся в разные стороны, а потом разворачиваются лицом друг к другу и принимают боевую стойку.
   А ведь Лена права. В движениях Монфора уже нет той детской неуклюжести, свойственной полноватым людям; они приобрели уверенность и какую-то кошачью грацию.
   Дуэль начинается. У Монфора невыгодная позиция. Солнце прямо напротив него, а сегодня оно светит почему-то особенно ярко для зимы. Поэтому неудивительно, что очень скоро одна из волн задевает его краем, и он падает. Тут же его тело начинают сотрясать судороги боли. Чёрное пламя, догадываюсь я. Теперь Арни будет изматывать его до конца, пока последняя искра разума - если не жизни - не покинет тело. И тогда сын Симона и Элис, вполне возможно, составит им компанию на ближайшем кладбище.
   Арни подходит чуть ближе. Он наслаждается, видя, как противник, будто рыба, брошенная на раскалённую сковородку, бьётся на покрытой инеем земле.
   И в этот момент происходит невероятное. Монфор каким-то чудом изворачивается, и в Арни летит плоскость энергетической волны. Не совсем, правда, в Арни - она задевает его самым краем, странно изогнутая в пространстве, точно кинжалом полоснули. Я отсюда понимаю, что это: красный бархат. Это я узнаю где угодно, хоть завяжи мне глаза - почую, словно зверь. О, Арни не повезло, вот уж точно! Под ударом оказывается точнёхонько его горло, и на заледеневшую землю летят красные брызги.
   Арни вздрагивает, он тянется к перерезанной глотке, откуда толчками выбрасывается кровь, и медленно оседает вниз.
   - Я сама подписала ему смертный приговор, Близзард, - раздаётся позади меня тихий голос.
   - Легран, - я оборачиваюсь. Она стоит сзади меня. Без сомнения, тоже видела всё, что происходит под окнами.
   - Всегда надо думать о том, что говоришь, - продолжает Лена. - О каждом чёртовом слове, чуть ли не о каждой чёртовой букве. А мы с тобой этого не делаем. Нами владеют эмоции. Уж мне ли было не знать силу слов?
   Я смотрю на лужайку. Оба соперника лежат. Вокруг Арнольда расползается алое пятно, которое чуть парит в холодном воздухе. Монфор тоже не шевелится, непонятно, в сознании он или нет: верно, красный бархат - это последнее, что он сделал, быть может, даже не совсем осознанно. К ним почему-то никто не идёт. Приказ хозяина - догадываюсь я.
   Лена подходит сзади и обнимает меня. Я одной рукой прижимаю её щёку к своей, так мы и стоим, продолжая глядеть в окно.
   - Он связан теперь кровью, ты поняла? - вдруг спрашивает она.
   И тут до меня доходит. Я не знаю, как так вышло, что Монфор взял верх, не знаю, вмешивался ли каким-то образом хозяин в ход дуэли, но результат достигнут. Монфор сгенерировал волну - неважно, запрещённую или нет - и убил человека. И только такой, как Монфор, будет терзаться этим, не подумав, что Арни - государственный преступник вне закона. Для него это не имеет значения. Для него это - прежде всего человек. Человек, чья кровь теперь на его руках.
   Похоже, сейчас произошло то, что нам так и не удалось осуществить тогда, на перекрёстке Ночного переулка и какой-то человечьей улицы, названия которой я никак не могла запомнить. Только бы сработало, чтобы потеря Арни не была напрасной.
   Монфор слегка шевелится. Он поднимает голову и видит перед собой труп своего врага. Наверное, сейчас время превратилось в бесконечность для тебя, Эдвард Монфор, потому что ты застыл, как соляной столп, и не сводишь взгляда с тела Арнольда Леграна.
   - Приведи его назад, Лена, - раздаётся тихий приказ. В дверях стоит хозяин и смотрит на нас.
   - Да, Милорд, - отвечает Лена. В глазах у неё ни слезинки. Хотя я точно знаю, что она чувствует. Это знает и хозяин, потому что, когда она проходит мимо него, он притягивает её к себе и долго и нежно целует.
   - Милорд! - выдыхает она, и лицо её вспыхивает смесью восторга и страха.
   - Семья Легран будет щедро вознаграждена, Лена, - говорит он. - Поверь мне.
   Не сводя с него взгляда, она, как заворожённая, пятится к двери и выходит.
   - Всегда надо помнить о каждом слове. Даже не произнесённом вслух, - говорит мне Господин.
  
  
   ...Чёрный огонь, оказывается, пахнет озоном, как после грозы... фейерверк вспышек боли, затягивающий в чёрную бездну безумия... Эдвард ничего не думает, он не в состоянии думать. И вот по какому-то наитию он видит крошечный перерыв между этими вспышками, и, собрав последние силы, всё-таки концентрируется и посылает в Леграна режущую волну красного бархата - первое, что ему приходит в голову. Он всегда думал - почему такое красивое название для столь отвратительной и мерзкой штуки? А ведь кому-то, верно, нравится, испытывать на живых существах эту медленную пытку кровавой болью... А потом он проваливается в темноту.
   ...Свет бьёт ему в глаза, и глазам больно, хотя они закрыты. Кто зажёг здесь свет?
   Эдвард приходит в себя. Он лежит на заиндевевшей земле и слушает звенящую тишину. Надо же, и впрямь звенит, как хрустальный бокал или человеческие ветряные колокольчики - хотя, может быть, это сосульки или замёрзшие ветви кустарника? Он чуть смещает взгляд и видит какую-то тёмную кучу. Арнольд - догадывается Эдвард. Он не шевелится, и под ним зловеще расплылось кровавое пятно. Эдвард поворачивается на живот и, постанывая, ползком добирается до тела соперника, чтобы оценить, насколько серьёзны повреждения. Добирается... и застывает. Серые упрямые глаза невидяще смотрят в небо, горло рассечено, наверное, самым краем волны, как кинжалом или обоюдоострым ножом, и из раны ещё продолжает стекать тоненькая струйка крови. Арни мёртв. Кровь. Везде она, эта проклятая кровь. Сколько же её было, если вся одежда Леграна и земля под ним пропитались ею, как губка? В воздухе витает тяжёлый запах металла. Запах смерти?
   - Пойдём, Монфор, - говорит кто-то над ним. Он поднимает голову и видит Лену. По её лицу ничего нельзя понять. Что она сейчас сделает? Сгенерирует чёрное пламя, и он будет корчиться от терзающего его невидимого огня, пока не рехнётся? Или сразу белую вспышку? У Эдварда нет сил думать. В голове вместо мыслей какие-то обрывки.
   - Пойдём, - повторяет она, видя, что он не понимает.
   Он покорно поднимается и, едва не падая от боли и слабости, идёт за ней. А перед глазами у него кровь - на земле, в воздухе - она мельчайшими каплями висит, словно туман. Много-много кровяных крошечных шариков...
   Они входят в комнату, и он видит лицо Близзард. Суровое и жесткое, но одновременно непередаваемо женственное лицо, которое совсем не портят шрамы на левом виске...
   - Ты выиграл, - говорит она.
   Он смотрит на свои руки и видит, что они тоже испачканы кровью. Кровью Арнольда Леграна, убийцы и государственного преступника - уже только потому, что на его левой руке было клеймо. Но Эдвард почему-то не чувствует удовлетворения. Кровью человека - вот что чувствует он.
   Между желанием мести и самой местью кому-то конкретному - пропасть, преодолеть которую можно только однажды...
   Эдвард подходит к кровати и ложится лицом вниз.
  
  
   В такой позе он лежит до вечера. Когда я вижу его лицо в следующий раз - передо мной словно бы другой человек. Черты заострились, стали резче, исчезла округлость щёк, словно он в один момент похудел на несколько фунтов и прибавил в возрасте несколько лет.
   - Ты молодец, - говорю я ему.
   Он не отвечает. Сползает с кровати, по моей просьбе даёт мне воды и садится рядом.
   - Я не думал, что это... так, - вдруг говорит он. - Я не хотел.
   - Ты отомстил, и закончим на этом, - отрезаю я.
   - Смерть - это страшно, - говорит он.
   Я не знаю. Я не помню, кто был у меня первый, кто второй, так давно это было. Хотя нет. Первого, кого ты отправил на тот свет, помнишь всегда - это как лишение девственности. И вспоминаешь об этом с нежностью, как о молодом супруге после обряда бракосочетания - он, первый. А вот дальше уже всё равно, не будешь же забивать себе голову всякой дрянью. Поэтому я просто молчу. Кроме того, мне почему-то кажется дурным тоном, если здесь и сейчас я хоть словом обмолвлюсь о том, какое удовольствие я от этого получаю. Не говоря уже о том, что я не вижу тут ровным счётом ничего страшного или отвратительного.
   Отвратительна супружеская измена. Страшно невыполнение приказа. А убийство... По приказу - рутина, как те дела, которые ты делаешь каждый день; без приказа - развлечение и удовольствие, которое ударяет в голову, как хорошее шампанское.
   Свечи гаснут, за окном ночь. Очередной перевал между сегодня и завтра, который надо преодолевать, стиснув зубы и надеясь на лучшее. На то, что по ту сторону тебя ждут райские кущи, а не бездонный омут тёмной воды. И я погружаюсь в пучину сна...
   "- Тебе не стоило приходить сюда, Близзард, - всплывает моё собственное недавнее воспоминание. - Ты ведь знаешь, что будешь наказана".
   - Милорд, позвольте мне поговорить... всего лишь поговорить... - он отдёргивает руку с чёрным перстнем, и я падаю на ковёр.
   - Мне нужны люди, чьи родовые знания, власть и связи поставлены на службу только мне. Отказавшийся принести Клятву верности умрёт. Это не обсуждается.
   - Нет, Милорд, подождите, - прошу я. Последнее, что я вижу - или мне просто кажется, что я её вижу - это вспышка чёрного пламени, и всё скрывает мрак..."
   Кто-то снова дёргает меня за руку... Эдвард, Соломонова борода! Я что, опять кричала?! Его взгляд подтверждает, что это так. Ощущаю, как по лицу течёт вода, а он держит в руках чашку. Значит, я дожила до того, что меня опять обливают водой!
   Вода попадает в рот, и я чувствую, что она солёная на вкус. И я вдруг понимаю, что это - мои слёзы.
  
  
   Эдвард догадывается, что только что нечаянно слышал часть разговора между Ядвигой Близзард и её патроном. А потом она так кричит, что кровь застывает у него в жилах. Он словно чувствует её страдание, тем более что не далее как нынешним утром сам испытал на себе действие чёрной волны. Но он понимает, что чёрная волна их хозяина и волна Арнольда Леграна всё-таки две разные вещи.
   Он опять смотрит на её тонкую руку, неподвижно лежащую на груди, на абрис её лица, на котором мерцают блики света от единственной свечи, и понимает, что ему хочется смотреть на неё. Эти пальцы, которые кажутся такими беспомощными, нежная кожа за ухом, с которого сейчас откинуты волосы, бисеринки влаги на виске, ввалившиеся щёки и тёмные круги под глазами. Яд-ви-га. Миссис Близзард... Нет, какая миссис? Панна Яд-ви-га с пахнущими вереском волосами...
   Он вспоминает, в каком виде Близзард была - да фактически и есть до сих пор - всего после одного захода. Ведь так, одного! Так же выглядел Затопеч; Эдвард слышал, что тогда сказала Лена. Кем же должен быть этот неведомый хозяин, подвергший её столь изощрённой пытке?
   Эдвард вспоминает, что происходило на том допросе, и сердце его замирает. Она была как королева; она вставала, вся в крови, и смеялась им в лицо. А он должен был посылать в неё это чёртово чёрное пламя - раз за разом...
   Эдвард опять с пугающей ясностью осознаёт, что не хочет, чтобы Дориш, их Милорд, или кто-то ещё делали это с Ядвигой Близзард. НЕ ХОЧЕТ.
   Она лежит и из-под полуопущенных век смотрит на него.
   - Вы во сне говорили всё, что ваш хозяин сказал вам перед тем, как... наказать вас, - Эдварду почему-то опять странно неприятно произносить последние слова.
   Она открывает глаза и молча поворачивает к нему голову...
  
  
   Он берёт мою руку и целует её. Несколько раз. Сначала запястье, потом пальцы, потом ладонь изнутри. Я не сопротивляюсь. Это приятно. Мне только немного удивительно, что он, такой, в общем-то, застенчивый и воспитанный молодой человек, решился сделать так именно теперь.
   - Это очень больно? - спрашивает неожиданно.
   - Что? - не понимаю я, и вдруг вижу, что он смотрит на внутреннюю сторону предплечья.
   - Очень, - жёстко говорю я. - Но показывать нельзя. Потому что это слабость.
   Он встаёт и идёт к двери. Она против моего ожидания оказывается не заперта.
   - Мне надо поговорить с вашим хозяином. Вы не можете мне сказать, где он, и как его найти? - обращается он ко мне.
   Я дважды хлопаю в ладоши, и передо мной появляется кухонный гном.
   - Миледи? - вопросительно тянет он, склонившись до пола. - Наверное, грог перед сном? При таком холодище, да сквозняках - верное средство, чтоб не простыть.
   - Проводи мистера Монфора к Господину.
   - Да, миледи, - говорит гном. На маленьком личике испуг, а колпачок свесился набок. - А если Милорд спит?
   - Всё равно, - решаю я.
   Видимо, это не идёт вразрез с инструкциями, которые вдолбили в эту лупоглазую башку. Гном часто кивает и семенит к выходу. Монфор следует за ним. Выражение его лица так знакомо. Оно мне о чём-то напоминает. Монфор похож на нас всех - потому что лицо его непроницаемо. Теперь он как нельзя больше похож на родовитого потомка древней Семьи, кем, собственно, и является. Он принял решение.
   - Одну я вас тут не оставлю, - вдруг твёрдо говорит он, и дверь за ним захлопывается.
   Он вернётся уже одним из нас. И я со вздохом откидываюсь на подушки.
  
  
   Гном быстро семенит по длинным коридорам огромного полуразрушенного здания. Эдвард еле поспевает за ним.
   Он первый - и, судя по всему, последний раз в жизни принимает настолько серьёзное решение. Он надеется, что сможет поговорить с Милордом прежде, чем тот прикончит его на месте. А, может быть, и не прикончит.
   Эдвард понимает, что не может больше быть с теми, с кем был, потому что сегодня он стал убийцей. Но не только в этом дело. Он осознаёт, что на той, бывшей стороне, находятся точно такие же убийцы, как и на этой. Он видел это собственными глазами. С тех пор, как им разрешили без ограничений использовать пытки, очень многие, и правые и виноватые, погибали от их руки. И если бы имя Ядвиги Близзард не было на слуху, если бы её фотография сразу же не появилась в утренней газете, она так же могла просто сгинуть без следа в подвалах участка.
   Так чем Милорд отличается от Премьера? Только тем, что не прикрывается красивой ложью под лозунгом: всё, что делается, - делается во имя добра и равенства всех со всеми.
   Какое, к Создателю, добро и равенство? Какое взаимопроникновение миров? Но это всё второе, думает Эдвард. Первое - это Ядвига Близзард.
   Гном вводит его в полутёмную комнату, освещённую только пламенем горящего камина, и кланяется так низко, что чуть не роняет свой колпачок. В последний момент подхватывает его обеими ручками и натягивает по самые глаза, так, что смешно оттопыриваются уши. Перед камином стоит кресло с высокой спинкой, в котором лицом к огню кто-то сидит. Эдвард видит руку с чёрным перстнем, лежащую на подлокотнике.
   - Ну вот, наконец, ты и пришёл, - говорит кто-то таким знакомым голосом.
   Рука с кольцом делает повелительный жест, приказывая приблизиться, но Эдвард, подошедший и без того уже совсем близко, в изумлении пытается увидеть лицо человека в кресле.
   - Здравствуй, Монфор, - говорит тот. Отсвет пламени падает на его лицо, и Эдвард видит, что в кресле сидит Джеймс Райт.
   Они долго смотрят друг на друга. Эдвард встречается взглядом с вертикальными зрачками и уже не может отвести глаз. Его затягивает в бездну, которая открывается перед ним. И только одно слово не выветривается куда-то прочь, а бьётся в такт сердцу: Близзард - Близзард - Близзард...
   - Хорошо. Ты получишь её. Ты получишь ВСЁ. ЧТО. ЗАХОЧЕШЬ, - вдруг слышит он словно сквозь вату.
   Наконец проходит несколько мгновений, и наваждение исчезает. Райт отводит взгляд и снова смотрит на пляшущий в камине огонь. Эдвард чувствует поток, дарующий ощущение силы, вечности, власти, спокойствия... да много чего ещё, окутывающий его.
   - Да, Эдвард, - он получает ответ на невысказанный вопрос. - Так сложились звёзды. И Райт, и хозяин - теперь я. Пока хозяин только для этих людей, волей судеб оказавшихся вне закона, но скоро - и даже не сомневайся в этом - для всей нашей Британии. Признаёшь ли ты меня как своего владыку?
   - Да, - тихо говорит Эдвард и сам не слышит своего голоса. Он задал бы Райту тысячу вопросов. Задал бы, если бы.
   - Ты понимаешь, что это - на всю жизнь? - слышит он второй вопрос. А в голове всё вертится: Близзард - Близзард - Близзард...
   - Я ведь сказал, что ты получишь её, - спокойно говорит Милорд, и Эдвард кивает.
   - И ты согласен разделить с ней её участь, какой бы она ни была? Участь государственной преступницы, беглой каторжницы с клеймом на руке?
   Эдвард сглатывает и снова кивает.
   - Дай руку, - приказывает Милорд. - Полагаю, сейчас самое время ввести новую традицию, которая вместе с силой слов Клятвы отрежет путь назад трусам и изменникам. Думаю, ты сам понимаешь, что необходимо уравнять в правах тебя и других людей, нашедших пристанище в этом доме. Ведь я обещал всем им, что тот знак, который наши власти используют для того, чтобы клеймить государственных преступников, перестанет быть страшной сказкой для детей и станет символом, к которому принято будет стремиться. Ты не думаешь, что для них это - справедливая награда за верную службу? Для тебя же кроме всего прочего будет... другая награда. Надеюсь, ты не боишься боли?
   Сил у Эдварда хватает только на то, чтобы снова качнуть головой, на этот раз отрицательно. Но он, хоть убей, не понимает, при чём тут какой-то знак... символ... или что там ещё? Не понимает до тех пор, пока Милорд не подходит к камину и не вынимает что-то из самого пекла, вздымая сноп искр, которые тут же улетают в дымоход. Что-то металлическое, докрасна раскалённое. Зачем он оставил прямо в пламени каминные щипцы?! Нет. Не щипцы.
   Попросту тавро. Такое же, какое касалось когда-то руки Близзард.
   - Ты не передумал? - насмешливо спрашивает его будущий хозяин. - Это достаточно болезненно, Монфор, уж тебе ли не знать, с твоей-то... работой?
   Какой, к чёрту, работой? Ах, да... Надо же, как странно - а ведь он всегда чувствовал, что это точно не его путь. А его путь, - какой он?
   - Твой путь - рядом с ней, - отвечает Милорд на невысказанный вопрос. - Или нет?
   - Да, - твёрдо говорит Эдвард.
   Он уже давно не слышит голоса разума, шепчущего о более чем десяти годах разницы в возрасте, о шраме, пересекающем левый глаз, об объявлениях, висящих на каждом столбе, где под её фотографией жирным шрифтом напечатана сумма вознаграждения - в десять тысяч монет золотом. О своей Семье, убитой женщиной, целовавшей ЕЁ в губы. О своей работе, с которой придётся попрощаться. Обо всех тех людях из обоих миров, кого ему наверняка случится убить, потому что с этого момента он перестанет принадлежать себе, и будет принадлежать только этому человеку с тавром в руках, когда-то бывшему его лучшим другом. Он думает только о НЕЙ, и ему уже всё равно, кем бы она ни была.
   - Да, рядом с ней, - ещё раз говорит Эдвард и прибавляет: - мой Господин.
   А потом закатывает рукав на левой руке и несмело протягивает её вперёд. Кожа белая, без единого пятнышка. Никогда, даже в самом страшном кошмаре не мог он себе представить, что здесь когда-нибудь будет выжжен ненавистный символ, которым клеймили тех, кто оправил на тот свет его семью, не посмотрев ни на что и не оглядываясь на палача.
   - Ну, он уже немного не тот, что раньше, - вслух отвечает на его мысли - мысли! - новый хозяин будущей новой Британии. - Сейчас сам увидишь. Придётся немного потерпеть, друг мой.
   Он вдавливает раскалённый докрасна металл в нежную кожу предплечья. Руку, всё тело, и, верно, даже мозг Эдварда сковывает такая боль, что ему начинает казаться, что куда там каким-то чёрным, красным, да хоть серо-буро-малиновым волнам, вместе взятым, - нет, его самого просто сунули в пылающий камин и навалили сверху горящих поленьев. Он вспоминает те слова, которые говорила ему Близзард - это слабость... слабость... слабость, и стискивает зубы так, что кажется, они вот-вот раскрошатся. Перед глазами у него плывут разноцветные круги, и в ноздрях свербит от тошнотворного запаха горелой плоти, но он видит, как на руке остаётся дымящийся отпечаток коричнево-чёрного клейма - свернувшийся кольцами змей, поражённый копьём...
  

Часть вторая. "Очарованный замок"

  

Глава 8

  
   - Хозяин!
   В дверь заглядывает испуганная мордочка девушки лет двадцати. Девушка жмурится и заранее группируется, готовясь отскочить, если вдруг в неё полетит какой-нибудь предмет.
   - Что, Долорес? - недовольно ворчит милорд Эдвард, но ничем не кидается. Девушка расслабляется и жалобно смотрит на него.
   - Леди Ядвига... не в духе, - шепчет она тихонько.
   - Иди, Долорес, - говорит милорд.
   Всё понятно. Надо бы пойти посмотреть.
   Он с сожалением захлопывает книгу и идёт в покои жены, освещая себе путь огоньком свечи. Старинные зеркала на стенах, в глубине которых спят предки, пробуждаются; предки морщатся, закрывают глаза рукой и что-то раздражённо бубнят.
   Пройдя через тёмную анфиладу комнат, милорд Эдвард Монфор, наместник округа Нью-Касл, доходит до двери в комнаты супруги и останавливается. А надо ли вмешиваться, думает он. Ядвигу уже не изменишь, хоть ты тресни. Что до того, кто лежит сейчас под её чёрной волной, - так это всего лишь тот, кто лежит под её чёрной волной.
   Девушка по имени Долорес опасливо идёт следом, держась на приличном расстоянии. Милорд добрый, но чем-нибудь тяжёлым кинуть может, - думает она. Если рассердится. Ну, тяжёлое - будь то ваза или книга - это всё-таки не эта их волна, которую и увидеть-то сложно. Да и последствий куда как меньше. Синяк поболит и пройдёт, а вот после чёрного пламени по-хорошему пару дней отлёживаться надо было бы. Было бы, если бы. Если бы было можно.
   Долорес вздыхает. Ей повезло так, как, наверное, мало кому везёт. Если только висельнику. Или утопленнику.
   Ещё пару лет назад она и знать не знала, что есть на свете подобные штуки, что рядом с ней бок о бок существует мир совершенно другой, где всяких чудес - удивляйся не хочу. Она была простой студенткой, которая вырвалась из деревни в город учиться на врача; по вечерам подрабатывала официанткой в одной кофейне на окраине Лондона, а по выходным ходила в кино и на вечеринки. Другой мир - это, конечно, круто, если бы не одно "но": оказалось, что добро побеждает зло только в сказках. В реальности, пусть даже и в другом мире, всё немного иначе.
   Жизнь самой Долорес рухнула в один момент - получилось так, что она не смогла больше платить за колледж. С детской мечтой пришлось расстаться (сама Долорес надеялась, что на время) и подумать о какой-нибудь более приличной работе на полный день.
   В газете в колонке вакансий ей попалось на глаза объявление о том, что требуется горничная в загородное поместье, с проживанием, при этом оклад предлагался такой, что Долорес пригляделась и ещё раз сосчитала число нулей. "Должно быть, наборщик ошибся", - подумала она тогда, набирая напечатанный в объявлении номер. Но ей ответили, что цифра та самая, указанная, и пригласили прийти на собеседование с работодателем.
   В роскошном номере отеля "Хилтон" её ждали две женщины. Одна из них, с длинными чёрными волосами с проседью, с тяжёлыми веками и пронизывающим взглядом, одетая в зелёное бархатное платье, стояла, облокотясь на спинку кресла, в котором сидела другая - с волосами посветлее, прищуренными серыми глазами и жёсткой усмешкой, одетая в чёрный шёлк. Её левую щёку и глаз пересекали несколько шрамов, как видно, давних.
   Они некоторое время смотрели на неё, а потом стали тихонько переговариваться между собой. Долорес уловила несколько слов, смысл которых она узнала только тогда, когда было уже поздно: ...человечья - она тогда подумала краем сознания, а почему не "человеческая"?... чёрное пламя - при этих словах дама в зелёном выглядит так, словно видит перед собой торт со взбитыми сливками... красный бархат...
   - Вас устраивает оплата? - вдруг спросила та, что в кресле. Долорес догадалась, что это и есть будущая хозяйка.
   - Да, мэм, - ответила она.
   - Леди Ядвига, - поправила её дама в кресле.
   - Да, леди Ядвига, - послушно повторила Долорес. - Более чем.
   - Наше поместье находится недалеко от Нью-Касла. Вы будете всё время проводить на территории имения, не имея права покидать его, - сказала дама в кресле. Это могло бы показаться Долорес подозрительным, но... когда люди согласны платить эдакие деньги, они вправе потребовать и не такое.
   - Она подходит тебе, Близзард? - спросила тем временем вторая.
   - Да, Легран, - ответила та, что назвала себя леди Ядвига. - Довольно миленькая и послушная. А что?
   - Тогда какого чёрта мы сидим здесь и ведём светские беседы?
   - Ты, пожалуй, права, Легран! Человечий Лондон отвратителен.
   С этими словами обе они подошли к Долорес, и её новоприобретённая хозяйка крепко взяла её за руку.
   - Не вздумай вырываться, - предупредила она, и, не успела Долорес даже пискнуть, прижала её к себе. Мир вокруг вдруг завертелся с сумасшедшей скоростью. Когда стальная хватка этой женщины разжалась, они были уже далеко от Лондона.
   Но это Долорес узнаёт уже потом. Для начала она больно ударяется коленками об землю - и это уже не "Хилтон", а совсем другое место. Её тошнит, и становится понятно, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Но не успевает Долорес приземлиться, как чувствует, будто влипла в смолу. Много-много смолы - она даже видит, что смола тёмная, почти коричневая, и на вкус - словно сургуч, которым запечатывают на почте посылки - один раз, в детстве, она лизнула такую печать языком, - такая та была красивая, блестящая, словно невиданная конфета. Потому вкус ей хорошо знаком; он был до того мерзкий, что потом она плевалась полдня. Но результат, так или иначе, сейчас один: - ни рукой, ни ногой шевельнуть она не может даже на дюйм. Леди Ядвига нежно проводит пальцем по её щеке, а потом с силой бьёт по ней, будто проверяет на прочность, а перед ней и не человек вовсе, а фарфоровая кукла, а сама она думает, разобьётся та или нет.
   - Ну же, будь хорошей девочкой, - говорит она.
   Долорес уже начинает задыхаться, когда понимает, что лучше не сопротивляться, иначе её попросту придушит или расплющит всмятку, как недоваренное яйцо.
   - Послушай меня, дорогая, - усмехнувшись, говорит леди Ядвига. - Я не отпущу тебя до тех пор, пока ты не прекратишь попыток заорать. Тебе понятно?
   Долорес берёт себя в руки и быстро моргает, дрожа всем телом, потому что никак иначе свою покорность выразить не в состоянии. Она уже догадывается, что вляпалась в очень, ОЧЕНЬ нехорошую историю.
   Они находятся где-то в поле, возле леса, рядом проходит автомобильная дорога, не Бог весть какая, но Долорес видит покосившийся указатель с надписью "Нью-Касл. 20 миль".
   - Если ты вдруг завопишь или попытаешься сбежать, то тебе будет очень больно. Ты всё поняла? - спрашивает леди Ядвига.
   Долорес снова быстро-быстро моргает и тотчас понимает, что с ней всё в порядке. Но, вспомнив взгляд леди Ядвиги и взгляд этой второй женщины с французской фамилией на "Л", Долорес совершенно не горит желанием экспериментировать. Это глаза убийц.
   Перед ними решётчатый забор с табличкой "Не пересекать. Частное владение". Леди Ядвига снова крепко берёт Долорес за руку, и они входят за ограду.
   Тут Долорес понимает, что с ней что-то творится. Ей становится так страшно, что она не сдерживает сдавленный вскрик. И тут же зажимает рот рукой, ожидая возмездия. Но, к её удивлению, обе женщины воспринимают это как должное. Леди Ядвига покрепче перехватывает её руку, чуть ли не силком волоча дальше и - о чудо! - вскоре наваждение прекращается.
   Они продвигаются всё глубже и глубже в лес. Перед ними какое-то время мелькают лишь деревья, а потом из-за них показываются заросшие развалины.
   - Моё поместье, Близзард-Холл, - равнодушно говорит леди Ядвига. И вдруг будто бы что-то происходит - словно до этого перед глазами у Долорес был полиэтиленовый пакет из тех, что бесплатно дают в супермаркетах, с нарисованной яркой картинкой, а сейчас его взяли и резко убрали. И перед Долорес предстаёт огромный старинный особняк, который стоит на том самом месте, где минуту назад она своими собственными глазами видела лишь заросшие травой бесформенные руины.
   Они проходят по подъездной аллее и входят под мрачные своды здания. Вдруг Долорес вздрагивает - раздаётся дробный топот, и тут же появляется маленькое существо в колпачке и сгибается в подобострастном поклоне.
   - Что прикажет миледи? - пискляво спрашивает оно.
   - Отведи девчонку к прислуге, пусть ей расскажут всё, что она хочет знать - эти люди любопытны, как сороки. И сам ответь на её вопросы; с этого момента девчонка будет находиться под твоим началом, - говорит существу леди Ядвига. И поворачивается к Долорес. Та замирает. Леди Ядвига окидывает её взглядом с ног до головы, и улыбка трогает её губы - из этого Долорес заключает, что хозяйка довольна. - Я скажу только одно: у меня нет намерения убить тебя, иначе ты была бы давно мертва. Убежать отсюда невозможно, но если вдруг рискнёшь, живо окажешься на том свете. За хорошую службу получишь столько золота, словно нашла лепреконский котёл. Если, конечно, будешь настолько умна, чтобы не разозлить меня... слишком сильно - тогда ты превратишься в труп, и тебе повезёт, если это будет быстро и безболезненно.
   При этих словах женщина в зелёном нехорошо усмехается. Долорес от этой усмешки бросает в дрожь.
   - Мне нужна служанка, достаточно умная, если можно так сказать о человечьей девчонке, - ещё раз говорит леди Ядвига. - Убить я и без тебя найду кого.
   "Да, наверное, найдёт", - думает спустя какое-то время Долорес, вспоминая этот день. И находит - судя по брызгам крови на одежде, которые она периодически видит, приводя в порядок хозяйкин гардероб. Сейчас она уже научилась нутром чуять, когда та возвращается не просто так, а словно зверь с охоты. Долорес кажется, что любой бы увидел это - волны страха, наверное, тоже обретают материальность, они окутывают человека, подошедшего достаточно близко, чёрной непрозрачной пеленой, будто завернули в мокрую липнущую простыню, и остаётся только гадать, сколько жизней было прервано в этот раз и брошено к ногам Ядвиги Близзард-Монфор.
   Зайдя в старинный особняк Близзард-Холла в первый раз, Долорес догадывается, что он станет её тюрьмой надолго. В её восприятии присутствует определённая доля нереальности всего происходящего. Долорес вспоминает когда-то виденный фильм про зачарованный замок злой ведьмы; она никогда бы не подумала, что всё это может существовать на самом деле. Ей кажется, что она сидит в кино и смотрит этот фильм. Или спит и видит страшный сон. Но беда в том, что сон не кончается.
   Когда Долорес только появилась в Близзард-Холле, там жили ещё три совсем молоденькие и очень милые девушки-горничные, вся беда которых была в том, что им не повезло родиться людьми. Точнее, попасться на пути леди Ядвиги. В поместье кроме служанок-людей были и кухонные гномы - смешные создания в колпачках, словно с картинки из книги со сказками, которые, в принципе, сами могли бы обслужить особняк и гораздо большего размера. Был и преисполненный величия гном-управляющий - ну, куда там, за него в своё время заплатили кучу монет, имелся повод задирать нос. Всё это говорило о том, что люди-слуги - фактически не слуги, а рабы, и находятся они здесь только по одной причине: потому что ТАК. ХОЧЕТ. БЛИЗЗАРД.
   Просто Близзард - так все зовут леди Ядвигу. Хотя её фамилия давным-давно Монфор. Винсент Близзард был её первым мужем, и поместье принадлежало его роду. Когда пришёл новый Милорд, Винсент отказался признать его и вскоре был убит. В коридоре второго этажа висит огромное зеркало в резной раме, верно, какое-нибудь волшебное. Когда Долорес увидела такое в первый раз, она отшатнулась и чуть не свалилась с лестницы, потому что подумала, что перед ней человек, взявшийся тут не пойми откуда. Потом оказалось, что такие зеркала изготовляли наподобие картин, только человек в них был, как живой, хоть бы и давным-давно умер, и выглядел он в точности так, как тогда, когда зеркало ещё только делали. Конечно, секрет передавался в Династиях мастеров, и стоило такое зеркало огромных денег, даже если бы оно было размером с медальон. Зеркало Винсента Близзарда было и на зеркало не похоже, а словно в другую комнату заглянула, и там тебе прямо в глаза смотрит какой-то человек, точно сейчас возьмёт и прикажет, чтобы тебя немедленно наказали. Худощавый мужчина в чёрной одежде, длинные русые волосы, тонкие черты лица. Зеркало-портрет надменно взирает с высоты на Долорес, разве только что не проклянёт или не велит выпороть, думает она. Но оно никогда не заговорит с ней, как, впрочем, и большинство зеркал в поместье.
   Однажды Долорес видела Милорда. Высокий молодой парень с серо-голубыми глазами и длинными, чёрными как вороново крыло волосами.
   - Не понимаю этот твой бзик, Близзард, - сказал он хозяйке, когда Долорес попалась ему на глаза. - Неужели твои гномы так плохи? Тебе порекомендовать специалиста по обучению их этикету или ещё какой-нибудь лабуде?
   - Милорд, - усмехается хозяйка, - это прихоть, не более.
   - Как знаешь, - равнодушно говорит он. Долорес смотрит на него чуть-чуть под другим углом, и ясно видит, что в глазах его будто полыхает пламя, а зрачок сужается в щель и затягивает... затягивает... Дальнейшего разговора она не слышит, потому что со всей возможной скоростью бежит на кухню. Ей страшно так, как не было никогда в жизни, и она молится всем богам, чтобы больше никогда не увидеть этих глаз.
   На первое время ей поручают работу по дому или на кухне, предупредив, что нельзя трогать вещи, назначения которых она не знает. Но, как оказалось, даже самые обычные на первый взгляд предметы могут принести беду.
   Однажды, например, убирая в комнате хозяйки, она берёт в руки крошечные хрустальные часы, наподобие песочных, только в их колбах плещется звёздный или лунный свет. Она никогда не считала себя неуклюжей, но хрупкий механизм коварно рассыпается прямо у неё в руках, падая на пол сверкающими осколками хрусталя и лунных лучей. Долорес не ждёт наказания, и признаётся сама, с ужасом ожидая возмездия.
   - НИКОГДА. НЕ. ПЫТАЙСЯ. УЗНАТЬ. БОЛЬШЕ. ЧЕМ. ТЫ. МОЖЕШЬ. В МЕРУ. СВОИХ. УМСТВЕННЫХ. СПОСОБНОСТЕЙ, - по отдельности произнося каждое слово, говорит Близзард. И в ту же секунду Долорес накрывает стена беспросветной боли...
   Так Долорес узнала, что такое чёрная волна. После этого она отлёживалась сутки, на больший срок прикрывать её никто не соглашается. С тех пор Долорес с опаской относится ко всем вещам вообще, поскольку до неё, наконец, доходит, что в доме чёрных магов возможно ВСЁ. А кем ещё, как не чёрными магами, были её хозяева? И, каким бы чудесным ни был этот другой мир, с его вещицами, сделанными умелыми руками их мастеров, получается, что эти вещицы могли нежданно-негаданно преподнести подобный сюрприз. А у неё была цель - выжить.
   Ибо, что сделано, то сделано. Она здесь, и шанс когда-нибудь вернуться в мир обычных людей был, наверное, мал. Зато шанс отправиться на тот свет был точно, и вероятность этого огромна, учитывая то, что цена человеческой жизни для Близзард равнялась нулю.
   Долорес смирилась с тем, что Близзард-Холл - её тюрьма. Но она совершенно не хотела, чтобы он стал её могилой.
   Сначала их было четверо - девушки-люди, попавшие в западню очарованного замка. Сбежать действительно оказалось невозможно. Если хозяева хотели обезопасить себя от чего-либо, то они в точности знали, как это делается. Вокруг Близзард-Холла было несколько барьеров: один вызывал у людей, подошедших близко, необъяснимый страх, и они тут же в ужасе уносили подальше ноги, не выясняя его причину. Если же вдруг находился храбрец, который по глупости или на спор каким-то образом миновал первый барьер - его встречал второй, создающий полную иллюзию заросших травой руин вместо старинного особняка. Кроме того, существовал барьер внепространственный - это означало, что на территорию имения и в сам особняк нельзя открыть окно портала, впрочем, так же, как и оттуда - куда-то ещё. Наверное, были и другие уровни защиты - уж чем-чем, а этим хозяева не пренебрегали - в том числе один специально на случай побега, как любезно объяснила леди Ядвига после первого инцидента.
   - Близзард-Холл полон сюрпризов. Защита рушится только тогда, когда умирает тот, кто владеет поместьем - то есть я, - с усмешкой пояснила она. - Вы ведь не надеетесь, что я со дня на день скончаюсь в ужасных муках?
   По поместью можно было блуждать кругами до скончания века - и всё равно возвращаться в одно и то же место.
   Девушке по имени Китти повезло: Близзард не говорила никаких слов, не совершала никаких движений - просто неожиданно, откуда не возьмись, появилась полупрозрачная стена белого огня и запах ландышей, и эта белая вспышка ударила Китти прямо в грудь. Она лежала на полу совсем как живая. Только мёртвая. Это была быстрая и не мучительная смерть - хозяйка торопилась: за минуту до этого она уже собралась уходить и стояла одетая в холле на первом этаже. Секунду спустя после белой, почему-то пахнущей весенними цветами вспышки смерти она удалилась по своим делам.
   Зато когда случился второй инцидент, она никуда не торопилась.
   - Какая прелесть, - нежно говорит она виновной, девушке-студентке, которую зовут Энн. Точнее, уже звали, думает про себя Долорес, ни секунды не сомневаясь, чем кончится дело. - Ты ведь знаешь, дорогая, что тебя ждёт за это?
   Энн замирает и зажмуривается, готовая встретить свой конец в белой вспышке с ароматом цветов.
   Близзард смеётся. Её прищуренные глаза холодны, и взгляд острый, как кинжал. Они видят это через полуоткрытую дверь в её комнаты, где происходит разговор. И дверь закрывается.
   Долорес не знает, что там происходит. Через пятнадцать минут хозяйка выходит. Она одета в своё любимое платье, отороченное горностаем. На чёрном шёлке ничего не видно, но мех, которым украшен подол, слипся от крови.
   - Уберите там, - небрежно бросает хозяйка и уходит. На губах у неё полуулыбка, и она говорит с придыханием.
   Сьюзен и Долорес до ночи отмывают хозяйкину спальню. Стены забрызганы кровью чуть не до потолка. Кровь везде. Долорес даже кажется, что она летает в воздухе в виде крошечных шариков. Их обеих тошнит, и они по очереди выбегают вон, чтобы отдышаться или поблевать. На то, что осталось от Энн, они стараются не смотреть - да там и смотреть-то уже не на что. Под конец появляются-таки несколько кухонных гномов под предводительством важного управляющего, и всё доделывают сами. Долорес не сомневается, что это хозяйка всё-таки сжалилась над ними и отдала приказ, иначе откуда бы тут взяться управляющему?
   Через некоторое время Долорес узнаёт, что это и был красный бархат.
   Больше попыток побега никто не предпринимает.
   Сьюзен хорошо готовит. Хозяева любят разнообразить свой стол - приготовленная гномами пища приедается.
   А Долорес назначена камеристкой хозяйки. Близзард говорит ей об этом вечером, вызвав через надутого - от сознания собственной значимости - управляющего к себе в комнаты.
   Долорес заходит. Близзард полулежит на диване и держит в руках письмо со сломанной печатью Семьи Легран. Судя по всему, ей скучно. Должно быть, письмо развлекло её, но Долорес не думает, что надолго, и уже опасается, что хозяйка сорвётся на ней, но нет: - на сей раз буря проходит стороной.
   - Долорес, - начинает Близзард, - ты живёшь здесь более полугода. Это значит - гораздо дольше, чем другие. Возьми, - говорит она, и на столик падает семь полновесных мешочков с золотом - один за другим.
   Долорес молчит. Она не знала, что рабам положено жалованье.
   - Я держу своё слово, - объясняет Близзард. - Это не значит, что ты можешь уйти отсюда по своему желанию прямо сию секунду. Прежде всего потому, что ты меня устраиваешь. Ты не болтаешь, делаешь ровно то, что велено и хорошо знаешь своё место. Но это и не значит, что ты не уйдёшь отсюда никогда. Если будешь достаточно умна и дальше... и не попадёшь в болевую ловушку, например, - смеётся она, - то в один прекрасный момент у тебя есть шанс оказаться в человечьем мире - со стёртой памятью, но с кучей монет... как у вас их там... фунтов. А, может быть, даже без стёртой памяти, - добавляет она.
   Долорес потрясённо молчит.
   - Благодарю, миледи, - наконец, догадывается сказать она.
   Близзард кивает. И взгляд, оказывается, не всегда острый, как кинжал; сейчас у неё просто обычные человеческие чуть усталые глаза.
   - Я позову тебя завтра, когда понадобишься, - говорит она и отпускает Долорес.
   - Наказание будешь чаще получать, - вздыхает Сьюзен, когда Долорес приходит на кухню и сообщает новость. - Она же чокнутая. Одно утешение - это хотя бы не Лена Легран.
   - А что? - шёпотом спрашивает Долорес.
   Шёпотом - потому как не хочет лишний раз оказаться наказанной. И так жизнь не сахар. И, хотя в этом доме от них секретов нет, - они всё равно не пойдут никуда и не расскажут никому, как вот этот стол, или стул, или любое другое имущество, - но Долорес не думает, что хозяйка обрадуется, узнав, что о ней или тем более о леди Лене сплетничали.
   - Я слышала... ну, то есть я прочла в старой газете - она сидела в крепости Аград, в той самой, которая в Запределье. Тут хочешь не хочешь, а психом станешь.
   - А хозяйка? - Долорес замечает, что рядом столпились кухонные гномы и чуть колпачки не теряют от любопытства - так им интересно.
   - И хозяйка тоже, но хозяйка... - начинает отвечать Сьюзен, но не успевает договорить, опасливо косясь, не слышит ли кто, хоть бы даже управляющий - а Долорес вдруг с ужасом понимает, что именно он и донесёт, потому что как раз управляющего-то рядом и нет. И в этот момент в кухню входит Близзард.
   - Вон, - тихо говорит она Долорес.
   Та ёжится и, ежесекундно оглядываясь, быстро уходит в свою комнату...
   Да, они рабы, и их положение хуже, чем у кухонных гномов - те изначально никем не считались людьми, просто существа этого или какого-то соседнего пространства, которых вполне устраивало, что их покупают и продают. Тот же управляющий расшибётся ради хозяев в лепёшку, потому что он донельзя рад тому, что его выучили, поставили над всей прислугой и доверили имение - теперь он стоит целую кучу монет и принадлежит одной из самых знатных Семей Британии, а всё остальное ерунда. И Долорес понимает, что после этой их "войны крови" она, да и любой другой человек, попавший в ловушку очарованного замка, сто раз горько пожалеет, что не умер в детстве и не попал под машину до того, как встретился с хозяйкой.
   Она опасливо тыкает пальцем тугой мешочек с золотом, а потом, даже не развязав и не заглянув внутрь, убирает всё то, что получила, подальше, размышляя - было или не было то объявление в газете подобием красивой сургучной печати, которую она по глупости лизнула в детстве?
   Ей жалко кухарку, чьи вопли разносятся по всему поместью, но ничего не поделаешь. Здесь такие правила игры, и она давно уже смирилась с ними. В окно светит луна, и Долорес видит невдалеке тёмные деревья подъездной аллеи, а за ними - верхушки сосен уже того, другого мира, вернуться в который - хоть когда-нибудь - её мечта. Она разбирает постель, аккуратно складывая на стуле покрывало, а затем и свою одежду, со вздохом бросает последний взгляд в окно и ложится спать.
  

Глава 9

  
   ...Милорд Эдвард стоит за дверью и ждёт, когда экзекуция закончится. Он давно уже не вздрагивает при виде крови и смерти, но и смотреть специально на это не станет. В отличие от супруги.
   Как и специально делать.
   Да, он изменился, милорд Эдвард Монфор. В ту ночь, когда раскалённый чуть ли не добела металл выжег на его руке такое же, как у них у всех, клеймо. Такое же, как у НЕЁ.
   Он научился убивать. Закусив до крови губу. А когда всё-таки не мог, за него убивала она. А потом они вместе покорно принимали наказание хозяина. За слабость.
   Он сделал ей предложение через полчаса после того, как принёс Клятву верности. Через две минуты она ответила "да". Больше никаких слов произнесено не было.
   Он ничего не сказал миссис Элоизе. До того дня, как хозяин вошёл в кабинет Премьера в качестве законного владельца, пинком придвинул кресло к столу, обитому сукном, и начал диктовать свой первый указ, делящий страну на наместничества и ставящий во главе наместников - бывших государственных преступников. Слово "Избранный" и фамилия Райт столь крепко засели в головах у всей Британии, что никто не сказал и слова. Думать, конечно, могли что угодно, но вышло так, что переворот проглотили в полной тишине. Пресса промолчала, на то были, конечно, свои причины, и только через день, в утренней газете - уже, естественно, под чьим-то чутким руководством - как ни в чём не бывало, появились портреты наместников.
   Только тогда Эдвард вернулся домой и сообщил, что берёт в жёны Ядвигу Войцеховскую-Близзард, хотя, получается, это произошло уже задним числом. Вернулся, чтобы почти сразу уйти.
   Свадьбы как таковой не было. Тогда было не до этого. "Не берите в голову, мистер Монфор, - в тот день сказала она ему, с грустной улыбкой погладив по руке, после того как он надел ей на палец маленькое колечко, - когда-нибудь, очень скоро, наступит это самое завтра. Просто я его жду чуть дольше, чем будете ждать вы". Она сразу же начала звать его на "вы", объясняя это тем, что так положено по традиции, да и причина проста: - как можно не уважать своего собственного супруга до такой степени, чтоб опуститься до фамильярного "ты", которое в ходу у черни и людей? Иной раз она удивлялась тому, что он не понимает элементарных вещей, которые, казалось бы, должны быть впитаны чуть ли не с молоком матери. Даже если твоя Семья... не считала нужным чтить традиции, как она говорила. Вы - вы - вы - только вы, а как же иначе? В самые тяжёлые времена, когда любой неосторожный шаг мог сыграть роковую роль - только вы. Вы надели тёплые носки, мистер Монфор? - над трупами семьи с тремя детьми из Шеффилда. Такой невинный, бытовой вопрос. Сначала он пребывал от этого в шоке, а потом понял, что для неё это нормально. Она так воспитана, а всё остальное - это только лишь работа, которая вдобавок ко всему ещё и нравится. Вы не забыли поужинать? - над лужами крови, говорит с придыханием от удовольствия и прикусывает губу, чтоб не выдать себя, - а он уже знает, что ей до одури нравится красный бархат и аромат корицы и Божоле, - а она старается как можно меньше демонстрировать это, потому что чувствует, что ему как раз таки не нравится... Кто там был? - кто-то из Старейшин с семьёй - просто кучи не пойми чего на полу, в насквозь пропитавшихся красным тряпках, - и: - вы не устали, мистер Монфор?
   ...Ведь есть такая работа - ликвидатор...
   Нет, миссис Монфор, Ядвига, Ядзя, я не устал, потому что я рядом с вами. А если бы даже и устал, ведь мы приближаем это ваше "завтра", правда, миссис Монфор? Тайком узнаёт у старого поляка-часовщика, а как это будет - совсем коротко и нежно назвать её по имени, ведь оно не совсем привычно для Британии, - и выясняет, что таки да, Ядзя. Он ни разу так и не решается сказать "Ядзя", он зовёт ее только миссис Монфор, ну, или, в крайнем случае, Ядвига, а так хочется хоть раз назвать её просто Ядзя...
   И это завтра наступило. Нельзя сказать, чтобы он ждал его совсем спокойно. Новый порядок и перемены всегда пугают, но, единожды решив, он не отступил, сам, добровольно идя одной дорогой с ней. И в те моменты, когда было тяжело, она, словно чувствуя, всегда брала его за руку - своей рукой, хрупкой на вид, с длинными изящными пальцами и простым обручальным кольцом. И с зарубцевавшимся шрамом на запястье.
   И ещё он помнит, о чем думал в ТОТ момент - не о хозяине, не о переменившейся вот так, в одно мгновенье, жизни, и уж, конечно, не о себе - а о ней, о ней, о ней. О том, как она смогла пройти через всё это. Приближающийся палач, а ты не можешь даже дёрнуться, даже шевельнуть кончиком мизинца. Множество бородатых Старейшин - а тебе силой удерживают руки, и все смотрят только на тебя, - и гул голосов, сначала тихий, как прибой, а потом переходящий в рёв штормового моря. И позор, столько осуждения и позора, что он затапливает зал суда, как вода, или как кровь, особенно когда полностью называют твоё имя, а тебе, наверное, кажется, что его слышно даже на севере Шотландии.
   Он не жалеет о том, что сделано. В их мире мало что изменилось к худшему. Их хозяин порой жесток, но Эдвард не может не признать разумности нового порядка. Почитав человеческую литературу, "все эти дрянные книжонки", как говорит Ядвига, он понимает, что их возможности, все эти энергетические поля и силовые ловушки - ничто по сравнению с атомной бомбой. Их миру хватило своей собственной "войны крови" - и катастрофой было бы допустить войну ещё и против людей.
   Эдварду всё равно, что Близзард на десять с лишним лет его старше. А, стало быть, и всем всё равно. Ибо тот, кто косо посмотрит на сей факт, будет мёртв.
   Эдвард не жалеет о том, что сделано. Его смущает только его собственная глупость - то, что когда-то он в глубине души надеялся защитить её от всего. От всего и от всех - да; от Милорда - нет. Он может только разделить с ней жизнь, что и делает. "Я вас здесь одну не оставлю", - сказал он в ту ночь, уходя. Это и было началом осознания. И Эдвард делит с ней жизнь. Почти всю.
   Кроме тех моментов, когда она приходит - "с наших ма-а-аленьких раутов", как выражается сама Близзард, - стягивает с рук перчатки в бурых пятнах крови и бросает их испуганной камеристке. А её глаза блестят, как звёзды, отражая огоньки свечей. И когда она подходит к нему с поцелуем, он ощущает запах смерти, Божоле Виляж и красного бархата.
   Долорес права, когда боится даже думать о том, что творится в старинных особняках поместий. Далеко не всех поместий, разумеется. Но Эдвард очень хорошо знает, кто такая Лена Легран. Или Уолден Макрайан.
   Поместья наглухо закрыты от посторонних глаз и постороннего присутствия. Десять человек Ближнего Круга, десять поместий, десять наместничеств. Наместник отвечает перед Милордом за то, что происходит на его территории. Учитывая численность населения - всего-то в пару тысяч на всю Британию, - это необременительно, и поэтому у милорда Эдварда полно свободного времени для любимых занятий - книг и растений. И супруги.
   Он открывает дверь и входит. Близзард склонилась над листом бумаги с фамильным гербом, по которому быстро бежит перо. Письмо, должно быть. Пламя свечи от сквозняка начинает трепетать, и она поднимает голову.
  
  
   Я сказала ему "да" почти сразу же, когда он спросил меня об этом. Я помню всё так, как будто это было вчера.
   - Миссис Близзард? - слышу я, когда он входит. Я поднимаю взгляд.
   Он, шатаясь, с трудом минует дверной проём и проходит, наконец, в комнату, а потом приваливается спиной к косяку и почему-то прижимает левую руку к груди - как ребёнка. Бледен так, словно увидел кладбищенское привидение, возвещающее смерть.
   - Что с вами? - спрашиваю я - совершенно автоматически, и даже забываю, что обращаюсь к нему на "ты".
   А он продолжает стоять, как столб, словно прилипнув к этому проклятому косяку, и только что не сползает по нему. Да что такое, чёрт подери, там произошло?!
   - Ну же! - я делаю ещё одну попытку. - Что с вами, Монфор? Что у вас с рукой?
   - Я пришёл просить вас, - начинает он, верно, смущаясь, - но тут же заканчивает, сумев сказать всё, слово в слово, как положено, - оказать мне честь и стать моей супругой.
   Создатель великий, да он, должно быть, рехнулся! Навоображал себе что-то о любви!
   - Вы хотя бы отдаёте себе отчёт - кому вы делаете столь... лестное предложение? - спрашиваю я. Кажется, становится ясно, что происходит. Легко в двадцать лет оказаться в плену иллюзий, волей случая находясь несколько суток кряду в одной комнате с женщиной, и при этом начисто упустить из виду то, что она намного старше тебя, некрасива и, прежде всего, вне закона. Вполне может быть, что я казалась ему окутанной эдаким романтическим флёром рока и тайны. Мне даже не хочется смеяться, хотя это попросту смешно. - Вы, наверное, забыли, кто перед вами. Беглая государственная преступница, приговорённая к пожизненной ссылке в Запределье, убийца. В этом мало романтики, друг мой - зато полно грязи, крови и дерьма, - я стараюсь говорить как можно жёстче, чтобы не оставлять места для этих ненужных иллюзий, которые ему же потом и выйдут боком. - Я заклеймена - уже одно это... позор, вам ли не знать? Понимаете?
   И тогда он с трудом буквально отдирает от груди прижатую к ней левую руку, и я вижу только что выжженное клеймо - в точности такое, как и на моей руке. И лишь пальцы сжимает в кулак - со всей силы. Коричнево-чёрная спираль клейма убийцы - на руке робкого, стеснительного юноши, который за всю свою жизнь не был повинен, наверное, даже в гибели мухи...
   Он очень бледен, черты лица ещё больше заострились, - представляю, что он чувствует после того, как раскалённый металл коснулся кожи. И я вдруг понимаю, что там произошло. Хозяин уравнял в правах его - и меня. Благополучного члена общества - с беглой каторжницей вне закона. А зачем? Затем, что есть только одна весомая причина, по которой человек добровольно согласился бы подставить руку под тавро, отрезав себе все пути назад. И эта причина достойна уважения. Думаю ровно две минуты. Или меньше. Минусов я не вижу никаких. По происхождению Монфор ничуть не ниже меня, а если разница в возрасте не играет роли для него, значит, она не будет играть роли и для меня.
   Я понимаю, почему он говорит это здесь и сейчас; мы все понимаем - и я, и Монфор, и хозяин. Я не сомневаюсь, что речь у них шла обо мне, так же, как теперь не сомневаюсь в том, что Винсент Близзард - это уже прошлое.
   - Да, - говорю я и протягиваю ему руку, которую он почтительно целует. Потом он молча кивает и отходит, обессилено садясь на кровать.
   Этот огонёк свечи, тени на стене; словно нетопыри под крышей башни шуршат где-то в углах полуразвалившегося особняка мыши...
   Всё так, как будто я вернулась на много-много лет назад, в Карпатские горы. Всё повторяется в точности. Но откуда он может знать, что делать и как что сказать - молодой человек хоть и хорошего рода, всё же не пустившего в свои спальни полукровок, однако выросший в Семье отступников, которые предпочли вековым традициям долбаный прогресс, общавшийся в школьные годы отнюдь не с себе подобными, а совсем с другими людьми? И тогда я понимаю, какая это страшная штука - род.
   Понимаю и тогда, когда мы впервые переступаем порог Близзард-Холла. Весна, лужи на дорожках парка и солнце, слепящими бликами играющее в талой воде. У меня перехватывает дыхание, и я приседаю почти к самой земле, прямо посреди аллеи, пальцами опираясь о сырой гравий.
   - Вам плохо? - Эдвард меняется в лице.
   - Одну секунду, мистер Монфор, не волнуйтесь, - я говорю это странно осипшим голосом, едва слышно.
   Входная дверь с местами облупившейся краской, нагретая весенним солнцем. Дверной молоток из бронзы в виде волчьей головы с кольцом, продетым между клыками. Я провожу рукой по тёплому дереву, и старая краска от прикосновения осыпается и невесомыми чешуйками летит вниз.
   Запах пыли и мышей. Пыль кружится и в столбе солнечного света, который падает сквозь распахнутую дверь. Посеревшие чехлы на мебели - всё на своих местах, Создатель всемогущий! Даже стёкла в шкафах, за которыми стоит серебро и фарфор с гербом Близзардов, целы. Мы поднимаемся по лестнице, и вдруг в коридоре второго этажа я вижу зеркало в тяжёлой раме, из глубины которого на меня глядит Винсент. Он пристально смотрит мне в глаза, чуть улыбается и говорит:
   - Хороший выбор, дорогая, - короткий поклон в сторону Эдварда. - Честь имею.
   Прошлое встречает меня здесь на каждом шагу, прошлое, не тронутое, слава Создателю, полукровыми ублюдками. Это как сон, ставший явью. И я как во сне обхожу особняк, прикасаясь к отполированным перилам лестницы, к дубовым панелям стен, к шёлку штор. Подумать только - более десяти лет - полусгоревший флигель имения в Карпатах, а потом - тайные подвалы чужих домов и ледяные стены аградских камер в проклятом мире, питающемся теплом и душами живых существ.
   И на этом прошлом лежит слой пыли. Как, впрочем, и на полированной поверхности трюмо в моей комнате, по которой я провожу рукой. И в зеркале вижу своё застывшее лицо с губами, побелевшими от ярости. Потому что много лет назад здесь не было такого беспорядка. И не будет. Никогда. Пара громких хлопков в ладоши - где этот чёртов никчёмный управляющий? Мерзкое существо появляется и тут же получает чёрную волну мучительной боли. И будет получать всегда, если допустит подобное.
   Я помню это так, как будто всё было вчера. И одобрительный взгляд Винсента из старого зеркала, которым он проводил меня, когда я медленно шла мимо, удовлетворённо слушая горестные стенания проклятого гнома-управляющего, семенящего сзади.
  
  
   - Ядвига? - вопросительно говорит милорд Эдвард и делает шаг к столу. Откуда-то снизу раздаётся тихий стон.
   Он опускает огонёк свечи к самому полу. Девчонка, вроде бы кухарка. Он не особенно одобряет "этот бзик" Близзард, как выражается Милорд.
   - Ужин? - предлагает он.
   Близзард кивает. Эдвард подаёт ей руку, и они идут в столовую.
   Сегодня он был в Правительстве. И чуть не заработал наказание, думает Эдвард. Дёрнул же чёрт какого-то остолопа нарушить Закон о Секретности!
   Эдвард не любит крайних мер. Но положение обязывает. Дело наместника - разбираться с тем, что происходит в его округе. Наместником должна была бы стать Близзард, но она с таким возмущением и обидой посмотрела на него, когда он заикнулся об этом, что дальнейшее обсуждение не имело смысла. Эдвард непроизвольно тянется пальцами к левой руке. Просто по привычке, укоренившейся за эти годы. Теперь он понимает Близзард, когда она как-то раз сказала, как ночами стискивала руку и плакала от отчаяния и безысходности. И - да, завтра пришло, но ей пришлось ждать его не просто дольше, чем ему. Она ждала его всю свою жизнь.
   Сегодня Создатель миловал, и вызова хозяина не было, просто вышколенный правительственный посыльный принёс вычурный конверт от сэра Бертрама с письмом, где он спрашивал об этом инциденте.
   Что тут спрашивать, думает Эдвард. Как будто что-то может быть не в порядке. Как будто может быть другое наказание, кроме полугода в Аграде в компании льда, снега и серого неба, потихоньку отнимающего душу. Разве что ландышевая вспышка. Но этому придурку повезло. Он долго блевал кровью от нескольких заходов чёрной волны, валяясь в ногах и благодаря милорда наместника за милость. Пока за ним не пришли люди из Отдела Ликвидации Последствий.
   Эдвард уже начал забывать те времена, когда политика тогдашнего Правительства во главе со старым маразматиком в кресле Премьера была лояльной по отношению к людям и полукровкам. Сейчас это уже история. А ведь тогда общественность пребывала в шоке, ожидая наступления эры кровавого террора: - особенно развернув утреннюю газету с портретами десяти - без объявлений о розыске, а в витых рамках с родовыми гербами. Но всё было иначе: террор по отношению к населению их мира прекратился вовсе. Если только дело не касалось нарушения Закона о Секретности.
   Закон был возведён в ранг Главного Закона сообщества и провёл резкую черту, полностью отделяющую его от мира обычных людей. Все возможные перекрёстки были закрыты, а в аппарате Правительства лидирующее по численности сотрудников место занимал Отдел Ликвидации Последствий случайных контактов с людьми.
   Эдвард автоматически проводит рукой по одежде, проверяя, всё ли в порядке, и они с Близзард идут в столовую. Он радуется тому, что хозяин не звал его. Радуется не потому, что боится, а потому что просто не любит бывать в Правительстве. Как и в Лондоне вообще.
   Ему нравится пронзительная тишина старинного особняка, который живёт строго по тем порядкам, которые железной рукой установила супруга в первые же дни их пребывания здесь. С тех пор ни в стране, ни в поместье ничего не меняется. День плавно перетекает в ночь, а потом в утро нового дня, наполненное такой же звенящей тишиной. По раз и навсегда заведённым правилам появляется гном в чистеньком колпачке и приносит чашку травяного чая и утреннюю газету. Из газеты Эдвард узнаёт о том, что происходит в мире вообще и в Лондоне в частности, потому что бывает там редко.
   А вот Близзард бывает чаще. И Эдвард знает, что тогда они с сэром Бертрамом будут долго сидеть у камина, глядя на пламя, и курить крепкие сигареты. И она будет выжигать изнутри фильтр, и держать сигарету странно - большим и указательным пальцами. Он знает, почему. Потому, что так удобнее. Удобнее, если на тебе наручники, а ледяной ветер заставляет табак сгорать в мгновение ока. И крепче, конечно же, особенно если на твою долю приходится всего пара глотков дыма. А она будет докуривать до конца, сильно затягиваясь, и стряхивать пепел на пол, растирая его ногой. И Берти будет называть её, шутя, "дорогая кузина". А она будет мгновенно мрачнеть и хмуриться...
   Эдвард хорошо помнит тот день, когда Близзард в первый раз смогла пройти по улице открыто. Нет, она ничего не боится. Она никогда ничего не боится.
   - Шваль полукровая, - шепчет она, и её губы белеют и сжимаются в тонкую полоску. И тогда Эдвард почему-то чувствует, что ему пришла пора проявить инициативу. И тогда уже он решительно берёт её руку в свою и говорит:
   - Пойдёмте, миссис Монфор.
   И она не сопротивляется.
   Солнце высоко в небе и уличные торговцы, ошарашенно смотрящие им вслед. Весна, наступившая так неожиданно, в один день, и лужи талой воды на мостовой. К чёрту зиму, думает Эдвард, ведь Близзард ненавидит снег. Ветер, треплющий волосы и почему-то пахнущий кофе.
   - Так странно, - говорит Близзард, подставляя лицо солнцу и ветру.
   - Что, миссис Монфор? - обеспокоено спрашивает он, чуть пожимая её тонкие пальцы.
   А она указывает на каменную стену дома, где болтается пожелтевший обрывок какого-то старого объявления. Он напрягает зрение и разбирает, наконец, только одно слово, набранное крупным шрифтом: "Разыскивается"...
  
  
   Утро. В поместье тишина. Долорес идёт по коридору, стараясь ступать как можно тише. Как хорошо, что толстые ковры скрадывают все звуки. Ей достанется, если она нарушит это почти осязаемое безмолвие. Из-за стрельчатых окон льётся свет серого зимнего утра. Да уж, наверняка достанется, потому что больше всего на свете Близзард не любит снег, который бесшумно кружится за стёклами. Двери в хозяйкины комнаты плотно прикрыты. Долорес делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, - это повторяется всякий раз, когда она оказывается перед этими дверьми, - и стучится.
   Близзард уже проснулась и сидит перед зеркалом.
   - Перо и бумагу. Волосы. Платье, - коротко приказывает она, когда Долорес заходит и здоровается.
   Долорес торопливо очинивает перо и подаёт бювар со стопкой бумаги с гербом вверху листа, а потом встаёт сзади и начинает причёсывать густые русые волосы. Близзард в полупрозрачном пеньюаре, Долорес исподволь рассматривает её и всё больше и больше поражается. По всему телу - старая сетка шрамов - полосы где побольше, где поменьше. Те, что на лице, навсегда нарушили его симметрию. Чем же таким они нанесены, думает Долорес, если даже хозяйка не смогла от них избавиться? Для неё хозяйка - это кто-то, обладающий поистине нечеловеческим могуществом, да оно и верно, ведь хозяйка не считает себя человеком. Обычным человеком, по крайней мере. На левой руке извивается, словно бы живёт своей собственной жизнью, чёрное клеймо. Точнее, уже и не совсем чёрное, а чуть поблекшее - от многочисленных притираний и множества способов, которыми хозяйка когда-то пыталась его свести - ещё в те времена, когда оно не было знаком государственной власти. Только хозяйка думает, что никто не знает, хотя, на самом деле Долорес понимает, что это не её дело, и потому своё знание благоразумно держит при себе. Она задумывается и не видит, что хозяйка наблюдает за ней в зеркало, водя по губам кончиком пера. Близзард замечает, что взгляд девушки прикован к её руке, вздёргивает прозрачный рукав и поднимает руку повыше. На её лице жестокая усмешка.
   - Смотри ближе, - издевательски говорит она.
   Долорес вздрагивает.
   - Миледи, пожалуйста... не надо боль, - шепчет она. И слово "боль" произносит так, будто оно начинается с заглавной буквы.
   - Не любишь боль? - вкрадчиво спрашивает хозяйка и пальцами гладит свою руку, обводя контуры рисунка и не сводя взгляда с Долорес.
   - Простите, миледи, - просит Долорес, уже уверенная в том, что пытки болью сегодня не миновать - просто потому, что хозяйке скучно, а за окном идёт снег.
   Близзард неожиданно улыбается и говорит:
   - Моя чёрная волна - ничто по сравнению с чёрной волной Милорда. Мы все выдерживали только один заход. Всего один заход - и ты почти труп, только представь.
   - И вы? - непроизвольно вырывается у Долорес. И тут же она начинает ругать себя последними словами за то, что не сдержалась и накликала на свою голову беду, сболтнув лишнее.
   - И я, - смеётся Близзард. Кажется, сегодня тучи над головой Долорес разошлись. - Подойди, не бойся. Никаких наказаний.
   Слышится робкий стук в дверь, и в щёлку просовывается испуганное личико гнома-управляющего - он тоже знает про снег. Даже странно, что не послал вместо себя кого-то другого.
   - Хозяйка! Леди Лена! - сообщает он.
   Близзард кивает и отсылает его прочь.
   - Платье мне неси, чёрное, шёлковое, - приказывает она Долорес.
   В коридоре раздаются шаги, и в комнату входит леди Лена Легран. За ней семенит её кухонник, специально обученный этикету и всяким подобным штукам, а посему дослужившийся до чести сопровождать владелицу по городу и во время визитов - к примеру, для того, чтобы держать её манто или нести всякую мелочь, которую она соизволит купить у лондонских торговцев. Или просто быть наказанным под горячую руку, если что-то оказалось не по ней.
   - Близзард, - говорит леди Лена.
   - Легран, - улыбается хозяйка.
   - Пойди, посиди там, - Лена отправляет гнома на низенькую скамеечку около окна. Туда же хозяйка посылает и Долорес, когда та приносит ей одежду.
   Лена подходит к Близзард, которая развернулась к ней вполоборота, и берёт тонкими пальцами прядь её волос.
   - У тебя почти нет седины.
   - А у тебя есть, - говорит хозяйка, чуть задыхаясь. - Я больше не могу, Легран.
   - Шотландия? - предлагает леди Лена, наклоняясь ближе.
   - Может быть, - тихо говорит хозяйка, за руку притягивая её к себе. - Очень может быть, Лена, - и их губы сливаются в поцелуе...
  

Глава 10

  
   Она стремительно входит и сбрасывает манто на руки своего слуги; оно такое большое - или слуга такой крошечный, - что манто накрывает его с головы до ног. Лена не особенно прибавила в весе со времён Аграда, и черты лица такие же заострившиеся, - я до боли люблю целовать эти надменные губы, эти блестящие от возбуждения глаза, эти тонкие пальцы, чувствуя на них пьянящий аромат крови какого-нибудь выблядка... Я притягиваю её к себе, ощущая под рукой гибкое, сильное тело, по которому уже проходят волны наслаждения - и закусываю губу, чтобы не сорваться и растянуть на подольше первое очарование встречи.
   Она предлагает отправиться в Шотландию, в замок Макрайан. Уолли - пожалуй, единственный, кого не надо уговаривать заняться чем-нибудь подобным. Он тоже мается дурью в одиночестве в сыром и холодном родовом замке в шотландских горах, таком огромном, что смог бы вместить армию солдат, слуг и прихлебателей всех мастей, а вместо этого вмещает одного Уолли.
   - Очень может быть, Лена, - тихо говорю я.
   - Ты не хочешь взять с собой Эдварда?
   - Нет, ну что ты! - мне смешна сама мысль об этом. - Свою грань он уже перешёл.
   Я знаю, что в глубине души Эдвард не одобряет мои отлучки в замок Макрайан. Но он ни разу не позволил себе и слова сказать об этом. Он очень мягок, хотя и пытается это скрыть. Но это не важно. Он может преодолеть мягкость, когда это действительно требуется, а если всё-таки не может, то ему помогаю я. И получаю за это положенное наказание от хозяина. Менять человека дальше определённой черты не стоит. Этой черты Эдвард достиг. Поэтому в замке Макрайан я бываю с Леной.
   Она до сих пор одинока.
   - Я повенчана со Смертью, Близзард, - говорит она, - а большего мне не надо.
   ...За окном зима. Прошло несколько лет с той памятной зимы, когда мы столкнулись с Эдвардом в Ночном переулке. За оконным стеклом летит мелкий колючий снег. Совсем как тогда. Я говорю об этом Лене.
   - И ты опять чувствуешь себя вне закона? - усмехается она. - Когда в любой момент ждёшь окрика в спину?
   - И ледяные стены Аграда, - продолжаю я. - И вкус крови во рту. И те сны о Прорицании.
   Она облизывает пересохшие губы. Я знаю, что ещё она вспоминает. Тюремный двор, холодные стены в потёках влаги, пальцы, сплетённые с пальцами, и поцелуй, и шёпот, прямо в губы, и как мы кричали, обе, на всё Запределье. Она всегда чуть прикусывала мне нижнюю губу своими маленькими милыми зубками - так больно, и так приятно...
   - Мне было интересно тогда, сломаешься ты или нет, - говорит Лена. Ну, конечно, так и думала, что скажет. - Но когда я поцеловала тебя в первый раз, у стены, я почувствовала твоё наслаждение тем же, чем наслаждаюсь сама: смертью, болью, пеплом... Ой, вот чёрт! У тебя были такие глаза, словно ты дуреешь. От одной только мысли, понимаешь? И сомнений больше не осталось. Ты не можешь осуждать меня за то, что я сомневалась, Близзард. Только вспомни, где мы находились.
   - Всё, Легран, - прерываю я, - мы опять впадаем в сантименты. - Но мне становится так смешно - милая, хорошая моя. - Дуреешь, правда, так оно и есть.
   Она смеётся, и её глаза начинают блестеть.
   - Есть идеи, Близзард? - спрашивает она.
   - Да, Легран, - отвечаю я, и повторяю её жест много лет назад: открываю ящичек трюмо, беру чёрный мешочек и бросаю его на столик перед зеркалом. - Только теперь - магазин на центральной улице, поближе к Вестминстеру. Прогулка без риска окрика в спину. Всё, что ты хочешь. И ни-ка-ких вопросов.
   - Принимается, - со смехом говорит она.
   - Тогда как тебе улица Фонарщиков? - ещё бы не принималось, думаю, улыбаясь про себя - она не видит.
   - Фонарщиков, часовщиков... кого там ещё? У меня кончились слова, - Легран хохочет, откинувшись на спинку дивана. - Мне всё равно, Близзард. Фонарщиков - значит Фонарщиков. Интересно, кто вообще придумывал эти названия для улиц?
   Пожалуй, даже не улиц, а улочек - так они малы. Если мы будем светиться перед человечьим стадом, в изобилии толкущемся в центре города, то рано или поздно всё тайное станет явным, и как этого ещё не произошло до сих пор, с идиотской политикой бывшего Премьера и всех этих Старейшин, давно выживших из ума, я не знаю.
   Мой взгляд падает на Долорес. Она сидит на скамеечке у окна и смотрит в пол.
   - Долорес, горностаевое манто, - коротко бросаю я.
   Она кивает и послушно бежит в гардеробную.
   - Будешь сопровождать меня, - добавляю я вслед - громче, чтобы она не вздумала пропустить мимо ушей.
   Лена удивлённо приподнимает бровь.
   - Те, кто хотел сбежать, уже сбежали, - отвечаю я на её невысказанный вопрос. - И могу тебя заверить, Легран, теперь они очень, очень далеко.
   Так далеко, как только может человек быть далёк от реалий этого света.
  
  
   Долорес помогает хозяйке одеться. Мельком она видит ещё татуировку - два еле видных, полузатёртых рунических символа, чуть пониже ключицы - аградские номера, выколотые синей тушью. А, может быть, и не тушью - иначе почему хозяйка не свела их до конца, как сделала это с руническим браслетом на запястье, - и теперь носит только закрытые платья? Но она понимает, что следы, оставленные жизнью на теле этой женщины - ничто по сравнению с тем, как исковеркана и искажена её душа, похожая на отражение в зеркале, сделанном нерадивым учеником зеркальщика.
   - Не трясись, Долорес, - усмехается хозяйка, - иди оденься.
   - Миледи, у меня нет ничего... только это платье и ещё два...
   - Значит, пойдёшь так, - резко прерывает её Лена. И смотрит пристально из-под тяжёлых век; Долорес кажется, что она видит её насквозь, ей не по себе от этого взгляда, нехорошего, сверлящего, и она понимает, почему кухарка радуется хотя бы тому, что они обе принадлежат не миледи Лене.
   - Купим ей что-нибудь, - говорит хозяйка. - Шевелись, Долорес.
   Долорес забегает вперёд и придерживает дверь, к которой раньше и подходить-то близко боялась; в холл врывается холодный зимний ветер, треплет волосы и бросает на паркет пригоршню снежинок, которые тут же тают. Воздух с улицы пьянит, будто шампанское, и она чувствует, как радость зарождается и бурлит где-то у неё внутри, как игристые пузырьки.
   Они выходят. Долорес вместе со слугой Семьи Легран идёт сзади, сжимаясь от холода. Гном такой важный и надутый, что, кажется, сейчас лопнет - по всему видать, обучался на камердинера, официанта, а то и всем поместьем управлять, куда там, прямо фу ты, ну ты, а ростом-то от горшка два вершка. Но сердце её замирает в предвкушении чего-то особенного. Снежинки кружатся в воздухе, и Долорес подставляет под них лицо. Это - не Близзард-Холл, это - внешний мир. Тот самый внешний мир, который она с такой тоской наблюдает из окна и который начинается прямо за деревьями парка.
   На границе "Частных владений" Близзард, как тогда, берёт её за руку и проводит сквозь ворота. А потом прижимает к себе, и последнее, что Долорес чувствует перед тем, как её затягивает в цветной вихрь внепространственного перемещения - это щекочущие ворсинки горностая, ласково и весело трепещущие на лице.
  
  
   Магазин Последних Новинок в Мире Моды работает, так же, как работал и пять, и двадцать пять лет назад. Так же, как работал, и будет работать при любом порядке. Мадам Пьеро - вне этого. Её дело - одевать дам, и желательно по последней французской моде.
   Дверной колокольчик звякает, и она видит нас. Я бросаю ей тяжёлый кошелёк и выталкиваю вперёд Долорес.
   - Всё, что надо для камеристки. Разберитесь сами, - говорю я. - Просто и со вкусом.
   Мадам Пьеро кланяется и уводит девчонку в глубину магазина. Там, видимо, поручает дело помощнице, а сама стремительно возвращается. На её полных щеках румянец, и она запыхалась.
   - Леди Монфор, леди Легран! Какая честь для меня! - бормочет старая дура. Научилась уважению. Вот и правильно.
   - Горячего вина, - прерывает её Лена не допускающим возражений тоном.
   Мадам Пьеро приносит нам по бокалу глинтвейна и, раскланявшись, оставляет одних.
   - Знаешь, что я думаю обо всём этом? - спрашивает Лена, и лицо её искажается. - Как бы низко нам не кланялась вся эта полукровая шваль, в головах у них всё равно то же самое.
   - Чёртовы аградские убийцы, - продолжаю я. - А наши дети всё равно будут детьми чёртовых аградских убийц. Помнишь, что орали на каждом углу все эти твари, когда начиналась война? Думаешь, что-то изменилось? Мы проходим, и они кланяются, а сами смотрят, где у тебя выжжено клеймо. Дорого дали бы, чтобы раздеть кого-нибудь из нас догола, посадить в клетку, и показывать за золото на деревенских ярмарках. Держу пари, мы бы имели сокрушительный успех. А они бы тыкали в нас палками и орали, как полоумные, а потом торжественно завалили под оркестр сельских олухов, по соседству с накрытыми для пикника столами, или сожгли на костре, чтобы устроить превосходное представление для людей и их мерзких детей. Они ведь просто обожают людей, так в задницу и целовали бы, верно, с восторгом. Легран, мы никогда не станем до конца теми, кем являемся по праву рождения. Значит, мы должны оставаться сами собой.
   Она усмехается.
   - Значит, в Шотландию, Близзард?
   - В Шотландию, Легран.
   Запах новой материи и глинтвейна. Чьи-то голоса в примерочной и шорох ткани. Я болтаю жидкость в бокале, так, что она едва не выплёскивается на пол и на меня. Время словно замедляется, и глинтвейн похож на масло, вязко размазывающееся по стенке.
   К нам выходит Долорес. Она одета во что-то чёрное, простое, но элегантное. Что именно, мне наплевать.
   Мы разворачиваемся и, сопровождаемые кланяющейся мадам Пьеро, выходим под летящий снег.
  
  
   Улица Фонарщиков почти пуста. Долорес даже кажется, что некоторые, завидев их, исчезают. Другие отходят в сторону и склоняются в подобострастном поклоне.
   Но не это занимает внимание Долорес. Вся улица полна чудесными магазинчиками с необычайными, совершенно волшебными товарами, и даже через витрину видно, насколько всё это необычайно и волшебно. Поэтому Долорес крутит головой и то и дело отстаёт, рискуя нарваться на неприятности.
   И, тем не менее, она не может не замечать, какое выражение принимают лица некоторых людей, когда они проходят мимо. Испуг. Ужас. Ненависть. С таким же испугом в глазах смотрели на неё две молоденькие продавщицы в том одёжном магазине. Они ничего не спросили у неё. Всё было понятно по их лицам.
   Они проходят мимо лавки, за стеклом которой яркие футбольные мячи в сетке, собранная палатка и манекен в лыжном костюме, только вот незадача - одна лыжная палка куда-то подевалась, и манекен сжимает в варежке пустоту. Спортивные товары, должно быть, догадывается Долорес, вот только почему бы хозяевам хотя бы разок не помыть витрину - она такая грязная, что скоро и видно не будет, чем вообще тут торгуют. В это время какой-то человек, с ног до головы закутанный в тёплое пальто и пушистый вязаный шарф, отделяется от витрины и медленно идёт им навстречу. Вдруг он вздрагивает и застывает на месте, и Долорес видит, что это милорд Эдвард.
   Пару секунд его округлое добродушное лицо выражает растерянность - видимо, хозяин не хотел бы, чтобы супруга застала его здесь; но он мгновенно берёт себя в руки и подходит к дамам.
   - Лена, - он целует её кисть, затянутую в чёрную перчатку. - Миссис Монфор.
   - Мистер Монфор! Опять?! - тихо-тихо говорит хозяйка. Долорес давно заметила, что они всегда называют друг друга на "вы". Интересно, и в спальне тоже?
   - Миссис Монфор... Ядвига, дорогая...
   - Милорд Эдвард! Вы понимаете, что можете делать всё, что хотите? Вы можете поставить на колени всю улицу и велеть вылизать вам сапоги; или просто убить их всех тем способом, каким вам будет угодно. А вместо этого ходите и боитесь, как бы вас не узнали!
   - Хорошо, миссис Монфор, - говорит милорд Эдвард и улыбается. - В следующий раз я так и сделаю.
   - Не заставляйте меня просить вас сопровождать меня в замок Макрайан, - отвечает она, и лицо её тоже озаряется улыбкой.
   - Нет, увольте, миссис Монфор, - он шутливо поднимает руки, но его глаза остаются серьёзными. - Я приобрёл у Перкинса отличную книгу, и сегодняшний вечер целиком принадлежит ей.
   Лена хмыкает и смотрит куда-то в сторону. Участия в разговоре она не принимает. Близзард берёт милорда Эдварда под руку, и они продолжают свой путь. Долорес и гном Семьи Легран деловито семенят сзади, готовые выполнить любое пожелание своих хозяев. Над улицей Фонарщиков кружится снег...
  
  
   Эдвард стоял у этой дрянной лавчонки с футбольными мячами и чем-то ещё, что придумали люди, чтоб не разжиреть, как боровы. В Ночном переулке была точно такая же лавочка, только, кажется, ещё меньше и грязней. Тогда, той зимой, когда я долго заходилась кашлем, а он нежданно-негаданно заполучил чёрную спираль. И меня.
   Улица Фонарщиков. Верно, не зря, думаю я и усмехаюсь. Ещё светло и фонари, которые тут на каждом шагу, не горят, только поскрипывают на ветру - над входными дверями, кое-где над витринами, на углах домов. Раскачиваются на цепях, цепочках и кованых разнокалиберных подвесках, со стёклами выпуклыми, похожими на линзы - внутри таких фонарей язычок пламени кажется больше, чем он есть на самом деле; или простыми плоскими стёклышками, прозрачными, как льдинки.
   - Зайдём? - предлагает Лена, указывая на лавку с тяжёлой дверью, в которой большое стекло заменяют восемь или десять маленьких, окантованных медью. - Ведь скучно, Близзард. Давно хотела завести себе чёртика - ну, знаешь, такого, в табакерке.
   - Мистер Монфор? - я вопросительно поднимаю глаза на Эдварда, но он, видимо, чувствуя себя немного неловко за то, что я застала его около спортивной лавки, кивает и, придерживая тяжёлую дверь, пропускает нас вперёд.
   Магазинчик приятных ненужностей. Дорогих безделушек, всяческих мелочей, сюрпризов, которые можно подарить на именины, рождение ребёнка и просто так. А можно невзначай купить, проходя мимо, поставить на камин, и горничная будет смахивать с безделки пыль, а у вас всего лишь появится повод наказать мерзавку, если она посмеет её уронить или передвинуть на дюйм левее. Волшебные вещицы чужих пространств и незнакомых миров, красиво расставленные на полках за витриной, освещённой несколькими фонарями, висящими в ряд, иногда собирают около стекла небольшую толпу, и тогда хозяин может быть уверен, что в этот день торговля будет успешной.
   Какой таинственный полумрак. Так и хочется сразу перейти на шёпот: начинает казаться, что одно громко сказанное слово - и очарование сказки исчезнет, разлетевшись на осколки. И пахнет чем-то... ммм... приятным, но нездешним. Смесь запаха времени с запахом волшебства? Пыль старого чердака родового поместья? Блёстки с рождественских игрушек, завёрнутых до следующего праздника в пожелтевшую вату? Солнце с клеверной поляны в Ирландии, из мест, где можно найти листок с четырьмя лепестками, а не с тремя, как обычно? Корица с печенья, которое пекла старая кухарка в день твоего рождения? Страницы книги со сказками, которую тебе читала в детстве кормилица на ночь, сидя у изголовья кровати?
   Оказалось, да. Запахи стоят на полках, тщательно расфасованные по крошечным бутылочкам, закупоренным красным сургучом. А рядом - шкатулочки, где спрятаны звуки. Шелест леса, шёпот ночного дождя, грохот морского прибоя.
   В Варшаве магазинчик с похожими чудесами принадлежал каким-то дальним родственникам Затопеча. Он находился на площади Свободы, и, чтобы попасть туда, надо было сказать слово "вечность", и это тогда казалось смешным. На площади всегда было полным-полно голубей, их постоянно кормила какая-то старуха, и я вспоминаю об этом только потому, что вижу фарфорового голубя - точь-в-точь как живого. Лена подходит к нему и берёт немного пшена, которое лежит рядом на маленьком подносе. Пшено барабанит по подносу, и тут же фарфоровый голубь оживает, вспархивает и садится на Ленину руку.
   - Какая прелесть! - Лена хохочет и любуется голубем, который, ничуть не смущаясь, клюёт пшено с ладони - а я любуюсь Леной и её изящной рукой, обтянутой чёрной кожей перчатки. - Правда, мистер Монфор?
   Лена примирилась с Эдвардом в тот день, когда узнала, как он добровольно позволил уравнять себя и меня. С тех пор они безукоризненно вежливы друг с другом, тем более что один виток кровной мести всё же свершился; и я благодарна им обоим, что они решили быть выше того, чтобы продолжить эту глупую и никому не нужную вражду.
   - Здесь полно безделушек. Выбери что-нибудь себе, Близзард, и будем считать, что это подарок от меня. Просто так или на Рождество, как хочешь, - предлагает Лена, касаясь пальцами моей руки.
   - Эта паршивка разбила лунные часы, - смотрю на девчонку и с удовольствием вижу, что она вся сжимается, точно думает, что тут же получит болевую волну чёрного огня. Может и так, только позже, дорогая, не сейчас, мстительно думаю я. - Ты, кажется, хотела завести привычку нюхать табак, - в шутку говорю Лене, - и заодно носить с собой это существо. Думаю, оно премерзкое.
   - Ах, да, - она с сожалением сажает голубя на место и начинает озираться по сторонам.
   В магазинчике почему-то никого нет. От скуки я начинаю оглядываться в поисках торговца, взгляд падает на прилавок, и я вижу там колоду карт Таро. Большие прямоугольники затейливо расписаны неизвестным мастером, и рисунки настолько хороши, что прямо-таки завораживают. Всю колоду через стекло не посмотришь, видно только несколько карт, но довольно и этого. Высохший старик-отшельник в чёрной хламиде и с фонарём в руке, который он поднял над головой, искры света выхватывают из сумрака совсем мало, и вокруг царит зеленоватая мгла. Скелет-смерть с косой собирает урожай из человеческих тел, которые она связывает в сноп, как крестьянин пшеницу. Дама Кубков - подумать только! - в красном бархатном платье! Мне уже страшно нравится эта карта, да и вся колода просто превосходна.
   - Только посмотри, - прежде всего, я показываю на даму в красном платье, и Отшельник невыразимо хорош, и Смерть, конечно же,... Создатель великий... нет, великолепно поистине всё, спору нет.
   Не успевает Лена и слова сказать, как раздаётся звон колокольчика, и откуда-то из задних помещений магазина приходит торговец. Дама в красном так завораживает меня, что я не удерживаюсь и покупаю эту прелестную колоду, хотя, как гадать на Таро, я забыла давным-давно.
   - Миссис Монфор, не пора ли домой? - спрашивает Эдвард, которому вся эта суета с покупками, верно, уже порядком надоела, но он и полусловом не позволяет себе показать этого.
   - Будем считать, что я купила её из-за картинок, - со вздохом говорю я.
   - Вспомнишь, это не так уж и трудно, - безапелляционно заявляет Лена, и мы выходим на улицу Фонарщиков, на которую вместе со снегом начинает опускаться вечер.
  
  
   Поздний обед проходит в молчании. За окном уже зеленоватые зимние сумерки, и на столе стоят канделябры со свечами, которые заполняют столовую неровным трепещущим светом.
   Лена сидит напротив меня. Я любуюсь её худощавым лицом, чуть запавшими глазами, в которых периодически зажигается огонёк безумия, особенно тогда, когда она, не отрываясь, смотрит в мои глаза.
   Тишину нарушает стук упавшей вилки. Эдвард автоматически тянется, чтобы поднять её, но я предупреждающе ударяю кулаком о столешницу. Чёртов ленивый гном! Сколько ещё можно вдалбливать в их тупые головы правила этого дома? Мерзкие создания! Никакие наёмные специалисты по этикету, которым ты платишь кучу золота, не заменят хорошей, качественной взбучки. Чёрная волна заполняет меня всю целиком, доставляя непередаваемое наслаждение, и ленивое создание верещит так, что слышно на другом конце поместья.
   - Миссис Монфор, вилку, - напоминает супруг.
   Я с сожалением останавливаюсь.
   - Простите... хозяйка... - постанывает живучая тварь, ковыляя к злополучной вилке и заламывая тонкие ручки.
   - Заткнись, - рявкаю я. - Слушать тошно!
   Эдвард разворачивает газету и углубляется в чтение. Я пытаюсь разглядеть дату, но пёстрая фотография на первой полосе не даёт мне этого сделать. Какой-то матч, я даже не знаю, по какому виду спорта. Сегодняшняя ли газета, или эти маленькие мерзавцы опять поленились доставить новую? Мне абсолютно наплевать на то, что происходит в спорте, и я не могу оценить, насколько свежа передовица. Однако Эдварду не нравится, когда ему мешают читать, и я откладываю расследование на потом. За окном падает снег. Лена со стуком отодвигает тарелку и встаёт.
   - С вашего разрешения, мистер Монфор, - говорю я и тоже встаю.
   Он пристально смотрит на меня из-за края газетного листа. Но ничего не говорит. Мы с Леной выходим из столовой и поднимаемся в мои комнаты.
   - Тебе не кажется, что самое время опробовать твою новую колоду Таро, Близзард? - неожиданно спрашивает Лена. - Ты когда-нибудь умела гадать на картах?
   Вопрос ставит меня в тупик. Я со скрипом извлекаю из глубин памяти то, что происходило более пятнадцати лет назад.
   - Помнишь, ты говорила об Аграде? О Прорицании? - Так вот к чему она это сказала! - Вдруг у тебя есть задатки провидицы? - она подносит руку к огню свечи и начинает быструю игру с язычком пламени, в конце которой сжимает пальцами фитиль и с шипением вдавливает его в воск.
   К стеклу липнут крупные хлопья снега. Из столовой не доносится ни звука: Эдвард читает газету, изредка еле слышно шелестя страницами; слуги с кухни бесшумно убирают со стола.
   Так ли уж бесшумно? Я напряжённо прислушиваюсь, стараясь уловить хоть что-то и понять, научились ли наконец безмозглые твари порядку. Но нет, тишина.
   Мой взгляд снова падает на окно. Похоже, этот снег никогда не кончится. Должно быть, холодно сейчас в шотландских горах... "Соломонова борода, Близзард! Держи себя в руках!" - отгоняю я снова вернувшуюся мысль и решительно достаю из бюро резную деревянную шкатулку с картами Таро.
   - А, может быть, у тебя, Легран? - говорю я. - Будет чем заработать на жизнь.
   Она тянется к шкатулке и открывает её. Глянцевые прямоугольники, неведомыми мастерами украшенные причудливыми картинками, такие большие, что еле помещаются в её точёных руках.
   - Всего лишь красивые рисунки, - говорю я. - Способ убить время.
   - Пожалуй, так, - соглашается она. - Сейчас посмотрим.
   Прямоугольники карт с шелестом ложатся в круг света на столе.
   - Слева - ты, справа - Эдвард, - начинает она. - Тебе ведь так понравилось красное платье.
   - Почему бы тебе не тренироваться на себе, Легран? - иронизирую я.
   - Что мы там узнаем нового, Близзард? - вопросом на вопрос отвечает она. - Дама Мечей, вдова. Замужество мне не грозит. Бедность вроде бы тоже. А вас хотя бы двое. Всякие нюансы могут быть, знаешь ли, - в её голосе звучит ирония.
   Карты на столе образуют какой-то орнамент, смысл которого мне смутно знаком. Трудно вспомнить то, что было бездну времени назад. В юности всегда умеешь массу бесполезных вещей, большая часть которых потом благополучно забывается. Карпатские горы. Такой же вечер. Нетопыри шелестят под крышей башни. Звезда заглядывает в моё окно, потому что комната находится на верхнем этаже усадьбы - мне всегда нравилось жить наверху, несмотря на то, что дедушка называл это уделом прислуги.
   Взгляд мой падает на стол.
   Четвёрка Мечей.
   Башня.
   Звезда.
   Между картами, которые обозначают меня и Эдварда.
   Лена смотрит на меня и начинает хохотать.
   - Чего не напридумываешь со скуки, а, Близзард? - сквозь смех говорит она.
   Я всматриваюсь в карту Башни. Пламя свечи трепещет, словно кто-то невидимый ходит по комнате. Или будто сквозняк. Невольно я кидаю взгляд на стрельчатые окна, но они, естественно, по-прежнему закрыты, и на подоконниках наросли пушистые шапки снега, который идёт уже, кажется, целую вечность.
   Нарисованная башня на карте начинает плыть, искажаться, и вдруг я чувствую ледяной прибой моря того, другого мира и вижу башни крепости Аград...
   Встряхиваю головой, и наваждение исчезает. Что я себе напридумывала? Начнём с того, что весь расклад читается отнюдь не только по тем картам, что лежат между нашими.
   - Ты вспомнила, что это значит, Близзард? - интересуется Лена.
   - Не знаю, - отрезаю я. - Я вообще не помню, как читать этот расклад.
   - Тогда что тебя смутило? - спрашивает она.
   Я медлю с ответом. Мне отчего-то не хочется говорить об этом. А отчего? Чёрт бы подрал этот снег!
   - Ну, если смотреть только на то, что посередине, то для меня - опасность тюрьмы, а для Эдварда... что-то вроде предначертанной судьбы, но через борьбу и потери... Но я так сказала только потому, что Звезда лежит рядом с ним, а всё остальное - рядом со мной.
   Лена фыркает.
   - Я знаю: большего идиотства ты не слышала. Я тоже, - говорю я и смешиваю колоду.
   - Все эти гадания и прочее - дурость, - констатирует она. - Провидица Хэрриот со своим Избранным за всю жизнь изрекла, получается, одно-единственное настоящее Прорицание, да и то содержание его никому дословно не известно.
   - Никому из НАС дословно не известно, - подчёркиваю я.
   Она молча соглашается.
   Во всём поместье гробовая тишина. Не слышно даже шелеста страниц газеты. Сидит ли Эдвард там же или ушёл к себе? Чуть позже надо проверить, не нужно ли ему чего-нибудь. Маленькие мерзавцы так обленились, что скоро и свечи новой не принесут без напоминания. Я выхожу к лестнице и нагибаюсь над перилами. Ни шороха. Ни звука.
   - Долорес! - кричу я. Девчонка бесшумно возникает на пороге кухни. Надо признать, для человека она неплохо соображает. Быстро поняла, что, если не научится появляться мгновенно и без лишних звуков, то будет наказана.
   - Пошевеливайся, - говорю я. - Горячий грог мне и леди Лене.
   Не то чтобы это было необходимо. Говорю, чтобы чем-то её занять. И себя тоже. Создатель великий, когда же прекратится этот снег?
   Она появляется с фантастической быстротой и опускает поднос на стол, где всё ещё стоит открытая резная шкатулка и валяется колода Таро, быть может, совсем не в добрый час купленная в маленьком магазинчике диковинок на улице Фонарщиков. Перед моими глазами снова встаёт стена ледяного прибоя и льдистые огоньки звёзд, такие же холодные, как и стены крепости Аград. "...Мы никогда не станем теми, кем должны были, - вспоминаю я свои же слова, - а значит, мы остаёмся теми, кто мы есть..."
   Я подхожу к окну и смотрю на круговерть метели за стеклом. Там, где-то далеко-далеко, в шотландских горах... Обрываю себя на середине мысли. Лена сидит на диване и молчит. Ждёт, когда я созрею.
   Я останавливаюсь перед зеркалом и в неверном свете свечей разглядываю своё отражение. Сначала вижу его чётким, а потом всё начинает заволакивать красная пелена, и вот перед моими глазами только кровавый туман и ничего больше. Снова! Эта долбаная зима так действует мне на нервы, что, какое бы зеркало здесь ни было, я всегда вижу в итоге одно и то же. Одно и то же, чёрт возьми! Какого дьявола! Меня наполняет ярость и злость - на саму себя прежде всего; я хватаю подсвечник и со всей силы запускаю им в ненавистное стекло.
   Брызги разбитого зеркала разлетаются по всей комнате, но Лена спокойна.
   - В Шотландию, Близзард? - спрашивает она.
   - В Шотландию, Легран, - отвечаю я.
  

Глава 11

  
   Долорес еле успевает за хозяйкой. Впереди в темноте и метели мерцают два огонька фонарей: у хозяйки и леди Лены. Вокруг замка Макрайан стоят такие же защитные барьеры, как и вокруг всех поместий, и настроить портал непосредственно на его территорию нельзя. Наконец, прямо перед ними выступают из мрака каменные стены и освещённая факелами арка входа.
   Всё остальное время Долорес сидит, сжавшись в комок и заткнув уши. Но не дышать она не может, и поэтому еле сдерживается, чтобы её не стошнило, настолько плотно воздух пропитан удушающим ароматом крови.
   И ни она, ни её хозяйка, ни леди Лена не знают, что такими их и видит в этот момент в Зеркале Мира их хозяин.
  
  
   Он частенько смотрит туда, в Зеркало Мира. Иногда с радостью, иногда со злостью - и тогда это значит, что кто-то очень скоро будет лежать у его ног, скрученный болевым спазмом чёрной волны.
   Он видит их всех вместе не так уж часто. Два раза в год на официальных приёмах, которые устраиваются Правительством. Люди, бывшие вне закона, а ныне ленные лорды, в эти дни покидающие свои заново отделанные усадьбы. Родовая знать страны, тщательно скрывающая аградские татуировки.
   Хейс. Молодая жена. Ужин при свечах. Поместье.
   Фэрли. С тяжёлой роскошью обставленный кабинет. Какие-то служебные бумаги. Бокал вина в изящных пальцах. Здание Правительства.
   Картер. Реторты, колбы и странного вида артефакты. На столе вперемешку бумаги, какие-то металлические инструменты и тарелки с остывшим обедом. Башня Наук.
   И ещё много, много лиц.
   И те, кто интересует его больше всего.
   Близзард. Верхняя юбка подоткнута, нижняя намокла от крови. Рукава закатаны. В глазах - безумный блеск.
   Легран. Такая же картина. Никто и не сомневался. Где?
   Макрайан. Ссадины на костяшках пальцев. Окровавленные перстни, которые он вытирает носовым платком. Шотландия. Замок Макрайан.
   И свиваются в спираль на предплечьях чёрные змеи, навечно вплавленные в плоть.
   Всё, что ты хочешь, - наручники, сковывающие лучше любых кандалов или силовых полей. Дарующие власть, но отнимающие свободу.
   Ах, да, самое главное. Монфор. Сидит у окна, на коленях свёрнутая газета. Трепещущее пламя свечи. За стеклом падает снег. Близзард-Холл.
   Он тоже вряд ли откажется от того, чего хочет. Никто не откажется. А снег всё идёт...
   Крючконосая старуха сидит и вертит в руках, похожих на виноградные плети, хрустальный шар. "...Придёт тот, кто рождён в ночь затмения, отмеченный знаком копья на левой руке - придёт и убьёт убийцу, что стоит над убийцами... Рождённый тогда, когда луна войдёт в тень земли, и будет он наделён даром точно в этот же час обладать силой, в десять раз превышающей обычную силу... Всего только это время - это не много - но и не мало... И противник его не будет знать всей его силы..." Старуха смеётся хриплым, каркающим смехом, как ворона, усевшаяся на кладбищенском вязе, - хрустальный шар выскальзывает из её пальцев и разбивается на тысячу осколков, сверкая искрами граней, и рассыпая белые крупинки,... Вихрем взвивается метель и скрывает картинку за непроницаемой пеленой времени.
   Фигура блекнет, становится почти прозрачной и вновь уходит в небытие. А в Зеркале Мира падает призрачный снег...
   Он постарался нарушить одно из условий. Он отметил его совершенно другим знаком - как своего слугу, как раба. Ибо что ещё может означать это видоизменённое клеймо убийц, выжженное у них всех? И может ли быть, чтобы он не знал всей его силы?
   Конечно, может. Потому что в этом подлунном заснеженном мире может быть всё, что угодно. Зачем превращать в потенциального врага человека, который может уничтожить его, если сделать неверный шаг? Особенно если неизвестно, какой шаг окажется неверным? Зачем создавать самому себе смертельного противника, когда можно создать союзника? И зачем рисковать всем, до конца не зная, что будет впереди и чем обернётся попытка уничтожить второго человека, возможно, обозначенного в проклятом Прорицании? Милорд ударяет кулаком по простой деревянной раме зеркала. Оно содрогается и отражает его самого: чёрные длинные волосы, стянутые сзади, и серо-голубые глаза... сейчас серо-голубые. Как когда-то, давным-давно. В те времена, когда самым серьёзным беспокойством было, как избежать головомойки у начальства и пригласить на свидание хорошенькую девушку. Почему его никто и никогда не спрашивал, чего хочет он сам, а не некто, заставляющий мир вертеться по туманным законам таких вот прорицаний и пророчеств? Не спрашивал, хочет ли он быть на этом месте, на котором кто-то, как оказалось, будет всегда? Чуть добрее, чуть злее или чуть равнодушнее. И теперь он даже, смешно подумать, немного завидует Монфору, потому что тот ничего не знает о Прорицании и пока не принимает участия в этой дурацкой игре, непонятно кем и когда начатой. Но, так или иначе, каждый из них сейчас на своём месте, и его задача сделать так, чтобы параллельные линии их жизней не пересеклись в какой-то роковой точке пространства-времени, ибо, чем это может закончиться, он и сам не знает.
   Он дал ему всё: любовь, богатство и власть. Кто по доброй воле откажется от награды, ради которой преступил когда-то всё, во что верил? Произнеся вслух слова Клятвы, подставив руку под клеймо преступника, хотя преступником тогда не был? Добровольно признав его своим хозяином?
   Милорд ещё раз бросает взгляд в туманные глубины магического стекла. Близзард вытирает окровавленные пальцы о юбку и убирает за ухо растрепавшиеся волосы. Леди Монфор хорошо держит лорда Монфора. Совершенно безумная усмешка, и взгляд - острый, как похожий на кинжал край волны красного бархата - а вот это то, от чего не откажется она. Близзард целует изящную кисть Легран, запястье и потом предплечье, где начинается чёрная спираль, связавшая их крепче стальных цепей - со смертью и болью - и вот уже их уста сливаются в поцелуе, и снова красный бархат, красный бархат, красный...
   Гостиная Близзард-Холла. Он будет ждать её, даже когда свеча потухнет, и так и не попросит принести новую. Просто ждать, не играя ни в какие игры. Ведь он НЕ знает о Прорицании...
  
  
   Долорес кажется, что она успела уже тысячу раз умереть в этой каменной келье, освещённой чадящим пламенем факелов, где ей велено покорно дожидаться хозяйку вместе с важным гномом миледи Легран.
   Замок Макрайан небогат на убранство, по крайней мере, первый этаж - один голый камень и вереница чадящих факелов под потолком, над которыми по камню расползаются чёрные пятна копоти. Может быть, выше всё выглядит иначе - Долорес не знает, да и знать не хочет. Будь бы её воля, она и близко не подошла бы к замку, не говоря уже о том, чтобы обследовать верхние этажи, даже если б ей сказали, что полы там вымощены золотыми слитками и в окна вместо стёкол вставлено по огромному бриллианту.
   Их оставляют в маленьком помещении, где холодно, как в могиле, - как, впрочем, и во всём замке. Но здесь, слава Создателю, хотя бы есть какое-то подобие лавки, и не придётся сидеть на ледяном полу.
   Важный гном Лены Легран не произносит ни слова. Долорес догадывается, что ему запрещено говорить без специального на то соизволения хозяйки. Но Долорес всё равно - сейчас она в любом случае не смогла бы говорить ни с кем и ни о чём, даже если бы захотела. Все её силы направлены на то, чтобы ничего не видеть, не слышать, и, по возможности, не дышать. Кроме того, она боится ненароком разозлить милорда Уолдена. Кто знает, как поступит тогда её хозяйка? Да и гном уже порядком растерял свою важность, и Долорес сомневается, что, даже захоти он ослушаться, смог бы сказать хоть слово.
   Наконец, на лестнице, ведущей из подземелий, раздаются шаги, и Долорес, дрожа всем телом не столько от холода, сколько от страха, решается поднять взгляд.
   Похоже, Близзард довольна. На её лице нет раздраженного выражения, которое очень беспокоит Долорес. Не очень-то хочется, чтобы тебя, за здорово живешь, угостили чем-нибудь малоприятным, особенно когда ты ничего такого не сделала.
   Верхняя юбка Близзард подобрана и заткнута за пояс. Нижняя юбка сплошь в потёках и мокрых пятнах, словно кляксах, и пропиталась она далеко не водой, как догадывается Долорес. Близзард стягивает её вниз и бросает в угол, куда та падает с неприятным звуком. "Как бельё в таз", - думает Долорес. "Я буду думать про бельё в тазу, всего лишь про бельё в тазу", - твердит она про себя, как мантру, напрасно стараясь не вдыхать насыщенный тяжёлым запахом металла воздух.
   Лорд Уолден вытирает руки носовым платком, который быстро становится красным. Точнее, не руки, а перстни, старинные массивные перстни, которыми унизаны его пальцы. Костяшки пальцев содраны до крови, это видно даже при свете факелов. Он бросает скомканный платок в тот же угол, и тот падает поверх окровавленных тряпок легко и бесшумно, как осенний лист.
   Леди Лена поправляет причёску. Потом она вспоминает, что с ней её слуга, кивком велит ему помочь, и присаживается на лавку. Гном несмело суетится вокруг, опасаясь мгновенного возмездия за неловкость, но она, видимо, устала, ей не до него, и тучи над головой неуклюжего слуги расходятся.
   Одежда у всех троих в беспорядке. Дорогая ткань помята, драгоценные меха торчат клочьями, местами слипнувшись с бурой массой. Рукава засучены. А по левой руке ползут одинаковые коричнево-чёрные символы-спирали, запачканные кровью неизвестно скольких людей. Долорес от страха буквально прирастает к тому мету, где стоит. Её внимание почему-то фокусируется на хозяйкиных пальцах - ухоженных тонких пальцах с поразительной красоты овальными длинными ногтями. Наверное, потому что они тоже испачканы кровью, и, тем не менее, хозяйка закуривает сигарету, с наслаждением выпуская дым в потолок, - а Долорес думает, что её бы точно стошнило, если бы ей надо было подносить так близко к лицу окровавленные пальцы. Но это ведь она, а не хозяйка, которая курит и странно смотрит куда-то сквозь неё - точно Долорес стеклянная, - а взгляд её подёрнут пеленой наслаждения. Долорес становится так страшно, что она едва не теряет сознание.
   - Ну, Долорес, шевелись же! - голос Близзард выводит её из полуобморочного состояния. Оказывается, всё это время Долорес было поручено держать хозяйкино манто, и теперь Близзард торопит её. Она помогает хозяйке одеться, и они выходят. Пока Долорес держала манто, руки у неё оказались в чём-то мокром. Она с ужасом смотрит на них, ожидая увидеть то самое, красное, с запахом металла, но Создатель миловал, ладони всего лишь в холодном поту от страха и напряжения последних часов.
   Снегопад прекратился. Над шотландскими горами светит луна, заливая мир призрачным сиянием. Леди Лена отказывается от приглашения хозяйки и тут же исчезает во внепространственном броске, прихватив своего слугу.
   - Уолли, - говорит Близзард, - я твоя должница. Какой чёрт понёс тебя в Польшу? Именно в это время?
   - Чутьё, Близзард, - поднимает палец лорд Макрайан.
   Хозяйка смеётся и целует его в щёку.
   - Чудесная ночь, - говорит она.
   Лорд Макрайан оглядывается.
   - Похоже на то! - удивлённо говорит он, и хозяйка смеётся снова.
  
  
   Я подшучиваю над Уолли. Он всегда туго соображает, когда речь идёт о чём-то постороннем.
   - Ты всегда был толстокожим, Макрайан, - говорю я. - Но в этом есть свой плюс.
   - Да? - удивляется он.
   - Тебе не холодно здесь жить, - поясняю я.
   - Проклятый замок, - говорит он и сплёвывает в снег. - Хуже Аграда.
   "Везёт мне сегодня. И этот туда же, - думаю я. - Нам никогда не стать..." Всё. Хватит. Ведь этот долбаный снег кончился.
   - До встречи, Уолли, - прощаюсь я, прижимаю к себе девчонку и активирую портал. Всё. Теперь только домой.
   Мы оказываемся по колено в сугробе. Девчонка сжалась и боится пошевелиться, пока ей не будет велено.
   - Пошли, Долорес, - говорю я. Она вздрагивает и торопливо идёт за мной, стараясь не отстать.
   Близзард-Холл похож на чёртову рождественскую открытку. Подъездная аллея не расчищена, и до самых дверей приходится идти по колено в снегу. Когда же это прекратится, чёрт подери?! Неужели за столько лет нельзя было усвоить, что моё наказание свершается незамедлительно? Хотя, нет - полагаю, завтра; сегодня я слишком утомлена. Захожу в вестибюль, и передо мной появляется гадкий лентяй - спал, верно, прямо возле входной двери, чтобы не пропустить, когда я вернусь.
   - Миледи, - он собирается поклониться, но я хватаю его за шкирку и пинком выкидываю на улицу.
   - Одна минута, - тихо говорю я. Он мгновение испуганно таращится на меня, потом на заснеженную аллею, а потом быстро-быстро кивает.
   - Согрели простыни милорду перед сном? - задаю вопрос, прежде чем он успевает удрать. Мерзкие существа такие вёрткие - словно намыленные, выскальзывают из рук, только ты соберёшься как следует наказать их. Чем делают хуже себе же, потому что спустя минуту получают вдвойне.
   - Да, миледи, но милорд Эдвард не спит, - управляющий испуганно пятится. - Он ещё не ложился.
   Да, конечно. Наверное, я бы удивилась, если было бы по-другому.
   - Канделябр, живо, - говорю я, и холл почти сразу же наполняется светом. - Иди, Долорес. Приготовь мне постель.
   Она бесшумно исчезает. Я захожу в столовую и вижу Эдварда.
   Он сидит у окна и держит эту проклятую газету, она сложена вчетверо у него на коленях. Свечи потушены, и его озаряет только свет луны, висящей высоко в небе.
   - Мистер Монфор! Опять вы не спите? - почему-то шёпотом говорю я. Я говорю это каждый раз, когда возвращаюсь за полночь оттуда, где была сегодня.
   - Опять, миссис Монфор, - подтверждает он, кладёт газету и встаёт.
   - В Шотландии очень холодно, - говорю я и целую его.
   - Зато здесь тепло, миссис Монфор, - отвечает он. - Идёмте спать.
  
  
   Утром снегопад начинается вновь, правда, не такой сильный, как накануне. Сквозь стрельчатые переплёты окон Эдвард видит серое небо и чёрные ветви деревьев парка. Естественно, в комнате светлее, чем вчера, и Эдвард может разглядеть многие вещи, вид которых не приводит его в особый восторг. Супруга спит, лёжа вплотную к нему, и Эдвард не шевелится, боясь потревожить её хрупкий утренний сон. Хотя, может, и не хрупкий, думает он, вспоминая, где она была и что там, судя по всему, происходило.
   Эдвард доволен тем, что она не настаивает на его присутствии в замке Макрайан. Что касается вопросов супружеской верности, то этот пункт не вызывает у него никаких сомнений. Семейные ценности для Ядвиги непоколебимы - он убедился в этом в первый же год брака. Она могла быть кем угодно, но замарать себя супружеской изменой считала низостью, недостойной даже человечьего отродья.
   Что касается всего остального... что ж, он знал, кто такая Ядвига Близзард... Вот и сейчас он видит кое-где красные смазанные потёки на её руке - ровно по локоть, как были засучены рукава платья. Так любимый ею красный бархат - он прекрасно знает, как именно она понимает слово "развлечение". Только в одном смысле, и больше никак. Но ему - почти всё равно. Всего лишь по одной причине. Потому что она - это она. Потому что и сам Эдвард стал когда-то другим. Тогда он осторожно прикасается к её расслабленной руке и целует сначала пальцы, потом ладонь, потом внутреннюю сторону предплечья, где только начинается вязь клейма.
   Как когда-то, в Кинг-Голд-Хаус.
   Она глубоко вздыхает и просыпается.
   - Доброе утро, мистер Монфор, - хриплым со сна голосом говорит она, и тут её взгляд падает на окно. - О, Создатель всемогущий, нет! Только не снег!
  
  
   За стрельчатым изломом оконного переплёта опять падает эта белая муть. Когда же это прекратится?!
   Я раздражённо хлопаю в ладоши, и появляется гном-управляющий.
   - Позови Долорес, - приказываю я. - Да поживее.
   - С вашего разрешения, миссис Монфор, - Эдвард соскальзывает с кровати и, целуя мне руку, уходит. Тут же в дверях беззвучно возникает Долорес. Не надо уметь читать мысли, чтобы понять - она трясётся всем телом, видя снег за окном и моё лицо.
   - Не бойся, Долорес, - говорю я, и мне становится смешно. - Никакой боли.
   Глупая девчонка, сама того не зная, подняла мне настроение, и снег за стеклом уже не кажется таким раздражающе-однообразным.
   День проходит спокойно. Нет никаких визитов к нам, и мы не делаем визитов ни к кому. К вечеру снег снова прекращается, и на небе почти полная луна.
   Зажигаются свечи. Я замечаю на столе так и не убранную резную шкатулку с Таро, и рука сама собой тянется к крышке.
   Под пальцами - гладкая поверхность лакированных прямоугольников. Теперь я сама еле удерживаю в руках увесистую колоду. Может быть, поэтому руки слегка дрожат? Я по памяти пытаюсь воспроизвести тот орнамент, что раскладывала вчера Лена. Только вот кладу я все карты, кроме наших с Эдвардом, почему-то рисунком вниз, на плотную бархатную скатерть. Почему? И зачем я вообще всё это делаю?
   Я раздражённо отбрасываю колоду и отхожу к окну. Мои пальцы ощущают ледяное стекло... Ледяная стена прибоя...
   - Долорес, - говорю я внезапно севшим голосом. - Подойди к столу.
   Она послушно подходит.
   - Теперь переверни то, что в середине, - приказываю я. - Только не нарушай расположения.
   Краем уха я слышу шелест карт о бархат скатерти.
   - Да, миледи, - говорит она. Мне почему-то страшно повернуться.
   - Теперь говори, что ты видишь, слева направо, - наверное, даже она должна заметить, как дрожит мой голос.
   - Четвёрка... - она немного медлит, не разбираясь в мастях, но тут же продолжает, - ...Мечей, Звезда, и Башня.
   Мои пальцы скользят по стеклу.
   Четвёрка Мечей, Башня, Звезда - вчера.
   Четвёрка Мечей, Звезда, Башня - сегодня.
   Теперь уже - неизбежная тюрьма и разрушение существующего порядка жизни, который рухнет и не возродится. Боль и страдания как путь к бессмертию.
   Карты, взятые просто так, на первый взгляд. На местах, где они, возможно, ничего не значат, или уж точно не должны означать будущее.
   ... Ледяная стена прибоя...
   - Какого чёрта идёт этот проклятый снег? - глухо говорю я.
  
  
   ...Долорес смотрит в окно и не видит ничего, кроме абсолютно ясного ночного неба - без малейшего признака снеговой тучи...
  

Глава 12

  
   Профессор Гаспар Картер сидит в своём кабинете на самом верху Башни Наук и тоже смотрит на снег. Который в виде кинутого кем-то снежка комком висит на чудом уцелевшем стекле его окна. "И как только забросили на такую высоту? - думает он. До его ушей доносятся еле слышные вопли тех немногих, кто рискнул продолжить дальнейшую игру под окнами Башни.
   ... К чёрту! ... Снежки... Да хоть целые снеговики... Наплевать... К дьяволу!
   Вот как раз дьявола ему и не хватало, чтобы понять, что теперь делать. Перед ним на столе лежит всего лишь детская игрушка - шар с белыми крупинками внутри и с маленькими фигурками детей, играющих в снежки. Школьников, судя по всему, потому что ранцы брошены в несколько щепотей игрушечного снега, которые изображают здесь огромный сугроб. Снег уже оседает вниз, а ещё минуту назад он взвивался белыми струями - и вот тогда-то как раз каким-то образом проходил сквозь хрустальную оболочку, становящуюся мгновенно только видимостью хрусталя и более всего походящую на твёрдый воздух, и заполнял собой комнату. Серебряная дымка неспокойна, она ещё хранит образ полупрозрачной фигуры, которая минуту назад была почти материальна, почти осязаема. Почти. Её нельзя потрогать, зато можно услышать - крючконосая старуха, с голосом, словно карканье ворона, и седыми космами, выбившимися из-под платка, завязанного сзади. Натуральная цыганка, думает про себя Картер, но дело не в этом - да будь она хоть эскимоской, хоть с острова Новая Гвинея, - смысл от этого не менялся.
   Думал ли он, что так обернётся всего лишь эксперимент с некогда разбитым шаром провидицы Хэрриот, на успешный исход которого он и не надеялся? О чём он вообще думал, неделями - или нет, месяцами - складывая кусочек к кусочку, снежинку к снежинке? Выпуская из рук пинцет и отрываясь от микроскопа только для того, чтобы поесть, да и то, когда чуть ли не силком принуждали вездесущие ассистенты, которые приходили в Башню Наук, отоспавшись и поев два, а то и все три раза - и заставали его всё в той же позе? С часовой линзой, делавшей Картера похожим на циклопа, от которой у него уже образовался вокруг глаза продавленный кружок. Этот кружок не успевал исчезнуть за то время, пока он, торопясь, поглощал, не глядя, то, что ему приносили, сдвигая злополучную линзу на лоб подобно заправскому часовщику. Он, пожалуй, знает, о чём думал: как интересно пронзить бездну времени и услышать то, что было сказано вещей старухой несколько веков назад. Узнать, как устроен чёртов колдовской шар, ибо Картер не верил в колдовство, а верил только научным фактам, которые не требовали бы того, чтобы он полагался на недоказуемые байки и иррациональные домыслы. И понять, можно ли взять технологию чужих пространств и применить её в своём родном мире?
   Картер в первый раз своими ушами слышал полный текст Прорицания. И теперь не знал, что ему делать.
   Даже руководствуясь всеми теми знаниями, которые он накопил за долгие годы труда. Соломон-мудрец и его чёртова борода! Целебные настойки и яды, быстрые, как укус змеи, тайны психики и сознания, позволяющие управлять людьми, секреты магических растений, в которых сосредоточена сила мира, и много чего ещё. Но его никогда не прельщала власть явная, куда интереснее было смотреть со стороны за этими играми, самому оставаясь хоть немного, но в тени. Пока это, конечно, было возможно. Так и должно быть. Такие, как Близзард, знающие только, как убивать, идут вперёд, рискуя всем и сразу, а такие, как он, до поры до времени остаются невидимыми, выходя на сцену только в самом крайнем случае. Каждому своё. И теперь решать, что делать, только ей, а никак не ему. Каким бы образом ни повернулось будущее.
   Тишина Башни Наук располагает к размышлениям. Картер сидит, потирая виски и уже привычный кружок от линзы, наверное, давно ставший предметом шуток. "Пусть решает сама", - думает он. В конце концов, потеря человека, не так уж хорошо умеющего работать мозгами, не очень страшна для их сообщества - в нём говорит не столько политик, сколько инстинкт самосохранения. Что ж, пускай так, он и не отрицает этот факт.
   Башня похожа на маяк, и кабинет Картера примерно там, где должна быть линза. Выше только обсерватория. Когда-то Башня строилась около самого леса, но постепенно рядом вырос город, который сейчас подступал почти вплотную, а Башня так и осталась - под защитой силовых полей и отводящих барьеров.
   Откуда-то сверху раздаётся тихий скрип - на самом верху в куполе Башни поворачивается по кругу огромный медный телескоп, видимо, ища в пространстве какую-то новую цель. Да ещё кричат под окнами те немногие ребятишки, которые не верят байкам о том, что те, кто тут работает, могут выскочить и превратить их во что-нибудь малоаппетитное, вроде лягушки или тритона.
   Около стола Картера день за днём бесконечно вращается планетарная модель Солнечной системы. Подвешенная в воздухе на невидимых нитях силовых полей, она в точности отображает бег планет вокруг центрального светила. Медные шарики с руническими надписями крутятся с различными переменными скоростями - Меркурий летит быстро, Плутон еле движется, так, что непривычный глаз и не заметит. Свет зимнего дня и огоньки свечей поблёскивают на боках отполированных небесных тел, и Картер почему-то начинает думать, что совсем не телескоп мог скрипеть пару минут назад, а нерадивый ассистент давно не проверял и не чистил модель, к примеру, кольца Сатурна, а передоверил это скучное занятие ученику. Когда Картер вернётся, то кое-кто получит взбучку, потому что везде и во всём нужен порядок. И, кстати говоря: - на этом месте Картер поднимает палец вверх, как всегда, разговаривая с воображаемым собеседником, - Близзард права хотя бы в этом: уж своих-то домочадцев она держит в ежовых рукавицах.
   Хм... Луна войдёт в тень земли... Не так уж нескоро, надо предполагать. Ну, и что из этого? Что произойдёт? Вселенная рухнет? Твердь небесная поменяется местами с твердью земной?
   Медные планеты летят по своим невидимым орбитам. Рунические письмена - плотности планетных ядер, диаметры орбит, состав атмосферы, циклы затмений, солнечных и лунных... Древняя вязь рунического письма и цифр - всего-то навсего - сплетается в неясный пока итог старого Прорицания.
   Профессор Картер, Главный учёный Башни Наук, ещё пару минут сидит, глядя в одну точку, потом встаёт, снова поднимает палец, что-то бурча под нос и прощаясь с воображаемым собеседником, и надевает тёплое пальто. Консенсус с невидимым визави достигнут: "Сама, и только сама, леди Монфор... м-да... интересно... ну, не силовые же поля будут скрипеть...", - бормочет он. Ещё один снежок громко ударяется о стекло и прилипает рядом с первым, но Картер не обращает на это никакого внимания. Он проходится по пальто рукой, разглаживая несуществующие складки, и покидает кабинет. Он спускается по винтовой лестнице, минует гулкие коридоры, выходит из Башни и направляется прочь от неё - прямо к той невидимой черте, где проходит граница зоны действия внепространственного перемещения.
  
  
   - Привет, Близзард, - говорит Картер, и у меня почему-то нехорошо замирает сердце. От двух простых слов.
   - Поговорим? - спрашивает он. И уточняет: - Наедине?
   Чёрный бархат скатерти на столе. Серебряный канделябр. Ещё недавно тут лежали те самые карты.
   Картер разворачивается, на цыпочках подходит к двери и резко открывает её, проверяя, не вздумал ли кто-нибудь подслушивать наш разговор. Это настораживает меня прямо-таки до крайности.
   - Близзард, - начинает он. - Ты знаешь что-нибудь о Прорицании?
   Я чувствую, что улетаю куда-то в пустоту. Такого со мной не случалось уже много лет. Время резко замедляет свой ход и, наверное, почти останавливается. Вместе с моим сердцем. Я отрицательно качаю головой.
   - Я скажу тебе его полный текст. Для начала, - говорит Картер и цитирует: "...Придёт тот, кто рождён в ночь затмения, отмеченный знаком копья на левой руке - придёт и убьёт убийцу, что стоит над убийцами... Рождённый тогда, когда луна войдёт в тень земли, и будет он наделён даром точно в этот же час обладать силой, в десять раз превышающей обычную силу... Всего только это время - это не много - но и не мало... И противник его не будет знать всей его силы..."
   Он замолкает. В комнате воцаряется тишина. Гаспар понимает, конечно, что его слова, видимо, не произвели на меня должного впечатления. Но как человек воспитанный он предоставляет мне возможность ответного хода. Будь то вопрос, предположение или вообще какая-нибудь ерунда.
   - Дальше, Гаспар, - говорю я вместо этого.
   - Позволь спросить тебя, Ядвига, не знаешь ли ты кого-нибудь, кто родился во время полного лунного затмения, то есть при таких вот начальных условиях? - спокойно произносит он. - Лично я знаю. Это твой супруг, Близзард, ныне ленный лорд Монфор, наместник округа Нью-Касл. Уточню даже - он родился в один день и даже в одну ночь с Избранным, они и день рождения-то вместе праздновали, когда были детьми.
   Как я уже говорила, Картер знает всё и про всех, начиная с нежного возраста, потому что именно он лично способствовал тому, чтобы большинство из нас появилось на свет. И уж ему ли не знать, кто из нас когда родился, не запомнить, что Эдвард родился в одну ночь с Избранным и потом не сделать определённые выводы, как-то прознав про слова, сказанные старой каргой?
   - Дальше, Гаспар, - опять говорю я. - Не знаю, какой ты находишь в этом смысл? Прорицание ведь касалось старого хозяина и нынешнего Милорда.
   - Вот именно, НЫНЕШНЕГО, - подчёркивает Картер. - Смотри глубже, Близзард. Если есть нынешний и прошлый, то есть и будущий. Понимаешь?
   Не понимаю, Картер. Я не могу мыслить так масштабно, как ты. Я не лидер, не мыслитель, не политик. Я просто в середине пирамиды. Мне приказывают - я подчиняюсь. И получаю за это всё, что хочу. Но что же значили те проклятые карты, Создатель всемогущий?! Если они вообще что-то значили? И почему вчера они лежали на этом столе, а сегодня здесь сидишь ты и пытаешься ткнуть меня носом в то, что для тебя очевидно?
   Все эти мысли снежным роем клубятся в голове. Но произношу я только одно:
   - Не понимаю.
   Картер смотрит на меня и проводит длинным пальцем по губам.
   - Прорицание касается ЛЮБОГО из наших хозяев, кто бы им ни был сейчас, - тихо говорит он. - Понимаешь? Любого. Смысл в том, что хозяином, Милордом - называй, как хочешь - кто-то будет всегда, и на данный момент сменить его может только человек, рождённый вот при этих начальных условиях. И не спрашивай меня почему, я не знаю. Возможно, через пять лет или через пятьдесят очередной старой дурой будет сделано новое прорицание, где будет сказано что-то ещё.
   В комнате опять повисает тишина. Она настолько материальна, что ещё секунда - и её можно будет потрогать.
   - Хорошо, а как быть со вторым условием? - вспоминаю я и цитирую: - "... отмеченный знаком копья на левой руке...". У ...нынешнего Милорда это имеется...
   - А у господина Монфора есть клеймо, - продолжает Картер. - И он тоже вполне может стать следующим "убийцей, стоящим над убийцами". То есть, ты понимаешь, кем.
   Мне кажется, что у меня начинается паранойя. Может быть, это какая-нибудь проверка на верность? - думаю я. И говорю об этом Картеру.
   - Прекрати, Близзард, - он недовольно морщится.
   - За то, что мы сидим тут и вообще говорим об этом, мы оба были бы хорошо наказаны. Оба, - просвещаю я его, если он вдруг об этом не знает. - Какоё, к чёрту, клеймо? При чём тут оно?
   Я уже начинаю злиться, потому что у меня появляется такое чувство, как бывает перед грозой, когда ты бежишь по вересковой пустоши изо всех сил, но, тем не менее, догадываешься, что до имения не успеть, и ты вымокнешь до нитки. И тогда мокрое платье будет противно липнуть к ногам, выглядывающие из-за деревьев вейлы начнут мерзко смеяться, зная, что тебя ожидает дома, а в гостиной будет стоять дедушка, который даже слова упрёка не вымолвит. Просто обрушит на тебя стену чёрного пламени, и ты закричишь,... но только молча, про себя, потому что нельзя показывать свою слабость. И это безмолвие - приближающейся грозы, бессловесного упрёка, беззвучного крика - и есть самое страшное.
   - У меня оно тоже есть, ты не забыл? - чёрный шёлк скользит вверх, и я обнажаю руку. - Давай, я тоже стану... кем там, ты сказал?
   - Сейчас объясню, - терпеливо говорит Гаспар. - Я не уверен на все сто, но это вполне может оказаться так. Твой супруг отмечен. Неважно, как. Копьём, не копьём... да хоть буквой, иероглифом с глиняных табличек или вообще крестиком. Ключевое слово здесь "отмечен" и ещё "на левой руке", и точка. Это вполне может соответствовать второму условию.
   Сейчас уже его слова не кажутся мне таким бредом, как раньше. Но тут же у меня возникает куча вопросов, опять связанных с этими дурацкими Таро. Я вздыхаю и в двух словах рассказываю Картеру о событиях последних дней.
   - И что мне теперь думать об этом? - произошедшее начинает меня по-настоящему беспокоить. - Тебе не кажется, что вместе все эти события выглядят странно? Кто меня посадит в тюрьму и когда? Вернутся полукровые ублюдки, и мне намотают ещё два пожизненных? Или это вообще означает, что нас всех отправят на тот свет, потому что люди затеют Третью Мировую и я начну отбывать своё пожизненное в Аду?
   - Не знаю, Близзард, - говорит, наконец, Гаспар. - Предсказания - далеко не моя специализация. А памятуя о припадочной Хэрриот, ну, по крайней мере, о том, как про неё рассказывается в легендах, я бы сказал, что полностью всё это никому не подвластно. Из ныне живущих, по крайней мере.
   - Гаспар, и что теперь? - спрашиваю я.
   - Тоже не знаю, - отвечает Картер. - Никто не говорит, что твой муж должен на что-то претендовать. Пожалуй, я не видел ещё человека, который бы менее всего подходил для этого. Потому я и передал тебе информацию. Только голые факты, вот и всё. Распоряжайся ими, как хочешь.
   Он замолкает и чуть-чуть прикусывает указательный палец правой руки, а пальцами левой бесшумно барабанит по бархату скатерти.
   Бесшумно. Предупреждающе? Как беззвучно падает все эти дни проклятый снег за окном?
   Не только поэтому, думаю я. Прорицания - очень неточная наука. И ты не знаешь, чем обернётся для тебя будущее, Гаспар Картер. Ты просто заботишься о том, чтобы сидеть в своей долбаной Башне и заниматься своим делом - и я не осуждаю тебя, ибо каждый хочет того, чего он хочет. Зато ты всегда знаешь, как вести игру на два фронта. Даже на три. То есть в итоге на один - свой собственный.
   - Спасибо, Гаспар, - говорю я, и мы прощаемся.
   За ним закрывается парадная дверь, и меня снова начинает разбирать зло на него. Хорошо сказать: "Я передал тебе голый факт, делай с ним, что хочешь" и уйти.
   Я бесцельно брожу по дому, занимаясь тем же, что делаю изо дня в день, а мысли мои тем временем где-то далеко. Наступает вечер. Эдвард сидит у камина и читает книгу. Прядь волос падает ему на глаза, и он убирает её, а потом проводит рукой по подбородку - такой знакомый жест. Ободок такого же, как у меня, простенького кольца уже не сверкает, когда на него попадает свет - со временем поверхность металла потускнела от царапин. Огонь озаряет его лицо, и я вижу, что тепло, волнами расходящееся от ярко горящего пламени, постепенно нагоняет на него вечернюю дрёму. Однако иногда он поднимает глаза от пожелтевших страниц и пристально смотрит на меня, словно догадывается, что я чем-то обеспокоена. Но не говорит ни слова. Я тихонько, чтобы не мешать, выхожу из гостиной и шёпотом приказываю приготовить ему постель. Наконец, он желает мне доброй ночи, целует - прядь волос щекочет щёку - и уходит к себе.
   Я зову Долорес и медленно поднимаюсь по лестнице на второй этаж, скользя рукой по широким перилам. Зачем я позвала её? С раздражением ударяю по полированному дереву, насилу удержавшись, чтобы не обрушить на неё чёрную волну, а то и что посильнее - так я раздосадована. Своим бессилием, потому что на сей раз передо мной опять поставили задачу, решить которую я пока что не могу.
   Зеркало Винсента Близзарда в тёмном коридоре. Я автоматически прикасаюсь пальцами к раме, проверяя, нет ли пыли, и боковым зрением вижу, что он провожает меня пристальным взглядом, одной рукой опёршись о край магического стекла, ограниченный тяжёлой резной рамой.
   Долорес оставляет гореть крошечный ночник, и я приказываю ей завести музыкальную шкатулку - подарок Лены на шестнадцатое октября, день Святой Ядвиги. Впрочем, у меня тоже есть для неё подарок - золотой медальон размером с монету, только овальной формы. Я хотела отдать его в день её именин, но зеркальных дел мастер не поспел к восемнадцатому августа, когда Лена празднует день ангела, и потому пока что медальон ношу я - до подходящего случая. На одной стороне выгравирован вензель "B", на другой "L". Это милый сюрприз - если его открыть, то внутри будут два зеркала, моё и её. Создатель всемогущий, сколько же усилий пришлось приложить, чтобы зеркальщик мог сделать свою работу тайком! Миниатюры, конечно. Не в полный рост, а только портреты. И - словно ветер приносит издалека - шёпот звёзд или ледяной звон хрустальной волны разговора без слов, но только между нами, двоими: "Близзард?" - "Легран?" "Помнишь?" - "Помню". Верно, тоже какой-то секрет чужого мира, за который надо было всего лишь заплатить звонкой монетой.
   Долорес бережно, но ловко орудует крошечным резным ключиком - знает, что ей не поздоровится, даже если она просто поставит шкатулку не так, как надо. И тоже видит или, скорее, чует, как я раздражена. Неуклюжая человечья дрянь, надо было велеть выпороть её, чтобы хоть немного успокоиться, это было бы удовольствием даже большим, чем наказанье болью. Чёртов Картер. Чёртова провидица, уже несколько веков, как гниющая в своей проклятой могиле.
   Хрустальный звон молоточков - как льдинки в высоком бокале с фруктовым лимонадом в жаркий день.
   Нота "ре" - солёные брызги моря, крик чаек и силуэт корабля на бархатных занавесях возле моей кровати. Нота "ми" - клубника с каплями росы и почти фиолетовое закатное солнце, выглядывающее из-за тучи после только что прошедшей грозы. Над вересковой пустошью? Над лесом и вспененной горной рекой? Нота "ля" - поцелуй, лёгкий, как крылья бабочки - и непременно Божоле Виляж... фиалки... малина... "Камамбер, Легран?" - "Нет, бри, если ты не против" - и на секунду её профиль... и - Эдвард целует мне пальцы, а внизу уже, верно, слышен звон посуды - завтрак...
   Волшебные видения плывут по бархатному пологу, изменяются и складываются в картины, но так недолго. Я что-нибудь придумаю... почему я не велела выпороть девчонку, и почему бы мне не сделать это самой? Отвешиваю ей пощёчину - со всей силы. Сейчас мерзавка снова начнёт просить "не надо боль" - человечья дрянь не в силах оценить этой чарующей красоты, даже когда ты захлёбываешься кровью, скользя пальцами в лужах собственной блевотины на полу. Но она молчит, только слеза выползает из уголка глаза и падает на мою руку. Я пальцем смазываю солёную каплю - не кровь, но всё ж лучше, чем ничего.
   Долорес подтыкает мне одеяло. Резким взмахом руки велю ей убираться прочь, и она исчезает за дверью. Тщательно нагретые простыни раздражающе тёплые, в то время как я хочу холода. Или не знаю, чего я хочу. Вылезаю из кровати, сбросив на пол проклятое одеяло, и иду к окну, за которым серебром сверкает снег. Пальцы непроизвольно тянутся к стеклу, но я тут же отдёргиваю их, словно обжёгшись о нарисованные морозом узоры. К Создателю и ко всем чертям! Надо просто лечь спать, потому что утро вечера мудренее. Чёртов Картер. Просто-напросто лечь спать. И что-нибудь да придумается...
  

Глава 13

  
   ...Брызги ледяного шторма - это первое, что я чувствую после перемещения сквозь пространство. Стальная хватка охранника, того, что справа, ослабевает, мне хочется лечь и больше не подниматься. Голова кружится.
   - Ну, вперёд, мразь, что стоишь? - один из охранников пихает меня так, что я чуть не падаю.
   Над штормовым морем туман из мельчайших капелек воды. По здешним меркам - это лето. От границы внепространственной зоны и до входа в крепость идти ещё ой как далеко. Под ногами - голое скальное основание, усыпанное мелким щебнем. Каблук у туфель не очень высокий, но идти всё равно неудобно. Спотыкаюсь, чуть не подвернув ногу, и тут же слышу брань этого полукрового ублюдка. Но я не доставлю им такого удовольствия. Нет, никогда!
   - Сделай, чтоб руки впереди были, - оборачиваюсь я к нему и вижу искажённое ненавистью лицо.
   - С-с-сука! - он с размаху со вкусом бьёт меня по щеке. - Может, тебя вообще отпустить?
   Я сбрасываю туфли и, присев и извернувшись, кое-как беру их руками, скованными сзади. Первый шаг, второй... Острые камни рвут шёлковые чулки и ранят до крови. Зато можно идти. Царапины заживут, а вот вывихнутую лодыжку, боюсь, мне не вправит никто.
   - Пошевеливайся, ты, - кто-то из них ещё раз пихает меня в спину. Просто так. Быстрее я всё равно не пойду. Если только они потащат меня на себе.
   Арка входа, потом первый этаж. Толстые стены, заглушающие рёв шторма. Маленькая канцелярия, запах пыльных бумаг и старых тряпок. Меня сдают с рук на руки совершенно лысому человечку, который торопливо поднимается нам навстречу из-за стола. Охранники дожидаются какую-то бумажонку, которую он умело скручивает в свиток и запечатывает печатью со змеем, и отбывают. Наверное, это фирменная, чёрт дери, печать крепости Аград, если на ней такой же знак, какой я имею сомнительное удовольствие созерцать каждый день.
   Я с некоторым облегчением прислоняюсь спиной и скованными руками к холодной стене. Ноги сбиты в кровь, от чулок осталось одно название. Рука болит - там, где краснеет рубец наспех залеченной раны на внутренней стороне запястья, на котором я перегрызла вены. Точнее, пыталась это сделать. Чёртова медлительная дура!
   - Раздевайтесь, - лысый человечек, похожий на колобок, суетливо снимает с меня наручники. - Так положено, просто положено, - торопливо добавляет он.
   Если я не сделаю этого сама, то сделает он. Чёрт подери! Но этого не будет, нет!
   Кое-как я стаскиваю мятое платье. Кое-как - потому что разорванные сухожилия ещё не до конца срослись, и левая рука практически не действует.
   Беглый осмотр - понятно, боятся, как бы мы не пронесли под одеждой василиска, - и татуировка, аградский номер. Он велит одеться, а потом несмело прикасается к левой руке. Я разворачиваю её клеймом вверх - смотри, сволочь полукровая, тебе ведь это надо, чтобы меня ударить? Но он проводит пальцем по красному шраму на запястье. Я вздрагиваю, скорее от неожиданности, чем от боли.
   Лысый снова надевает на меня наручники, потом откатывается к своему столу и начинает что-то строчить в многочисленных протоколах. Перо летает, покрывая поверхность бумаги ровными чёрными строчками.
   - Близзард... пожизненная ссылка... убийства... номер такой-то, - бормочет он себе под нос.
   Я снова опираюсь спиной на стену - и не выдерживаю. Медленно съезжаю к самому полу и в такой позе остаюсь. Силы на исходе.
   Неожиданно скрип пера смолкает. Лысый прикуривает сигарету и выпускает густую струю дыма. А потом подходит и суёт её мне в правую руку.
   - Покури, пока можно, - тихо говорит он.
   Я секунду смотрю на него, а потом подношу сигарету к губам. Правая рука тянет за собой левую, которая повисла беспомощно, как плеть. Я глубоко вдыхаю дым и закашливаюсь. Какого чёрта!
   Голова начинает кружиться. Рёв шторма каким-то образом проникает сквозь стены тюрьмы, и я уже ничего больше не слышу, кроме него. Тёмная вода попадает в нос и в рот, и дышать я тоже не могу. Создатель великий, я никогда не умела плавать...
   ...И ледяная стена прибоя накрывает меня...
  
  
   Я вздрагиваю и просыпаюсь. За окнами по-прежнему полная луна. Комната пуста, и не слышно ни звука, кроме тиканья часов на каминной полке. Проклятая зима! Она доконала меня! Шёлковые простыни влажные от пота. Я передвигаюсь на другую половину кровати и снова засыпаю...
   ... - Ну и пусть смотрят, - шепчет Лена прямо мне в губы. Её дыхание обжигает как огонь и манит насладиться всей той болью и кровью, связующей нас в единое целое.
   По нашим лицам текут капли дождя, который встретил нас в каменном стакане тюремного двора. Сверху он открыт всем стихиям.
   - Странно, что не снег, - замечает Лена. - Зато помоемся.
   - Холодно? - спрашиваю я и придвигаюсь ближе. Это ледяной зимний дождь, пробирающий до костей.
   - Безразлично, - её рука притягивает меня ещё ближе, и глаза оказываются прямо перед моими.
   Фэрли похож на мокрого кота, а Макрайан - на собаку. Я говорю об этом Лене. Она хохочет.
   - Я бы всё-таки предпочла кота, - говорит она.
   - А я собаку, - отвечаю в тон ей. - А вообще похоже на то, что мне нравятся змеи, - и я провожу пальцем по её руке. - Не находишь? Из всего вытекает вроде как. Юмор, конечно, чёрный, но всё ж лучше, чем никакой.
   - Наверное, мне тоже, - усмехается она. - Нахожу, конечно.
   Дверь со скрежетом отворяется, и входят двое здоровенных недоносков-охранников. Они секунду-другую размышляют, потом один подходит ко мне, другой к ней. По всему видно, что даже на нас Запределье влияет далеко не так губительно, как на эту падаль. Это подтверждает тот факт, что полукровки самой природой обречены на вымирание, как потомки противоестественных браков.
   Коридор первого этажа и какая-то комнатка. Меня приковывают к решётке окна, продев сквозь неё цепь. Около соседнего окна оказывается Лена. Я поворачиваю к ней голову и тут же получаю сокрушительный удар. Кажется, что меня переломили пополам.
   - Значит, змеи, говоришь? - доносится сзади. Слышали-таки, ублюдки.
   Он бьёт ещё и ещё, с размаху, так, что я едва не теряю сознание. А под конец отцепляет от окна, подводит к громадной бочке с водой - а я-то думала, зачем она здесь, - и окунает с головой в ледяную воду.
   - Заодно помоешься, гнида, - спокойно говорит он, продержав меня под водой не меньше минуты. Я хватаю ртом воздух, в глазах темнеет. Не успеваю отдышаться, как он снова берёт меня за волосы и суёт в проклятущую бочку.
   ... И ледяная стена прибоя накрывает меня...
  
  
   В небе висит яркая, как фонарь, луна. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди, а ночная рубашка и простыни промокли насквозь, будто этот чёртов прибой и вправду накрыл меня с головой. Дрожа, я босиком выбегаю из спальни, лишь накинув халат и прихватив свечной огарок в подсвечнике с изогнутой кованой ручкой, пробегаю через свои комнаты и оказываюсь в тёмном коридоре. Мой бег останавливают только перила, и я, тяжело дыша, наваливаюсь на них всем своим весом.
   Внизу виден отсвет от пятен лунного света на полу. Под пальцами полированное, почему-то чуть тёплое дерево широких перил. Чуть тёплое дерево перил в МОЁМ доме, чёрт возьми, а не ледяной камень аградских стен. И вдруг еле слышный шорох или шёпот, больше похожий на дуновение ветра, раздаётся где-то за спиной. Чёрт подери этот проклятый дом! Трясущимися руками я кое-как зажигаю свечу, едва не роняя её, и, как оружие, выставляю перед собой, будто свет единственной свечи защитит меня от неведомой опасности.
   Прямо на меня пристально смотрит из старого зеркала мой покойный супруг, лорд Близзард.
   - Скажи ему, Ядзя, - говорит он мягко, называя меня так, как звали только он и дедушка. - Скажи ему это.
   Я медленно подхожу к зеркалу и провожу рукой по резной позолоченной раме.
   - Я не знаю, как будет правильнее, Винс, - тихо говорю в ответ.
   Говорю в ответ человеку, которого давно нет в живых. Вероятно, отчасти по моей вине, потому что когда-то я сделала, наверное, не всё, Создатель великий, не всё от меня зависящее, чтобы спасти его. Не всё, что требует от меня фамильная гордость и кодекс чести.
   Луна цепляется за верхушки деревьев парка. Я вижу это через открытую дверь в мои комнаты. Винс заправляет за ухо длинные русые волосы. На пальце у него кольцо с бриллиантом. А моё осталось там, в грёбаной канцелярии на первом этаже крепости Аград.
   Я смотрю на свою руку. Простое, без изысков, обручальное кольцо. Просто гладкий ободок, символизирующий не богатство или власть, а супружеские узы, крепче которых, согласно кодексу фамильной чести, не может быть ничего. Эдвард надел мне его на палец на следующий день после того, как я сказала "да"... Тогда нам было не до бриллиантов. А вернуться и попытаться разыскать то кольцо я так и не смогла... И в этом я виновата тоже.
   - Прости, Винс, - еле слышно шепчу я, медленно передвигаясь к окну, за которым полыхает ледяным огнём луна. Останавливаюсь и собираюсь позвать девчонку, но понимаю, что мне просто необходимо побыть одной. Только я и луна. И больше никого.
   Сажусь к окну. Если долго вглядываться в деревья парка, подступающего к самым стенам Близзард-Холла, начинает мерещиться чёрт знает что. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я боюсь снова заснуть и увидеть ещё какой-нибудь кусок своего прошлого. И опять проклятый ледяной прибой. К Создателю и ко всем чертям!
   Что мне делать? Кто ответит на этот вопрос? Я не умею решать, я умею только подчиняться. Только вот интересам кодекса чести или интересам хозяина? Луна такая яркая, что ослепляет. И я вижу, что это уже не луна, а моё обручальное кольцо, и я бегу, бегу к нему по лунной дорожке, выложенной светлыми плитками, как в цветнике, который был у меня под окнами в детстве... После пожара ещё какое-то время дорожки были видны, только плитки все раздробились на мелкие-мелкие кусочки. Я бегу и бегу по этой дорожке - и не могу добежать...
   ...Винсент стоит около только что законченного зеркала и с улыбкой смотрит на меня.
   - Мне кажется, вы зря заказали его так рано, - говорю я. Зеркальных дел мастер уже ушёл, и Винс демонстрирует мне, над чем тот трудился. Принимает нарочито надменный вид - таким серьёзным он и должен быть в глубинах стекла - но не выдерживает и разражается хохотом.
   - Не думайте о каких-то там плохих приметах, дорогая, - сквозь смех говорит он. - Посмотрите, ну разве не забавно?
   - Может быть, дорогой, - я пытаюсь улыбнуться, хотя меня одолевают какие-то непонятные предчувствия. И отчего бы это? - У вас там глаза... слишком серьёзные, что ли... не ваши. И потом - вам же пока не шестьдесят лет.
   - Выбросьте из головы, - он нетерпеливо вызывает управляющего. - Вели, чтоб принесли одеться, и хозяйке, и мне. Ужин накрыть через два часа. У меня для вас сюрприз, - он загадочно прищуривается, и, видя моё удивлённое лицо, снова не может сдержать смех.
   Сегодня мы вдвоём - только он и я. Завтра опять будет что-то там, я даже не спрашивала, что нам поручено - какая разница, кого убивать? Хозяин всегда прав. По-другому не бывает. И мы делаем то, что умеем, и так, как умеем. И он, и я принесли Клятву верности, и теперь живём только так, как решит хозяин - рискнув всем, что осталось после конфискации, и своей жизнью в том числе. Пытаясь выкинуть из головы шесть месяцев Аграда и ещё изредка с криком просыпаясь по ночам, когда чудится, что приближается палач - мы затопим Британию кровью за одно только это - кровью сволочей, полукровой мрази, посмевшей прикоснуться к нам. Мы не аналитики, не тактики, не стратеги. Просто исполнители. Каждому своё, и в этом нет ничего унизительного. Каждый делает то, что может, и то, что ему велит Господин. Я не спрашивала Винсента, нравится ли ему то, что происходит, а он не спрашивал меня. Но, если бы спросил, я бы ответила "да" - да и ему ли не знать, как я люблю красный бархат и кровавые лужи на полу их мерзких грязных домов? Это был последний мирный вечер. На следующий день началась война, которую все называли "войной крови", и это было забавно. "Божоле Виляж, дорогой" - "Ну, что вы, Ядзя, Шато Латур"... Поместье отошло к властям, а сами мы вскоре оказались вне закона... Но всё это завтра. А сегодняшний вечер - только наш.
   - Я, наконец, покажу вам море, - говорит Винс, и у меня вырывается возглас изумления. Я ни разу не видела море. Не успела. Должно быть, оно такое... огромное... непокорное...
   Я мигом забываю и о зеркале, и о терзавших меня смутных предчувствиях. Мы одеваемся, он берёт меня за руку, и мы активируем портал с тем расчётом, чтобы попасть на побережье.
   Меня оглушает шум волн, набегающих на берег. Какие-то человечьи ублюдки с удивлением смотрят на нас, застыв, точно истуканы. Винс подаёт мне руку, и мы идём к полосе прибоя. Неуловимым движением он изменяет этой падали память, и люди, уже не обращая на нас ни малейшего внимания, идут своей дорогой.
   Море неспокойно. Волны с грохотом перекатывают гальку, вспениваясь белыми бурунами. Я подхожу ближе и, когда очередная волна откатывается назад, вижу большой чёрный камень с белыми прожилками, гладко обкатанный морем. Этот камень такой знакомый и такой забытый. Я нашла точно такой же в быстрой речушке за вересковой пустошью в Карпатах. Так давно, что трава, казалось, была тогда по колено, а речушка виделась морским проливом. Я держала его в руках и гладила быстро высыхающие под солнцем бока, пока он не стал совершенно сухим и каким-то тускло-серым. И тогда я снова положила его в воду - и он опять стал чёрным с белыми прожилками. Как по волшебству.
   Я оставляю Винса позади и делаю несколько шагов к этому камню - очень быстро, торопясь, пока море не пришло обратно. Ноги оскальзываются на обкатанной гальке, ведь я забываю, что мне уже давно не четырнадцать лет. Пытаюсь протянуть руку к вожделенному камню и вижу, как надвигается очередная волна холодной тёмной воды.
   - Ядзя! - испуганно вскрикивает Винс. Я оборачиваюсь и теряю драгоценные секунды. Волна уже здесь, она вспенивается вокруг меня, и вдруг с неожиданной силой тащит за собой в открытое море. Стоит середина октября, и холод мгновенно пробирает до костей. Винсент срывается с места и бежит по направлению ко мне, а я вдруг неожиданно обнаруживаю, что начинаю увязать в этой гальке - вот глупость-то! Пытаюсь сделать шаг и внезапно падаю, пугаясь, как маленькая. Ведь я никогда не умела плавать, а следующая волна уже совсем рядом...
   ...И ледяная стена прибоя накрывает меня...
  
  
   Я открываю глаза. Всё тело ломит от неудобной позы; в руке зажат подсвечник с оплывшим огарком. Я с такой силой сжимаю его, что пальцы онемели. За окном белым-бело, и ветви деревьев, и подоконники - всё облеплено проклятым снегом. Я зову Долорес и одеваюсь. Чёртова тупая девчонка! Как будто нельзя шевелиться быстрее!
   - Вон, - отрывисто бросаю я ей, и она исчезает с такой скоростью, как будто где-то раздобыла портал. Ещё секунда - и я бы влепила ей пару заходов чёрной волны - просто так, для разрядки. Вот и ночь прошла, и луна прокатилась по небосклону, а воз и ныне там. Ясновельможная панна Войцеховская снова как растерянная девочка, которую отчитывают за невыученный урок. Умеющая хорошо, долго и изощрённо убивать, но не умеющая решать неразрешимые дилеммы.
   Я иду к лестнице, а на сердце у меня тяжело, как будто там глыба льда. И я просто спиной чувствую пристальный взгляд человека, с которым мы делили жизнь более десяти лет. Да, Картер молодец, ничего не скажешь: "Я передал тебе голый факт, делай с ним, что хочешь". Его слова звучат у меня в ушах, будто он только что был здесь. Снизу раздаётся звон посуды - слуги накрывают на стол к завтраку. Мерзкие твари так и не научились до конца уважению и порядку.
   Под руку подворачивается кухонный гном, и я с яростью обрушиваю на него чёрную лавину боли. Но этот "голый факт" так довлеет над сознанием, что я даже не получаю удовольствия. Я ещё и ещё повторяю заходы и останавливаюсь только тогда, когда кто-то трогает меня за руку.
   - Ядвига, что с тобой? - спрашивает Эдвард. Сначала я даже не обращаю внимания на то, что он назвал меня на "ты" - а ведь это, наверное, впервые за все годы брака. Он стоит, держа в руке книгу, и я успеваю прочесть название: "Редкие растения горных озёр". По-моему, это его любимая книга.
   - Что с тобой? - повторяет Эдвард. - Что он тебе сказал?
   - Кто? - автоматически спрашиваю я.
   - Про... Гаспар, - поправляется он, чуть было не назвав Картера профессором. Эдвард испытывает к нему какую-то необъяснимую неприязнь, и потому предпочитает звать просто по имени или по фамилии, но никак не по учёной степени. - Что случилось?
   Перед глазами встаёт вдруг коридор второго этажа и лицо Винсента Близзарда, и вдруг словно кто-то холодной рукой сжимает моё сердце.
   И я принимаю решение.
   - Пойдём, - говорю я, тоже переходя на "ты".
   Мы идём в ту же самую комнату и садимся за тот же самый стол. Друг напротив друга. "Муж да жена - одна сатана", ведь так говорят люди? Правильно говорят. Супружеская клятва и честь обязывают меня не иметь секретов от своего собственного мужа. Хотя голос разума твердит как раз обратное. Я повторяю движения Картера, проверяя, не слушает ли кто под дверью, а потом пересказываю Эдварду всё, что я здесь же услышала вчера.
  
  
   Нас никто не видит и не слышит: ни любопытные кухонные гномы или служанки-люди, ни Картер, ни Лена или Макрайан... Никто... Кроме нашего хозяина, который именно в этот момент подходит к бесценному сокровищу чужих пространств под названием Зеркало Мира.
   Но это я узнаю уже потом. После того, как мой разум обжигает резкая боль прозрачной, как стекло, и холодной, как лёд, волны зова, и я, еле слышно шепнув Эдварду: "Беги", сама бегу по заснеженной аллее к границе внепространственного барьера, в глубине души уже предчувствуя недоброе. После того как меня уносит разноцветный вихрь броска, и я оказываюсь перед хозяином. После. Тогда, когда первое, что я слышу, опускаясь на колени, это его слова:
   - Не надо было этого делать, Близзард...
  
  
   Он смотрит на меня, не отрываясь, и мой разум становится для него открытой книгой. Он листает её... листает... страницу за страницей, картинку за картинкой.
   - Ты одурела от крови, Близзард, - наконец, говорит он, и я возвращаю себе способность нормально соображать.
   Стою на коленях, упираясь в пол руками. Как я здесь оказалась? Волосы распущены, и я вижу только край платья, несколько паркетин пола - одна чуть выступает и потому светлее, чем соседние - и свои пальцы с кое-где запёкшейся под ногтями кровью. Ах, да. Я же вчера была в Шотландии. Одурела? "Такой взгляд, будто ты дуреешь..."
   - Что ты видишь, когда смотришь в зеркало? - спрашивает он. И сам же отвечает: - Я знаю, не говори. Кровавый туман, вот что в зеркале. Я почувствовал это в твоём сознании. Ты потеряла голову от крови и не можешь адекватно мыслить. Ты понимаешь, что произошло?
   - Я рассказала Эдварду о Прорицании, Милорд, - тихо говорю я.
   Внутри всё сжимается в комок, и он подкатывает к горлу. Я начинаю догадываться, что случилось что-то непоправимое, что изменить ничего нельзя, и я тому причина. Гроза, похоже, ещё даже не начиналась, но после грозы над вересковой пустошью не выглянет фиолетовое солнце, не высушит поникший вереск и не согреет девочку в мокром платье.
   - Ты не просто рассказала Эдварду о Прорицании. Этим самым ты сделала его участником Прорицания, действующим лицом.
   - Милорд, я объясню, - я ОЧЕНЬ стараюсь, чтобы голос не дрожал. - Милорд, неужели вы сомневаетесь в нашей преданности? В ЕГО преданности? В преданности человека, который добровольно согласился быть заклеймён - в те ещё времена, - дабы сравняться со мной и служить вам, Милорд?
   - Нет, не сомневаюсь, Близзард, - отвечает хозяин. - Если бы сомневался, вы оба были бы уже мертвы. Дело не в его лояльности сейчас. Дело не в нём, не в тебе и даже не во мне. Это происходит само собой, рано или поздно. Начиная с той минуты, когда он стал действующим лицом Прорицания, он стал угрозой для меня, пусть пока и спящей. Рано или поздно, через год или через десять лет, но это проснётся, потому что сила сама диктует условия игры. Ты должна понимать, что я не буду жить с висящим над моей головой дамокловым мечом.
   Значит, всё. Всему конец. И я овдовею во второй раз. Или мы отправимся в Ад вместе.
   - Я специально держал его при себе много лет. Я дал ему и тебе всё. А ты берёшь и нарушаешь порядок вещей. Вмешиваешься в ход событий, в который не рискнул вмешаться даже я. Ты разрушаешь свой мир, Близзард.
   В зале раздаются хлопки внепространственных бросков.
   - Мы успели, Милорд, - я поднимаю голову и вижу, что это Фэрли и Лена. Они опускают на пол тело Эдварда. Он жив, но без сознания.
   - Что ж, видишь, как всё просто, - говорит хозяин и задумчиво смотрит на меня. - Знаешь, Близзард, не факт, что ты овдовеешь. Достаточно будет провести ритуал передачи силы. Я не монстр, и мне не нужны бессмысленные жертвы. Вот хотя бы ты: хорошо делаешь грязную работу и знаешь своё место. Ты же слышала Прорицание - в ночь, когда луна войдёт в тень земли, моя сила умножится десятикратно, и я смогу сделать это без проблем и без убытков. Не считая того, что он станет обычным человеком, никаких потерь. Обычным - человечьим - ублюдком, - последние слова он говорит мне в самое ухо почти шёпотом - по одному слову, и они падают, как камни, - а мне почему-то кажется, будто кричит так, что слышно по всей Британии, и даже на самом севере Оркнейских островов. - Конечно, если ты захочешь, я могу убить его, чтобы честь твоей Семьи не пострадала.
   Последнее он произносит с лёгкой иронией.
   Я продолжаю стоять на коленях, ещё не в силах до конца осознать всю чудовищность краха, в одну секунду постигшего меня. По моей же собственной вине. Я не могу даже открыть глаза, которые зажмурила, когда хозяин говорил мне в ухо те слова, которые ранили, как осколки ледяных глыб.
   - По твоей вине, Близзард, именно по твоей, - подтверждает хозяин, продолжая двигаться вокруг меня по какому-то гипнотическому, завораживающему кругу. - Поэтому сейчас я лишаю тебя всего, ради чего ты живёшь. ВСЕГО, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ. У нас есть время. Видно, неспроста снова звёзды сложились так удачно - до лунного затмения осталось меньше месяца. Именно тогда я заберу его силу. Когда луна войдёт в тень земли, один из нас попросту превратится в обычного человека, и всё это перестанет быть для меня угрозой. Мы подождём, ведь правда? И есть ещё один нюанс: Монфор должен согласиться на это сам, добровольно. Так же, как сам, добровольно он соглашался на то, чтобы я выжег ему клеймо и добровольно приносил Клятву верности мне - только тогда ритуал будет иметь смысл. Потому что в ходе него требуется клятва отречения - а все мы знаем силу слов, сказанных вслух. Если он не захочет сделать этого сам, то все теряет смысл. Надеюсь, он захочет, - хозяин подходит ко мне и ласково гладит - как кошку. А мне хочется до бесконечности чувствовать силу, вечность, власть, которые струятся сквозь его пальцы. Без хозяина я никто и ничто, мне не для кого жить - потому что не для кого убивать. И он подтверждает: - Да, убиваешь ты просто превосходно, если не дуреешь. Не будем торопиться - до затмения. После этого ты будешь прощена. Может быть. Но мы ведь никуда не спешим? Надеюсь, крепость Аград оставила у тебя в памяти приятные воспоминания? - иронично спрашивает он.
   Словно ледяная стена прибоя обрушивается на меня. Никогда, даже в самой извращённой фантазии я не могла себе представить, что окажусь в Аграде по приказу моего Господина, к чьим ногам я швырнула не один десяток жизней. Передо мной встаёт глянцевый прямоугольник карты Таро, на котором изображена Башня, и жидкие огоньки звёзд, такие же холодные, как камни, из которых сложены стены крепости, и такие же бездушные, как набухшее снегом небо над островом, высасывающее тепло, а вместе с ним и душу.
   - Но я ещё не наказал тебя, - усмехается хозяин, и я опять сжимаюсь, ожидая всепоглощающей чёрной волны боли, но он продолжает: - Здесь я сделаю тебе подарок. Самому мне сложно будет остановиться, а ты нужна мне живой. Ты - это всё, что хочет Монфор. А его сила - то, что будет нужно мне. Потому это сделает Лена.
   Я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом.
   "Помнишь?" - "Помню"
   "Боль" - "и смерть" - "и пепел".
   - Близзард? - говорит она полувопросительно.
   - Давай, Легран. Ты ведь знаешь... - успеваю сказать я, и меня накрывает непроглядная завеса боли, переходящая в спасительный мрак беспамятства...
  

Глава 14

  
   В крепости Аград нет времени. Иногда начинает казаться, что время вовсе исчезло из Запределья. Это не волнует ни охранников, которые, звеня ключами, в ожидании конца смены ходят по крепостным коридорам мимо моей камеры, ни узников, большинство из которых не волнует уже ничего вообще. Ни серое небо, которое всё так же исторгает из своей утробы снег и незаметно вытягивает души и разум, - а со мной НИЧЕГО не происходит. Просто как один долгий зимний вечер в поместье. Быть может, я сошла с ума, но мне кажется, что я вернулась домой. Это значит только одно: что у меня давно уже нет души. Она исчезла где-то там, в кровавом мареве разбитого зеркала. Наверное, её не было уже тогда, когда я в первый раз была в Аграде. Но теперь у меня не осталось ничего вообще, даже верности моему хозяину.
   Я отворачиваюсь к стене и провожу пальцами по отсыревшему камню. Мне всё равно, здесь я или в спальне Близзард-Холла. Если вспомнить всё, что прожито и ушло, то ЖИЗНЬ - это все те яростные схватки, до победы или конца.
   Это боль, пламя и пепел.
   Это подвалы чужих домов и эти вот бездушные стены.
   Это огни облав и арестов и окрик "Стоять!" в спину.
   Это кабинеты следаков и вкус крови на губах.
   Это счастье подчинения и наслаждение властью.
   Это кровавые пятна на заснеженной земле и накрывающее меня чёрное марево болевой волны.
   А всё остальное - прах.
   "...Нам никогда не стать теми, кем мы должны были..."
   Тот, кто больше десяти лет был волком, никогда не станет домашней собакой чистых кровей.
   По коридору проходит охранник.
   ... Ледяная стена прибоя...
   "... - В Шотландии холодно...
   ... - Зато здесь тепло, миссис Монфор..."
   Как один долгий зимний вечер. Нет почти ни одной мысли, почти ни одной эмоции.
   "Так странно" - "Пойдёмте, миссис Монфор"
   "Помнишь? " - "Помню"
   А всё остальное сгорело в персональном аду моего сознания. Предсказания - неточная наука. Но я точно знаю, что у меня уже есть билет на экспресс, следующий по маршруту крепость Аград - Преисподняя.
   Я не знаю, где Эдвард. Порядки здесь те же самые.
   И тот же самый каменный стакан - один час, раз в три дня.
   Таким образом я узнала, что напротив меня обитает Дориш.
  
  
   Он увидел меня первым.
   - Близзард.
   Глаза - без малейшего признака безумия, холодные, как снежное небо. И я вдруг понимаю, что у него тоже нет души, и ему больше нечего терять.
   - Ты?! Госпожа наместница... - его взгляд оценивающе окидывает мятое, но дорогое платье и помимо воли останавливается на левой руке. - За что?
   - За дело, - отвечаю я.
   - Хорошо я тебя тогда, - равнодушно говорит он, глядя на моё лицо. - Что произошло? Убивать разучилась?
   Мне становится смешно. Я не испытываю к нему никаких чувств - ни злости, ни ненависти. Потому что мы оба здесь. И мы оба - люди без души, которые не видят в зеркале ничего, кроме красной пелены. Хорошо, что тут нет зеркал.
   Начинает сыпать снег. От противного низкого неба, нависающего над двором, словно крышка, веет холодом безумия и смерти. Но для меня это просто как лёгкий бриз. Над ледяным прибоем. Под колючими огоньками звёзд.
   - А ты, Дориш? Тоже разучился? Такие нужны. Там, - и я киваю в сторону, туда, где остался мир за прозрачной гранью пространств.
   - Там нужны рабы. Как ты, - говорит он. - Долго думала, прежде чем Клятву новому хозяину принести?
   - Вообще не думала. - И это правда. Ни в первый раз, ни во второй.
   - А я не принесу. Не лягу ни под этого Господина, ни под другого. Ни под какого.
   Наверное, правда не ляжет. Я не знаю. Мне не понять. А ему никогда не понять меня. Да мне и наплевать по большому счёту. Я только вижу, что глаза у него волчьи и вместо души такая же, как у меня, пропасть. "Сволочь полукровая", - думаю я - совершенно равнодушно, скорее, по привычке.
   - Утопил бы я тебя в твоей крови, Близзард, - говорит он. - И всех вас вместе взятых.
   Я поворачиваюсь к нему спиной.
   - Может, когда-нибудь встретимся, - говорит он мне вслед.
   "Нет, Дориш. Вряд ли. Если только в Аду", - думаю я. Или даже не думаю - знаю.
  
  
   Мы стоим на скалистом берегу острова Аград, и я ощущаю, слышу, чую этот прибой, который беспрерывно сопровождает меня последнее время в моих сновидениях. Охранники привели сюда нас обоих, и я в первый раз с того рокового дня вижу Эдварда.
   И мне вдруг становится страшно. Потому что я знаю, что у него, в отличие от меня, есть душа, и я представляю, что он чувствовал под этим серым небом, поглощающим тепло и жизнь.
   Мы стоим далеко друг от друга. Он поднимает на меня глаза и улыбается, беззвучно произнося моё имя. Почему-то необычно коротко - но, Создатель, как знакомо... Где я видела это? Не Ядвига - Ядзя... А солёные брызги ледяного моря, наверное, ещё не долетая до земли, превращаются в льдинки.
   Сквозь рваные тучи проглядывает луна, та же самая луна, что светит над всеми мирами, разделёнными прозрачной гранью; она уже почти зашла в тень земли, и её серп имеет зловещий, багровый цвет.
   Я только теперь замечаю, как холодно. От ветра или от ощущения надвигающейся смерти? Я не знаю. Не знаю, что может помешать убить нас обоих после того, как хозяин получит желаемое. Или оставить здесь навсегда. Я не знаю, как скоро он простит меня и простит ли вообще. В этот раз наказание за глупость может оказаться вечным.
   Он появляется вместе с Леной и сэром Бертрамом Фэрли. Наверное, они с ним по той же причине - чтобы не убить нас раньше, чем это станет необходимо.
   Я вижу глаза Лены, правильную линию её носа, знакомый изгиб губ и вспоминаю всю ту боль и наслаждение, которую дарили мне её поцелуи. Она тоже смотрит на меня - глаза в глаза - и молчит.
   "Близзард".
   "Легран".
   "Помнишь?" - "Помню".
   Сэр Бертрам еле сдерживается, так ему неприятно быть здесь, и то и дело смотрит на чёртово небо - тогда как она совершенно спокойна. Охранники разворачиваются и молча исчезают в направлении крепостных стен.
   - Думаю, с тебя хватит, Близзард, - говорит хозяин. - Ты можешь возвращаться в поместье.
   Будто тяжеленные ледяные глыбы падают на меня сверху и заваливают с головой, не давая дышать. "Перо и бумагу" - "Ведь скучно, Близзард" - "Принесли ли новую газету милорду?" - "В Шотландию, Близзард?" - "В Шотландию..."
   Куда?! В поместье? В чёртов дом с рождественской открытки, окружённый пушистыми белыми сугробами? Туда, где за окном падает снег, а зеркало отражает только клубящуюся кровавую дымку? И я буду снова раз за разом в ярости разносить его вдребезги, но в новом зеркале увижу то же самое. И вот тогда я буду идти и убивать, потому что иначе я свихнусь и утону в этом чёртовом снегу, как в жидкой каше...
   - Мистер Монфор дал согласие добровольно отдать то, что сейчас принадлежит ему. Но ненадолго, - говорит хозяин.
   Эдвард смотрит мне прямо в глаза и чуть-чуть улыбается, как будто хочет сказать: "Иди, всё будет хорошо".
   "... - В Шотландии холодно...
   ... - Зато здесь тепло, миссис Монфор..."
   - Пойдём, Близзард, - говорит Лена и подходит ко мне.
   И тут я понимаю, что идти некуда. Мой путь заканчивается здесь, в Запределье, на каменных утёсах острова Аград, потому что в моём мире мне места нет. В этом мире, где ветер когда-то срывал со стен старые пожелтевшие обрывки объявлений Верховного Суда Старейшин со словом "Разыскивается". И гнал их по брусчатке Ночного переулка, как прошлогодние листья...
   "...Нам никогда не стать..."
   Из волка уже не сделать домашнюю собаку.
   Ледяная стена прибоя разбивается о скалы.
   "Помнишь?" - "Помню"
   И боль...
   Поцелуи Легран.
   "Вы не спите, мистер Монфор?"
   И кровь...
   Красный бархат.
   "Приговаривается к пожизненному".
   Полная луна над башнями.
   И пепел...
   "Близзард?" - "Легран?"
   Осколки зеркала.
   "Зато здесь тепло, миссис Монфор".
   "Помнишь?" - "Помню"
   И тогда я вдруг понимаю, как должна поступить. "...Ключевое слово "отметил", - вспоминаю я голос Картера - передо мной появляется его сухощавое лицо, и губы произносят это... Ключевое слово... Ключевое слово "добровольно"... Я когда-то слышала о таком... Он сказал, добровольно... Сила обычных слов, просто произнесённых вслух... Добровольно произнесённых вслух...
   Будущее принадлежит не мне, меня там нет. Я принадлежу прошлому, так же, как и те клочки объявлений с казёнными фотографиями и аградскими номерами. Я остаюсь здесь, а Эдвард должен идти дальше. Надо всего лишь взять его за руку. Главное успеть.
   Я вырываюсь из рук Лены и одним прыжком преодолеваю расстояние, отделяющее меня от Эдварда.
   Ведь мы связаны неразрывной цепью. Мы уже делили на двоих энергию Удара Затопеча. А потом делили годы крови и смерти.
   - Добровольно отдаю тебе...
   - Нет! - раздаётся сзади, но я успеваю.
   - ...свою силу и свою жизнь...
   Восхитительная вещь волна красного бархата. Не зря я всегда предпочитала её. Боль - почему-то только в груди - резкая и пронзительная, словно в сердце вошёл стилет. И хрустальный звон - будто лопнула туго натянутая струна.
   Нет, мгновенная смерть ничто - по сравнению с красным бархатом, чарующим, пьянящим. Он не даёт мгновенной смерти. И поэтому после того как силой волны меня отбрасывает назад и распадается серебряная нить магической связи, я вижу и понимаю краем затухающего сознания, как с моря налетает стремительный шторм ледяной воды, ветра и снега. И - как о скалы - разбивается о невидимую стену, распадаясь на безвредные брызги. Порывы шторма атакуют маленький остров, словно бы стремясь смести его с лица земли. Грязные тучи клубятся в потемневшем небе, выбрасывая копья молний. Эдвард поднимает голову, и я почти что вижу прозрачную преграду, которая теснит разбушевавшуюся стихию всё дальше и дальше, не давая ей даже приблизиться к кромке берега. И вот волны успокаиваются, словно приглаженные ладонью, и прозрачная стена продвигается к горизонту, унося с собой колючий снег и ледяные брызги. А на небе появляется тонкий серп выходящей из тени луны.
   А Эдвард подходит к хозяину, и тот медленно снимает с пальца и отдаёт ему старинный перстень с чёрным камнем.
   А потом я уже ничего больше не вижу.
  
  
   Снеговые тучи уходят на север, и на небе появляется солнце. По подтаявшему насту, осторожно озираясь, идут две девушки. Они жмурятся и прикрывают глаза рукой, словно отвыкли от солнечного света, и он причиняет им боль. Наконец доходят до решётчатого забора и продолжают идти вдоль него, касаясь пальцами прутьев. Оказавшись перед воротами, будто не веря себе, некоторое время в оцепенении стоят, а потом открывают створку и выходят наружу.
   Сначала они передвигаются медленно, словно слепые, но потом всё быстрей и быстрей, и вот уже бегут, скользя в талом снегу.
   За небольшим лесом вьётся через поля дорога. На обочине стоит покосившийся указатель с надписью "Нью-Касл. 20 миль". Дорога пустынна, и девушки в растерянности останавливаются у столба, а потом выходят на асфальт и, взявшись за руки, идут в сторону Нью-Касла. Вскоре раздаётся шум мотора, и их нагоняет облезлый фермерский грузовичок.
   Старик с шотландской фамилией, которую они тут же забывают, долго удивляется про себя их непривычной одежде и тому, что прислуге из богатого дома, каковых в окрестностях он, к слову сказать, не знает, похоже, всё равно, куда ехать. Он довозит их до города и какое-то время не уезжает, глядя, как они идут, озираясь и поминутно всматриваясь в лица прохожих. Но вот девушки скрываются вдали, и старик заводит мотор, качая седой головой и размышляя о том, что его внукам, слава Богу, не надо наниматься в богатые поместья, потому что тогда на выходные пришлось бы ездить незнамо откуда, так как поблизости таких поместий нет.
  
  
   Пропитавшийся кровью шёлк липнет к ногам. Лена встаёт на колени, прямо в дымящуюся лужу, которая натекла с этого ублюдка, и наотмашь бьёт по лицу. Голова лежащего безвольно болтается из стороны в сторону.
   - Готов, - говорит Макрайан. - Вроде бы. Попробуем водой отлить?
   - К чёрту, - Лена останавливается. - Просто человечье дерьмо.
   - С-с-сука, - Макрайан со всей силы бьёт валяющегося в бок - раз, другой, потом отшвыривает к стене, где тот и остаётся.
   Лена подносит руку к лицу и с наслаждением вдыхает аромат чужой крови. Пальцы касаются губ, и ей вдруг на мгновение кажется, что Близзард возьмёт её руку и начнёт целовать, переплетя её пальцы со своими. Целовать жадно, до боли, до экстаза.
   Она вздрагивает и ударяет кулаком в пол, сдирая кожу о камень, покрытый слоем крови и грязи. Вот так, больней, ещё больней.
   Макрайан проходится по подземелью, оценивающе разглядывая тех, кто, сжавшись в комок, сидит за стальными прутьями камер. Маленький филиал Аграда, их собственный, чёрт дери, парк развлечений. Его перстни с глухим звоном касаются решёток, и этот звук заставляет Лену поднять голову. Она не может так. Слишком мало боли. Нет Близзард. Она бы овладела ею, если бы была мужчиной. И имела бы долго, грубо, до крови, вот на этом дымящемся полу. Но им хватало поцелуев. Они накрывали, как самая изощрённая пытка. И как самое изысканное удовольствие. А теперь ничего этого нет.
   Макрайан начинает обратное движение. Выбирает. Какая разница, кто? Весь этот скот через час всё равно превратится в груду мяса и костей.
   Лена ещё выше закатывает рукава, вытерев руки о подол. Где ты, Близзард?
   ...Её губы, испачканные в крови, которая сочится из уголка рта. Глаза, затуманенные прикосновением пальцев Лены к её лицу. Её руки, такие обжигающие даже через ткань платья...
   - Макрайан, - говорит Лена неожиданно севшим голосом. Он оборачивается. - Подойди.
   Он подходит. Она пошире раздвигает ноги и задирает окровавленную юбку. Белья на ней нет. Прищуренными глазами она смотрит, как он приближается и рукой проводит у неё между ног. Массивные перстни причиняют боль. Дыхание у него сбивается, когда он чувствует, что она возбуждается.
   Он имеет её грубо, зло, по-звериному. Как она бы отымела Близзард. Если бы могла. Недоноски за решёткой смотрят - как приятно. На этом свете им такое уже не грозит. Пусть посмотрят, прежде чем превратиться в куски мёртвой плоти.
   Она проводит рукой, испачканной в крови, по его лицу.
   - Что ты делаешь? - говорит Макрайан. Не нравится, наверное.
   А Близзард бы понравилось. Она поймала бы её пальцы и до боли бы целовала их. Макрайан тоже ловит её руку и целует, но выше, там, где кончается чуть рельефный рисунок клейма. Не то. Всё не то.
   - Просто бей. Ударь меня, - говорит Лена, и он послушно даёт ей пощёчину.
   - Сильнее, - уже почти кричит она, и он тоже входит в раж и осыпает её градом ударов. Перстни уродуют нежную кожу, оставляя кровоточащие полосы. Как у Близзард. Только эти не страшны, их Лена залечит, когда насладится. Или успокоится. Или справится со слезами.
   - Лена? - спрашивает Макрайан, останавливаясь.
   - Я не Лена, Уолли, я Легран, - кричит она, и Макрайан пятится. - Легран - и всё! - И она опять ударяет кулаком в отсыревшую стену, понимая, что всё произошедшее не принесло ей никакого удовлетворения.
   - Я скучаю, Уолли, - наконец, говорит она. - И я снова хочу почувствовать себя живой.
   - Погоди, я притащу кого-нибудь, - Макрайан натягивает приспущенные штаны и идёт по направлению к ближайшей решётке. Чёрт разберёт этих женщин, думает он, выволакивая из угла какую-то человечью девку. Он даёт ей в зубы и пинком отправляет к Лене.
   - Всех, - говорит вдруг та.
   - Здесь примерно двадцать человек. Справишься? - шутит он.
   Она вытягивает левую руку клеймом вверх.
   - А это ты видел? - говорит она и усмехается.
   - Чёртова аградская убийца, - он понимает юмор. Но угробить всё подземелье за одну ночь?
   - Всех, - ещё раз повторяет Лена, хватает эту девку за волосы и ударяет о каменную стену. Та вскрикивает и валится на пол. Как та полукровка в тюремном дворе крепости Аград, которую Макрайан шарахнул башкой о стену, потому что Близзард орала об убитой ею беременной бабе...
   - Тебе бы понравилось, Близзард, - говорит Лена.
   И в тяжёлом воздухе подземелья разливается чарующий аромат Божоле и корицы - аромат волны красного бархата.
  
  
   Весну сменяет лето, потом осень. Решётку забора оплетает дикий виноград, он отцветает, а потом желтеет и высохшим невесомым телом всё ещё цепляется за прутья ограды, когда с неба начинает падать снег.
  
  
   Большая белая волчица выходит из леса и застывает, прислушиваясь. Шёпот ветра, писк полёвки под снегом, шелест ветвей деревьев...
   Она торопится. Её ждёт человек, который выкормил её. У него змеиные глаза и добрые руки. Она любит, когда он гладит её голову. Большую голову с чуткими ушами и зажившими шрамами с левой стороны морды. Откуда они взялись, она почему-то не помнит, а спросить не может. Наверное, она с кем-то подралась.
   Человек с глазами змеи живёт в большом доме за лесом. Ему нравятся странные растения, которых в лесу нет, и не нравится метель. Ей тоже не нравится метель, потому что она мешает охотиться.
   Зато они любят полную луну и друг друга.
   Волчица поводит ушами. Ветер становится сильнее. Она слышит - человек ждёт её. И она бежит к приоткрытым воротам.
  
   Шуршит на ветру высохшая плеть дикого винограда.
  
   "Стоять?" - "Нет, не стоять"
  
   Она проскальзывает в ворота и скрывается за стеной летящего снега.
  
  

Книга вторая.

Часть третья. "Волны ледяного моря"

  

Глава 1

  
   Отражение в зеркале блёкнет, подёргивается красноватой дымкой и, в конце концов, превращается в мешанину из кровавых сгустков. Женщина перед ним сначала замирает, вглядываясь, а потом её губы непроизвольно искажаются полубезумной улыбкой. И вот она уже хохочет, не отрывая взгляд от стекла. Затем смотрит вокруг и устремляется к тяжёлому подсвечнику, стоящему на столе. Серебряному канделябру. Придавившему чёрный бархат скатерти. Она взвешивает его в руке, и хочет было замахнуться, но останавливается, и, продолжая улыбаться, ставит подсвечник обратно на стол.
   У меня её тоже, оказывается, нет, думает Лена Легран. "А тебе не всё равно?", - спрашивает она себя. И осознаёт, что ей без разницы. Всего лишь интересно, когда это произошло. "Быть может, за все те годы Запределье всё же выпило её из меня - постепенно, каплю за каплей?", - думает она. А, быть может, это от рождения. У неё становится спокойней на сердце, потому что теперь она понимает, чего хочет. И что должна делать. Не отрывая взгляда от зеркала, она нашаривает рукой полосатое манто из шиншиллы, и, продолжая улыбаться, отводит, наконец, взгляд и выходит из комнаты.
   Гном ждёт в холле, чтобы тут же побежать следом по первому зову, но она даёт ему пинка и идёт дальше одна. Серое зимнее небо нависает так низко, что, кажется, сейчас заденет голые верхушки деревьев - как там, в Запределье. На дорожке парка снег перемешался с грязью. Гном смотрит ей вслед и видит, как она идёт по этой слякоти, пачкая подол платья. Он в ужасе зажмуривается, ожидая, что она сейчас развернётся и сорвёт злость на нём, жестоко наказав, но Лена продолжает идти, не оглядываясь. Она вряд ли видит хоть что-нибудь вокруг. Взгляд устремлён куда-то внутрь себя, и время от времени она принимается смеяться каким-то своим мыслям. Так она доходит до границы барьера и исчезает во внепространственном броске, через секунду появляясь неподалёку от центра Лондона - и от здания Правительства.
  
  
   - ЧТО ты хочешь?! - ошарашено переспрашивает сэр Бертрам Фэрли. Его рука вздрагивает, и вино, которое он наливает в бокал, льётся мимо. Он раздражённо вытирает бордовую лужицу и подаёт бокал Лене.
   Она сидит напротив, и он замечает, каким нездоровым, лихорадочным блеском горят её глаза. Они давно не виделись. Может быть, Лена всегда выглядела так, и он просто забыл, думает сэр Бертрам. Она берёт сигарету и короткой вспышкой огня выжигает изнутри фильтр.
   - Что ты делаешь? - вкрадчиво спрашивает он.
   - Заткнись, Берти, - хрипло говорит она, глубоко затягиваясь. - Мерзкая привычка человечьей мрази. Но ведь никто не видит.
   - Я не о том, - он разговаривает с ней, как с маленькой. - Столько лет прошло, Лена. Не пора бы уже отучиться от аградских замашек?
   Она усмехается и смотрит на сигарету. Так крепче. Так вкуснее. Так было тогда, когда сигарета была единственным доступным удовольствием - одна на десятерых.
   - Я - это я, Берти, - говорит Лена. - И я не буду строить из себя кого-то, кем давно перестала быть.
   Совершенно безумный взгляд, думает он. Рехнулась. Всегда была ненормальной, а теперь и подавно.
   - Ладно, оставим это, - он меняет тему. - Я не понял тебя, кузина. Давай начистоту. Тебе стало не хватать людей? Ты хочешь приняться за себе подобных?
   - Мне просто нужно быть там, Берти, - она со стуком ставит бокал на стол. - Просто нужно. Ты можешь обойтись без вопросов?
   - Без вопросов? - удивляется он. - В таком случае, боюсь, там очень скоро не останется никого живого, кроме тебя.
   Лена усмехается и облизывает пересохшие губы.
   - Для тебя это важно? - спрашивает она и добавляет. - Господин Премьер.
   - Нет... Не знаю, - хмурится он. - При чём здесь я? Не думаю, что это понравилось бы... ты понимаешь, о ком я.
   - Не понравилось бы. Я знаю, - подтверждает Лена. - Я дам Клятву, что буду... держать себя в руках.
   - Хорошо, а что Хейс? Его ты спросила? - он начинает сдаваться. Если ей так приспичило, пусть, в конце концов, делает, что хочет. У каждого свои тараканы в голове. И не ему её осуждать или пытаться понять. В итоге все они жизнь положили на то, чтобы иметь возможность делать то, что хотят. С дозволения Господина, разумеется. Поэтому пусть принесёт Клятву и катится к Создателю и ко всем чертям.
   - Ну, а ты бы на месте Хейса что сказал? - усмехается она.
   - Я сказал бы, что очень расстроен, а потом пришёл бы домой и закатил вечеринку, - смеётся сэр Бертрам.
   - Вот видишь, - улыбаясь, говорит Лена.
   - Хорошо, дорогая кузина. Согласен. Тогда Клятву? Вслух? - он протягивает ей руку.
   Их пальцы сплетаются.
   - Клянусь в том, - говорит она, - что ни один человек, мне подобный, не будет мною убит, - внезапно налетевший ветер треплет её волосы, - или доведён пытками болью до безумия, - второй порыв ветра, сильней, врывается в кабинет - пока я являюсь комендантом крепости Аград, - третий порыв - будто ураган - завершает процесс. Они отпускают друг друга, потирая занемевшие пальцы.
   - Если только чуть-чуть помучаю, - шутит она.
   - Ты же знаешь, мне наплевать, что ты делаешь с людьми. Меня не терзают видения о там, сколько крови на твоих руках. Это личное дело каждого, - говорит сэр Бертрам. - Я сделал это для себя. Чтобы не отправиться на тот свет, если ты переусердствуешь. Так и не скажешь мне, для чего тебе это надо?
   - Ты не поймёшь, - отвечает Лена. И сэр Бертрам видит, как в глазах у неё снова появляется лихорадочный блеск безумия. И тут он осознаёт, на что это похоже. Это вечный голод. И вечная жажда. Разрушения, хаоса и смерти.
   - Спасибо, Берти, - говорит она и выходит. А он задумчиво смотрит ей вслед, прилагая усилия, чтобы не содрогнуться.
  
  
   Ледяное море беснуется около скалистых утёсов. В воздухе витает запах соли и мельчайшие капли прибоя. Это первое, что чувствует Лена после внепространственного броска. Она оглядывается в сторону крепости и ничего не видит - такой туман стоит над островом. Но она нашла бы её даже с закрытыми глазами.
   Она плотнее закутывается в ласковый мех - её трясёт. Не от страха, а от чувства, которое можно назвать предвкушением. Почему так мало? Серое небо, вытягивающее тепло, и худшие воспоминания прошлого, которое ты, сходя с ума, не в силах изменить. Ещё, о, Создатель, ещё этого холода! У неё сбивается дыхание. Почему так слабо? Она чувствует только дуновение ветра. И всё. Она сама пытается вызвать в себе полузабытые, почти стёртые тени того, что было. То, что причиняет боль. И неземное наслаждение.
   Брань Макрайана.
   Низкий голос Близзард.
   Она целует её слипающиеся пальцы.
   Грязный пол подземелья, освещённого факелами.
   "Просто выкинь эту юбку, Легран!"
   И верность, верность, верность...
   Луна заходит в тень земли.
   Штормовая стена, идущая с моря.
   Глаза Близзард.
   "Помнишь?" - "Помню"
   Красный бархат.
   И луна, красная, как кровь.
   Лена останавливается, задыхаясь, и её пальцы нащупывают медальон на тонкой цепочке. На одной стороне выгравировано "B", на другой - "L". Близзард так и не успела подарить ей это. Лена проводит кончиком мизинца по крошечному замочку, но внутри остались только осколки зеркал-миниатюрок. Цепочка, наверно, порвалась, и медальон разбился о скалы, там, на утёсе над ледяным морем. Лена нашла потом только его - и много осколков крошечных зеркал: - она собрала их все, изрезав пальцы. Всего лишь бесполезные осколки - и потому сейчас она здесь. Никак иначе она бы не увидела Близзард. Никогда больше. Не почувствовала бы. Ничего и никогда. Это больно и прекрасно одновременно. И теперь так будет каждый день.
   Что-то говорят охранники, подходит старший смены, подобострастно кланяясь - она отдёргивает руку, которую кто-то хочет поцеловать.
   Ей наплевать на всё. На тех, кто здесь, на тех, кто остался там, на тех, кто в рассудке, на сумасшедших, на охрану, на саму себя. Лена полностью отдаётся этой непередаваемой страсти, этому хаосу, царящему повсюду и внутри неё. Она хочет, хочет, хочет ещё раз побыть там и испытать ту смертельную боль, которая охватила всё её существо в миг, когда не стало Близзард.
   Лена пыталась забыть это. Убивала десятками. Упивалась смертью, как вином, но похмелье было, а облегчения не наступало. Потому что не было Близзард. Ледяной прибой бьётся о скалы.
   ...Всё меньше и меньше кроваво-красный серп луны. Безумные глаза Близзард с неестественно расширенными зрачками. Она медленно смаргивает, потому что кровь заливает ей глаза. На губах улыбка. Но она смотрит не на Лену. Почему, Близзард? Почему?
   Лена быстро спускается к кромке прибоя и входит в ледяное море. Оно обжигает, как огонь. Накатывается, а потом опять отступает, зовя за собой. Она нагибается к воде и умывается, царапая кожу мелкими льдинками. Незачем идти вперёд, к смерти, потому что её, скорее всего, ничего не ждёт там, даже Ад. Что может быть впереди у человека без души? Просто изуродованное тело, разбитое о прибрежные камни. Нет. Теперь она знает, что будет. Ежедневное, ежеминутное наслаждение болью из своего прошлого. Она тихо смеётся и возвращается на берег.
   ...Кроваво-красный серп луны становится всё меньше и меньше...
  
  
   Проходит время. Сколько - неделя, месяц, год - Лена не знает. Она давно перестала следить за его ходом, как, впрочем, и за всем остальным.
   Она лежит на кровати и смотрит в потолок. Над туманным морем встаёт солнце, и его блик падает на отсыревший камень. Но Лена ничего этого не видит - ни блика, ни камня, ни потолка. Её взгляд где-то там, в вышине космического пространства. Где луна неотвратимо приближается к той точке, в которой сольётся с тенью земли. Лунное затмение. Где-то внутри у Лены боль постепенно нарастает и нарастает, становясь уже почти невыносимой, уже почти смертельной. Её зрачки неподвижны и расширены так, что глаза кажутся чёрными.
   Лена, не отрывая взгляда от потолка, тянется к столу и нашаривает остатки хлеба. Корка давно зачерствела и заплесневела, но она не замечает этого. Медленно жует и улыбается так, как будто ест изысканное лакомство. Она не замечает ничего вокруг.
   И не видит момента, когда ОНИ приходят.
  
  
   Дверь падает, слетая с петель - от банального удара ногой. Несколько человек с безумными глазами в оборванной одежде останавливаются как вкопанные, словно на невидимую стену, натыкаясь на её мёртвый взгляд.
   - Рехнулась, - наконец тихо говорит кто-то.
   Она поворачивается в сторону голоса и видит такое знакомое и такое ненавистное когда-то лицо. Когда-то. А сейчас ей почти всё равно.
   - Дориш, - она просто констатирует факт.
   Его перекашивает ухмылка. И всё же это не сон. Она чувствует это, когда двое вцепляются худыми руками в её одежду и сбрасывают с кровати на пол. Лена поднимает голову и встречается взглядом с холодными серыми глазами, пустыми, как низкое небо Запределья. Дориш замахивается и бьёт её ногой по лицу. И второй раз. И третий.
   - Лежи, сука, убью, - хрипло говорит он.
   Лена приподнимается на локте и медленно выплёвывает выбитые зубы. Густая нитка слюны тянется по её подбородку, и она вытирает лицо рукой, размазывая кровь.
   - Убей, - говорит она. - Забыл, как? Или заглушка мешает?
   Он почти что смеётся. Как всё просто оказалось. Проще, чем он думал. Для него и таких же, как он, здесь реальной опасностью была только Лена Легран. Когда она прибыла в крепость, Дориш уже решил, что их план обречён на поражение. Легран - настоящий, реальный противник, в отличие от охранников, которые страшны для всех, кроме тех, кто уже всё потерял, потому что как раз на них Запределье действует, как и на всякое живое существо, и особенно под конец шестимесячной смены противники из них никакие - в отличие от неё. Мадам Легран, чёрт подери, - комендант крепости Аград. И вот теперь этот противник лежит у его ног, размазывая по лицу слюну и кровь.
   Он приседает на корточки, хватает её за волосы и с силой разворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза.
   - Вот и встретились, тварь, - говорит он.
   Лена тяжело, с хрипом дышит, и смотрит на него. Кто-то из заключённых намеревается пнуть её ещё раз, но Дориш поднимает на него взгляд, и тот останавливается, словно натыкаясь на стену.
   - Портал, тварюга, - спрашивает он Лену, сжав её запястье, - отвечай, где портал?
   - Она рехнулась, Дориш, - говорят ему, и Лена начинает гомерически хохотать, пока её не останавливает удар кулаком. Но портала всё равно нет. Сколько бы они не били её. На её запястье нет браслета, и его судьба её не волнует: ей просто-напросто было некуда больше идти. И она пошлёт их далеко и надолго, и будет посылать раз за разом. Только бы чуть-чуть потянуть время. Только бы ещё раз увидеть в небе кроваво-красный диск луны, скрывающейся в тени земли.
   - Близзард, - еле слышно шепчут её губы.
   Лица стоящих вокруг людей сначала выражают недоумение, а потом искажаются лютой, звериной ненавистью. И она чувствует, что на её тело обрушивается град сокрушительных ударов, повергающих в чёрную бездну боли.
  

Глава 2

  
   Луна достигает края тени и медленно, но неотвратимо движется дальше. По берегу, скуля и взвизгивая, мечется большая белая волчица. Шёпот моря смешивается с шелестом деревьев, и ветер приносит с собой еле различимые слова: "Близзард - Близзард - Близзард".
   И вот, словно в ответ, откуда-то появляется слово "Легран". Что это? Или кто это? Она не знает. Хотя она много чего не знает. Но думать о странном слове ей некогда, потому что в темноте над кромкой берега вспыхивает звезда, а потом эта звезда превращается в небольшое светящееся кольцо. Волчица почему-то уверена, что любой ценой должна добежать до него, и времени у неё совсем мало. Скоро светящееся кольцо исчезнет, сначала снова став породившей его звездой, а потом и вовсе растворится в прибрежной тьме. Тогда она во весь дух мчится к нему, со всей силы отталкивается задними лапами и минует мерцающий обруч.
   Студёный ветер пробирается даже под её густую шерсть. Вверху только луна, странного, багрового цвета, выглядывает из-за рваной тучи - и бьётся о берег волна с плавающими кусочками льда.
   Волчица медленно входит в ледяную воду, беспокойно поводя ушами. Она идёт всё дальше и дальше, и вот уже плывёт, прижав влажные уши к большой голове, чтобы защитить их от водяных брызг. Сильные лапы работают, как поршни, а мордой она расталкивает маленькие льдинки, плавающие на поверхности. Вода такая холодная, что конечности скоро начинают неметь. Красный кусок луны становится всё меньше и меньше, и волчица уже почти ничего не видит во мраке ночи. Но тут ветер снова доносит еле слышные слова, и она с новой силой плывёт вперёд. Луна уже почти скрывается, когда из темноты выступает скалистый берег и силуэт крепости на нём. Она вылезает из воды, и, быстро отряхнувшись, мчится к крепостным стенам.
  
  
   Сквозь окно Лена видит расчерченный решёткой на квадраты кусок неба. И тонкую ниточку месяца. Её руки скованы наручниками, которые, как когда-то, продеты сквозь эту решётку. Лена благодарна Доришу за это - сам того не зная, он исполнил её желание.
   - Я не убью тебя, мразь, если ты дашь нам портал, - он подходит сзади. Лена молчит. За всё это время она не произнесла ни слова.
   Он снова хватает её за волосы. Им нужен портал. И тогда он оставит этой дряни жизнь. Может быть. А пока он посмотрит, получится ли у него чёрная волна - заглушки давным-давно сняты.
   - Ну же, будь посговорчивей, сучка, - говорит он, и глаза его радостно сверкают, когда он чувствует, как её тело напрягается от боли. Она не кричит. Может быть, волна имеет недостаточную силу, а, может быть, это потому, что перед ним Легран. Он мог бы догадаться, что так и будет, ведь допрашивал её не один раз. Раньше, в другой жизни.
   Луна скрывается целиком. Лицо Лены озаряет улыбка наслаждения, смешанного с болью. Такая, что Дориш и ещё двое невольно тоже устремляют взгляд в высоту.
   И в этот миг в полуоткрытую дверь проскальзывает серая тень. Она движется так стремительно, что её очертания кажутся размытыми. Ни Лена, ни Дориш не успевают понять, почему сначала один, а потом и другой человек, которые только что были рядом, лежат на полу. Совершенно неподвижно. А над ними стоит огромный зверь. Пламя свечи отражается в его глазах, и, кажется, что они горят огнём. Дориш вскрикивает и плавно, как кошка, скользит в сторону. Но волчица не смотрит на него. Взгляд её прикован к окровавленной женщине, пристёгнутой наручниками к оконной решётке. Женщина стоит и смотрит на неё остановившимися глазами с расширившимися зрачками.
   И вдруг Лена замечает несколько шрамов на левой стороне белой морды, один шрам идёт почти через глаз.
   - Близзард, - одними губами говорит она.
   И тут происходит невероятное. Лене чудится, будто бы она на миг теряет сознание. И за этот миг на месте огромного зверя появляется человек. Единственный человек, которого никак не может быть ни здесь, ни где бы то ни было ещё. Близзард.
   Дориш сдавленно вскрикивает, и, кажется, что сейчас он сползёт по стене, но вместо этого он с нечеловеческим усилием делает шаг вперёд и обрушивает на голову Близзард деревянную табуретку.
   Она с диким выражением в глазах оглядывается, и Лене кажется, что сейчас она распрямится, как часовая пружина, и подомнёт его под себя в последнем, убийственном броске, но вместо этого Близзард, покачнувшись, со стоном оседает на грязный пол.
   И тогда Лена кричит.
   В вышине показывается маленький кусочек луны.
  
  
   Медный вкус крови во рту. Холодные пальцы, перебирающие мою шерсть... или волосы? Пальцы - такие знакомые, не хозяина, нет, но такие же любимые.
   Я открываю глаза. Надо мной расплывчатое пятно лица. Губы шевелятся, и на третий или четвёртый раз я начинаю слышать.
   - Близзард, - хрипло говорит она.
   - Легран, - пытаюсь сказать я, но не слышу собственного голоса. А она, наверное, слышит, потому что смеётся, а потом тихо-тихо всхлипывает. Я не столько слышу это, сколько ощущаю, как мне на лоб падает горячая капля и стекает к виску, прочерчивая дорожку, а потом теряется где-то в волосах под ухом.
   Я лежу неподвижно. Шевелиться больно. Чувствую, что на мне какое-то покрывало, которое подоткнуто по краям, но я всё равно ощущаю холод пола.
   Ледяные камни Аграда. Я помню всё. Воспоминания возвращаются - лавиной образов, запахов, звуков, снов.
   Лес, ставший мне таким родным.
   Мягкий мох, и уютные корни деревьев.
   Трепещущая дичь, и тёплая кровь, потоком льющаяся из перегрызенных глоток.
   Ласковые руки хозяина.
   Убийство без страха.
   Любовь без сомнений.
   Ветер, приносящий зов. Его зов. Её зов.
   - Ты почему плачешь?
   - Я не плачу, - она никогда не признается. - Ведь тебя нет, Близзард. Как это?
   - Не знаю, - я и правда не знаю.
   - Сейчас ты - это ты, - шепчет она. - Такая, какой ты была. Всегда думала, в Аду никогда и ничего не случается. А ты пришла.
   - Приплыла, - уточняю я. - Пробой пространства.
   - Лунное затмение, - она смотрит в зарешёченный квадрат окна.
   Что-то, размером с монету, выскальзывает из-под её разорванного платья и оказывается прямо перед моими глазами.
   Золотой медальон. Буквы "B" и "L". И, если открыть - как кусочки льда: "Помнишь?" - "Помню". Как горный хрусталь: "Близзард?" - "Легран?"
   - Не только затмение, - говорю я. Вот откуда взялся зов - ведь в медальоне... - Открой.
   - Не стоит, Близзард. Там одни осколки, - отвечает Лена. - Разбился вдребезги, когда ты... там на скалах... Чёрт с ним.
   Когда я умерла там, на скалах. Должна была умереть. Должна была не услышать ни единого слова из разбитой давным-давно красивой безделушки, тем более, находившейся в другом мире.
   - Подарок на Рождество? - догадалась.
   - На что-нибудь - на что хочешь, - отвечаю её же словами.
   Я не вижу, что за окном. И лицо-то её различаю с трудом. Ясно одно - произошло что-то невероятное, и медальон тут ни при чём. Потому что последняя мысль, которую я помню, как человек - это штормовая лавина ледяного моря Запределья, и чёрное кольцо, которое берёт в руки тот, кому я отдала всю себя. А дальше - темнота, и вереница образов, ярких, незамутнённых. Без страха, без сомнений, без сожалений. Сущность зверя.
   Она обнимает меня. Осторожно, не до конца ещё веря во всё произошедшее. Тонкие пальцы, такие знакомые, и такие знакомые лихорадочно блестящие глаза. И я понимаю, что люблю её. Люблю эти окровавленные пальцы и эти глаза. И другие пальцы, измазанные соком растений, и другие глаза, с огненной искрой и вертикальным зрачком. Никогда не любила. Зверь не знает, что такое любовь. К человеку. Зверь смог полюбить только нелюдей - странным, извращённым чувством. Кровавую убийцу Легран и своего хозяина, своего Господина, который в прошлую ночь лунного затмения, наверное, перестал быть человеком.
   Это даже не любовь. Это просто целостность. Все мы - часть одной силы. Я не знаю, что это: может быть, смерть; может быть, хаос; может быть, просто сама тьма и таящаяся в ней боль. Я не такая умная, как учёные из Башни Наук, и моему пониманию это не доступно. Поэтому я просто живу. И вдруг понимаю, как и почему она здесь оказалась. Вот отчего вспыхнула та звезда над прибрежной кромкой, и произошёл пробой пространства: - когда кто-то одновременно в двух мирах хочет быть вместе, рядом, хочет с чудовищной силой - прозрачная грань не выдерживает и поддаётся, ненадолго образуя проход. Только для этого надо хотеть так, что это называется только одним словом.
   Но я понимаю и другое - она никогда не признается в этом. И я никогда не признаюсь.
   - Поклялся утопить меня в моей собственной крови. Дориш, - вместо этого говорю я.
   - Ага, - соглашается Лена. - И ведь этих дурней-охранников обошли как-то.
   - Отключили заглушки. Сгенерировали волну. Для Дориша что Запределье, что нет, - вспоминаю я. - И для меня тоже. Тогда было, в прошлый раз. И сейчас, наверное.
   - Зеркало, - тихо говорит она. Я ненадолго задумываюсь, а потом отвечаю:
   - Мне всё равно, Легран. Странно, да?
   - Не знаю. Мне тоже всё равно. Опять чёртово зеркало. Они везде, куда не плюнь.
   Она смеётся. Я смотрю прямо в её глаза и вижу совсем рядом впечатанное в руку клеймо.
   Копья уже нет - я не знаю, каким образом оно исчезло. Позади спирали змея - тонкий серп месяца. Знак лунного затмения. Знак того самого дня. Я перевожу взгляд на свою руку и вижу то же самое. Я не приносила Клятву верности. Мне просто не надо было её приносить, потому что я УЖЕ исполнила её.
   Хозяин.
   Старинный дом за решётчатым забором.
   Кресло у окна.
   Он смотрит сквозь стекло, а потом поворачивается, и я вижу его глаза, в которых мерцает пламя.
   - Милорд, - еле слышно говорю я.
  
  
   И он приходит. Нет ни шума, ни криков, ни грохота вылетевшей двери. Я даже не знаю, остался ли во всей крепости хоть кто-нибудь живой. Мельком замечаю несколько неподвижных тел, грязными кучами лежащих на камнях, но знакомых лиц вроде бы нет. Хотя полагаться на своё зрение я пока что не могу; после удара Дориша оно восстанавливается слишком медленно. Лежит ли тут сам Дориш, раскатанный по полу, или нет - мне всё равно. Меня обнимают сильные руки моего хозяина, и больше мне ничего не надо.
   Я не помню весь долгий путь до Близзард-Холла, помню только то, что проделываем мы его в полной тишине. Хозяин оставляет меня одну в спальне, и я тут же засыпаю, даже не успев удивиться этому забытому ощущению - звенящей заснеженной тишины.
   Утро - а, может быть, уже и не утро - наступает неожиданно, обрушившись на меня лавиной дневного света из окон и чувством чьего-то присутствия. Инстинкт зверя говорит, не опасного присутствия: - я открываю глаза и вижу багровую искру всепоглощающего взгляда... и я тону в этих глазах. Милорд сидит рядом на кровати, и молча смотрит на меня. И мне становится так хорошо и спокойно, как уже давно не было. С того последнего вечера, который мы провели у камина. Мне так хочется вернуть всё это - чтобы он запустил руки в мою густую шерсть и гладил меня по голове, и огонь бы горел в очаге, бросая отблески на его лицо.
   В ту же секунду он нагибается ко мне, протягивает руку и убирает за ухо прядь моих волос. Его пальцы невесомо касаются виска, и я чувствую силу, исходящую от них. Его глаза совсем близко, и, вот странно, красные искры совсем не портят взгляд. Мне даже кажется, что он почти не изменился, только стал глубже, мудрее, спокойнее.
   ...Ветер, приносящий зов. Его зов. Её зов...
   Я глубоко вздыхаю и снова вздрагиваю от боли в раздробленных зубах, когда туда попадает воздух.
   - Выпей настойку, Ядвига, - он протягивает мне крошечный пузырёк.
   - Картер? - спрашиваю я. Он усмехается и отрицательно качает головой.
   - Здесь нет никого, кроме тебя и Легран. Пей, не бойся.
   Я беру флакончик и одним быстрым глотком опорожняю его. Странно, даже не особо мерзкое. Боль почти сразу же стихает.
   Хозяин встаёт и подходит к бюро. Странно, думаю я, называть хозяином того, кто столько лет был моим мужем. Но у Милорда не может быть друзей - вспоминаю я свои же несказанные много-много лун тому назад слова. Как не может быть и семьи. Семьи в понимании человека. И тогда зверь берёт во мне верх. Я сползаю на пол и обнимаю его колени, пряча лицо в складках его одежды. Маленький волчонок успокаивается, обретя защиту от всего, уткнувшись носом в ноги спасшего его существа. А он снова пропускает сквозь пальцы прядь моих волос, даря ощущение силы и покоя.
   - Возьми, - говорит он, и я вижу, что в руках у него мой портал.
   Я непослушными пальцами беру его, и какое-то время прислушиваюсь к забытым чувствам у себя внутри. Как это, снова быть собой - в своём мире?
   - Собой, - подтверждает он. - Без тебя я не стал бы тем, кем стал, Ядвига. Теперь я возвращаю долг.
   Я - это снова я. Со мной есть сила, надо мной есть хозяин, у меня есть своё место в жизни. То место, которое я и хочу занимать согласно своему представлению о порядке вещей.
   В Близзард-Холле стоит тишина. Долорес здесь давно нет. Я хлопаю в ладоши, вызывая гнома. Он появляется и склоняется в поклоне. Милорд отходит к окну, предоставляя мне свободу действий.
   - Ванну и платье, - приказываю отрывисто.
   - Миледи вернулась? - удивлённо спрашивает мерзкий лентяй.
   Я всё ещё слаба, и чёрная волна выходит странно изогнутой в пространстве - мерзавца не задевает даже краем. Управляющий испуганно отскакивает подальше, а его глаза становятся огромными от ужаса - того и гляди возьмут и капнут через край. Его страх просто-таки материален, и это распаляет ещё больше.
   В ту же секунду меня словно окатывает ледяной водой - я не спросила позволения Милорда. Бестактно - говорит мне моё сознание. Я сжимаюсь, ожидая его укоризненного взгляда.
   - Вон, - говорит хозяин управляющему, и тот беспрекословно испаряется. Теперь пришлёт вместо себя камердинера, но сам и порога комнаты не переступит.
   - Будь сдержаннее, Ядвига, - спокойно говорит он мне. - Прошу тебя.
   - Простите... Милорд, - тихо отвечаю я.
   И понимаю, что наказания не будет. Хотя я уже готова, я жду этого. Теперь я не просто боготворю Господина и подчиняюсь абсолютной силе и знанию, я - мне самой даже в мыслях странно произносить это слово - люблю своего хозяина. Мне до дрожи хочется почувствовать боль и смерть, лужи на полу с ароматом Божоле, и волну красного бархата, - и до дрожи страшно почувствовать его неодобрение. Если понадобится, я, ни секунды не колеблясь, снова отдам ему свою жизнь. И вдруг понимаю, что сделаю это в любом случае, даже не будучи связана до смерти Клятвой верности.
   Как и сделаю это и для Лены Легран.
   А сейчас мне больше всего хочется, чтобы он позволил мне свернуться клубком возле его ног.
   И он подходит и снова невесомыми пальцами гладит меня по голове...
   ...Волчонок внутри радостно взвизгивает и мокрым носом тычется в тёплые руки...
  
  
   Проходит некоторое время. Я чувствую, что полностью восстановилась после своих приключений. Надо было отправить этого ублюдочного Дориша к праотцам давным-давно, ещё тогда, много лет назад. Забыла. Не подумала. И вот где это отозвалось.
   Хотя, с другой стороны, если бы не он, вряд ли я снова стала бы человеком. Хотя, с третьей стороны, я уже не знаю, что было бы лучше.
   Лена лежит рядом со мной на разобранной кровати. Я беру её руку и целую - сначала пальцы, потом ладонь, потом запястье, - как когда-то целовал меня мой супруг. И ей тоже это нравится. Её рука пахнет чем-то душистым - вот странно. Какой-то чёртовой дрянью, которую я не выношу, потому что не связываю с ней. Её запахи - совсем другие. Сильно прикусываю ей палец, и капля крови начинает перебивать этот дурацкий цветочный аромат.
   - Жуть, правда? - говорит она. Я непроизвольно усмехаюсь. Догадалась.
   - Не твоё. Чужое что-то, - откровенно отвечаю я.
   Всего лишь пара хлопков - управляющий даже не успевает поклониться, как получает волну чёрного пламени. Сейчас я могу сконцентрироваться, и болевой удар попадает точно в цель. Лена тотчас следом за мной парализует мерзавца. Правильно. Молодец.
   Проклятая тварь будто в сургуче увязла, а меня накрывает сладостная волна чужой боли.
   - Хватит, Близзард, - наконец с сожалением говорит Лена.
   Я спохватываюсь и прекращаю. Меня настигает запоздалое раскаяние из-за собственной глупости... из-за собственного бессилия.
   - Не могу больше, Легран, - на выдохе выговариваю я.
   - Как будто ты - бутылка с шампанским, и тебя заткнули пробкой, - понимающе говорит она. Я киваю. - А отдушка в ванной - всего лишь повод.
   Управляющий, скуля, подползает к кровати и цепляется пухлыми пальцами за край моей одежды.
   - Вон, - я брезгливо отталкиваю его ногой, и он, не переставая кланяться, задом пятится к дверям и исчезает.
   Я провожу рукой по телу Лены, которое отзывается - биением сердца, дыханием - участившейся пульсацией жизненной силы, заставившей подчиниться пространства. Я убираю прядь волос с её щеки. Она смотрит на меня, и в глазах у неё загорается голодный огонёк. Я прижимаюсь к ней, прячу лицо в её волосах.
   - Мне тяжело, Легран, - шепчу в самое ухо. Она резко поворачивается и оказывается почти на мне, своим весом вжимая меня в кровать.
   - Ты хочешь, чтобы я ЭТО сказала? - с придыханием спрашивает она.
   - Хочу. И не хочу. Не знаю, - отвечаю я.
   Её пальцы скользят по моей щеке, оставляя влажный след - из прокушенного пальца всё ещё сочится кровь. Я глажу её, чувствуя податливость тела. Почти рывком приподнимаюсь и вдавливаю её в подушки, а затем перехватываю руку и завожу за голову, понимая, что не могу удержаться - так она нужна мне.
   - Мне оттого и тяжело, Легран, что я не знаю. Не знаю, что делать.
   - Помнишь, как ты когда-то сказала? - спрашивает она. - Что делать, если мы никогда не станем теми, кем должны были?
   - Быть собой, - тихо отвечаю я, и резко встаю.
   В бюро есть бутылка виски. Я сама поставила её сюда. Своими собственными руками. Потому что. Я вынимаю пробку и глотаю прямо из горлышка. Обжигающая жидкость огнём разливается по венам, не вызывая ничего, кроме неприятного шума в ушах.
   - Дай и мне, - Лена протягивает руку за бутылкой и делает несколько глотков.
   - Не поможет, - сквозь зубы говорю я. - Уже пробовала.
   Она хочет снова поднести бутылку ко рту, но я отнимаю виски и швыряю об стену. Брызги стекла и спиртного разлетаются по комнате.
   - Надо было в зеркало, - хрипло говорит она.
   - Нет больше зеркал, Легран. К чертям зеркала. Зачем видеть то, что уже всё равно не изменить? - равнодушно произношу я.
   - И тебе, и мне всё равно, - вместо ответа я киваю. - Так ты хочешь или нет, чтобы я ЭТО сказала?
   - Хочу, Легран. До одури хочу. У меня дрожать всё внутри начинает, так хочу, - уже почти кричу я. - И не хочу в то же время.
   Она подходит ко мне и целует. Сплетает свои пальцы с моими и с силой сжимает их.
   Кровь.
   Боль.
   Пепел.
   Смерть.
   Страх.
   Красный бархат - и живая плоть, превращённая в кучи мяса и костей.
   То, что я хочу больше всего на свете.
   И то, чего я боюсь.
   - А помнишь, как мы уходили и возвращались за полночь? И луну над башнями? - спрашивает она.
   - Это не я, Легран, - тихо говорю ей. - Это, наверное, кто-то другой. Насколько же тогда было проще.
   За оконным стеклом серое небо. День клонится к вечеру, и эта серость сгущается, окутывая всё вокруг. Неслышный отсюда ветер шевелит ветви деревьев, и я распахиваю окно, чтобы он ворвался в комнату и хоть немного развеял эту серую муть, которая давит на сознание. Но ветер стихает.
   - Мне пора, Близзард, - Лена отпускает мою руку.
   - Не оставляй меня, - я просто не могу не сказать этого. Вместе с ней уйдёт то немногое, что ещё осталось.
   - Это не мой дом, - в её голосе я слышу сожаление. - И ты, наверное, напрасно... связываешь себя чем-то не твоим.
   - Знаю, - отвечаю я.
   Она целует меня на прощание и быстро идёт, не оглядываясь, к двери. Как будто хочет разом сжечь все мосты. Для меня.
   Дверь за ней захлопывается, и я остаюсь как будто в вакууме. В окно врывается порыв ветра, которого я так долго ждала. Он приносит с собой запахи и звуки приближающейся ночи, но не приносит облегчения, не развеивает серую мглу, туманом сгустившуюся вокруг.
   Я стою, с силой вцепившись в подоконник, с иглой, засевшей в сердце, и смотрю на маленькую фигурку, быстро удаляющуюся от дома.
   Наступает время ужина. Я снова приказываю сервировать стол в моих комнатах. Сама мысль о том, чтобы сидеть за одним столом с Господином, кажется мне кощунством. Так не должно быть. Это неправильно.
   Зажигаются свечи. Окно по-прежнему открыто, отблески колеблющегося пламени играют на драпировках стен. Я что-то ем, а что - не понимаю. Просто равнодушно опустошаю тарелку и с раздражением отодвигаю её от себя. Потом подхожу к бюро, вдруг вспоминая, что бутылка виски разбилась об стену, и содержимого не вернуть.
   Чёрт подери! Я хватаю первое, что попадается под руку - кажется, это большой серебряный кубок с гербом Семьи Близзард - и порываюсь запустить им в ненавистное зеркало, и тут же вспоминаю, что зеркала тоже нет, я сама приказала убрать его, чтобы не видеть чёртову красную пелену. Я со звоном швыряю его об пол и понимаю, что всё бесполезно. Мне нужен хозяин. Мне нужна Лена. И я не могу не быть самой собой.
   - Я ХОЧУ, чтобы ты сказала ЭТО, Легран, - шепчу тихо-тихо, - и я отвечу "да".
   Схватив накидку, быстро выбегаю из комнаты, и вот уже по подъездной аллее бегу туда, где тремя часами ранее скрылась тёмная фигурка - к границе внепространственной зоны. Решётчатый забор позади. Створка ворот поскрипывает от ночного ветра.
   - В Шотландию, Легран, - отвечаю я - и ей, и себе, - и через секунду в лицо мне бьёт холодный ветер шотландских гор.
  
  
   Он опять, как когда-то, стоит у окна и смотрит на небо. Ему даже не нужно Зеркало Мира, чтобы знать, где она. Чтобы видеть её глазами и слышать всё, что слышит Близзард. Связь гораздо крепче, чем с кем-нибудь ещё. Она почти невидимой нитью тянется через пространство, и, наверное, тянулась бы и через время - серебряная нить магической связи, делающая её его частью. Навсегда. И во всех мирах, сколько бы их ни было в подлунном царстве.
   Серебряная нить уходит на север, в шотландские горы. Красный бархат. Вкус виски. Легран. Попеременно адский огонь наслаждения, и чёрная бездна раскаяния - когда она ощущает на себе его незримый взгляд.
   Он понимает, что творится у неё в голове. Сам он не стал бы так делать, потому, что это иррационально, только и всего. Тьма лунного затмения наступила и ушла, унеся с собой его душу. Но ему всё равно и это, потому что свою судьбу мы не выбираем. Но она об этом не знает. И снова он чувствует на её губах вкус крови и алкоголя...
  
  
   Я медленно иду по лесу, касаясь рукой шероховатой коры деревьев. Если двигаться с такой скоростью, то я увижу окна Близзард-Холла минут через десять. Я замедляю шаг и вскоре совсем останавливаюсь.
   Вековые дубы в два обхвата толщиной шелестят листьями, как будто переговариваются о чём-то. Где-то далеко вспыхивает зарница, но грома не слышно, только чуть озаряется лес, становясь на секунду потусторонне-призрачным.
   Я обнимаю ближайшее дерево и щекой прислоняюсь к тёплой коре. На губах всё ещё вкус крови, поцелуев Легран и спиртного. Макрайан по моей просьбе притащил бутылку, в которой плескалось какое-то дешёвое человечье пойло. Мы пили его прямо из горлышка, не морщась, как воду; виски проливалось и плескалось на пол, смешиваясь с грязью и кровью.
   Я всегда делала то, что хотела. Или то, что мне приказывали. И всегда эти две вещи совпадали. Но сегодня меня окатывало холодом, когда я чувствовала незримое присутствие хозяина. Он не звал меня, но я снова пила виски. А потом снова вокруг какого-нибудь человечьего ублюдка схлопывались стены чёрного пламени и красного бархата, красного бархата, красного...
   Опять вспыхивает молния, а за ней приходит рокочущий гром, взрывающий тишину, как грохот пустой бутылки, разбитой мной о стену. По верхушкам деревьев проносится порыв ветра, и я слышу, как по листьям начинают стучать первые капли дождя.
   Я не зажигаю фонарь, потому что у меня его попросту нет, и, кроме того, молнии вспыхивают всё чаще, озаряя всё вокруг. Даже если бы и не было молний, я нашла бы дорогу в абсолютной темноте, словно у меня внутри встроен компас, стрелка которого всегда указывает туда, где меня ждёт мой Господин. Да я и не хочу ничего видеть - ни деревьев, ни молний, ни себя. Я чувствую, что меня как бы разорвали пополам - наслаждение и отчаяние, пламя и лёд, вершина и пропасть. На лицо падают холодные капли, когда я выхожу на подъездную аллею Близзард-Холла. Пусть падают. Пусть я вымокну с головы до ног под этой проклятой грозой, так вовремя начавшейся. И тогда никто, даже я сама, не замечу собственных слёз...
  
  
   Он чувствует, как она подходит к дому. Дождь льёт стеной, так что во тьме ночи не видно ничего вообще, но Близзард идёт медленно, словно приговорённая к смерти. Она не шла так даже из Верховного Суда Старейшин, заведя за спину скованные руки, он знает это.
   Её шаги раздаются в холле. Близзард замирает, прислушиваясь, а потом медленно поднимается в свои комнаты. Скрип ступенек ещё слышен в гробовой тишине поместья, когда он встаёт и идёт за ней следом.
   Близзард стоит над столом, опираясь на руки, и смотрит на огонёк единственной свечи. Остальные потушены. С мокрых волос капает вода. Чёрный шёлк промокшего насквозь платья облепил тело; накидка кучей валяется на полу.
   - Милорд, - она вздрагивает, когда слышит скрип двери.
   - Опять, миссис Монфор? - спрашивает он.
   - Опять... Милорд, - тихо отвечает она. И сжимается, и он видит, как напрягается её лицо. Она готова. Она хочет, жаждет чёрного марева болевой ловушки, а, может быть, даже смертельного белой вспышки с запахом весенних цветов.
   - За что ты хочешь, чтобы я наказал тебя, Ядвига? - отвечает он на её невысказанную мольбу. - Потому что ты делаешь то, что тебе нравится?
   Она кивает. Он подходит к столу и садится в кресло.
   - Ты любишь боль. Ты приносишь её другим и готова сама в любой момент принять её, - продолжает он. - Но ты ведь помнишь - всё, что ты хочешь. Что до меня, то я просто думаю, что это иррационально, вот и всё.
   - Зато я так не думаю, - она опускается на колени и прижимается к его ногам.
   - Тебя разрывает на две части, Ядвига. Всю твою сущность, - он убирает с её щеки мокрые волосы.
   - Я знаю, Милорд, - еле слышно говорит она.
   - Не каждому удаётся за одну жизнь прожить не один круг.
   - Прикажите мне. Пожалуйста, - просит Близзард.
   - И ты будешь глушить алкоголь, как воду, а потом просить Легран ударить тебя чёрным пламенем, чтобы ни о чём больше не думать, - он слышит её мысли так, как будто она произносит их вслух.
   - Помоги мне, - она поднимает на него безумный взгляд, острый, как лезвие кинжала. Или как край волны красного бархата.
  
  
   Лена крадучись входит в тёмный дом. Она шла за Близзард долго, всё это время, с самой границы внепространственной зоны. Сама не зная, зачем. Сначала она шла тихо, чтобы не выдать себя, а потом внезапно начавшийся дождь помог ей скрыть своё присутствие.
   Рядом с ней появляется управляющий, но она встряхивает его за шкирку и говорит:
   - Молчи. Или будешь наказан.
   Он начинает шмыгать носом, потому что понимает, что, если не будет наказан ей, то это сделают хозяйка или Милорд. Он управляющий этого дома, этого поместья, он должен - во что бы то ни стало - выполнять свои обязанности. И Лена чувствует, как маленькие, но сильные пальчики вцепляются в её накидку - без единого звука.
   Он всё ещё висит на ней, когда она поднимается по лестнице и подходит к комнатам Близзард. Дверь приоткрыта, и на пол коридора падает тусклый неровный свет.
   - Помоги мне, - слышит она.
   - Похоже, я знаю, что будет, - говорит хозяин, и в его голосе Лене чудится печаль. - Ещё один круг жизни. Я дам тебе ещё один шанс, Ядзя. И всё будет зависеть только от тебя.
   Шанс? Круг жизни? Какой круг? Создатель всемогущий, нет! Она не могла столько ждать, чтобы снова быть низвергнутой в пропасть. Лена не боится пропасти, она боится оказаться там без Близзард.
   - Ты найдёшь меня, Ядзя, - голос хозяина еле слышен. - Когда-нибудь. Ты поймёшь, где искать. Если вспомнишь.
   Шум дождя отсюда почти не слышен, и даже вцепившийся в неё гном замер, как статуя, услыхав голоса за дверью, но Лене будто бы чудится, словно холодом окатив всё её существо, почти неслышное журчание речной воды, запах ракушек и речного песка на прибрежной полосе... Синяя, спокойная волна забвения...
   Она резко отталкивает управляющего и с силой распахивает приоткрытую дверь.
   - Одну я её не оставлю... Милорд, - говорит она, задыхаясь - словно бежала долго и вот она, наконец-то - цель. - Отпустите и меня.
   Тело Близзард становится мягким, руки её разжимаются, и она медленно сползает к его ногам, без чувств опускаясь на ворсистый ковёр. Милорд нагибается к ней и проводит рукой по щеке. Невесомо, нежно. Прощаясь. А в дверях стоит Лена Легран и говорит те же слова, которые он сказал много лет назад, уходя и не зная, что будет дальше.
   И он понимает, что их судьбы навечно сплавлены воедино - вместе с металлом аградских решёток, чёрным огнём болевой волны и ледяными звёздами над дорогой вникуда. Как, наверное, и их души где-то там, за гранью разбитого зеркала.
   - Хорошо, Лена, - говорит он, и конец фразы тонет в оглушительном раскате грома.
  
  

Часть четвёртая. "Город без памяти"

  

Глава 3

  
   Машинка негромко жужжит, обводя контуры змеи, обернувшейся вокруг моей руки. Гадюка. Я чувствую к змеям что-то необъяснимое. Нравятся они мне, что ли? Старик-китаец Ли от усердия нагнулся совсем низко, так боится накосячить. Старайся-старайся, старый хрыч, и тогда никто не узнает о маленькой курильне опиума в твоем подвале. Надо же, двадцать первый век на дворе, рулят героин и крэк, а ты всё по старинке. Люблю, когда от меня кто-то зависит. Но почему, чёрт возьми, совсем не больно? Я люблю, когда больно.
   Он поднимает глаза, как будто услышал, что я про него думаю.
   - Ну? - спрашиваю я.
   - Готово, - он выключает машинку.
   Теперь моя левая рука почти полностью забита наколкой. Один из витков гадюки представляет собой незамкнутую бесконечность, а голову она приподняла, как будто собирается напасть. Ах, да, ниже, на внутренней стороне предплечья у меня сделан ещё один рисунок - тоже змея, а позади нее - тонкий серп месяца. Я не помню, что это значит, было ли мне больно тогда, и кто делал эту наколку, потому что она странного коричнево-чёрного цвета; иногда мне даже кажется, что она рельефная наощупь, и это как-то чудно. А на самом деле я еще много чего не помню.
   Меня зовут Ева Райс, тридцати трёх с лишним лет. Но это не моё имя, да и возраст тоже приблизительный. Я попала под машину, и мне напрочь отшибло мозги.
   Так говорят врачи в больнице, куда меня привёз тот грёбаный водила. Они же придумали мне имя. Ева - надо думать, от Адама и Евы, потому что разом вспомнили про Древо Познания и прочую мутотень со змеем-искусителем во главе. Гадость какая! А Райс, потому что кто-то из них читал в то время "Интервью с вампиром" Энн Райс, и вообразил, что мои глаза смахивают на вампирские. Или на глаза человека, перебравшего наркоты. Острые, как они выразились. Вампиры - голливудский бред, наркотиков в крови не обнаружили, но фамилия прилипла. Зато они открыли, что я, видимо, уже успела побывать в какой-то переделке. Всё моё тело покрыто шрамами, которые взялись чёрт знает откуда, а на лице шрам рассекает левую бровь и проходит через край глаза. Они послали запрос чуть ли не в Министерство обороны, но ответа так и не получили. Я не помню никакой дурацкой войны. Но вот крови я уж точно не боюсь, как, впрочем, и смерти. Это стало понятно, когда я пошла работать в полицию.
   До недавнего времени я была простым кинологом. То есть поначалу просто рабочим в собачьем питомнике при Подразделении служебных собак, а потом выяснилось, что собак я чувствую, как никто другой. Мой разум и сердце как бы разделены надвое, и вторая половина принадлежит отнюдь не мне. Мы умудрялись отыскивать такие тайники, которые другие пропускали мимо. Потому что я вижу глазами собаки, чую, чем пахнет воздух и земля, когда она бежит по следу, и вместе с ней подбираю тело в последнем, решающем броске.
   - У тебя поэтому нет друзей, - говорит Джои из нашего отдела. - Тебе достаточно собак.
   - О чём я буду говорить с людьми, Джои? - шучу я. - О трупах и пакетах с белым порошком?
   Это на самом деле так. Мне наплевать и на трупы и на белый порошок, но я вижу это каждый день и ни о чём другом просто не думаю. Честно говоря, мне наплевать и почти на всех людей тоже.
   С недавних пор отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков сильно поредел, и я превратилась из кинолога в детектива. Подозреваю, что не без помощи Джои, у которого были какие-то завязки в Управлении по борьбе с особыми преступлениями. Мне это было не особо нужно, но шеф сказал:
   - Райс, если не тебя, то кого? Только не переусердствуй.
   Он намекает на то, что я подчас чересчур жестока. Это замечают не сразу, потому что вне работы я общаюсь только с собаками, которые - часть меня. На работе же... Если честно, у меня не заржавеет всадить пулю в башку какому-нибудь чёртову нигерийцу с желудком, набитым героином. Пусть погибнет он, а не кто-то из отдела. Проклятые черномазые! Наводнили Лондон, как дерьмо в переполненном сортире! И воняют так же, как дерьмо. Им рядом с белыми не место. Будь моя воля, я бы установила запрет на въезд в страну этой мрази.
   Я вхожу в здание участка и иду к лестнице. Аквариум почти пуст - те, кто посерьёзней, сидят в камерах, а шушеру отпинали и распустили по домам. До следующей ночи.
   Дежурный дремлет с полуоткрытым ртом. На столе перед ним полная кружка кофе и сандвич с сыром, который лежит на самом краю. Меня так и подмывает остановиться и немного подумать о том, чтобы сандвич упал. Со мной такое случается часто. Вот захочу, чтобы что-то произошло - и оно и вправду происходит: - гаснет свет, например, или из сортира раздаётся вопль Джои, потому что там засорился толчок. Совпадения, наверное.
   Бьётся в стекло муха. Дежурный продолжает храпеть, я быстро отвожу взгляд от его обеда и взбегаю по лестнице на второй этаж.
   Джои уже там. Этот придурок сидит на моём столе и, неудобно выгнувшись, что-то рассматривает на экране монитора.
   - Убирай отсюда свою задницу, - вместо приветствия говорю я.
   - О! Привет, Райс! - он замечает меня. - Мой монитор накрылся.
   - Ради этого ты и припёрся с утра пораньше? - ехидно интересуюсь я. - Тебе так срочно понадобился комп?
   Я прекрасно знаю, что у Джои интернет-зависимость. В придачу к прочим прелестям. И если у него под рукой в нужное время не оказывается компа, то его начинает кумарить, как наркомана на героиновой ломке. Мне лично на всё это наплевать. Каждому своё.
   - Ах, да, - спохватывается Джои. - Рэт стукнул, что знает, где и когда сегодня стрелка. Так что можем ехать и брать. Ба-а-альшого черномазого барыгу.
   Вот это уже дело. Большой черномазый барыга - нигериец по имени Тони - насквозь проторченная вонючая мразь. Мелкая сошка, объёмы не больше полкило, но выбить из него что-нибудь весьма интересное не составит труда. Надо только закрыть его в "одиночку" и дважды в день играть в игру "добрый полицейский - злой полицейский". Ненавижу изображать доброго полицейского. Но сука Джои требует меняться.
   - О-па! - тем временем он замечает наколку. - Опять змея. Что у тебя такое с ними связано, а, Райс?
   Я пожимаю плечами. Он подходит и проводит по руке пальцем.
   - Странно, совсем не больно, - говорю я.
   - А ты как будто и не рада, что не больно? - ухмыляется он. - Хорошо тебя контузило там, где ты была.
   - А откуда ты знаешь, где я была? - подкалываю я. - Если даже мне это не известно? А вдруг я, например, преступник? Маньяк-убийца?
   - И поэтому твоих отпечатков пальцев нигде нет, - продолжает он. - Ещё скажи, что ты - пришелец из космоса. Хватит гнать, Райс! Тебя проверяли и перепроверяли сто двадцать пять раз, прежде чем сюда взять. Как будто сама не знаешь.
   Конечно, знаю. Плюс на эмоциональную стабильность, и на толерантность, и на чёрт знает что ещё. Мне тогда ещё сказали, что, через какой бы ад я не прошла, на моей психике это не отразилось никак. И я очень мало что воспринимаю близко к сердцу. Помню, Джои остался у меня как-то ночевать. Утром я встала первой, приготовила себе тосты и кофе, включила телевизор. Показывали какую-то интересную передачу про Холокост, Освенцим и Треблинку. Я так увлеклась, что не заметила, как Джои проснулся. Оказывается, он долго глядел, как я с упоением жую и смотрю на кадры документальной хроники с печами крематория и кучами гниющих трупов.
   - Ну, у тебя и нервы, - сказал он тогда.
   - Только не говори, что ты побежал бы блевать, - парировала я.
   - Нет, не побежал бы. Но и есть бы тоже не смог, - ответил он серьёзно.
   А, по-моему, смог бы. Что в этом такого? Напрасно Джои прибедняется - с нервами у него всё в порядке. Когда мы с ним пинаем очередного торчикозника, он, не моргнув глазом, спокойно счищает пальцами кровищу со своих армейских ботинок и вытирает руки о штаны. Вот и сейчас он сильно нажимает на свежевыколотый рисунок и, ухмыляясь, смотрит на меня. Приятно, чёрт подери!
   - А так? - спрашивает он.
   - Отвали, Джои! - смеюсь я.
   - Хорошо Ли бьёт, - продолжает он, не выпуская мою руку; наоборот, сжимая ещё сильнее, потому что видит, что мне это нравится. - Пусть живёт пока, придурок обдолбанный.
   Это он про опиумную курильню. Да, пусть Ли пока живёт. Пригодится ещё.
   - Да, забыл. Кстати, о маньяках-убийцах, раз уж ты заговорила. С завтрашнего дня объявлен совместный рейд нашего отдела и убойного. У них завал. Серийника поймать не могут. Теперь шеф решил брать не качеством, а количеством.
   "Едрить твою налево! Этого ещё не хватало!" - думаю я, и говорю:
   - Здорово, Джои. Я просто счастлива. А в качестве обмена опытом надо предложить, чтобы убойщики помогали нам ловить Большого Тони.
   - Это не я придумал, Райс, - он разводит руками. - Скажи об этом шефу.
   Конечно, никакому шефу я ничего говорить не пойду. Чёртов сукин сын! Почему бы ему не взять за правило, что каждый должен заниматься своим делом? Жирный ублюдок!
   В бешенстве я со всей силы ударяю ногой по столу. На мне-то "Мартинсы" с титановым стаканом, а вот столу приходится плохо - он съезжает со своего места, теряя по дороге рассыпанные карандаши, монитор содрогается и чуть не падает, а Джои орёт:
   - Хватит, Райс! Стол тут ни при чём! Вечером на ком-нибудь отыграешься.
   Ах, да, вечером. Вечером у нас по плану Большой Тони. Вонючая барыжья рожа. А, даже если и не он сам, думаю, на той стрелке будет полно народу, и мой ботинок поздоровается много с чьими зубами.
  
  
   Стрелки часов переваливают за шесть вечера. Отдел наполняется людьми. Брэд, Штузи-немец, Дэвидсон, Паркер... Джои, как начальник отдела, производит рекогносцировку того, что нам предстоит. Стрелка должна состояться в районе Силвертауна. Сценарий обычный. Куча обколотых подонков будет сидеть в машинах и ждать, когда подъедет барыга. После этого они начнут по одиночке подходить к его тачке и за наличные деньги получать товар. Мы в это время должны находиться неподалёку, но не в пределах прямой видимости, а в момент передачи товара дать по газам и взять их в кольцо. Хотя на самом деле нам насрать на то, будет момент передачи товара или нет. Главное, чтобы никто не ушёл, и даже если Тони сбросит кайф, мы всё равно выбьем из него всё, что требуется. И из всех остальных тоже.
   Джои вызывает несколько служебных машин. Обычных, незаметных, без мигалок и прочей мутотени, даже, по-моему, не мытых. Тем лучше. До девяти вечера ещё два часа, но мы отправляемся заранее.
   Стёкла в машине тонированные. Джои достаёт бинокль и прилипает к окулярам. С заднего сидения раздаётся сопение - там сидят Штузи и моя Метель - и непонятно, кто из них сопит громче. Метель свесила язык и часто дышит; ей жарко. Я перегибаюсь через спинку сиденья, поглаживаю её большую лобастую голову. Штузи полноват, поэтому он пыхтит почти всегда, неважно, лето на дворе или зима. С виду кажется, что это неповоротливый добродушный толстяк, но тот, кто так подумает, обломается в течение следующих пяти минут, во время которых кулак Штузи успеет отбить пять различных органов.
   - Эх, послать бы туда кого-нибудь, - тихо бубнит Джои. - Пешочком пройтись.
   Я бы, конечно, пошла, но, увы, внешность у меня слишком уж запоминающаяся. Если татуировки ещё можно скрыть, то шрамы на лице уже никак, о чём он мне и говорит.
   - Угораздило же тебя где-то, - ворчит он.
   На самом деле я давно думаю об этих особых приметах. Быть может, когда-нибудь именно они помогут мне узнать хоть что-то о моём прошлом.
   На такую мысль меня натолкнул один случай. Однажды поздно вечером мы с Джои зашли после работы в кофейню недалеко от нашего участка. Накануне мы не спали трое суток, и, если бы пошли в паб, нас развезло бы по асфальту уже после пары глотков. Мы сидели за столиком и тихо переговаривались, как вдруг, совсем рядом, раздался грохот. Я обернулась и увидела молоденькую официантку; её поднос вместе с кучей битой посуды валялся на полу, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Взгляд её был прикован к моему левому предплечью, и создавалось впечатление, что она увидела как минимум привидение. "Что, наколка такая страшная?" - спросила я тогда Джои, а потом вытянула руку и сказала этой дуре: "Смотри ближе". Она вскрикнула и бегом побежала прочь. Джои пожал плечами, и мы продолжили прерванную беседу. Пришла другая официантка, убрала лужу и черепки, а мы посидели ещё немного и ушли. Утром до меня вдруг дошло, что девчонка могла видеть меня раньше, а вчера узнала по наколке и почему-то испугалась. А почему? И я отправилась в эту кофейню. Увы, поздно. Некая Долорес Смит, официантка, уволилась, даже не взяв расчёт, а когда я пришла к ней домой, выяснилось, что ночью она собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Это уже начинало становиться интересным. Будь у меня время, я непременно попыталась бы разыскать её, но, как всегда, навалились какие-то неотложные дела, так что эту идею пришлось похерить до лучших времён.
   Я снова оборачиваюсь назад. Метель смотрит на меня янтарными глазами, она умеет ждать. Зато потом спасения от неё не будет никому, в том числе и этой сволочи Тони.
   - Приехал, - говорит Джои. Мы начинаем вглядываться вдаль.
   Он на красном "Камаро". Очень хорошо, тачка яркая. Вереница из шести припаркованных вдоль улицы машин стоит в ожидании. Я даже отсюда вижу, как почти сразу из них вылезают люди - по одному человеку из каждой, не больше - и неторопливо идут в сторону "Камаро".
   Джои тем временем связывается со всей группой и даёт сигнал к началу. Он поворачивает ключ зажигания, и наша неказистая тачка, взвизгнув шинами, срывается с места.
   Через несколько мгновений этот отрезок улицы полностью заблокирован. Эти гниды кидаются к своим развалюхам, а, потом, поняв, что вырваться не удастся, мечутся из стороны в сторону. В воздухе ощутимо чувствуется страх. О, Боже, это я люблю больше всего! Это только начало, уроды, настоящий страх ещё впереди!
   Большой Тони ломится к машине, но Метель настигает его и валит на землю. Он начинает верещать, как свинья, когда она хватает его за горло. Так, девочка, так! Ведь эта мразь не знает, что ты должна всего лишь держать его, он думает, что ты перегрызёшь ему глотку. И пусть думает.
   Я подскакиваю к нему и бью ногой в бок. Со всей силы. Как стол в отделе утром. Он охает и взмахивает руками. А зря, потому что Метель рычит так, что волосы у него на голове наверняка становятся дыбом. Я бью и почти что слышу хруст сломанных рёбер. Ещё удар - теперь в челюсть.
   - Райс! - слышится голос Джои. - Машиной займись.
   Операция почти закончена. Все ублюдки стоят в наручниках, распластанные по капотам своих машин. Я тоже достаю браслеты и надеваю на Тони, дёргая его посильнее за руки, чтобы сломанные рёбра впились острыми краями. Он орёт.
   - Ищи, Метель, - говорю я. Она бежит к "Камаро". Тони никуда не денется, не больно-то побегаешь после такого.
   Долго искать не приходится. Сукин сын до того обнаглел, что всё лежит прямо в салоне, в бардачке. Метель делает ещё один заход, уже по другим машинам, мы собираем улов и едем в участок.
  
  
   Я сижу на подоконнике и курю. За окном ночь. Джои приносит кофе и протягивает мне один стаканчик.
   - Ты куришь, как зечка, - замечает он.
   Я смотрю на сигарету. Да, у меня откуда-то есть привычка выжигать фильтр, поднося к нему спичку и втягивая воздух с другой стороны. Так крепче.
   - Ну, вот видишь, а ты говоришь! - ухмыляюсь я, вспоминая наш утренний разговор.
   - Классная зечка, - добавляет Джои, шутя, - зечка, которая отлично отделала большого черномазого дядьку.
   - Я не дам тебе сегодня быть "злым полицейским", - предусмотрительно говорю я. Мне кажется, что он подлизывается. Так оно и есть. Но Джои не может отказать себе в удовольствии. Только не сегодня.
   - Тогда ему не повезло. "Доброго полицейского" не будет вообще, - решает он.
   Ночь заканчивается. Половина тех, кто сидит в аквариуме, рассована по камерам, половина отпущена. Тони приходится вызывать врачей, потому что после наших упражнений он больше похож на куклу вуду, чем на человека.
   - Достанется, наверное, от шефа, - равнодушно говорит Джои, закуривая.
   - Сволочь полукровая, - подвожу итог я. Костяшки пальцев ободраны, они приятно ноют. Все руки измазаны в крови этого ублюдка, и я стою над раковиной и смотрю, как красная вода уходит в дырку стока.
   - Почему полукровая? - удивляется Джои.
   - Не знаю, - я пожимаю плечами. - Потому что. Сучара черномазая.
   - А, - тянет он с пониманием. - Всех бы их пришил, будь моя воля.
   Я киваю. Вытираю руки бумажным полотенцем и смотрю в зеркало. Странно, но мне иногда кажется, что отражение становится нечётким, будто бы подёрнутым красноватой пеленой. Я говорю об этом Джои.
   - От усталости, - объясняет он. - И напряга. Сосуды кровью наливаются, вот и кажется.
   Мы остаёмся в участке. Спим пару часов на жёстком диване, и этого достаточно для того, чтобы не превратиться в зомби.
   Около полудня Джои вызывает шеф. Я курю у окна, глубоко затягиваясь и стряхивая пепел на пол. Не успеваю выкурить сигарету до конца, он возвращается.
   - Иди, - мрачно бросает он. - Меня чуть не отстранили.
   На самом деле странно, как нас обоих до сих пор вообще не погнали отсюда пинками - видимо, всё же наши задницы прикрывает то количество порошка и барыжьих рож, которое мы смело можем записать на свой счёт. Ну, и, конечно, какая-то личная зацепка Джои в Управлении.
   Я стучусь в стеклянную дверь кабинета. Жирная скотина заставляет меня проделать это дважды, прежде чем я слышу слово "войдите". Он, как дебил, крутится на своём кресле - вправо-влево, вправо-влево, - и говорит мне, что если я ещё раз превышу служебные полномочия, то буду отстранена от работы, потому что честь мундира... бла-бла-бла... Я слышу это уже сто двадцать пятый раз.
   - Вы могли убить его! Вас это не волнует? - спрашивает он.
   Вот уж что-что, а это - не волнует. Но я смотрю ему в глаза и преданно отчеканиваю:
   - Больше не повторится, сэр!
   - Идите, сержант. И я жду от всех вас скорых результатов в операции "Лезвие".
   Ёлки-палки! Чтоб у тебя яйца отвалились! Операция "Лезвие", ну надо же!
   Эта операция - с сегодняшнего дня совместная работа нашего отдела и убойного. Серийный убийца. Режет жертв, как свиней. В основном опасной бритвой. После этого труп представляет собой далеко не аппетитное зрелище. Перед убийством жертву много и хорошо бьют, поэтому труп - сплошные кровоподтёки, кровоизлияния внутренних органов, ну, и, соответственно, как итог - перерезанная глотка. Красавец.
   Всё это я узнаю от Джои, когда возвращаюсь в отдел. Он, как и я, не особо расстроен полученным втыком, и даже целует меня в губы, пока никто не видит. Целует просто так, без всякой задней мысли. Ни ему, ни мне секс особо не нужен. Лично я в списке своих потребностей вообще бы поставила его место на пятое, а то и на шестое. Я люблю другое: боль, кровь, собак, чужой страх... да много что ещё. Я такая, какая есть, и не собираюсь притворяться кем-то другим.
   Аргументы у старого придурка железные, иначе нас на пушечный выстрел не подпустили бы к этой группе - большая часть жертв была так или иначе завязана с порошком: проститутки, сутенёры, безработные из плохих кварталов и прочая шелупонь. Тут не поспоришь.
   В наш отдел заходят убойщики, человек пять, и рассаживаются кто где. Начинается совещание. Ситуация действительно форс-мажорная. Этот долбаный маньяк действует по схеме "без схемы". Убийства не связаны между собой ничем - ни какой-либо общностью между жертвами, ни временем суток, ни районом, ни интервалом между эпизодами. И всё это длится уже год. Неудивительно, что министр внутренних дел взял всю эту бодягу под свой неусыпный, чёрт возьми, контроль.
   - Ну, что ж, - мрачно подводит итог Джои, - будем работать.
  
  
   Так проходит три недели. Еще несколько добропорядочных граждан уходят в мир иной, оставляя после себя трупы, более похожие на ростбифы. Почти всех наших парней тошнит, когда они это видят. По убойщикам видно, что они тоже не особо к такому привыкли, даже если и стараются не показывать вида. Не очень-то у них это получается. Мы с Джои переглядываемся. Стоило ли тогда вообще идти сюда работать, если вид окровавленного трупа вызывает рвотный рефлекс? На свете полно куда более мирных профессий, нежели охрана правопорядка.
   Проходит ещё месяц. Джои матерится, периодически получая головомойку от шефа. Но неожиданно убийства в Лондоне прекращаются. Совсем. А затем сводки по стране приносят ещё пару-тройку эпизодов, но с каждым новым трупом место преступления находится всё дальше и дальше на север. Такое ощущение, что этот шизанутый движется к какой-то конкретной цели и поэтому перемещается всё ближе и ближе к границе с Шотландией. Шеф получает указание из Полицейского управления, связывается с тамошней бригадой одной из региональных служб и принимает архиумное решение: отправить меня и Джои в небольшой городок в шотландских горах.
   - Отлично, - кисло говорит Джои. - Просто отлично. Всю жизнь мечтал научиться играть на волынке.
   На самом деле мы не так уж расстроены. Быть подальше от старого мудака совсем не плохо. Он неспроста принял такое решение. Это своего рода ссылка. Потому что незадолго перед этим мы с Джои вляпываемся по самое не хочу.
   Мы не делаем ничего особенного, просто обычная игра "добрый полицейский - злой полицейский", но этот чувак в итоге отбрасывает копыта. Шеф не выдерживает, и на сей раз посылает нас к штатному психологу, попутно отстраняя от дел.
   Ненавижу врачей. Или кто они там есть. Куча дебильных тестов и идиотских вопросов. "Почему у вас нет детей?" Тебя забыла спросить, сука крашеная. "Приемлете ли вы насилие над личностью?" Вот сейчас тресну тебя мордой об стену - тогда узнаешь. "Боитесь ли вы смерти?" Нет, я ей в любви признаюсь. И так далее. И тому подобное.
   Эта стерва поджимает накрашенные губы и говорит, что я могу быть свободна. Результаты тестов нам не озвучивают, но Джои окольными путями выясняет, что они у нас обоих примерно одинаковые: эмоциональная стабильность и стрессоустойчивость в норме, в пороговом состоянии мы не находимся, оба вменяемые - ну надо же! - психических отклонений не обнаружено, и ещё откуда-то выкруживается "склонность к насилию и жестокости вследствие травмы, очевидно, полученной в детстве".
   На этом месте Джои не выдерживает и разражается смехом.
   - Да, - стонет он, - это точно. Папаша любил приложить меня ремнём, пока я не развернулся, да не сломал ему челюсть. Он потом месяц только кашу и жрал.
   Мы смеёмся так, что дрожат оконные стёкла. А вскоре после этого нас вызывает старик и преподносит сюрприз в виде этой грёбаной поездки в Шотландию.
   Основные силы сняты с операции пару недель назад, и шеф рад, что есть двое козлов отпущения, которых можно отправить подальше, ничего при этом не теряя. Отдел остаётся в ведении Штузи, который после отстранения Джои назначен временно исполнять его обязанности.
   Ну, что ж, Шотландия так Шотландия. Меня старик последнее время что-то особенно раздражает. Не тот человек, которому бы была весомая причина подчиняться. Если бы он не сидел в своём кресле. А так - всего лишь старый маразматик, из которого песок сыпется. Мне кажется, ткни его носом хоть в одну из последних жертв, и он схлопочет инфаркт. Жирный старый недоумок.
   Но Джои, похоже, действительно недоволен. Я удивляюсь до тех пор, пока не нахожу причину: он просто-напросто боится, что в этой глуши будет лишён прелестей виртуального общения.
   - Джои, - говорю я, - угомонись. Возможно, там тебе встретится какая-нибудь прелестная селянка, и ты и думать забудешь о чёртовом ящике. К тому же, это не больше, чем на месяц.
   Он раздражённо швыряет только что прикуренную сигарету и лупит ногой по многострадальному столу. Как стол до сих пор не развалился на части, я не знаю.
   Шеф велел выехать на север сегодня же, так что мы отправляемся сначала ко мне, потом к Джои за вещами, коих у нас так мало, что хватает десяти минут на сборы. Добираться предстоит поездом: служебная машина ждёт нас только в пункте назначения, а "Хаммер" Джои неожиданно сдох накануне. И мы едем на вокзал Кингс-Кросс...
  

Глава 4

  
   Поезд быстро бежит на север. Скоро местность начинает меняться; за стёклами вагона периодически появляются то стены ущелья, то темнота туннеля, прорубленного в скалах. Наконец он останавливается на маленькой станции. Мы выходим. Слава Богу, нас никто не встречает. К чертям собачьим!
   Шеф что-то говорил про маленький город. Надо же! Скорее, большой посёлок. Где находится полиция, мы догадываемся без труда, но Джои показывает на какую-то вывеску и говорит:
   - Давай, Райс, для начала в гостиницу.
   Я пожимаю плечами и закидываю сумку за спину. Мне всё равно. В гостиницу, так в гостиницу. Всю задницу себе отсидела в этом долбаном поезде, пора бы уже и поесть, и поспать.
   - Чем могу служить? - спрашивает высокий черноволосый человек за стойкой. Оглядывает нас подозрительно, особенно меня.
   - Номер на двоих, - говорит Джои и добавляет, улыбаясь во всю челюсть: - И, когда вы на нас так смотрите, то напоминаете мне одного человека в розыске. Он рецидивист со стажем и к тому же серийный убийца по кличке Потрошитель. Вы давно живете в этих краях?
   Потрошителем прозвали того неуловимого мстителя, по чью душу мы, собственно, приехали. Портье вздрагивает, но тут же соображает, что к чему.
   - Так вы из полиции? - с облегчением говорит он. - Из Лондона, да?
   - Да-да, - бурчит Джои и протягивает руку за ключами.
   Портье - он же и коридорный, и, как выясняется позже, хозяин - поспешно выходит из-за стойки, провожая нас в номер.
   Народу не густо. В гостинице тишина, лишь изредка нарушаемая звоном посуды из кухни.
   Маленький, но довольно уютный номер с окнами, через которые открывается живописный вид на горы.
   - Как долго пробудете? - интересуется хозяин.
   - Как карты лягут, - шутит Джои. - Пока Потрошителя не поймаем.
   - Значит, долго, - подводит итог мужчина.
   - Это почему ещё? - удивляется Джои.
   - Потому что вряд ли поймаете, - неохотно отвечает тот. - Не по зубам вам это дело.
   Я предупреждающе ударяю кулаком о дверной косяк. Хозяин вздрагивает и оборачивается.
   - Извините, - быстро говорит он. - Я не то хотел сказать. Просто мы тут думаем, что не человечьих рук это дело.
   - Это как? - удивляюсь я. - А чьих? Привидения, что ли, постарались?
   - Ну... Привидения не привидения, а и не человек, - он понижает голос.
   Мы с Джои переглядываемся. Это что-то новенькое.
   - Вампиры, - тихо поясняет хозяин. - В наших краях снова видели Женщину в Зелёном.
   Понятно. Какая-то очередная местная легенда, которая из-за психа с бритвой приобретает вид реальности. Джои берёт себя в руки и начинает задавать вопросы. Хозяин гостиницы так напуган, что это видно невооружённым глазом. Поминутно оглядываясь, будто ожидая, что таинственная Женщина в Зелёном выскочит из-под кровати и тут же перережет ему глотку, он начинает рассказывать. Оказывается, эти деревенские неучи верят, что вампиры принимают вид неких женщин непременно в зелёной одежде. Обычных женщин, если не считать того, что на ногах у них копыта, поэтому они носят длинные платья. Уже на этом месте мне становится смешно, но Джои предостерегающе поднимает руку и говорит:
   - Ладно, давай послушаем. Интересно же!
   Хозяин с гордостью рассказывает, что из их мест был родом сам Иероним Брюс. Кто это такой, мы не знаем, и он излагает нам душераздирающую историю, которая произошла с этим самым Брюсом - в последствии видным деятелем какой-то там, протестантской, что ли, церкви - в молодости вот в этих самых горах, когда он и его друзья столкнулись с этими женщинами в зелёном, и в итоге в живых остался только он один. Остальных же, если верить легенде, ни много, ни мало обескровили и утащили в Ад.
   Бред какой-то, думаю я. Конечно, вполне возможно, что в этих краях видели какую-то бабу в зелёном платье, а жестокие убийства заставили вспомнить легенду аж тысяча шестисотого года и приписать всё несуществующим вампирам. Для кого-то очень удобно. Прежде всего, для местных полицейских, которым лень оторвать от стула задницы и лезть в дебри нового расследования.
   - Такое и раньше случалось, - вдруг говорит хозяин. - Видели её и у нас, и в соседнем городе, и тогда кто-нибудь обязательно пропадал, и ни слуху, ни духу. Вот, помнится, пять лет назад, - он начинает загибать пальцы, видимо, хотя перечислить предполагаемых жертв вампирских происков, но бросает это дело - то ли вспомнить не может, то ли пальцев не хватает.
   - Много, в общем, народу пропадало, - просто говорит он. - А потом прекратилось вроде. И сейчас вот опять.
   - И всегда Женщина в Зелёном? - поддевает его Джои.
   - Похоже на то. Но, конечно, видели-то её не всегда. Вампиры - они осторожные, черти, - поясняет хозяин.
   Знаток вампиров, чёрт подери! Прямо Ван Хельсинк какой-то.
   - Ну, от нас с Райс не уйдут, - шутит Джои.
   Хозяин с сомнением качает головой. Снизу слышится треньканье звонка за стойкой, и он поспешно прощается и уходит.
   За окном совсем уже вечер. Верхушки гор окутываются синеватым туманом, а вокруг такая тишина, что я начинаю чувствовать, как же далеко Лондон, и в какой заднице мы оказались.
   Я плюхаюсь на кровать и смотрю в потолок. Джои ложится рядом.
   - Ну, что, Райс, значит, вампиры? - иронизирует он.
   - Да хоть эльфы с троллями, - отвечаю я. - Как думаешь, если их отпинать хорошенько, что будет?
   - Ничего не будет, - уверенно говорит Джои, - для них хорошего. Полудохлый эльф. Или полудохлый тролль.
   - Или полудохлый вампир, - продолжаю я. - Или этот шизанутый.
   Он протягивает мне сигаретную пачку. Я беру сигарету, прикуриваю и выпускаю в потолок струю дыма.
   В комнате сгущаются сумерки, долгий дурацкий день подходит к концу. Я на автомате тянусь к левой руке и пальцами потираю чёрную наколку на предплечье. Опять! Чёрт подери, откуда, интересно, эта дурацкая привычка? Всё проклятый поезд и этот придурок со своими вампирами, не иначе. Пора как следует отдохнуть.
   - Давай спать, Джои, - я тушу окурок и поворачиваюсь на бок. Прямо так, не раздеваясь. К дьяволу, не привыкать. Джои ложится ко мне спиной и подсовывает под голову вторую подушку. На свою кровать он не идёт. И правильно - поодиночке скучно, именно поэтому он не стал спрашивать для нас два номера. И ладно. Мне всё равно. Я подавляю желание ещё раз посмотреть на свою руку и закрываю глаза.
  
  
   Ночью ветер разгоняет тучи, луч восходящего солнца падает сквозь окно и застывает на лице Джои. Он чихает и просыпается. Чёртово солнце! В кои-то веки выкружился спокойный денёк, так нет, на тебе! Видимо, просыпаться после полудня ему не грозит ещё долго.
   Он смотрит на Райс. Она ещё спит, подложив под щёку ладонь, а другая рука, почти сплошь забитая рисунками наколок, согнута в локте. Многовато змей для одного человека, с иронией думает Джои беззлобно. Больно, наверное, было. Хотя, бояться боли - это не про Райс.
   Он увидел её впервые, когда отдел разрабатывал одного курьера, который перевозил порошок в двойном дне автомобиля. И, когда вызвали проводника-кинолога, явилась она. Джои поначалу едва глянул на неё, голова болела о другом, а потом случайно обратил внимание на её глаза в тот момент, когда собака работала.
   Райс стоит, широко расставив ноги, обутые в "Мартинсы", большие пальцы рук засунуты в карманы камуфляжных армейских штанов, а сами руки сжаты в кулаки. И взгляд - она смотрит в никуда или внутрь себя - и острые, суженные в точку зрачки. Сначала Джои думает, что она обколота героином, но вот собака лает, и взгляд Райс мгновенно меняется на почти нормальный. Губы трогает мимолётная усмешка, и она говорит:
   - Молодец, девочка!
   Тогда Джои понимает, что всем своим разумом она была там, слившись с собакой в единое целое.
   Тайник вскрыт, курьер тихо стонет от удара мордой о капот своей тачки, и вот они уже едут в участок, где Райс должна подписать обычные бумажонки.
   - Хочешь - оставайся, - говорит ей потом Джои. - Сейчас поболтаю по душам с этой мразью, и пойдём выпьем чего-нибудь.
   Она кивает. В кабинет вталкивают курьера; морда у него разбита в хлам, он, всхлипывая, размазывает кровищу руками в наручниках.
   Райс смотрит на свою собаку. Та поворачивает голову и глядит ей в глаза. Райс кивает, не говоря ни слова, собака тут же издаёт низкий утробный рык и натягивает поводок. Сукин сын вздрагивает. Молодец, баба, думает Джои. Но это только начало.
   Сперва он бьёт его под дых и по почкам, а когда тот валится на пол, наносит короткие точные удары под рёбра. Курьер сжимается в комок, пачкая пол кровью. И тут Джои бросает взгляд на Райс. Она смотрит вперёд, словно перед ней огромный торт со взбитыми сливками, ну, или что там ещё любят женщины.
   - Хочешь его прессануть? - предлагает вдруг Джои.
   Она не отвечает. Просто молча подходит и пару раз бьёт ублюдка по роже. Потом обходит его с другой стороны, примеривается и бьёт ещё.
   - Всё скажу, всё! - тот орёт так, что слышно, наверное, даже на улице.
   - Не ожидал, Райс. А то больно вежливые все стали, с этими правами человека. Глядите, как бы они вам на шею не сели, долго потом сгонять придётся, - Джои подходит к столу и неторопливо начинает печатать на компе протокол допроса.
   Курьер почти не может говорить, потому что у него, похоже, сломана челюсть; но он косится на Райс и, кривясь от боли, отвечает на вопросы Джои.
   Потом они долго сидят в пабе и разговаривают. Джои понимает, где он видел такой взгляд, как у неё. В армии, на войне. У Райс глаза человека, который много раз смотрел на смерть, так много, что она идёт с ним бок о бок, оставляя его равнодушным. Джои понимает, что ей до одури нравится вкус боли и страха - понимает, потому что то же самое нравится и ему.
   Потом они ещё много раз работали вместе, и каждый раз с неизменным успехом. Поэтому, когда встаёт вопрос о том, что в отдел требуются новые люди, он, не колеблясь ни секунды, просит шефа посодействовать её переводу и ставит на уши всех своих знакомых в Управлении, чтобы сделать это без сучка, без задоринки.
   Они несколько раз спят вместе, но это ничего не означает. Для обоих. Просто снятие стресса. Как спиртное. Как наркотики. Потом он замечает, что женщины ей нравятся в той же степени, что и мужчины. А где-то даже и больше.
   Но она ни с кем. Сама по себе. Словно бы ищет что-то - и не находит. Однажды он наблюдает сцену, как она со всей силы бьёт какую-то девку по щекам, а потом ещё добавляет тяжёлым ботинком, когда та без сил сползает по стене.
   - Чёртовы дуры, - с отвращением цедит она сквозь зубы. - Каша вместо мозгов.
   - А парня не хочешь себе найти? - интересуется Джои.
   - Эти тоже не лучше, - говорит Райс. - Просто не дуры, а дураки.
   - Знаешь, вообще-то я парень, - замечает Джои.
   - Ты не в счёт, - усмехается Райс, - ты такой же, как и я.
   - В смысле? - удивляется Джои.
   - Тебя больше радует другое. Это во-первых, - она загибает пальцы. - И тебе на хрен не надо связывать себя. Это во-вторых.
   - Твоя правда, старуха, - смеётся Джои.
   За полтора года работы они сближаются ещё больше. Потому что у остальных есть хоть что-то ещё - семья, девчонка, выпивка, карты. И они не предпочтут всему этому специфические бдения в участке. А Райс предпочтёт. Как и Джои. Чего уж там, они живут ради этого. Ради крови на полу и хруста сломанных костей, хотя, если об этом узнает какое-нибудь высокое начальство, то им с Райс уж точно не поздоровится - и потому, пока есть возможность, он тянет её вверх по служебной лестнице всеми правдами и неправдами. Ещё у Джои есть интернет, но в отделе ведь тоже имеется компьютер.
   Райс поначалу не знает почти ничего о компьютерах. Она много о чём не знает, точнее, не помнит. Как пользоваться компом, что такое Пентагон и холодная война, и зачем покупать еду в Макдональдсе. Странно, думает Джои. Ведь не забыла же она, как читать или писать. Ещё она не помнит, откуда на её теле столько шрамов, и что означает наколка на левом предплечье. У неё только есть привычка время от времени поглаживать её пальцами. Очень странно сделанная наколка - рисунок коричнево-чёрного цвета, рельефный на ощупь. Джои видел ещё две наколки в районе ключицы - какие-то малопонятные символы - один почти затёртый, а другой поярче. Джои как-то спрашивал у знакомого, по памяти рисуя на бумажке, и тот ответил, что это руны, но что они означают, он сказать не может.
   Тем временем Райс просыпается и потягивается.
   - Доброе, - хрипло говорит она, видя, что Джои полулежит, опершись на локоть, и смотрит на неё. - Что у нас сегодня?
   - Завтрак для начала, - отвечает Джои.
   Они едят в маленьком зальчике на первом этаже. Народу по-прежнему не густо, а те, кто встречается им на пути, окидывают их подозрительным взглядом, причём, большему вниманию местного населения подвергается Райс. И, к