Грузчики Резерва проводников Московского вокзала развезли по вагонам поезда "Турист" мешки с постельным бельём и уголь. Проводники лениво жмурились на игривое мартовское солнышко, ожидая сигнал к отправлению в Петрозаводск за очередной партией туристов. Все кроме одного. Рыжая курносая морда Саньки была не в меру сосредоточена, засунув руки в карманы куртки, он смотрел не мигая в сторону вокзала. Санька был моим напарником, и я знал причину его напряжения.
Вообще-то на вагонах мы ездим по одному, но в эту поездку, которая началась восемь дней назад, в бригаду добавили четверых проводников с вагонов международных перевозок, которым не хватало колёсных часов. Этих проводников готовили к прошедшим олимпийским играм в Москве, игры давно закончились, и вот теперь железнодорожное начальство не знало, как поступить с этими бедолагами, и, чтобы как-то занять их, подсовывало то в одну бригаду, то в другую.
Третьим в нашей компании была Ленка, стеснительная деревенская девушка со стандартными параметрами фигуры русской красавицы 90-90-90. Она так откровенно вешалась на Саньку, что иногда становилось стыдно за неё. У Саньки в родном посёлке, кажется Вырице, была невеста, поэтому Ленку, которая к тому же на пару лет была его старше, он большей частью игнорировал, хотя бывало - следует быть честным - уступал её натиску.
Когда выяснилось, что бригаде придётся потесниться, Ленка оставила свой натёртый до блеска вагон чужакам и уговорила бригадира поставить её в пару к Саньке. А Санька, узнав об этом, уже через минуту стоял в моём вагоне и прикидывался казанским сиротой. На плече у него висела сумка с пожитками, под мышкой куртка:
- Проводник, не одолжите полочку?
- Выжила, что ли?
- Сам сбежал.
- У-у, какая женщина!
- Да ну её в сраку. Так я поселюсь в служебке?
- Нет уж. - Ситуация для меня была не внове, я знал Саньку как облупленного, и поэтому оставил ему комфортное купе проводников, а сам перебрался в служебку, маленькую комнатку рядом с туалетом, в которой находился электрический щит, хранилось бельё, одеяла, посуда и где за столиком длинными ночами туристического маршрута я занимался сочинительством.
Мой вагон стал наполовину Санькиным, и Ленка распространила на него свою благосклонность, тут же прошла с тряпкой, вытирая пыль, вытрясла ковры в купе, застелила постели. Среди ночи я слышал, как она кочегарит в котельной нашего вагона, а севших в Новгороде туристов напоила чаем раньше, чем своих.
Передовики сельского хозяйства, комбайнёры, шофера, скотники из отдалённых районов области - за бескорыстный труд были награждены бесплатными путёвками по городам Героям Советского Союза. Неуклюжие, в допотопных плащах и шляпах стандартного фасона "a la sovietik", наполняли вагон возбуждённым рокотом, радуясь возможности на неделю оторваться от жен и детей, раскладывали на столиках домашнюю снедь, которая в основном состояла из солёного сала, яичек, огурчиков и чёрного грубо нарезанного хлеба. Изумляло обилие бутылок с дешёвым яблочным вином.
В каждое купе понадобилось пять стаканов. Как выяснилось один для товарища проводника.
- Товарищ проводник! - эти сильные не очень красивые люди были вежливы и любезны, заискивали и искали моего расположения. - За знакомство, товарищ проводник! А?
После того, как у меня на глазах один пылкий и не очень трезвый юноша выдернул из тронувшегося поезда свою девушку, видимо для последнего поцелуя, не удержал её и она упала между вагонов, с тех пор сама мысль о пьяных пассажирах приводит меня в тихое бешенство, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пустить в ход что-нибудь тяжёлое, например огнетушитель.
- В вагоне пить нельзя, - прошипел я в ответ на любезность. Правда убрать вино со столиков не потребовал, потому что трезвость - это была позиция одного проводника, а в нашем вагоне, как вы уже знаете, проводников было двое.
Санька в отличие от меня отвечал на любезность любезностью, принимал наполненный стакан, пил за знакомство и дружбу, скоро новые товарищи несли его, отключившегося, на руках к месту отдыха. Ко мне в их глазах сквозило нескрываемое презрение. Поэтому когда к концу второго дня Санька исчез, они какое-то время подозрительно косились на меня, уж не я ли сдал их друга начальству. Потом предприняли робкую попытку найти Саньку и прошли по всему составу, даже хотели заглянуть в купе к Ленке, но были встречены таким отборным матом проводницы, что трижды извинились прежде чем уйти. Конечно, Санька был там, после двухдневного запоя Ленка приводила его в чувство куриным бульоном и крепким чаем.
В этом сонме трудяг и пропойц в одном лице каким-то образом затесались четыре женщины, учительницы, для которых общество непросыхающих механизаторов явилось настоящим кошмаром. Заново рождённый, чисто выбритый, благоухающий одеколоном Санька быстро разговорил обеих и я глазом не успел моргнуть, как девушки оказались в нашем купе, пили приготовленный Ленкой чай и уплетали её бутерброды.
Я незаметно наблюдал за Ленкой, пытаясь обнаружить в ней хотя бы отголосок ревности или раздражения к незнакомкам, одна из которых откровенно покушалась на Саньку. Ленка напротив цвела от счастья, будто высшей радостью для неё было блаженство её Шурика. Мне это казалось ненормальным, и я до сих пор не могу окончательно определиться с диагнозом её поведения, кем была больше Ленка, блаженной или идиоткой. Потому что нормальная реакция любого человека в подобной ситуации должна быть отрицательной.
Взять, например, Галку, тоже деревенскую девушку. По комплекции Галка в полтора раза обширнее Ленки, то есть налицо шесть пудов крепкого женского тела. Так вот сидим мы в купе проводников, пьём с учительницами чай, балагурим, вдруг мимо на полном ходу проскочила Галка. Боковым зрением она увидела нашу компанию, и меня в том числе на откидном стуле, не поленилась вернуться и тоном не обещающим ничего хорошего спросила:
- Хотите, расскажу анекдот?
Суть анекдота заключалась в следующем. Одна Бурёнка отбилась от стада, встретила козла и предложила ему заняться любовью. "Ты такая большая, а я маленький" - возразил козел. "Ну, так я под бережок встану" - предложила Бурёнка. Так и поступили. Довольная Бурёнка возвращается к стаду и другие коровы её спрашивают: "С чего бы та, Бурёнка, так захорошела?" Бурёнка рассказала подружкам, как она с козлом потрахалась, коровы развернулись и наперегонки бросились к берегу, где пасся козёл. Козёл увидел, что к нему мчится огромное стадо, испугался и перепрыгнул на другой берег реки. Коровы увидели, что не достать его и замычали: "Му-у-у-дак!" А козёл с другой стороны: "Бля-ля-ля-ди!"
Анекдот был рассказан с чувством и все покатились со смеху. Но я единственный понял, что анекдот адресован мне, фактически Галка при всех обозвала меня козлом, но меня это развеселило до такой степени, что я, хохоча, свалился на пол. Галка рассержено хмыкнула и ушла.
Незадолго перед тем мы вместе дежурили на охране вагонов. Я не любитель толстых девушек, но к Галке у меня было особенное чувство, у неё был сильный голос и она замечательно пела. Родственная душа. Вечером в её вагоне было небольшое застолье, ребята выпили и разошлись, я задержался с разговорами, а потом, наверное, от скуки, мы занялись любовью. У меня вообщем-то никогда раньше не возникало с этим проблем. До того дня. Я уже говорил, что Галка была крупной девушкой, и на диване у неё поместилась только одна нога. Вторую она поставила на пол, согнув в колене. Мои ноги тоже не поместились на диване, поэтому я начал сползать с большого тёплого посапывающего бревна, Галки, и чтобы не упасть на пол судорожно схватился за кронштейн для полотенца. Видимо от перенапряжения у меня появилась острая резь в животе, и, чтобы выйти из глупого положения, я симулировал эякуляцию.
В это время на улице послышался шум, и Галка вышла узнать причину этого шума. Когда она вернулась, меня в её купе уже не было. В середине состава я забрался на третью багажную полку и притворялся спящим. Несколько раз мимо пробегала Галка, её шаги, топот молодой тёлки, трудно было перепутать с другими, может она искала меня, а может и нет, но в ту ночь я великолепно выспался. Несколько дней Галка меня избегала и вот так активно отреагировала на мою интрижку. Её реакция мне была понятна, а поведение Ленки - нет.
Механизаторы после себя оставили пять мешков посуды. В парк отстоя, где состав готовили к следующей поездке. К Саньке пришёл его старый приятель, Патефон. Патефоном этого парня прозвали за немыслимо старую переносную магнитолу, которую он всюду таскал с собой и которая, если что-то хорошо делала, так это зажевывала плёнку. Об этой особенности магнитолы Патефона проводники хорошо знали и при его появлении судорожно прятали свои кассеты, страдали только новички.
Патефон раньше тоже работал проводником, плохоньким, ничем не брезговал, однажды ревизоры обнаружили у него в холодном тамбуре цыгана с лошадью, в другой раз свиноматку, весом несколько центнеров, а овце, чтобы скотина не выдала своего присутствия блеянием, влил в глотку маленькую водки и уложил на верхнюю полку, укрыв с головой одеялом. А теперь представьте состояние пассажиров, среди ночи обнаруживших в своём купе пьяную овцу. До поры проделки Патефона сходили ему с рук, но после того как он забыл закрыть на ключ и секретку торцевую дверь хвостового вагона, и в результате подвыпивший пассажир, возвращаясь из вагона-ресторана с дюжиной пива, промахнулся мимо своего купе и на полном ходу вышел из поезда, с треском выгнали. И ладно, что на полотне лежал глубокий снег, пассажир остался живым и скоро в пижаме и тапочках пришёл на ближайшую станцию, а то бы посадили дурака.
Санька и Патефон перетаскали посуду в приёмный пункт и Патефон побежал за вином. В то время рядом с Московским вокзалом спиртным торговал только один магазин, в нём всегда была жуткая очередь к прилавку, в этой очереди надолго застрял Патефон и именно его появления терпеливо ждал Санька, а рядом с ним крутилась неугомонная Ленка.
Было прикольно со стороны наблюдать за ними. Санька, сложив руки на груди, не мигая, смотрит на здание вокзала, откуда должен появиться Патефон и никак не реагирует на Ленку, которая ему что-то рассказывает, смеётся, хлопает в ладоши. Он немного меняет позицию, если Ленка загораживает ему обзор или в неистовом любовном порыве пытается присосаться поцелуем.
На выходном светофоре загорелся разрешающий сигнал, проводники попрыгали в вагоны и поезд медленно тронулся. Недолго думая Санька сорвал Стоп-кран; тормозные колодки зажали колёса и поезд остановился. Санька вернул ручку Стоп-крана в исходное положение и, как ни в чём не бывало, выставил в открытую дверь красный флажок, как это уже сделали другие проводники.
Бригадир поезда Бугров, или как сексуально звали его проводницы дядя Гена, и дежурный по вокзалу побежали по платформе, выясняя у проводников, кто и зачем сорвал Стоп-кран. Ничего конкретного, разумеется, не выяснил, и на выходном светофоре снова загорелся зелёный свет. Санька повторил фокус со Стоп-краном. Бугров и дежурный повторили свой маршрут. Санька отнекивался с невозмутимым лицом, я тоже был ни при чём и ничего "не видел", а Ленка с энтузиазмом начала объяснять бригадиру, что Стоп-кран сорвали в голове поезда.
В третий раз загорелся зелёный свет, и в это время из здания вокзала выскочил Патефон с тяжёлой сумкой. Он спешил. Поезд набирал скорость и Патефон в распахнутом пальто мчался изо всех сил, а Санька, высунувшись по пояс, переживал: успеет или не успеет. Патефон бросил сумку в тамбур последнего вагона. Эту операцию из штабного вагона просёк Бугров, он скоро промчался мимо нас, свирепо пообещав: "Я эту сволочь накажу!"
После института Бугров был распределён на низшую инженерную должность станкостроительного завода без видимых перспектив служебного роста. Должности повыше занимали сыновья, зятья, племянники больших начальников, не столь одарённые как Бугров, но имеющие наверху "волосатую лапу", которая не давала им утонуть в житейском море. Бугров окончил второй институт, и был распределён в НИИ младшим научным сотрудником с крохотной зарплатой и нулевыми перспективами служебного роста. Ситуация пиковая для молодого амбициозного человека, впору было повеситься, уйти в пожизненный запой или с дубьём выйти на большую дорогу, как это сделали ростовские братья Толстопятовы.
Бугров нашёл свой путь. Он слегка подкорректировал своё образование (два высших) и стал бригадиром проводников пассажирских вагонов, заколачивая хорошие деньги. Точнее заколачивали деньги его проводники на безбилетном провозе, вторичном застиле постельного белья, торговле водкой, а он им потворствовал и покрывал за четверть их левого заработка. Так если проводник на дальнем направлении "заработал" за поездку 100 рублей, бригадиру он отдавал четвертной. И так поступали все проводники стандартного поезда в двенадцать вагонов. В итоге за одну поездку Бугров клал в карман 300 целковых, заработок инженера высокой квалификации, и таких поездок у него было пять-шесть в месяц.
Он купил себе кооперативную квартиру, обставил её импортной мебелью, приобрёл "Жигули" последней модели. Когда я устроился в депо, Бугров с пассажирских вагонов перешёл на более спокойный (и менее прибыльный, так я думал) поезд "Турист", но однажды случайно подслушал его разговор с начальником туристического поезда, отставным военным, неказистым еврейчиком. Суть разговора я не понял, но речь шла о больших деньгах, прихватив еврейчика за лацканы пальто, Бугров его тряс, а тот испуганно клялся, что рассчитается сполна.
Бригадир не наезжал и не требовал, защита его была 100%, проводники охотно делились с ним. В мой первый день Бугров пригласил меня для откровенного разговора, расставил акценты, что и почём. Я в ответ объяснил ему, что молодой писатель и пришёл на железную дорогу собирать материал, а не зашибать деньгу. Бугров мне поверил и всегда разговаривал со мной уважительно, и я знаю, что стало бы со мной, если бы вдруг нарушил слово. Рассказывали, что одного мужичка, решившего затихарить левый куш, сами проводники обули по полной, бедняга потом год рассчитывался с депо.
Саньке было жаль расставаться с вином, а Бугров и не думал возвращаться в свой вагон, словно непременно решил поймать того, кто задержал состав на двадцать минут. Около Саньки уже ошивалась половина бригады, жаждущая хлебнуть дармового вина, но смелого, сходить за сумкой, не находилось и тогда в качестве посредника выбрали единственного непьющего в бригаде, то есть меня.
Бугров пил чай. Пожилая проводница рассказывала ему свои секреты выращивания ремонтантной клубники, и ничто так не успокаивает человека, как разговор на дачные темы. Увидев мою сияющую морду, Бугров кивнул в сторону сумки: забирай.
Новые туристы, преподаватели Петрозаводского университета, люди может провинциальные, но несомненно культурные и образованные, меня восприняли по одёжке, то есть благосклонно. Дело в том, что в кладовой депо для меня не нашлось подходящей проводницкой дерюжки и я, не долго думая, нашивки и петлицы пришил к цивильному костюму и украсил их самыми большими звёздочками. Получилось здорово, почти железнодорожный генерал. Но скоро я собственноручно уничтожил свой высокий имидж.
На улице было морозно, поэтому я и Ленка, не сговариваясь и не подозревая о действиях друг друга, высыпали в топку нашего вагона по ведру угля. Из-за короткой трубы на стоянке обычно плохая тяга, уголь едва тлеет и в вагонах достаточно прохладно, но во время движения тяга резко увеличивается и начинается Ташкент. В тот раз два ведра угля раскочегарили котёл так, что в районе топки он начал краснеть, и мои милые преподаватели изнемогали от жары. Важная дамочка лет сорока в французском пеньюаре встретила меня в коридоре:
- Товарищ, проводник, я с ума сойду от этой жары, - взмолилась она. - Сделайте что-нибудь!
О! Я вдруг вспомнил про калорифер, про который нам рассказывали на занятиях. На электрическом щите я нашёл подходящий тумблер и включил его в положение "хол", не подозревая, что холодильная установка давно украдена предприимчивыми электриками. Поэтому когда я решил, что воздух достаточно охладился, а поднять глаза и посмотреть на термометр, показывающий температуру в калорифере плюс 90 по Цельсию, я не догадался, и включил двигатель вентилятора. По вагону прокатился грохот. Это с верхних полок, расположенных под самыми вентиляционными решётками, посыпались вниз мои несчастные туристы, которых вдруг обдало струёй раскалённого воздуха.
Важная дамочка выскочила из своего купе как легла спать, в бикини, пунцовая словно красное знамя, закричала не в силах сдержать гнев:
- Ты совсем уху.ел!
Спас положение появившийся неизвестно откуда Санька, открыл в вагоне настежь все двери, сквозняком моментально выдуло тепло и скоро пассажиры привычно натягивали на себя шерстяные носки и свитера. Санька снова возвысился, особенно среди женской половины, и это помогло ему закрутить два или три (за два ручаюсь) краткосрочных романа, к которым Ленка отнеслась с привычным спокойствием. Ничто не могло повлиять на её чувства к Саньке, ни то что он бабник, ни то что он вор.
Тут следует оговориться, что понятие вор в народной транскрипции довольно растяжимо. Например, можно ли считать вором проводника, который на каждой большой станции с вёдрами бежит воровать уголь, потому что в пункте формирования состава угля ему дают столько, что его едва хватает в одну сторону. А всё потому что какой-то ответственный железнодорожный дятел однажды принял на себя повышенное социалистическое обязательство по экономии угля, и с тех пор официально получить его больше, чем прописано в инструкции, нельзя. Но можно на каждой станции красть этот уголь из огромных куч, которые никем не охраняются, и, скорей всего, никем не учитываются.
Вторая проблема проводника - дрова. Все инструкции обязывают поить пассажиров чаем, но дров для титана в депо нет. Я, например, воровал картофельные ящики от овощного магазина, разбирал их дома на кухне, пилил и нёс в специальной сумке. Хватало на две топки титана. Поэтому, когда Санька влетел ко мне с воплем: "Мишка, дрова!" - я не раздумывая поспешил за ним.
Наш поезд остановился перед светофором, а на соседних путях стоял состав с дубовым паркетом. Санька залез в вагон и стал выкидывать пачки одну за другой. В тот вечер весь состав был обеспечен дровами на два месяца - это хорошо, но с другой стороны вроде бы и украли. Из-за одного недоумка начальника нормальные понятия железнодорожного быта вступили в противоречие с законом.
Воровство Саньки было настоящим. Однажды в парке отстоя он залез в чужой поезд. Проводница услышала его, но не стала пугать и сходила за подмогой. Проводница потом пришла к Бугрову с предложением: выкупайте или сдадим в милицию. Ленка бегала по знакомым проводникам, собирая назначенный выкуп, вот такая у неё была любовь. Любого другого за кражу у своих с позором изгнали бы из бригады, а Санька не только не пострадал, он по прежнему оставался в фаворе.
На преподавателях Петрозаводского университета туристический сезон закончился и бригада перешла на пассажирские рейсы, проводники воодушевились, в карман побежали живые деньги. Я уже обмолвился, что Бугров кормился с левых доходов проводников и обеспечивал им надёжную защиту, поскольку умел договариваться с проверяющими ревизорами, и бригада ездила практически без нарушений. Неожиданно бригадир заболел, просифонило сквозняками, и его на несколько поездок заменила "Мамочка", пузатая, лупоглазая хохлушка, Полина Тарасовна по мужу Иванова.
"Мамочка" напрягла бригаду на деньги, забирала половину и больше. Припёрлась даже ко мне:
- Признавайся, сколько заработал?
- Нисколько. Я работаю честно.
- Смотри-ка, - ухмыльнулась "Мамочка". - Кстати у тебя в холодном тамбуре дверь открыта, не пропало бы чего.
Пока я закрывал дверь в холодном тамбуре, "Мамочка" ушла. А через час, сдавая вагон сменщику, недосчитался одного одеяла и даже знал какого. Кто-то из пассажиров испачкал его блевотиной, поэтому я держал его отдельно, чтобы сдать в стирку. Оно как раз и пропало.
Пришлось идти в кладовую покупать новое, одеял на вагоне должно быть по штату. На входе в кладовую столкнулся с "Мамочкой":
- А ты чего здесь? - удивилась она.
- Одеяло кто-то спистел, - пожаловался я.
- Аккуратней надо быть, - попеняла "Мамочка", - я же говорила, что у тебя была открыта дверь.
Одеяло из верблюжьей шерсти стоило пятьдесят рублей. Кладовщица пересчитала деньги, протянула руку и достала с полки одеяло с засохшей блевотиной. Моё. Сука "Мамочка", это была её проделка, но не пойман, не вор. Вдобавок ко всему "Мамочка", ободрав проводников, не подумала никого защищать перед проверяющими и в результате бригада привезла восемь актов составленных ревизорами.
Разбор "полётов" перед следующей поездкой был суровым. Бригада тоже была возбуждена, но поскольку сказать правду начальству никто не мог, поэтому проводники (с подачи Саньки) прицепились к углю, что его дают мало, и даже объявили забастовку: или засыпайте угольные карманы под завязку, или никуда не поедем. Просидели в Резерве проводников до последнего, потом помчались принимать вагоны, хотя угля засыпали как обычно.
На корабле вызревал бунт. Вздрюченная Ленка бегала по вагонам, подбивала проводников к активным действиям, они собирались по нескольку человек, что-то фантазировали и наконец, решили написать письмо высокому начальству. У меня уже был печальный опыт похожей "революционной" деятельности, после которой я зарёкся по гроб жизни участвовать в подобных авантюрах. И когда Ленка с подругами спросила, согласен ли я написать письмо министру, я испугался быть ими не понятым и спроституицировал:
- Девочки, письмо я писать не буду, но если все подпишут, я тоже подпишу.
Ленка сочинила письмо, проводники его подписали, и Ленка принесла его мне. А теперь следите как в подобной ситуации поступает круглый дурак.
Письмо было написано корявым почерком и с ошибками. Поэтому я, почесав намечающуюся лысину, предложил перепечатать письмо на пишущей машинке. И, отпечатав письмо, задался глупейшим вопросом: а куда министр пришлёт свой ответ? И впечатал в письмо свой домашний адрес.
Бугров к тому времени поправился, обстановка в бригаде нормализовалась и все благополучно забыли о письме, а потому очень удивились, когда бригаду в полном составе потребовали к заместителю начальника Октябрьской железной дороги. В высоком кабинете мужество совсем покинуло ребят, и вся встреча свелась к коротким диалогам:
- Ты писал письмо? - грозно сдвинув брови, спрашивал высокий начальник очередного проводника.
- Нет, - следовал малодушный ответ.
- Подписывал?
- Нет.
- Свободен.
Недавние бунтари трусливо отказывались от своих подписей, с облегчением выскакивали в коридор и скоро я остался один. Оно и понятно, адрес в письме напечатан мой, следовательно, мне и отдуваться.
Крутой начальник попытался обвинить меня в предательстве интересов коллектива. Мне было что возразить. Если бы телегу написал я, было сказано ему, он бы разговаривал сейчас не со мной, а оправдывался бы в прокуратуре. Моя вина в том, что я хотел помочь этим трусливым деревенским пентюхам. И если он (начальник) действительно такой большой патриот железной дороги, то должен помочь своим подчинённым с углём, чтобы они не бегали с вёдрами к угольным базам, подвергая жизнь опасности.
Как любой нормальный человек этот начальник мог усвоить текст длинной не более двенадцати секунд, его заклинило на том участке моей речи, где я помянул прокуратуру, и пока он пробулькивал его в себе, пытаясь сообразить, какое отношение прокуратура имеет к его личности, я закончил текст и вышел с гордо поднятой головой.
В Резерве проводников меня ждал сюрприз, меня перевели в другую бригаду. Я нашёл Бугрова и пытался объяснить ему ситуацию, но он не стал меня слушать:
- Мне стукачи не нужны, - по слогам сказал он и отвернулся.
В состоянии близком к истерике, я написал заявление на расчёт по собственному желанию и отдал его начальнику Резерва.
- Наплюй на всех, иди и работай, - с философским спокойствием сказал мне Данилов.
- Нет, я уже решил, - обида была слишком близко, чтобы с ней можно было справиться.
- Две недели всё равно отработаешь, положено.
Две недели отработки - это три поездки во Львов и обратно со всеми прелестями дорожной жизни: пассажиры, билеты, грязное бельё, обосранные туалеты, горы мусора, пустые бутылки, чай, чай, чай и невыносимое желание спать. Бригада Бугрова будто растворилась, я ни разу не встретил ни одного из них, а ох как хотелось, в груди частенько вскипало при мысли, что встречу любого из них и брошу в лицо самое обидное.
В последнюю поездку мне повезло, моими соседками оказались две молодые женщины, одна в девятом вагоне, другая в одиннадцатом, а я естественно посередине. Наталья - нахальная и дерзкая бывшая продавщица, которую больше не брали в магазин, и полная ей противоположность, Света, маленькая, хрупкая, фигурой похожая на девочку подростка, с очаровательным ухоженным личиком. По жизни они не были подругами, но когда оказывались в одном рейсе, находили общий язык.
Совсем недавно Света прославилась на всю железную дорогу, история была свежей, я её хорошо знал, и относился к Свете соответственно, как к знаменитости. Проводник по прозвищу Беня не явился на инструктаж, поэтому Данилов уговорил Свету, только что вернувшуюся из Львова, снова отправиться в поездку. Света приняла вагон, но в последнюю минуту как всегда пьяный прибежал Беня. В таких случаях лишнего проводника ставят помощником на два соседних вагона, и он заменяет то одного, то другого, давая возможность им отдохнуть. Это чисто теоретически. Таким образом у них подобралась хорошая компания. До Львова они доехали без приключений, в Львове слегка "перекусили" в кафе и обратно возвращались с песнями.
Половину мест в обоих вагонах у них заняли "зайцы", и когда ревизоры, мужчина и женщина, попытались в этих вагонах проверить билеты, Беня с товарищем отнял у них документы, мужика немного побили и вытолкали из поезда, когда тот остановился на перегоне.
Потом у них кончился уголь. В Даугавпилсе Беня и его приятель отправились к угольным кучам, а Света держала поезд Стоп-краном. Дежурный по вокзалу хотел выяснить причину задержки, но мужики его зачем-то избили, и в результате по возвращении получили три и два года заключения на стройках народного хозяйства. Свету оправдали, она в драках не участвовала, начальство на пару месяцев перевело её на ниже оплачиваемую работу, то есть на охрану вагонов, и на этом её наказание закончилось.
Девушки, извините что я их так называю, им обеим было около тридцати, выполнили необходимые формальности, посадили пассажиров и сошлись в моём купе посудачить за бутылочкой портвейна. Мне они не мешали, я им тоже, из своих запасов угощал девушек закуской, если просили, ходил за вином в вагон-ресторан, сажал и высаживал их пассажиров и слушал нескончаемые проводницкие истории, пересказать большинство из которых невозможно, бумага покраснеет от стыда.
Вот сидят нетрезвые девушки, болтают по пустякам и вдруг Наталья вспомнила:
- Знаешь, подружка, а поездной, этот новенький, при всех говорил, что тебя за стакан возьмёт.
- Меня? За стакан? Сука! - возмутилась Света.
И надо же было в эту минуту появиться поездному электрику.
- Сладенький, ты мой, - заулыбалась Света, беря поездного под руку, и повела его в свой вагон.
У поездного даже слюни потекли от предвкушения удовольствия.
Несколько минут меня мучила совесть, что я не предупредил электрика о грозящей ему опасности, но я быстро успокоил её доводом, что настоящий мужик должен меньше трепать языком и отвечать за свои слова. И поездной ответил. Промчался мимо нас, закрывая ладонями расцарапанное в кровь лицо.
Это происшествие чувственно подействовало на Свету, ей расхотелось выпивать, и Наталья удалилась из нашего общества. Света жаловалась мне на свою жизнь, я её слушал с сочувствием и этим, наверное, понравился, потому что, подъезжая к Питеру, мы уже целовались. Высадив пассажиров, мы было продолжили знакомство, но в это время в дверь вагона забарабанил её муж, вернее тот, кто мужа заменял, пришлось его пустить и они начали выяснять отношения.
Данилов достал моё заявление, взвесил его на ладони, а потом порвал на мелкие кусочки и сказал свою замечательную фразу:
- Наплюй на всех, иди и работай.
- Я отработал две недели, давай расчёт.
- Я тебя по статье уволю.
- Ну и фуй с тобой! - Обида слишком глубоко сидела внутри меня и я не мог с ней примириться.
В это время Министерство путей сообщения и Союз писателей совместно объявили литературный конкурс в целях популяризации работы железнодорожников. Я скопил немного денег, несколько месяцев мог посвятить литературному творчеству и сел писать повесть.
Описать всё как было на самом деле, я не мог, потому что даже сейчас, 30 лет спустя, мой рассказ выглядит клеветой на Российские железные дороги. Тем более глупо было писать правду в то время, когда вся идеологическая машина великого государства взахлёб восхищалась достижениями народного хозяйства под мудрым руководством полупарализованного генсека. Да, я знал жизнь проводников изнутри и, наверное, смог бы сочинить остросюжетную историю про шпионов или бандитов, но у меня не хватило бы воображения представить Саньку в роли победителя врагов отечества. Забраться в чужой поезд и украсть там подстаканники и одеяла - это он мог, трахать проводниц и пассажирок, которые подставлялись, - тоже, но вот чтобы грудью на амбразуру, это вряд ли, разве что под дулом пистолета.
Поэтому сочинил я гнусную историю, в которой проводники не жалеют сил на благо отечества, разговаривают казёнными фразами типа: "Разрешите, товарищ бригадир?" - "Разрешаю, товарищ проводник!" - "Слушаюсь, товарищ бригадир!" С трудом домучил эту серятину до логического конца и отправил в Москву на конкурс.
Через несколько месяцев меня вдруг пригласили в редакцию журнала "Нева", куда я отправил пару своих рассказов. Немолодой бородатый рецензент, Юрий Иванович, принял меня в тёмной гостиной, круглой комнате без окон на втором этаже, усадил меня так, чтобы меня хорошо освещала настольная лампа и начал говорить о моих рассказах, перехваливая их сверх всякой меры. В глубине комнаты сидел мужчина в пальто с шалевым воротником, отгородившись от нас развёрнутой "Литературной газетой". Когда ему показалось, что я сосредоточился на разговоре с рецензентом, он опустил газету и стал меня внимательно разглядывать, а я сразу узнал в нём секретаря Союза писателей Сергея Сартакова, буквально накануне в библиотеке ДК Горького я взял читать его роман с фотографией на первой странице. Какие люди!
Эту встречу я посчитал случайным совпадением, но когда были опубликованы результаты конкурса, где мне присудили поощрительную премию, и я узнал имя председателя жюри конкурса, до меня наконец-то дошло, что этот большой дяденька хотел посмотреть на мою морду лица.
Юрий Иванович ещё раз пригласил меня в редакцию, задал несколько окольных вопросов, касаемых недавнего высокого гостя, уяснил для себя, что я к Сартакову не имею никакого отношения, с спокойной совестью вернул недавно расхваливаемые рассказы, посоветовав написать что-нибудь более реалистичное.
В то же время я случайно повстречал Ленку. С двумя большими сумками она вошла в вагон метро, где уже ехал я. Первая реакция на её лице была радость, которая через мгновение сменилась растерянностью. Она быстро справилась с своим замешательством, лицо её стало непроницаемым и она повернулась ко мне вполоборота, словно я представлял для неё угрозу и она хотела от меня отгородиться:
- Здравствуйте, - скромно ответила Ленка на моё радостное приветствие.
- Как дела в бригаде? Катаетесь?
- Я сейчас в отпуске. К маме в больницу еду, - кивнула она на свои сумки.
- Так серьёзно?
- Да нет уже. Камни удалили.
- А как ребята, Санька?
- Сидит Санька, - мне послышалось удовольствие в её голосе.
- Сидит? За что? - удивился я.
- Будто не знаете. Извините, мне пора.
Действительно это была её станция или она хотела избавиться от моего общества, мне показалось второе, но теперь я не обиделся, ведь наши с нею пути по-настоящему никогда не пересекались.
Может я ошибаюсь, но за полгода работы в депо я не встретил ни одного человека, кто бы пришёл в профессию проводника по зову души из романтических настроений. Многие из них, как Санька и Ленка, сбежали на железную дорогу от безденежной каторги советской деревни. Проблемы в личной жизни привели в Резерв проводников Галку и Свету, бездельники вроде Бени и Патефона нашли здесь возможность жить припеваючи, ничего не делая. А Бугров и его коллега с русской фамилией Иванова использовали работу для личного обогащения.
Не смотря на противоречивость личных интересов, какая-то более высокая цель объединяет их в единую общность, своеобразный конгломерат неудачников на отдельно взятой российской помойке. И в этом смысле, будучи единым организмом, они вытесняют подобных мне из своей среды, подсознательно чувствуя опасность для своего существования.
Ленка шла по платформе, широко расставив ноги, её коленки толкали сумки. Так обычно ходят матросы, когда преодолевают качку судна, и проводники, чтобы сохранить устойчивость в разболтанных стареньких вагонах. Поправится её мама, закончится отпуск, Ленка привычно придёт на вагон и отправится в очередной рейс. Это мы ездим домой и из дома, в отпуск и из отпуска, к родителям и от родителей. У проводников множество их поездок со временем сливаются в одну бесконечную, одну в никуда.