Жил да был на белом свете один старик. На земле он родился, землёю кормился и в землю помирать собрался. Всё что мог старик перепахал, всё что мог - пересеял, осталась думка одна, сделать так, чтобы земля сыновьям родной матерью стала. Да уж это, видимо, не от воли родительской, а кому как на роду написано.
Совсем плохо стало старику, позвал он сыновей и говорит:
- Хочу, дети, перед смертью на ваших жёнушек посмотреть, а - счастье станет - и внучат понянчить. Посему уважьте старика.
Вышел Пётр, старший сын, детинушка роста саженного, умом ясный, как самовар в праздники. По свету ходил-хаживал, себя показывал, на людей смотрел. И попом был, и за границей был. Теперь домой вернулся, местных уму-разуму учит: кого в карты разденет, кого пьяного оберёт.
Вывел Пётр красну девицу:
- Вот жена моя, - говорит, - и умом остра и языком быстра. Всем бабам баба - кровь с молоком, на один сарафан семь аршин подавай.
Справили свадьбу они, неделю по округе звон шёл.
Вышел Сидор, средний сын, ростом пониже старшего, зато дуду любит - страсть. Как загудит: собаки воем вторят, кошки с ума сходят, по всей округе не только мухи, быки передохли.
Вывел Сидор красну девицу.
- Вот жена моя, говорит, - мне собой под стать. Своего не отдаст, чужого не упустит, за столом семеро мужиков не догонят.
И они справили свадьбу, неделю по округе звон шёл.
Только младший, Иван, не в братьёв пошёл. Выйдет в поле утром раненьким, вынет душу, бросит её о землю, гикнет, свистнет, обернётся душа соколом, взовьётся высоко-высоко, в голубых небесах купается, золотое солнце пьёт. Натешит Иван душу вволюшку, запряжет Сивку и пашет до ночи. Вспашет - посеет, посеет - сожнёт, сожнёт - смелет. Смелет, муку по мешкам, да в закрома спрячет, и опять в поле. Зима придёт, опять не сидит, не лежит. То в лес за дровами едет, привезёт, разрубит, сложит. То в кузнецу бежит, схватит молот и давай махать: топоров, плугов, подков - гору наворочал.
Устанут старшие братья от его тюканья, свяжут Ивана и бросят под скамейку. Так орёт из-под скамейки, юродивый:
- Ой, отпустите, ради Христа братья, помру без работы!
А толку с его суеты? Каши к столу, да воды напиться, дров избу истопить, да обнову справить, да... Пустяки, вообщем.
И жену себе выбрал, Марью. Та бегает всё. Хлеб испечёт - дом подметёт, обед сварит - бельё постирает. Постирает, выгладит, в хлев идёт, там мается.
А свадьбу справили, смех один. Гости чаши подняли - тост за молодых, они к столу бегут: нас погодите. Гости по второй наливают - они из-за стола: вы уж без нас как-нибудь.
Поженились братья и зажили, кто как может. Пётр и Сидор ждут не дождутся, когда отец помрёт и скарб его разделят. Старшая невестка и та, что помладше, мужьям помогают, тестя допекают. Только Иван в поле мается, а Марья по дому мотается и про меж дел Ивану иванят рожает.
А тут война по земле пошла. Птица не птица, зверь не зверь, а чудище страшное. Когтями землю рвёт, в клюве смерть несёт. Встретит дом - сожжет, встретит поле - вытопчет, а людей где встретит с детьми малыми, да стариками немощными - пройдёт, оставит горемык-калек и увечных.
Взмолилась Земля:
- Ой, вы дети мои родные, спасите! Идёт чудище страшное, когтями тело рвёт, в клюве смерть несёт.
Не идёт никто. Петру с Сидором некогда, отец уже на ладан дышит. Иван в поле пашет.
Поднялся старик с постели, взял меч, шагнул два шага и помер. Собрались дети старика хоронить. Иван пригорюнился: отец всё-таки.
Тут чудище совсем близко подошло. Петру с Сидором вовсе некогда, добро делят. Поднял Иван меч, выпряг Сивку, сел верхом и поехал удаль показывать.
Три дня, три ночи бился Иван с чудищем и одолел всё-таки, сшиб голову. Вернулся домой, а там его голодная толпа ждёт: Пётр, жена его и петрята, Сидор, жена его и сидорята, своя Марья с иванятами, и все есть просят. Почесал Иван в затылке и говорит:
- Нет, братцы, так дальше не пойдёт. Вы отцово добро без меня поделили, а теперь хотите, чтобы я на вас спину гнул? Вставайте-ка завтра поутру вместе со мною и пойдём в поле. Каждый сам себе вспашет, сам посеет, сам себя кормить будет.
Ничего не ответили братья, только посмотрели на Ивана косо, отчего у того под рубашкой мороз пошёл. А ночью схватили, сунули в мешок, и давай дубасить, приговаривая:
- Ах, ты старших не почитать, умных не уважать?..
Бьют, поколачивают. И в живот, и в бок, и по затылку. И руками, и ногами, и поленом, и оглоблей. Совсем бы убили, да подумали, кто кормить станет, и оставили. Вытащили из мешка и говорят:
- Теперь слушай, дурья башка. Будем мы, старшие братья, тебя уму-разуму учить, байки рассказывать, на дуде дудеть, а ты за это и пои, и корми нас как прежде. Понял? А не понял, ты тебе сейчас такую науку поднесём, век не забудешь.
Повесил Иван голову: делать нечего. Отлежался малость и поплёлся в поле.
А тут снова война по земле идёт. Птица не птица, зверь не зверь, а чудище страшное. Когтями землю рвёт, в клюве смерть несёт. Встретит дом - сожжет, встретит поле - вытопчет, а людей где встретит с детьми малыми, да стариками немощными - пройдёт, оставит горемык-калек и увечных.
Взмолилась Земля:
- Ой, вы дети мои родные, спасите! Идёт чудище страшное, когтями тело рвёт, в клюве смерть несёт.
Глянули Пётр на Сидора, Сидор на Петра: не хочется голову складывать. Позвали Ивана:
- Ванечка, чудище идёт, Землю спасать надо. Пойдёшь?
- Пойду, родная Земля. Только меч дайте.
Переглянулись старшие братья, боязно, а вдруг Иван старое помянет, да вместе с чудищем и их порубает. Хитрят.
- Мы тебе, Ванечка, меч дадим, только руки свяжем.
- Хрен с вами, - согласился Иван. - Только побыстрее, вон чудище рядом уже.
Связали братья Ивану руки, сунули меч. Забрался Иван кое-как на Сивку и поехал сражаться. День бьётся, два. Да легко ли со связанными руками?.. Сивку потерял, сам весь изранен. Одолел всё-таки! Приполз домой, лежит без памяти, а братья меч снова - раз! - и спрятали.
Стала Марья Ивана выхаживать: целебными травами раны перевязывает, горячим молоком поит, мёдом кормит. Насилу выходила.
Ивану в поле идти, а коня нет. Пошёл он к братьям:
- Братья, я за вас кровь проливал, коня потерял, дайте хоть какую лошадёнку землю вспахать, зерно посеять.
Закричали братья:
- Ага, лоботряс, чего захотел! Своё добро промотал, теперь чужое подавай? Где оставил, там и ищи, а на наше не зарься. Пахать не на чем? Марью запряги и паши.
Совсем Иван голову опустил, а делать нечего. Запряг Марью, гикнул, свистнул. Рванулась Марья, у бедной спина дугой выгнулась, из глаз не слёзы, кровь брызнула. Ан, нет, пошла милая.
Перебились они в этот год, снова жить начали, только всё не так. Выйдет Иван в поле утром раненьким, вынет душу, бросит её о землю... Лежит душа дохлой курицей, не шевелится.
А тут братья смотрят, новое чудище шагает, пыль поднимает, солнце заслоняет. Кинулись Ивана искать, а он под кустом пьяный лежит. Начали сами меч примерять. Взял Пётр - тяжёл, не по руке, взял Сидор - длинный, не по росту. Закручинились братья.
Вдруг слышат свист-пересвист. Идёт по полю славный молодец, плугом правит, коня подгоняет. Бросились они к нему:
- Эй, дружок, ты кто будешь?
Остановился молодец, глянул дерзко:
- Я Иван, старший сын Ивана.
Обрадовались Пётр и Сидор племяннику:
- Ой, Ванюша, подсоби, избавь нас от чудища нового, - и меч протягивают. - Только слово дай, что нас не тронешь.
Махнул Иван мечом раз, другой, и говорит:
- Вот что дядья, руки вперёд протяните, глаза закройте и молитву бубните, я вам клясться буду.
Протянули Пётр и Сидор руки и глаза закрыли. Тут махнул Иван сын Ивана мечом, так четыре руки на землю и упали.
Заплакали братья:
- За что же ты, Ванечка, так нас обкорнал? Почто отрубил руки левые, руки правые?
- А за то, - отвечает, - что отцом помыкали, кашу задарма жрали. Теперь, как отец хотел, так и будет: каждый сам по себе и кормиться станет, и байки сказывать, и на дуде дудеть. - Сунул меч в ножны, коня стеганул и дальше пошёл посвистывая.
Дядья вдогонку бросились, в ноги падают:
- Ты, Ванечка, нас изуродовал, так хоть детей пожалей, избавь от чудища.
Засмеялся Иван сын Ивана:
- Пить меньше надо и жрать, чтобы чудища не мерещились. - И дальше пошёл.
Оглянулись Пётр с Сидором, и, правда, нет чудища. Солнце встаёт, люди ходят, землю пашут.