У меня есть очень плохая привычка. Плохих привычек у меня вообще много, но это самая плохая. Уверяю вас.
Я часто убегаю из дома. Вернее как, не убегаю. А просто не дохожу.
Я возвращаюсь откуда-нибудь, усталый, расстроенный, с комком невысказанных мыслей в горле. Вставляю скользкий желтый ключ в замочную скважину и...
И не поворачиваю его.
Просто не могу.
Правда, я много раз пытался. Но стоит мне представить, что вот сейчас дверь утомленно заскрипит, что я перешагну через порог, что там, за порогом, меня ждут вопросы, вопросы, вопросы, миллионы миллионов ненужных вопросов. Мне становится дурно, и я не могу. Я сажусь на ступеньку, курю, глядя на поцарапанную штукатурку, под направленными прицелами соседских глазков. Я вижу мириады пылинок вокруг себя, прислушиваюсь к порыкиванию лифта. Потом я встаю и спускаюсь по темной лестнице, выскальзываю из подъезда под оранжевые сполохи фонарей и иду, куда глаза глядят.
Вот примерно так все и происходит.
Причина, как правило, совсем не важна. Важно общее состояние. Ощущение, будто в глубине меня сломалась шестеренка важного механизма, и наступила тишина.
Я гуляю, пока снова не наполнюсь звуками, запахами и оттенками.
В этот раз я поссорился с Гуртом. Ему, кажется, что я слишком много думаю о себе. А это неправда. Я о себе вообще не думаю. Я думаю только о нем. Круглыми сутками в моих висках стучит кровь: Гурт-гурт-гурт...
Жаль, что он этого не слышит. Тогда бы наверняка взял свои слова обратно.
Еще ему кажется, что я тряпка.
Что окружающие мной вертят, как хотят.
Что я никогда не спорю, никогда ничего не доказываю.
Что я похож на девчонку - рыжую, нескладную девчонку с неуклюжей походкой и вытянутыми рукавами на свитерах и кофтах.
Но это все неважно.
Он старался меня обидеть. По нему было видно, что ему очень хотелось бы царапнуть меня наотмашь.
Но я действительно не умею повышать голос. Гурт говорил, что мои слова вряд ли громче шелеста газетных листов на ветру. И вряд ли значимее.
Я, наверное, действительно похож на девчонку. Я донашиваю свитера и кофты своей старшей сестры. Она выше меня, так что рукава, в самом деле, длинноваты. Да и стригусь я редко.
А ведь когда-то Гурту нравились мои длинные волосы цвета выгоревшей бумаги. Он наматывал пряди себе на пальцы. Он щекотал ими шею.
В общем, мне было совсем не больно, пока он не сказал, что я о нем не думаю.
А о ком же мне думать, кроме него?...
Гурт-гурт-гурт.
Это не имя, а кардиограмма.
Кардиограмма аритмии.
Еще Гурт как-то сказал, что я в своем сером осеннем пальто и с торчащими в разные стороны волосами похож на Маленького принца с иллюстраций Экзюпери.
Я в тот же вечер нашел дома старый потертый экземпляр этой книжки и долго-долго листал, вкусно хрустел страницами.
Действительно, похож.
Как две капли воды.
Очень дорогое для меня воспоминание - это замечание Гурта. Ну, обо мне и моей похожести с Маленьким принцем.
Гурт и я сидели под старым железнодорожным мостом и смотрели, как раскаленный бильярдный шарик солнца закатывается в лунку за краем выцветшего сукна травы.
Гурт что-то рассказывал о чем-то, увлеченно и ни для кого. Как он это обычно делает. Я даже не пытался вникнуть в суть его мыслей.
Все равно бесполезно.
Просто слушал голос и перестук колес ржавых составов над нашими головами.
Так вот, Гурт говорил-говорил-говорил, потом прервался, откинул челку от глаз. Посмотрел на меня как-то особенно. Нежно, что ли...
И улыбнулся.
А потом выдал вот эту штуку. Про Маленького принца.
Мне было стыдно признаться, но я не читал этой книжки и не знал, о ком он говорит. И понял только вечером.
А когда понял, мне стало тепло-тепло на душе. Как если уснуть в пахучей степной траве и проснуться далеко за полдень. И лежать, жмурясь на белое солнце, слушая голоса шмелей.
Тогда мне было тепло. Теперь же, после ссоры с Гуртом, мне хотелось ножницами по контуру вырезать из груди сердце.
Оно наверняка у меня клетчатое. Сине-сиреневое в крупную бордовую клетку.
Я бы набил его соломой или опилками. Зашил бы красной шерстяной ниткой крест-накрест.
И втыкал бы в него иголки.
Было бы здорово, правда?
Именно об этом я думал, выходя из подъезда.
Еще я думал о том, что надо бы позвонить Гурту.
Пора уже. Он наверняка больше не думает ничего не плохого про меня и не желает меня обижать. И не злится на такого растяпу, как я.
А если и злится, я извинюсь, и все будет по-прежнему.
Я всегда извиняюсь, даже когда не виноват.
Так лучше для всех.
Я зашел в телефонную будку, высыпал мелочь на озябшую ладонь. Гудок за гудком мое клетчатое сердце тревожно сжималось.
Щелчок соединения.
Усталый голос.
Ты?...Я же сказал, что не желаю тебя видеть...Да, никогда.
Ну вот и все.
По-прежнему уже не будет.
Да, никогда.
Я шел, готовый расплакаться. Я - шестнадцатилетний парень!
От стыда губы были искусаны в кровь. Чтобы не видеть, как дрожат руки, я засунул их в карманы пальто. Больше всего на свете я желал бы сейчас раствориться в ночном городе, стать невидимым и неощутимым потоком прохладного воздуха.
Взвизгнули тормоза. Где-то совсем рядом...
- Куда прешь?!
Ну что тут ответить?
- Жить расхотелось, придурок малолетний?
В общем, да. Но не объяснять же, что к чему этому первому встречному.
Мне почему-то стало нестерпимо стыдно перед тощим дядечкой-водителем, который высунулся по пояс из замызганной 'шестерки' и сыпал ругательствами в мою сторону. Ехал, наверное, домой к жене, детям и толстому беспородному коту, ехал после напряженного рабочего дня, ехал в предвкушении отдыха перед телевизором. Ехал, а тут я под колеса кидаюсь.
Стресс все-таки у человека.
Нехорошо.
Опять я все попортил.
Я пискнул какие-то извинения и нырнул в арку.
В арке было темно и пахло мочой. У меня кружилась голова, но мир приобрел какую-то странную острую четкость. И сейчас я ощущаю эти моменты, как кусочки настоящего здесь и сейчас.
Я все помню.
Вот я.
Вот я иду через арку.
В арке ощутимый сквозняк. Такой силы, что полы моего пальто хлопают по коленкам, как крылья.
Ветер - это всего лишь движение масс воздуха из области высокого давления в область низкого.
'Всего лишь' - это если вдуматься и раскрыть толстенькую энциклопедию с глянцевыми листами на букве В.
А если просто раскинуть руки и закрыть глаза, то ощущаешь чье-то дыхание, чье-то касание на коже. Я люблю это состояние. Состояние детской абсолютной свободы, когда мир еще такой большой, а ты такой маленький.
Вот я закрываю глаза, послушный своим внутренним желаниям, и иду на ощупь, ловя ветер в раскрытые объятья.
И конечно, - я же растяпа! - я почти сразу же налетаю на кого-то.
Лепечу извинения.
- Ты меня видишь? - раздается удивленный голос.
Я пытаюсь оправдаться, что все дело в темноте арки, а то я бы точно увидел и все такое, но пострадавший, кажется, вовсе не рассержен.
- Парень! Это же грандиозно!
Он хватает меня за рукав и тащит к оранжевому световому пятну фонаря. Это рыжий парень неопределенного возраста. У меня вообще очень плохо с определением возраста, так что, могу с полной уверенностью утверждать лишь то, что он был немного старше меня.
- Ты знаешь, что все это значит? - задает он вопрос и тут же сам на него отвечает: - Хотя откуда тебе все это знать? Просто поверь мне, парень, это очень хорошо, что я тебя встретил. Ты теперь не наделаешь глупостей, когда про тебя все забудут. Ты, парень, прирожденный Наблюдатель.
Кто?
- Наблюдатель. Человек, который наблюдает за чужими жизнями. Как в кино. Только здесь все по-настоящему. Понимаю, звучит бредово, но скоро у тебя не останется выбора. Только поверить мне.
Я усмехаюсь: как будто эта старушка-жизнь оставляла мне выбор до этого. Я решаю послушать Рыжего. Это хотя бы интересно.
Понимаешь, говорит Рыжий, есть люди. Миллиарды людей на планете - они рождаются, умирают, платят налоги, работают, воспитывают детей, путешествуют, гибнут в авиакатастрофах и прочее. У каждого - своя жизнь. Своя история. Свой фильм. А есть мы, Наблюдатели, у которых этот фильм стерт в самом начале чьей-то заботливой рукой. Мы теряем все. Не сразу, конечно, а постепенно, шаг за шагом: человеческие связи, увлечения, работу, материальные вещи, а главное, интерес к тому, что называется нашей жизнью. Нас перестают замечать на улицах и в собственной семье, про нас забывают матери и любимые, мы испаряемся из этого мира, как вода. Это самый проблемный этап, когда легче всего сойти с ума.
Потом, говорит, становится легче. И добавляет зачем-то: честно становится.
И вот тогда, говорит Рыжий, Наблюдатель обнаруживает у себя способность жить жизнью любого человека. Наблюдатель ходит за ним по пятам, невидимый и неуязвимый, Наблюдатель слышит и видит так, как слышит и видит этот человек, чувствует все, что чувствует он. Он просто наблюдает, примеряя на себя шкурки других людей.
Рыжий говорит, что скоро это произойдет и со мной.
Если еще не произошло.
- Ты напуган, парень?
Я пожимаю плечами: с чего бы это?
- Ты мне веришь?
Он же сам сказал, что у меня нет выбора.
- Тогда слушай правила. Их всего два. Первое правило Наблюдателя...
Помню, у меня была масса вопросов, которые я так и не решился задать. Откуда мы появились? Насколько мы неуязвимы? Чувствует ли человек Наблюдение? Что будет, если нарушить Правила?
Теперь-то мне ясно, что Рыжий вряд ли понимал больше моего в механизме Наблюдения. Он просто пытался помочь мне не сойти с ума.
Очень мило с его стороны, неправда ли?
Рыжий говорит мне, что в самом начале Наблюдатели не задерживаются на одной жизни подолгу. Им интересно все и сразу.
Новые впечатления.
Одно и то же явление превращается в миллион из-за оттенков индивидуального восприятия: детские обиды, первый секс, сломанный в результате экстремального спуска позвоночник, брак по расчету и прочее, прочее, прочее.
Рыжий стряхивает пепел на асфальт и смачно сплевывает.
Наблюдатель, повторяет он, неуязвим и незаметен. Он чувствует все, что чувствует его...кхм...жертва. Но если ему наскучит, он просто встает и уходит, невидимый даже для отражения в витринах и зеркалах.
Наркотики, выпивка, изысканные блюда, горнолыжные курорты, теплые океанские волны и холодные северные ветра, - кто-то другой платит за все это.
А Наблюдатель получает самое лакомое - ощущения.
То, ради чего, собственно, люди и скупают супермаркеты, забираются на Эверест, едят марципан в Таллиннской кофейне.
Но все вышеперечисленное меня не интересует.
Рыжий недоумевает.
Я пытаюсь объяснить ему, что мне нужна только возможность быть с человеком постоянно.
Знать, чем он дышит.
Знать, что ему снится.
Понять, наконец, почему все именно так.
Я волнуюсь и сбиваюсь. Задыхаюсь от потока невысказанного. Я говорю Рыжему все это. Понимаешь, говорю, я и раньше был вещью. У меня ничего, говорю, не было. Кроме него, ничего, говорю, не было. Я был, как пиявка, - рядом с ним жил, а без него мучился чувством, что зря трачу время.
Говорю, я просто хочу, чтобы все было по-прежнему. Только чтоб, говорю, он не смог меня прогнать. Это мое самое заветное желание.
Рыжий тушит окурок о скамейку:
- Странный ты, парень...
Я отчетливо вижу, что он меня не понимает.
А Рыжий встает, жмет мне руку и уходит, поскрипывая подошвами.
Из-за границы светового пятна, очерченного фонарем, слышится:
- Не забывай Второе Правило Наблюдателя.
Он, кажется, так и не понял...
Гурт-гурт-гурт.
Кардиограмма аритмии моего сердца.
Он прогнал меня.
Я мешал ему, путался под ногами, вечно был не вовремя.
Теперь он не смог бы этого сделать.
Зачем мне чужие впечатления, когда я могу прожить целую жизнь с Гуртом? Могу прожить жизнь Гурта?
Первое правило Наблюдателя: у Наблюдателя не должно быть собственной жизни.
Все чужое, подсмотренное.
С этим как-то сразу трудностей не возникло. Может, у меня просто не было жизни еще до того, как я стал Наблюдателем?
Уверен, что родители и сестра даже не заметили моего исчезновения. Просто в квартире стало больше места. Может быть, даже стало чуть тише, а воздух стал чуть прозрачнее.
Это как пропажа старых ненужных вещей из квартиры, где живешь длительное время, но хозяином не являешься.
Только изредка спохватываешься: а где же старая книжка, которую родители постоянно ставили повыше, чтобы ты, маленький непоседа, не испортил, не порвал ненароком? Или где тот черный плюшевый кот с блестящими капельками глаз, сшитый вручную твоей прабабкой?
Ты с этим котом спал в обнимку и не боялся никаких подкроватных монстров - ты ведь был не один.
А потом отвлекся, забросил игрушку (это ведь всего лишь игрушка из лоскутков, пуговиц и ваты). И кот исчез.
Наверное, это произошло давным-давно, но заметил это ты только сегодня.
Грустно. Стыдно.
Но вскоре ты опять забудешь, застигнутый врасплох взрослыми неигрушечными проблемами.
Так же с родителями. Они иногда словно понимали: что-то случилось. Но что?
Морщили лбы и не могли вспомнить.
Я иногда приходил домой, чтобы понаблюдать, как стремительно моя физиономия выцветает с семейных фотографий и их памяти родных.
Довольно забавно, кстати.
В общем, самое главное, что я хотел сейчас сказать: вещи исчезают, когда люди забывают о них.
Оказывается, у Гурта появилась девушка с каким-то цветочным именем. Лиля? Роза? Маргарита?
Не помню.
Я вообще плохо запоминаю имена.
Появилась она за пару дней до того, как Гурт прогнал меня из своей жизни.
А потом, когда оказалось, что у него есть девушка, все сразу встало на свои места.
Было даже больно, но я теперь жил жизнью Гурта.
Я ходил за ними на прогулки по замерзающему парку. Я сидел на ступеньках кинотеатров, ощущая тепло ее остреньких плеч, как ощущал их Гурт. Я был рядом, когда Гурт целовал ее заиндевелые губы у дверей подъезда. Губы были шершавые, но мягкие. Я лежал на ковре рядом с их скрипящей кроватью и ловил ртом воздух.
Наверное, думал я, Гурт со мной чувствовал, что зря теряет время, а жил по-настоящему только с ней.
Я его раздражал.
Я мешал.
Вот и...
Конечно. По-иному и быть не могло.
Гурт поступил правильно, думал я. Он всегда поступает правильно.
Мне было приятно, что Гурт в чем-то похож на меня.
И я не держал на него зла.
Только сейчас я понимаю, что польстил Гурту сравнением с собой.
От нее пахло мылом.
Каким-то фруктовым - не то ежевичным, не то малиновым.
У меня никогда не было девушки, и я не знал, как удивительно они, оказывается, пахнут. Единственная девушка, с которой я сталкивался каждый день - моя сестра, но ее свитера пахли только потом. И вообще, если бы моя сестра, крепко и наскоро собранная природой из простых элементов, была бы хоть в половину прекрасна, как она...
Хотя бы в четверть!...
От нее еще пахло теплом и почти еще детской кожей. Когда Гурт дышал ей в волосы, я готов был умереть от счастья.
Если честно, я сначала не понимал, что в ней Гурт нашел. Лицо ее было совсем не таким, чтобы знакомиться на улице. В толпе вы бы никогда не обратили на нее внимания.
А еще она была страшно худая.
Ключицы, локти, коленки - все острое, выпирает, как у подростка.
Если честно, я даже пытался ее ненавидеть.
Еще бы!
Она украла у меня Гурта!
Но, как я ни старался, у меня не выходило ненавидеть.
Наверное, все дело в этом удивительном запахе.
Правда, между нами, дома я долго нюхал красное мыло.
Не то.
Я не знаю, в чем зацепка.
А от Гурта пахло табаком и вишневым деревом.
Гурт курил трубку с четырнадцати лет, а родители ему не запрещали. Ему вообще ничего никогда не запрещали.
Его трубку в виде кобры из темно-бордовой древесины, покрытой тонким слоем кое-где отставшего лака, было приятно держать во рту. А вот от табака у меня первоначально першило в горле. Но скоро я свыкся и с этой его привычкой.
Гурт посасывал незажженную трубку почти всегда. Даже в постели. Наверное, ему казалось, что он выглядит просто шикарно.
Однажды девочка взяла с полки фотографию в светлой простой рамке и постучала ненакрашенным розовым ноготком по стеклу, с которого давно уже никто не смахивал пыль.
- Кто это?
Я почувствовал удивление Гурта.
Замешательство Гурта.
Ни капли стыда Гурта.
- Никто.
Последняя фотография, на которой я существую даже и сейчас. Ни время, ни равнодушие не стерло оттуда мои соломенные волосы, и она с жадностью рассматривала черточки моего лица:
- Такой милый. Как его зовут?
Гурт мягко, но настойчиво отобрал у нее фотографию и поцеловал в висок:
- Я же сказал: он - никто.
Удивление Гурта.
Замешательство Гурта.
Ни капли стыда Гурта.
'Такой милый!'
Надо же.
Мне было очень тепло вспоминать эти два слова.
Я, кажется, был интересен ей. Недолго, каких-то полминуты. Но был!
И через какое-то время я обнаружил. С ужасом обнаружил! То, что чувствую к ней я, очень мало походит на чувства Гурта.
Его чувство - охотничий азарт и холодная бездна зимней полыньи.
Я это хорошо ощущал, но теперь у меня было и мое собственное чувство: смесь золотого облепихового меда и осенних умирающих листьев. Сладость, замирающая где-то под левой ключицей.
А собственное чувство - это осколок собственной жизни.
Жизни, которой у меня не должно быть.
Этим чувством безграничной нежности и безграничного восхищения я нарушал Первое Правило.
Я очень боялся этого.
И того, что меня накажут.
Но время шло, а за мной никто не приходил, и я вроде бы не оборачивался пеной морской.
Я поразмыслил и пришел к выводу, что от любви несуществующего человечка никому вреда не будет.
И продолжил любить.
Изредка по утрам, когда розоватые лучики солнца едва-едва пробивались сквозь ажурные занавеси и путались в волосах спящей, я позволял себе провести кончиками дрожащих пальцев по ее теплой щеке. Или, когда случайно задиралась ночная сорочка в мультяшных божьих коровках с огромными удивленными глазами, я гладил ее по белым изгибам поясницы и ощущал каждый прозрачный волосок.
Она начинала ворочаться, фыркать во сне, и я испуганно забивался в дальний угол комнаты.
Главное, говорил я себе, не нарушать Второе Правило.
Нет-нет.
Никогда!
А потом она сказала Гурту, что у них будет ребеночек. Маленькое существо с крошечными ручками и ножками, с ее ягодным запахом и с его серыми глазами.
Я смотрел на Гурта и завидовал ему.
Впервые я пожалел о своей участи - так мне хотелось оказаться на его месте.
Так мне хотелось, чтобы это был мой ребенок.
А внутри Гурта была пустота. Я не верил, но внутри Гурта не было ни единого чувства, ни единой эмоции.
Я испугался его в эту минуту, потому что человек не может быть таким равнодушным.
Я видел его стальные глаза, когда он говорил ей, еще ничего не понимающей и потому спокойной, что, нет, сейчас невозможно оставить ребенка, что, да, надо избавиться от него поскорее. Как, она не хочет? Что ж, в таком случае, если они не могут прийти к соглашению, они расстанутся. И вообще никто не даст гарантии, что это его, гуртов, ребенок...
Она так удивилась, что даже не заплакала. Просто на какое-то время превратилась в одну из деревянных статуэток на рояле в зале у Гурта - в немую и недвижимую богиню горечи.
Гурт, казалось, забыл о ее существовании и курил трубку-змею.
А внутри него все еще была страшная пустота. Такая страшная, что она приносила мне физическую боль.
Она встала, наконец, и изменившимся голосом сказала, что сделает все, чего он хочет. И зачем-то извинилась.
Гурт властно привлек ее и поцеловал. Она поморщилась от этого поцелуя, как от болезненного укуса, выскользнула из его рук и ушла странной семенящей походкой.
Мое замешательство.
Мое удивление.
Мой ужас.
Ни капли стыда Гурта.
Как только за ней хлопнула дверь и щелкнул замок, я увидел то, что перевернуло всю мою жизнь.
Я увидел то, чего никто не мог видеть. Даже Наблюдатели.