Вовк Яна: другие произведения.

Аферист И Карьерист

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

  
   Яна Вовк
   Аферист и карьерист
  
  
   Умалчивать - наука королей... а также каждого, кому есть о чем молчать.
  
   1826 год. Санкт-Петербург.
   Аферист и карьерист. Их дружба за спиной общественного мнения, вторжение в чужую жизнь... и снова каждый за себя.
   Господа высокого полета. Что могло их втолкнуть в будни Оленьки Топориной, далекой от интриг, политики и светских развлечений?
   Один пошел на поводу у собственных иллюзий, другой "свалился" на ее балкон...
  
   Нет такой прямой, по которой можно прийти туда, где ты должен быть. И как найти свой путь, если ты не знаешь, куда тебе надо прийти? Нет измерительных приборов, нет специальных учений о том... Зато есть недовольство, накопившееся за последние годы, неудовлетворенность собой и своей судьбой. Есть страх, что впереди ничего не будет, и скука, все больше затягивающая в пустоту. Безделье, глупости, тоска. Но среди этого "цвета" зарождается желание все изменить. Сначала настолько неопределенное, что сложно его выделить как таковое.
   Противостояние Ольги начинается с необдуманных поступков, курьезные моменты возникают сами собой. Тоскливые будни разбавляются событиями яркими и порой выбивающими почву из-под ног. Из болота - прямо в ураган. Вопросы без ответов, догадки, ведущие в очередной тупик... и при этом никуда не отступает навязчивое ощущение, что причина происходящего в ней самой.
   С одной стороны - обаятельный маркиз, склонный купаться в овациях. С другой - князь, имеющий привычку ставить людей в затруднительные ситуации. Маркиз умеет нравиться, и делает это лучше других. А князь отодвинулся на расстояние, которое трудно перепрыгнуть остальным. Это как раз то самое расстояние, что пришлось ему пройти от "отпрыска опальной княгини" до "сына боевого генерала". Но Ольга этого не знает. Вовремя навеянная неприязнь долго мешает ей принять руку помощи - его руку, единственную из всех, что смогла ее вытащить на тот самый путь.
  
  
  
  
   - Пройтись бы танком по стереотипам!
   - Не танком - экипажем.
   - Все равно жалко...
  
  
   ГЛАВА I
  
   С ВАМИ НЕ СОСКУЧИШЬСЯ...
  
  
   Европа осталась за спиной.
   "Последний вечер в дороге, ночь в трактиришке, немного терпения, - маркиз мысленно загибал пальцы, - и здравствуй, мой Санкт-Петербург!"
   Чем ближе к северной столице, тем меньше надежд на раннее тепло. Тысяча восемьсот двадцать шестой год в этих краях весну еще не вспоминал. Все было тщательно занесено снегом. За окнами экипажа тянулось однообразие, которое склоняло, если не к размышлениям, то ко сну.
   Маркиз де Шале выглянул в окно и тут же откинулся на спинку сиденья, еле сдержав стон.
   - Пожалуй, надо вздремнуть. Иначе я вывихну челюсть, - при этом он тягуче зевнул и подергал себя за ухо. - А вы не желаете поспать?
   - Гостиница уже скоро, - напомнил Ильин, тоже выглядывая в окно.
   - Ха! Очередной клоповник! - маркиза передернуло. - Каждый такой ночлег становится для меня испытанием.
   - Я заметил.
   - Что поделать, Мишель. Не все столь выносливы, как географы-путешественники.
   Француз мельком глянул на спутника. Такой может сутками безнаказанно не спать, голодать и мерзнуть. Ни денег, ни семьи, ни славы, зато точно знает, для чего живет.
   - Все-таки я посплю, - Шале поправил подушку и охотно прикрыл глаза.
   "Дитя", - усмехнулся про себя Михаил Иванович, глядя, как тот сложил ладони и подсунул их под щеку. Дитю было лет тридцать пять, не больше.
   Не так давно Шале разыскал Ильина в Лионе и передал ему пакет от генерала Бенкендорфа* с настоятельным приглашением вернуться в Петербург. На недоумение географа маркиз ответил весьма пространно и убедителен был лишь в том, что генерал устраивает будущее России. Надежда на то, что будущее России как-то связано с географическими открытиями, и поторопила Михаила Ивановича принять неожиданное приглашение.
   Полдороги Шале настойчиво вспоминал свою юность: блестящее образование, путешествие по Европе, престижные салоны. Географу пришлось узнать о подробностях, на которые он никак не рассчитывал, и от которых некуда было деться. Но по мере приближения к Петербургу маркиза все основательней стало клонить к разговорам о России: о жизни этой загадочной страны, о русских и об их привычках. Он много говорил о своем писательском труде и намерении раскрыть новые образы, правда, какие именно, не уточнял. Француз расспрашивал обо всем, что приходило на ум.
   Иногда он вынимал довольно потрепанную тетрадь и что-то в ней записывал или пытался зарисовать. Не один карандаш был безжалостно сломан и выброшен по ходу творческого процесса, сопровождавшегося яркими комментариями самого творца. Понятное дело, в таких условиях какой талант не пострадает! И все же деревья в набросках были вполне узнаваемы, а вопросы к географу - вполне безобидны...
   - Жак, задувает, - Шале подтянул ноги и поежился.
   Камердинер маркиза, самый молчаливый из спутников, был молод, но понятлив. Ничего не уточняя, парень укутал ноги хозяина.
   Маркизу надоело молчать.
   - И сон не идет, - вздохнул он.
   Жак поправил шубу, которой укрывался хозяин.
   - Я когда закончу свою книгу, - снова вспомнил Шале, - то непременно вас отблагодарю, мой любезный Мишель. От вас я узнал больше интересных судеб, чем от всех моих знакомых вместе взятых. Их жизни довольно скучны, будто выстроены по одному образцу. Тоска!
   - И как же вы назовете книгу?
   - "Великие судьбы", или что-то в этом роде. С названиями у меня всегда затруднения. Получается либо красиво, либо умно. И знаете, чаще приходится выбирать первое.
   - Честно говоря, не читал ни одной вашей книги.
  
  
  
   * Александр Христофорович Бенкендорф (1783-1844) - вполне удачливый генерал, толковый военачальник, а также будущий глава III отделения собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармского корпуса.
  
   Маркиз скромно улыбнулся и промолчал. Но в этот момент он понял, что молчание может навредить его здоровью: географ неожиданно решил поведать ему притчу о сочинителе, попавшем... не куда-нибудь, а в ад.
   - Начало вдохновляет!
   - Сидят сочинитель и разбойник в котлах по соседству, - спокойно продолжал Михаил Иванович. - Проходит некоторое время, и под котлом разбойника огонь начинает стихать, а под котлом сочинителя наоборот - разгораться. "Как же так? - спрашивают они. - Почему?" А им отвечают: " Грехи разбойника со временем забылись, а книги сочинителя все еще попадают в руки людей".
   - О! Можете не сомневаться, Мишель, я полностью осознаю ответственность, которую берет на себя писатель. Владеющий словом да не опошлит... - и тут маркиз перешел от абстрактного к конкретному: - Вы говорили недавно про ваших студенческих друзей: Батутина и Стеглова. Не один ли из них был когда-то опекуном князя Артемьева? - и, не дав собеседнику ответить, понесся дальше: - Кажется, господин Стеглов. Не так ли? М-м-м... Я ведь питаю к князю самые искренние дружеские чувства. Не могли бы вы рассказать подробней о его судьбе?
   Проделав петлю от осознания ответственности, которую берет на себя писатель, до подробностей княжеской судьбы, Шале остался собою доволен. Он снова взглянул на спутника, готового вот-вот разговориться, однако географ не спешил его радовать.
   - Почему бы вам не спросить у самого князя? - отозвался Ильин. - Он хоть и был воспитанником моего друга, но я не так много знаю, чтобы рассказывать.
   - Расспросить князя не просто, - безобидно усмехнулся маркиз. - У Георгия Павловича довольно сложный характер, и мне долго придется объяснять ему, как много значит для меня моя книга. Вы ведь тоже, Мишель, натура увлеченная, и ради своих трудов готовы терпеть неудобства, подвергать себя опасности, ждать, искать и надеяться. Это наша судьба - вечный поиск.
   Ильин пожал плечами. Он не задумывался над вопросами, уводившими в туманные рассуждения, но его спутник вел себя так компанейски и так легко заводил разговор на любую тему, что отмолчаться рядом с ним было практически невозможно.
   - Что вы хотите знать, маркиз?
   - Мне просто любопытно, как удалось вашему другу из простого гувернера превратиться в того, кому умирающая княгиня доверила опеку над своим единственным сыном?
   - Так сложилось.
   - А не знаете ли вы, Мишель, как оказались они в Харькове? Сменить Москву на Петербург - это я понимаю. Но зачем после столицы отправляться в такую глушь?
   Ильин удивленно посмотрел на француза. Зная о том, что князь жил в Харькове, трудно было не знать историю, предшествовавшую тому.
   - Ну, я слышал кое-что краем уха, - признался маркиз. - Какая-то неприятная мелочь при дворе...
   Михаил Иванович промолчал. Из-за этой "мелочи" княгине пришлось покинуть Петербург. Она вернулась с сыном на родину, а Стеглов последовал за ними. Наверное, он действительно любил эту женщину, если смог решиться на такой поступок... Ильин невольно окунулся в прошлое. Безудержный полет желаний и идей. Возраст без оглядки на условности...
   - И как долго князь прожил в Харькове? - полюбопытствовал маркиз.
   - Точно не припомню.
   - По-моему, предостаточно для того, чтобы успеть обзавестись пикантными историями и вовремя вернуться в Петербург, - Шале почесал затылок и вспылил: - Не клопы, так вши... Когда же это все закончится!
   Следующие несколько минут Ильин наблюдал за тем, как француз в очередной раз пытался что-то зарисовать в своей терпеливой тетради.
   - М-да... Так на чем мы остановились? - Шале снова почесался. - И как же столица приняла отпрыска опальной княгини?
   - В силу сложившихся обстоятельств столица увидела в этом юноше не отпрыска опальной княгини, а сына боевого генерала, положившего жизнь за Россию.
   - Весьма удачные сложились обстоятельства... не без помощи Жуковского*, - заметил маркиз и, убрав тетрадь, принялся перекладывать свои подушки.
   Их было всего три, но тем сложнее оказалась задача. Красный цвет хорошо сочетался с коричневым, зато коричневая подушка была самой жесткой, а синюю нельзя было положить на красную. Жак, тоже наблюдавший за происходящим, понял, что сейчас его подушка снова перекочует к маркизу.
  
  
  
   *В. А. Жуковский ( 1783 - 1852 ) - оставаясь поэтом, переводчиком и критиком, он трудился в царской семье как чтец и учитель. Был человеком порядочным, пользовался заслуженным уважением и про друзей своих не забывал.
  
   - А Харьков - это где-то на юге, в Крыму? - вдруг спросил Шале и щелкнул пальцами в сторону камердинера.
   - Это Слобожанщина, Малороссия, - терпеливо объяснил Михаил Иванович, не удивляясь неведению француза.
   Жак отдал свою подушку, и возня маркиза прекратилась.
   - Мне как-то князь Георгий говорил, что в Харькове он вел весьма интересный образ жизни, - осторожно сказал Шале, не сводя с собеседника внимательных глаз.
   - Насколько я знаю, князь не любит вспоминать те годы.
   - О! Воспоминания в хорошей компании могут приобрести совсем иные оттенки... - Шале снизил голос и наклонился к Михаилу Ивановичу. - Князь рассказывал мне о харьковских приключениях... и даже о своем приятеле, тоже сироте.
   Ильин недоверчиво смотрел на маркиза.
   "Харьковские приключения" были приключениями только для князя. А для Стеглова это была одна морока. Не признавая над собой ничьей опеки, Георгий противостоял ему, как мог. Стеглов писал, что особенно его беспокоила дружба князя с беспризорником, который промышлял делами отнюдь не ангельскими. Мошеннические таланты нового приятеля Георгия были так же очевидны, как и отсутствие признаков совести. Беспризорник был чуть старше князя, но с таким жизненным опытом, что Стеглов хватался за голову.
   Дружба, которой не находилось ни пояснений, ни оправданий тогда, не могла стать предметом обсуждений теперь.
   - Я понимаю ваше удивление, Мишель. Не верится, что князь кому-то рассказывал о той стороне своей жизни, - снова откидываясь на подушки, добавил Шале. - Но, мне показалось, он хранит весьма теплые воспоминания о той удивительной дружбе.
   - Дружба и в самом деле была удивительной. По крайней мере, необъяснимой.
   Шале смотрел, как по лицу географа скользили тени воспоминаний.
   - А вы приезжали к ним в Харьков?
   - К сожалению, нет.
   - Значит, вы знаете о том беспризорнике только из писем господина Стеглова?
   - Да.
   - А что с ним стало потом? - заинтересовался маркиз. - У беспризорника ведь не было возможности делать карьеру при дворе.
   Ильин посмотрел в окно. Темнота почти заполнила молчаливое пространство.
   - Беспризорником он был, пока не попал к Стеглову.
   - И как? - в глазах Шале появился веселый блеск.
   - Никак.
   - Неужто мальчишка оказался таким неподдающимся?
   - Дело не в том, - Михаил Иванович свел брови. - Пропал он. Я точно не знаю, что произошло. То ли ушел и не вернулся, то ли попал в какую-то переделку и погиб... Не могу сказать. Его так и не нашли.
   Маркиз перестал улыбаться, но взгляд его оставался все таким же веселым.
   - Ай-яй-яй. Какая беда! А что князь?
   - Через некоторое время Стеглов увез Георгия в Петербург. В столице князь, можно сказать, с головой ринулся в открывшиеся перспективы. Это был уже целеустремленный, несколько замкнутый молодой человек, принявшийся наверстывать упущенное. Я редко задерживался в Петербурге. Экспедиции, походы... Но иногда мы виделись. Князь любил послушать мои рассказы, брал почитать рабочие дневники...
   - Потом успел удачно жениться, овдоветь и развеять тоску на Кавказе. Карьера, служба, дети. Тут меня настигает впечатление, будто я уже где-то все это слышал.
   Маркиз снова вздохнул, но на сей раз, чтобы прекратить разговор.
   Вскоре экипаж остановился.
   - Одно утешает, - проворчал Шале, - что завтра я, наконец, вернусь к привычному для меня образу жизни.
   Хозяйка постоялого двора, невысокая полная женщина без определенного возраста, вручила им ключи от двух "лучших, что ни на есть" номеров, пообещала вкуснейший ужин и даже велела одному из слуг проводить гостей в комнаты.
   Михаил Иванович, переступив порог выделенного ему помещения, понял, что здесь не так легко согреться. Не раздеваясь, он прилег на кровать, встретившую его усталое тело дружелюбным скрипом. Ильин осмотрелся. Экономили здесь не только на дровах. На окнах сквозняк шевелил куцые занавески.
   В "апартаментах" Шале вдруг послышался шум. Через тонкую стену Михаил Иванович различал практически каждый звук. Еще через миг раздались ругательства, и дверь маркиза хлопнула, извещая всех о его бегстве из номера. Ильин выглянул в коридор, так слабо освещенный, что едва можно было заметить удаляющуюся фигуру француза. Из комнаты напротив высунулось лицо готовой возмутиться женщины.
   - Успокойтесь, мадам, ничего плохого не произошло, - поспешил разочаровать ее Михаил Иванович и быстро пошел за маркизом.
   Почти слетев со ступеней, он наткнулся на кого-то, кто собирался подниматься на второй этаж.
   - Миша! Жив-здоров... Ну, здравствуй, родимый! - крепкий россиянин с пышными бакенбардами оторвал его от пола.
   - Жив-здоров буду, если не раздавишь, - улыбнулся географ, с трудом выбираясь из могучих дружеских объятий. - Здравствуй, здравствуй, Андрюша. Вот уж не ожидал тебя увидеть. Какими судьбами ты здесь?
   - Проездом... Я наверх вещи закину и скоро спущусь к тебе, - сказал Батутин, оглядываясь на зал.
   - Я здесь не сам. Меня, как ценный груз, везет в столицу маркиз де Шале. Спускайся скорей. Я буду за одним из столиков...
   Маркиз был в плохом настроении. Его ухоженные пальцы нервно скакали по крышке стола, не рискуя прикоснуться к прибору, поставленному перед ним.
   - Небеса смилостивились надо мной: я вас дождался! - воскликнул он, как только Ильин сел напротив. - Жак согласен спать и есть где угодно... Не знаю как вы, Мишель, но я более не намерен находиться в этом... готеле, а потому сообщаю, что нынче буду спать в карете. Даже мороз - ничто в сравнении со здешними четвероногими обитателями. Подумать только, я видел крысу!
   Михаил Иванович усмехнулся заявлению собеседника, на что тот обиженно фыркнул и, скрестив руки, спрятал пальцы под мышками, словно боялся лишний раз к чему-либо здесь прикоснуться. Ильин помедлил какое-то время, потом придвинул свою тарелку и взялся за вилку.
   - Бог мой, вы будете это есть?! Уж лучше черствый пряник с колодезной водой.
   Беседа не ладилась. Шале продолжал сидеть на месте несмотря на угрозы немедленно покинуть заведение. Он ворчал, не утруждая себя подумать об аппетите спутника, и ничуть не смущался тем, что был единственным, кто говорил за этим столом.
   - А кто это был? - резко меняя тему, вдруг спросил Шале и, услышав знакомую фамилию, тихо воскликнул: - Батутин? Тот самый? Один из ваших студенческих друзей? Вот уж совпадение! Удивительное, я бы сказал, совпадение.
   Ильин посмотрел в очень живые глаза маркиза, но не увидел там ничего, кроме обычного любопытства.
   - Пожалуй, я пойду, - наконец произнес француз и поднялся с места. - Приятного вам аппетита, Мишель. И будьте крайне осмотрительны: крысы повсюду. Фи!
   В зале появлялись новые люди. Одни заходили со двора, другие спускались с верхнего этажа. Михаил Иванович, поглядывая на часы, пытался втолкнуть в себя рагу, давно остывшее и застревавшее в горле.
   - Сыт, согрет и к тому же один! - раздался знакомый низкий голос.
   - Как же я рад тебя видеть, Андрюша! - Ильин отложил вилку.
   Батутин сел на то место, с которого недавно сбежал маркиз, и поманил полового к их столу. Слуга, выслушав пожелания нового посетителя, собрал грязную посуду, покосился на нетронутый заказ странного француза и удалился, чтобы отработать чаевые.
   - Сколько ж это ты не был в России? Я уж и не припомню, когда видел тебя в последний раз, - Батутин рассматривал друга. - И как? Все исследовал, что хотел?
   Ильин помотал головой.
   - Все такой же ты, Миша, неугомонный. На месте тебе не сидится, жаждешь объять необъятное. Срываешься с места, никого не предупреждая... А годы-то наши уходят. Взгляни на мой лоб: морщин уже, что у гармошки.
   - Это не морщины, Андрюша, а роспись напряженной мысли, - тепло улыбнулся Ильин. - Годы не только уходят, но и приходят.
   Вскоре половой вернулся с заказом. На столе сразу стало повеселей, а на душе поуютней.
   - Ты, наверное, и не знаешь, что Петрович женился, - Батутин взял паузу на жевание.
   - Неужели? Стеглов? Что ж он, черт длинноногий, не написал мне? Я бы все бросил и на свадьбу этого прожженного холостяка непременно бы приехал. Надо же...
   - Ага, приехал бы. Любаша мне по сей день простить не может, что я свел ее старшую красавицу со старым холостяком без состояния.
   - Погоди, это ты о сестре своей, Любаше Васильевне? Ха-ха-ха, она же Стеглова терпеть не могла, как впрочем, и в Москве твоя родня его недолюбливала. Вот Стеглов, вот молодец! Ай да Петр Петрович! Говорить не разучился, коли девке голову заморочил, - Ильин усмехнулся и добавил: - Что ж, теперь я один буду стоять против армии девок и вдов. Женюсь - весь мой труд что свинье весла.
   Батутин покосился на невзрачного мужичка за соседним столом, все прислушивавшегося к их разговору.
   - Голова что-то тяжела стала. Может, прокатимся, Миша, в санях для бодрости?
   - Да я как-то за последние дни накатался, Андрюша, - Ильин допил чай. - Значит, вы со Стегловым окончательно осели в столице.
   - Уже много лет. Гораздо больше, чем ты ездил по своей Европе. Петрович теперь чаще заходить стал... родственничек. Мы с ним как встретимся, так непременно и заведемся спорить о чем-нибудь. Упрямый, как... слов нет.
   Андрей Васильевич замолчал, поняв, что его уже не слышат. Он догадался о причине внезапной рассеянности путешественника, но первым заводить разговор на щекотливую тему не хотел.
   - А что твоя родня в Москве? - спросил Ильин, не глядя на друга.
   - Если ты про Ольгу, так она с семьей в Петербург переехала.
   Михаил Иванович кашлянул.
   - С мужем и дочерью, - уточнил Батутин.
   - Стеглов писал, что она вышла замуж после нашей размолвки.
   - Вы с Петровичем сговорились? Он женился на дочери моей сестры, а ты все вздыхаешь по дочери моего брата. Миша, кроме моих племянниц есть еще сотни девиц, готовых стать хорошими женами, как только ты будешь готов выбрать одну из них.
   - А я не готов.
   - То-то и оно. Если не пойдешь со мной гулять, сам пойду, - Батутин крякнул, намереваясь встать из-за стола.
   - Идем. Тебя не разубедишь.
   Морозная ночь с прояснившимся небом стояла безмолвно. Любопытные звезды поглядывали вниз, выблескивая ритмы светоносного счастья. Двое веселых, шумно спорящих людей стояли прямо под ними: эти двое спорили, куда им ехать и ехать ли вообще.
   Придя к согласию, люди уселись в сани.
   - Гони, милый, гони! - крикнул Ильин кучеру, едва ли не готовый сам лететь впереди лошадей. - Эх, Россия-мать, угости раздольем!
   - Еще занесет куда - не выберемся.
   - Выберемся, Андрюша. Вот увидишь, - в голосе Ильина прорывался азарт.
   Поток морозной бодрости, в который они врезались, смахнул последние остатки удушья, вынесенного из трактира.
   - А-а-а! Эгэ-гэ-э! - завопил некто изнутри, отозвавшийся эхом в мозгу Ильина.
   До чего же здорово, вольно! Над головой ночь, изрешеченная созвездиями. И никого вокруг, кто мог бы осудить, перед кем надо было бы из приличия сдерживать свои порывы... Какое счастье иметь такие зимы! Их хочется помнить, осязать, держать в руках...
   - Стой! Погоди, Федор! Да стой же ты!
   Расторопный кучер усмирил разогнавшуюся тройку. Как только сани остановились, географ выскочил из них и, проваливаясь почти по колено в снег, стал пробираться в поле.
   - Я дома, Андрей, я дома! - оглянувшись, закричал он. - Это же самое большое и так редко ценимое нами счастье! Ступай же из саней, Андрюша! Вываляемся в снегу, учиним безобразие над возрастом и манерами, хоть без свидетелей, да не с меньшим удовольствием. Как мальчишки, а?
   - Ты и без того мальчишка, - проворчал Батутин, не двигаясь с места.
   Ильин, заметив, что одинок в своей бурной радости, и затея его не вдохновляет на действия, перестал шуметь и просто упал в снег лицом к небу. Широко раскинув руки, он запустил голые пальцы сквозь пробитый наст в обжигающее тело зимы. Небо было прямо над ним - огромное, яркое. Он смотрел в него и видел обрывки своей жизни, которая была так туго набита событиями, что незаметно разошлась по швам, и все ее содержимое выпало в мир, перепуталось с ним и составило одно целое. Этот мир ему хотелось знать от и до, заглянуть в каждый тайник, сорвать всякий занавес. Хотелось всегда, но не сейчас... Если бы не пальцы, забытые в снегу и настойчиво напомнившие о себе, он пролежал бы еще бог весть сколько, покинутый самим собой. Нехотя он все же поднялся и, не отряхиваясь, побрел к саням.
   - Пройдемся вперед, - оставляя нагретое место, предложил Андрей Васильевич. - Ходьба - дело полезное.
   Он крепко взял Ильина за руку и почти потащил его вперед по дороге.
   - Я поговорить с тобой хочу, а кучеру не доверяю, - тихо произнес Батутин, продолжая идти.
   - Опять твои причуды, Андрюша, - Ильин обогнал друга, чтобы вглядеться в лицо, недавно выражавшее радость.
   - Да какие уж тут причуды! У нас, Миша, в последние месяцы много чего изменилось*, - Батутин снова взял друга за руку и повел дальше от саней.
   - Читал я в газетах.
   - Читал! Бенкендорф, от которого ты письмо получил, имеет виды только на тех, кто, по его мнению, так или иначе причастен к какому-либо подозрительному делу. А Шале, этот избалованный аристократишка, далек от политики, как ты от женитьбы. И если он согласился передать письмо Бенкендорфа, то трудно представить, каким географическим открытием ты их заинтриговал...
   - Надо же, - Михаил Иванович покачал головой. - Маркиз показался мне вполне милым человеком. Даже его капризы и ребячество не портили моего впечатления о нем... Кстати, он говорил, что письмо от Бенкендорфа взялся передать лишь потому, что у него были свои дела в Лионе.
   - Может, и были. Я едва выволок тебя сюда, пока ты там не наговорил чего лишнего.
   - Лишнего?
   - Ну, мало ли... Внимательные уши сейчас повсюду.
  
  
   * В ноябре 1825 года скончался Александр I, не оставив прямых наследников. По старшинству трон должен был наследовать великий князь Константин, но он еще раньше отрекся от престола. Увы, отречение Константина было обнародовано в последний момент. Переприсяга Николаю послужила поводом для восстания полков на Сенатской площади.
  
   Ильин остановился и, сняв шапку, взъерошил волосы.
   - С вами не соскучишься...
   - А с вами? Если б не князь Артемьев, я бы не успел тебя предупредить... Только и с князем нужно быть теперь осторожным, - Батутин почему-то оглянулся. - Воспитанник Петровича уже в звании полковника, состоит флигель-адъютантом в Свите его императорского величества. Пользуется особым доверием государя.
   - Георгий?
   - Георгий. Он одним из первых присягнул новому царю. Во время восстания в Николая стреляли. Пуля попала в князя. Те, кто были рядом, уверяют, что Артемьев заслонил собой государя, мгновенно сориентировавшись в ситуации. Но остаются и такие, кто верит в случайное совпадение. Бенкендорф принадлежит к числу последних. Ни для кого не секрет, что меж ним и князем процветает соперничество. Прокол одного послужит ступенькой в карьере другого. Я хоть и не питаю к Артемьеву теплых чувств, но все же не могу не признать, что порой он нас здорово выручает.
   Михаил Иванович натянул шапку и поднял воротник шубы.
   - Я сейчас вот о чем подумал, Андрей... Не сказал ли я чего ненужного про князя? Маркиз очень интересовался его судьбой.
   - Не знаю, в чем там дело, но Петрович предупредил, что в присутствии этого француза нельзя верить ни глазам своим, ни ушам... Ладно, не переживай, - Батутин похлопал друга по плечу. - Не за князя думай, а за себя.
   - А Оленька? Как она?
   - Годы тебе ума не прибавили.
   - Я ее мир нарушать не стану.
   - Уехать бы тебе, пока все не утрясется.
   - Нет уж, благодарю! - Ильин отпрянул от заботливого друга. - У меня уйма дел, а ты предлагаешь все бросить и бежать. Если б ты знал, как хотел я вернуться в Россию!
   Ильин махнул рукой и пошел к саням. Батутин, громко вздохнув, потопал за ним.
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА II
  
   ВЕЛИКОДУШИЕ ДАНО ИЗБРАННЫМ
  
  
   Санкт-Петербург и маркиз де Шале были знакомы недолго, но этого хватило, чтобы один из них решил, что знакомство стоит продолжить. Ни тоскливый климат, ни норовистая река, дважды покушавшаяся на жизнь столицы, не остановили солнцелюбивого француза в его желании капитально здесь обосноваться. Его не заставили передумать даже русские привычки, о которых он так много рассуждал.
   Умея по необходимости быть обаятельным и остроумным, легкий в общении и подходчивый в дружбе, он быстро сблизился с высшим светом столицы. Наводнения, туманы, сырость - все это померкло в блеске его планов. Непредсказуемый французский аристократ Поль де Моро, маркиз де Шале! Недавно он переехал в новый особняк, вполне отвечавший его потребностям, а точней, любви ко всему красивому и дорогому. Только в таком особняке, был уверен маркиз, могла прижиться самая изысканная его достопримечательность - неповторимая маркиза де Шале.
  
   Пока муж ездил по заграницам, неповторимая маркиза не скучала. Быть достопримечательностью, пусть даже и самой изысканной, не входило в число ее потребностей.
   Будучи замужем за человеком, тянувшим на себя элитное признание, Луиза появлялась с ним всегда ослепительной спутницей. Она носила свои точеные формы с достоинством, природа которого не вызывала сомнения; роняла слова и улыбки в протянутые ладони и сеяла в головах противоречивые мысли. Но, избегая сентиментальных историй, она целенаправленно поддерживала связи, укреплявшие ее положение при дворе независимо от положения мужа. А потому даже в его отсутствие нужным гостям в приеме не отказывала...
   В этот день Александр Христофорович Бенкендорф пришел без приглашения и без предупреждения. Несколько обеспокоенная, маркиза задержалась у себя. Она выправила из прически тонкий завиток темных волос и, заманчиво опустив его на шею, улыбнулась своему отражению в огромном зеркале. Не став надевать другое платье, она так и направилась к гостю в домашнем, из пунцового бархата, с глубоким вырезом и запахнутом ровно настолько, насколько могли ужиться приличие и соблазн.
   Бенкендорф ожидал хозяйку в малой гостиной. Он еще не видел Луизу, но уже услышал ее легкие шаги, уловил в воображении тонкий аромат ее духов...
   Подтянув живот, заправленный в новый мундир, генерал подался навстречу вошедшей маркизе.
   - Доброе утро, дорогой Александр Христофорович, - почти прошептала она, протянув ему руку. - Радость моя от встречи с вами граничит с тревогой, какую, надеюсь, вы уймете, объяснив этот ранний визит.
   - Доброе утро, мадам, - улыбнулся он. - Не настолько уж и ранний. Государь поднимается в семь, а в девять начинает прием. Ваше утро начинается гораздо позже.
   - О!
   Луиза в который раз подумала, что не зря отказалась учить русский язык. В приличном обществе ей хватало французского.
   - Сегодня на улице ужасно холодно, - заметил гость.
   Поняв, что генерал тянет с разъяснением, она присела и предложила ему сесть напротив.
   - Нам принесут чай...
   Чай так чай. Александр Христофорович не был привередлив.
   Маркиза улыбнулась ему.
   - От чашечки чаю не откажусь, но я заехал по делу, - предупредил он.
   Ее тонкие черные брови взметнулись вверх, придав лицу выражение не столь удивленное, сколь высокомерное.
   - Мадам, я заехал поинтересоваться, не вернулся ли ваш супруг из поездки. Уж три дня как маркиз должен был приехать...
   Она отвела взгляд в сторону, припоминая их последний разговор.
   - Вы говорили, что мой муж вернется к концу недели, - солгала она, поняв намек гостя.
   - К концу недели? Я так говорил? - он задумался. - Возможно, я ошибся. А то, увидев нынче вас в прекрасном настроении, я чуть было не подумал, что маркиз уже дома.
   Его укол поднял хозяйку с места. Бенкендорф тоже встал. Он был одним из немногих, кто знал об отсутствии взаимности в отношениях супругов де Шале.
   - Человек, которого должен сопровождать мой муж, опасен? - холодно спросила она.
   - Опасен может быть любой человек, даже ваш муж.
   Луиза смерила Бенкендорфа насмешливым взглядом.
   - Вы, кажется, изволите шутить, генерал?
   - Я только привел пример.
   - Должна заметить, несколько неприятный пример.
   Принесли чай. Луиза усадила гостя и, ухаживая за ним, снова была мила и невозмутима. Ставя перед генералом чашку из дорогого сервиза, она почувствовала, как его колено невзначай коснулось ее ноги, но не посторонилась, а повернула к нему лицо, на котором было написано ожидание. Ей не верилось, что такой человек как он мог опасаться ревности и мщения маркиза. О боевой славе генерала ходили легенды, а о его слабости к женскому полу - анекдоты.
   Бенкендорф молча следил за ней, потом вежливо заметил:
   - Превосходный чай.
   Луиза подсунула ему блюдце с пирожным.
   - Угощайтесь, дорогой генерал, - и тут она вспомнила: - А ведь сегодня граф Радневский устраивает прием.
   - Ничто не мешает вам появиться у графа. Думаю, приглашение у вас имеется.
   - О да! - просияла она. - Князь Артемьев передал мне приглашение, а на словах добавил... Ах, кушайте пирожные. Их пекут по особому рецепту, ставшему модным еще при дворе Франциска I. Таких нигде больше не попробуете.
   Бенкендорф смотрел на нее, всем своим видом требуя пояснения.
   - Еще чаю?
   - Благодарю, нет.
   - Так о чем мы говорили, мсье? Я в последнее время стала так забывчива, что не могу сосредоточиться ни на какой мысли. Одиночество просто невыносимо! По вашей милости я пропускаю балы и обеды.
   - Вовсе не по моей, мадам, - скупо улыбнулся он.- Я отнюдь не запрещал вам отвечать на приглашения и покорять сердца, флиртовать или же...прочее, что вам пришлось бы по душе.
   - Вот именно, заботясь о душе и репутации, я и сижу дома. Кроме вас, Александр Христофорович, я почти никого не вижу. Князь Артемьев изредка навещает меня. Но он так занят теперь, у него столько новых обязанностей...
   - Вы весьма осведомлены о делах Георгия Павловича. Впрочем, неудивительно - он ведь друг вашей семьи.
   Цепкий взгляд Бенкендорфа призывал маркизу говорить, но говорила она не то, что он хотел услышать.
   - Георгий Павлович больше склонен к дружбе со мной, чем с моим мужем, - Луиза отставила свою чашку. - Глядя на вас, генерал, и на князя Артемьева, я начинаю понимать, что военная карьера в России - самая надежная. Государь, столь любящий военную науку, гораздо охотней приближает к себе офицеров, нежели всяких чиновников и избалованных аристократов.
   - Вы беспокоитесь за мужа? Могу уверить вас, мадам, что он нашел признание при дворе и без эполетов с вензелями императора*.
   - Не любите вы князя, Александр Христофорович.
   - Не люблю тех, кто делает военную карьеру при дворе.
   Бенкендорф умолчал о том, что сам когда-то был удачно пристроен, и в шестнадцать лет в чине поручика стал флигель-адъютантом Павла I.
   - Ах, мой генерал, - очаровательная улыбка маркизы могла ослепить. - Позволю себе напомнить о вашем обещании...
   - Нет надобности напоминать. Смею заверить вас, что я не забываю своих обещаний.
   - Неужели царь так занят? Или же заняты все места вокруг него - всюду и всегда? Я ведь прошу о такой малости.
   Бенкендорф ухмыльнулся. Луиза, заметив это, стиснула зубы.
   - Я понимаю ваше нетерпение, мадам. И все же не приходит ли вам на ум, что не всякое действие к месту? После того, что произошло в декабре, приходится прилагать гораздо больше усилий к тому, чтобы найти возможность выполнить чью-либо просьбу. Следственный комитет по делам участников восстания перегружен работой. Царь действительно занят.
   Она молчала.
   - Ежели вы сомневаетесь во мне и намерены обратиться за помощью к другому лицу, я не стану противиться вашему выбору. Попробуйте попросить о том же, например, Георгия Павловича. Он имеет большое влияние на царя, удачлив и хваток, а главное - будет рад оказать вам услугу как друг.
   - Не каждому другу можно доверить подобную просьбу, - проговорила Луиза, понимая, что Бенкендорф загоняет ее в угол.
   Он неожиданно наклонился к ней.
   - И правильно, дорогая моя. Я - ваш единственный шанс, - жестко произнес он. - Будьте умницей.
   - Я верю вам, - выдавила она из себя, глядя на его аксельбанты, повисшие над пустой чашкой.
   - Так что вы хотели сказать мне по поводу дружбы маркиза и князя?
   Генерал снова распрямился и даже взялся за пирожное.
   - Я хотела сказать лишь то, что никогда не наблюдала таковой.
  
  
  
  
   *вензель императора на эполетах был главным знаком принадлежности к Свите.
  
   - Жаль, искренне жаль.
   - Мой муж раздражает князя, а князь вызывает в нем приступы тоски. Им не о чем даже поговорить.
   Луиза придвинула к гостю остальные пирожные и, не спрашивая, долила ему чаю.
   - И все же помогите им подружиться, мадам. Надеюсь, это в ваших силах.
   - Артемьев мало пьет, не играет в азартные игры...
   - Играет. Расчетливо и дерзко, но не за зеленым сукном.
   Вскоре Бенкендорф ушел. Проводив его, Луиза испытала облегчение. Может, ей все-таки принять приглашение графа?
   Не став рыться в своих страхах и сомнениях, она поднялась к себе. В качестве утешения она предалась воспоминаниям о последней встрече с князем Артемьевым. Если бы Артемьев уступил ей, она отказалась бы от поддержки генерала. Князь мог стать превосходным партнером во всех отношениях... мог бы. Но дружба с ним, о какой маркиза взяла на себя смелость сказать Бенкендорфу, была лишь ее пикантной ложью.
  
   - Любовь моя! Рад застать вас в унынии, - услышала Луиза за спиной знакомый голос и, оглянувшись, увидела мужа.
   - Поль!? - вырвалось у нее с некоторым недоверием, словно перед ней могло стоять приведение.
   - Он самый, - охотно подтвердил маркиз.
   Сияющий и сохраняющий неповторимый шарм даже в дорожном костюме, он подошел к ней и, взяв ее руки, пытливо посмотрел в глаза.
   - О, я так скучала...
   - Знаю, моя крошка. У вас не оставалось выбора.
   - Я ждала вас.
   - Хотелось бы верить.
   Шале прижался к ней всем телом. От него веяло морозной свежестью и новой парфюмерией. Он прильнул губами к ее шее. Луиза вздрогнула и успела поддаться его напору до того, как он неожиданно оттолкнул ее.
   - Что с вами, Поль?
   - Я около часа дожидался на морозе, пока ваш гость соизволит убраться, - сказал он, не приближаясь к ней. - Я успел изучить все фризы и полочки, украшающие наличники наших окон.
   Его обаяние улетучилось вместе с хорошим настроением.
   - Отчего, мой дорогой? Генерал заехал, беспокоясь о вашем возвращении.
   - Не сомневаюсь.
   - Я волновалась...
   - А он приехал утешить.
   - Поль! Не будьте таким! Вы же знаете, что он приезжал из-за вас и вашей миссии.
   - О, теперь мне ясна моя миссия! Замерзая под окнами собственного дома, я ломал себе голову над причиной, пригнавшей Бенкендорфа к моей скучающей жене. Порядочность не позволяла мне думать ничего непристойного, пока я не обратил внимания на то, в каком виде вы встречали гостя, - выпалил Шале, краснея от возмущения и окончательно входя в роль оскорбленного мужа.
   Луиза рассмеялась. Звонко, беззаботно, почти радостно. Такой смех не мог принадлежать провинившейся супруге, но глядя на нее, ему трудно было представить себе какого-либо мужчину, способного устоять против ее женских чар, тем более что голубоглазый генерал имел определенную славу.
   - Погодите осуждать меня, мой несносный ревнивец, - перестав смеяться, но все еще улыбаясь, покачала она головой. - Если вы возвращались в свой дом, к своей жене, то что вам мешало не обрекать себя на истязания? Почему вы сразу не вошли? Александр Христофорович был бы рад видеть вас...
   - А вы? - его глаза угрожающе сверкнули.
   В ответ она подошла к нему и поцеловала в губы.
   - Больше не поступайте так, Поль. Я не заслуживаю подобного отношения с вашей стороны.
   Шале промолчал. Упав в глубокое кресло и скрестив руки на груди, он сидел какое-то время с потерянным видом; затем, дотянувшись до вазочки с орешками, занялся ими, словно ничего не произошло. Орехи в сахаре захрустели под мрачные мысли...
   Луиза села в другое кресло и стала молча смотреть на мужа. Он не мог долго ссориться... Их взгляды встретились и снова разбежались.
   Маркиз напряг все свои актерские таланты, чтобы еще какое-то время продержаться. Нельзя было так быстро сдавать свои позиции. Нельзя было возвращать благосклонность жены, закрывая глаза на все погрешности их семейной жизни. Он знал, что нельзя. Но при этом понимал, что его негодование уже не пугает ее, обида мало трогает, и однажды она перестанет притворяться. Это однажды неумолимо надвигалось.
   - Поль, обжорство вам навредит, - шутливо напомнила Луиза и забрала вазочку прямо из-под его руки. - Неужели это единственное, что возбуждает ваш аппетит?
   Взглянув на жену, столь соблазнительную в домашнем платье, Шале почувствовал тошноту: мысль о Бенкендорфе снова вернулась к нему.
   - Что он здесь делал? - отворачиваясь, спросил маркиз.
   - Вы о генерале? Я уже говорила вам, - недовольно отмахнулась она. - Зачем возвращаться к неприятному разговору? Вы так и ищите повод придраться вместо того, чтобы рассказать о вашей поездке.
   - В следующий раз, дорогая моя, вы поедете со мной.
   - И как скоро намечается этот "следующий раз"? - в ее голосе прозвучал вызов.
   Шале резко поднялся и выбил из ее рук несчастную вазочку. Орехи рассыпались по ковру.
   - Вы одичали.
   - А вы стали забывчивы.
   - Вы знали, на ком женились!
   Не ответив, Шале вынул жену из кресла. То, что он собирался сделать, было вполне предсказуемо. Разлука с любимой женщиной, горячий разговор, кипящая страсть... Но в следующие несколько мгновений Луиза поняла, что муж еще способен ее удивить.
   - Любовь моя, - он мягко усмехнулся, отпуская ее, - я никогда не беру то, что отдают мне за ненадобностью, - и вышел.
   Маркиз бродил по дому, пытаясь заинтересоваться чем-нибудь, кроме маркизы. Жалуясь в дороге на отсутствие удобств, он не мог пожаловаться на самое главное, что изматывало его, - на разлуку с женой, ибо это вызвало бы недоумение спутника, свободного от брачных уз, и насмешки тех, кто был женат. Но, вернувшись домой, он не испытал ожидаемого счастья встречи...
   Ноги сами принесли его в столовую. Он достал из буфета бутылку, довольно ловко откупорил ее и жадно приложился к вину, которое жена оставила для особого случая. Очевидно, этот случай наступил.
   - Недурно.
   Маркиз почти заставил себя ощутить радость.
   - Жак, ванна готова? - громко спросил он, хотя вокруг никого не было видно.
   Ответа не последовало.
   - Жак, я знаю, ты здесь! - закричал маркиз. - Черт бы тебя побрал, не заставляй меня ждать! Я хочу вымыться и, наконец, не чесаться!
   Из-за тяжелых портьер выглянул камердинер. Его круглое лицо поднесло навстречу сердитому хозяину широкую улыбку.
   - Что скалишься, неужели нельзя все делать вовремя?
   - Ванна готова. Все, как вы любите, господин.
   Слуга проводил его в комнату, где стояла большая ванна, наполненная теплой благоухающей водой.
   - Русские моются гораздо чаще французов, зато их бани лишены всякой тонкости, - самодовольно сказал Шале, отставляя прихваченную из столовой бутылку. - Ты бывал хоть когда-нибудь в русской бане?
   Парень хихикнул, помогая маркизу раздеться.
   - Вот и радуйся. Вряд ли баня пришлась бы тебе по вкусу, - назидательно произнес маркиз, погружаясь в воду. - Хотя это лучше, чем мыться четыре раза в год.
   Жак улыбнулся, не зная, что ответить.
   - И вообще, ванная в доме - это история от преступления до причуды. Не так ли? - маркиз обрызгал растерявшегося слугу и велел добавить горячей воды.
   - Не свари только меня, - предупредил он, но напрасно, так как парень знал свое дело.
   Шале нежился в ванне больше часа, гоняя Жака то за бальзамами, то за новым халатом, то по какому-нибудь очередному делу. В последний раз маркиз отправил слугу за его старшим братом.
   - Жан, дружище, ты наблюдательный малый. Скажи, как долго гостил у нас сегодня генерал? - вкрадчиво спросил он.
   - Было велено подать чай, а после генерал, кажется, ушел...
   Жан был преданным слугой, но отнюдь не наблюдательным, как сказал хозяин, надеясь мобилизовать его память.
   - Кажется или все-таки ушел?
   - По-моему, ушел.
   - А скажи, - не утерпел маркиз, чтобы не углубиться в тему, - он в каком настроении уходил?
   - В скверном, думаю. Почти накричал на Жильбера.
   - Ах, бессовестный! Почти кричать на моих слуг в моем собственном доме! А что маркиза?
   - Госпожа Луиза ушла в свои апартаменты.
   Узнав все, что можно было узнать во время купания, Шале отправил Жана обратно.
   Потом, поднявшись во весь рост и завернувшись в простыню, словно в тогу, он поставил одну ногу на край ванны и многозначительно изрек:
   - Великодушие дано избранным!
   Оглянувшись, чтобы увидеть себя в другом зеркале, он хотел еще что-то сказать, но не успел. Его мокрая ступня соскользнула с покатого гладкого края, и он упал в ванну, больно ударившись.
   - Ох, - застонал маркиз, - моя шея, моя голова!
   Слуга кинулся к хозяину, но тот так взвыл, что Жак, едва подняв его, чуть не уронил.
   - Аккуратней, болван! Иначе некому будет платить тебе твое жалованье.
   Дотащив маркиза до кушетки, слуга покинул его, чтобы пойти за помощью.
   Оставшись наедине со своей досадой и болью, Шале ощупал себя и даже прошелся по комнате. Но когда за дверью послышались шаги, он быстро вернулся на кушетку. Вошедшие застали его в плачевном состоянии.
   - О, сообщите госпоже, - еле двигая губами, произнес он и, неплотно прикрыв глаза, стал сквозь ресницы наблюдать за происходящим.
   Всполошенные слуги не без усилий переложили его на носилки, наспех сооруженные по такому поводу, и понесли прочь из ванной. Жак был единственным, чье лицо не изображало никаких сопереживательных эмоций. Он делал распоряжения с таким видом, будто его хозяин каждый божий день падал в ванну, и пребывал, как показалось маркизу, в приподнятом духе. "Ах, щекастый негодяй! Ну, я тебе еще это вспомню! Вот только приду в себя..."
   Застонав с новым вдохновением, он неожиданно прекратил подавать всякие признаки жизни. Переполох вокруг то ли потерявшего сознание, то ли вовсе умершего хозяина возымел должное действие, и возле ложа неподвижного супруга наконец появилась маркиза.
   - Что произошло, Жак? - спросила она, не сводя остекленелого взгляда с кровати, где лежал ее муж, завернутый в белую простыню, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, чужой и неузнаваемый.
   - Господин упал в ванну, когда собрался уже выходить, - спокойно ответил слуга.
   - За доктором послали?
   - Да, ваша светлость.
   - А ты...- Луиза осеклась, но после некоторых колебаний все же закончила фразу: - Ты проверял, жив ли маркиз?
   И вдруг Шале, не упускавший ни слова из завязавшегося разговора, понял, что не хочет знать, что случится после его смерти. Маркиза боялась мертвецов, и ее предрассудки в этой области не позволили бы ей до прихода врача определить, жив ли муж, если только не вмешался бы Жак. Время до появления специалиста могло позволить ей проявить совсем не те чувства, на какие хотелось рассчитывать маркизу, и он, не желая терять хоть то, что имел, издал тихий протяжный стон.
   - Жив, - быстро сказала жена.
   По голосу Луизы трудно было судить, что творилось в ее душе.
   - Ах, Поль, мой бедный Поль, - всхлипнула она, присаживаясь на край его постели.
   - Где я? Это ангел? - прошептал он, открывая глаза и впиваясь взглядом в ее неподдельно озабоченное лицо.
   - О нет, не спешите к ангелам, мой дорогой. Скажите лучше, что с вами случилось?
   Шале слегка пошевелился.
   - Не помню, радость моя. Кажется, я был в ванной... Господь покарал меня за излишнее пристрастие...ах...к собственной чистоте.
   - Вы ударились головой?
   - Не знаю. Мне трудно шевелиться, голова болит, а все тело ноет.
   - Вы сможете переодеться до появления доктора?
   Он посмотрел на Жака, стоявшего в стороне, затем на нее.
   - Не думаю, любовь моя.
   Луиза заметила, как он снова обмяк.
   - Поль, вы пасуете перед всякой физической болью. А ведь когда-то я не сомневалась в вашем мужестве, - упрекнула она его, заподозрив, что дело обходится не без притворства.
   - Когда-то - это давно. Не спорю, я изнежился в некоторой степени, что не оправдывает меня, но и не должно давать вам повод сомневаться в моих достоинствах.
   - Признайтесь, - помолчав, спросила Луиза, - вы нарочно устроили это?
   Шале надулся.
   - Поль, вы напугали меня. Вы переполошили весь дом. Мы ждем доктора, у которого, пожалуй, есть более неотложные дела...
   - Что может быть более неотложным, чем вызов к пациенту, получившему тяжкие телесные повреждения?!
   Она не стала переубеждать его. Эгоизм мужа, прислушивавшегося к каждому отзвуку в своем теле и бившего тревогу по любому пустяку, не был для нее сегодняшним открытием. Но злость за причиненный ей испуг и подкравшееся вслед за ним разочарование, в каком она не смела признаться даже себе, эта злость вытолкнула ее из комнаты.
   - Жак, догони маркизу и... нет, не стоит. Я дождусь доктора сам, - трагически вздохнул Шале.
   - Я могу идти? - поинтересовался парень, переминаясь с ноги на ногу.
   - Ты хочешь оставить меня одного? Хочешь моей смерти?! - маркиз швырнул в него первую попавшуюся под руку подушку.
   - Но ведь вы в безопасности, господин, - уворачиваясь от пухового снаряда, попытался оправдаться Жак. - Я и доктора велел позвать только для приличия.
   - Что?!
   - Я думал...
   - Думал! У меня все болит, понимаешь? Мне необходима забота и опека. Неужели я не могу в этом доме получить хоть чуточку понимания и сочувствия?
   Слуга поднял подушку и положил ее на кровать.
   - Ты поесть успел? - уже потише спросил маркиз.
   - Успел.
   - А я - нет. Укрой меня и подоткни одеяло под ноги, а то я вовсе замерз. И поесть вели принести до прихода доктора, а когда он придет, можешь убираться. Ты ведь мечтаешь поспать?
   - Еще бы! - вспоминая последний ночлег в дороге, выдохнул Жак.
   Бедняга всю ночь напролет охранял сон хозяина, боявшегося крыс и грозившегося уйти спать на мороз в случае появления хоть одной этой твари.
   Он укрыл маркиза одеялами.
   - Мяса мне не неси. А вино возьми с верхней полки. И попробуй только прихватить лишнюю бутылку - вмиг дознаюсь.
   - Напрасно вы изволите волноваться, ваша светлость. Я честный слуга.
   - Да уж, честный, а вина убывает... И еще, Жак. Все подарки для мадам вели отнести в кладовую, - сказал Шале и совсем тихо добавил: - Я не стану огорчаться, если слух об этом дойдет до ее ушей.
  
  
  
  
   ГЛАВА III
  
   ЗА СПИНОЙ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ
  
  
   В кабинете князя Артемьева собралось несколько человек. Маркиз де Шале, "оседлав" стул, во время разговора возил чернильницу по полированному столу. Граф Радневский сидел в кресле, закинув ногу за ногу, и шлифовал ногти пилочкой, с которой редко расставался. Князь, расположившись у окна, просматривал последнюю прессу. А Бенкендорф поглядывал за ними, периодически корректируя непринужденный полилог.
   Чисто мужская компания. Господам было о чем поговорить.
   - Такая серьезная с виду дама, что никогда бы не подумал... - Шале хихикнул. - Во истину душа женщины устроена куда сложней, чем возможно понять.
   - Устройство женской души - тема до сих пор не изученная.
   - А-а, куда там! - Радневский неудачно махнул рукой, и пилочка выскочила на ковер.
   Поразмыслив, он сдвинул свое крупное тело на край кресла. Только качественная мебель могла промолчать, когда граф решил наклониться, не отрываясь от сиденья. Пилочка лежала все-таки на расстоянии, советовавшем встать и сделать шаг.
   Шале оставил чернильницу в покое. Покрасневшее графское лицо приковало к себе его взгляд.
   - И сколько же у нее было любовников?
   - Не думаю, что она кому-либо рассказывала обо всех своих приключениях.
   - В ее возрасте пора бы... побеспокоиться и о душе, - проговорил граф, продолжая осторожно тянуться за пилочкой.
   - В любом возрасте полагалось бы беспокоиться о душе, - хитро улыбнулся маркиз.
   Бенкендорф вытянул ноги к камину и тоже наблюдал, как пальцы Радневского подбирались к заветной цели.
   - А вы как считаете, князь?
   - Мне не нравится слово "беспокоиться".
   - А каким бы словом вы заменили его?
   - Я бы вообще не затрагивал тему, в которой отсутствуют факты, - неохотно отозвался Артемьев.
   - Это уж точно, - усмехнулся Радневский, наконец поднявший пилочку и вернувшийся в исходное положение.
   Маркиз посмотрел на собственные ногти и остался ими доволен. Потом он провел рукой по волосам, взялся за галстук и потянулся взглядом к ближайшему зеркалу. Но зеркал здесь было маловато... Шале с удивлением заметил, что после ремонта в кабинете князя вообще осталось всего одно зеркало, и висело оно в таком месте, что маркиз не обнаруживал в нем своего отражения. Впрочем, там не отражался никто - лишь часть интерьера, да и то не самая лучшая... И Шале снисходительно подумал о том, что природа не всех одарила изысканным вкусом.
   - А что, маркиз, удачной ли была ваша поездка в Лион? - вспомнил граф, далекий от утонченных мотивов.
   - Скажу, что новости, которые я привез из Лиона, касаются не меня одного, - Шале поднялся со стула и прошелся по комнате. Благо дело, просторное помещение позволяло избежать перешагивания чужих ног.
   Маркиз не без удовольствия заметил, как насторожился Бенкендорф, и потому тянул с пояснением, сколько получалось. Совсем недавно он готов был удушить голубоглазого генерала, но сегодня решил обойтись мелкой местью.
   - Маркиз, вы нас интригуете. Что за новости? - настаивал Радневский.
   - А такие новости, что в этом году шелк, скорее всего, будет дорожать, - выложил Шале, снова глянув в сторону Бенкендорфа.
   Генерал едва заметно улыбнулся и промолчал.
   Маркиз переместился к окну и замер над князем. Отсюда хорошо было видно то самое зеркало. Только теперь в нем отражались Радневский и Бенкендорф. Лучше всех их мог видеть со своего места сам хозяин, и, наверное, видел, когда отвлекался от газет. Шале еще переместился и снова не нашел себя в зеркале. Зато стал виден край стола, на котором осталась одинокая чернильница.
   - Кроме шелка есть и другие ткани, - граф зевнул, ничего не замечая. Из троих гостей его одного пригнала сюда скука.
   - Шелк нельзя заменить бархатом, а бархат шелком, - быстро и почти весело сказал Шале. - Так ли я говорю, князь?
   - Разумеется, - кивнул Артемьев, не отрываясь от газет.
   - Георгий Павлович вряд ли будет вам советчиком в столь тонком деле, дорогой маркиз, - мягко сказал генерал. - Князю некогда о себе подумать, не то что о шелке. Тот, кто служит государю и России, себе не принадлежит.
   Во всем поведении Артемьева не было ничего такого, что могло бы подтвердить его интерес к происходящему рядом, но Бенкендорф знал, что тот следит за разговором, как и за каждым из гостей. Знал, что газеты оправдывали расположение у окна: больше света, легче читать. Вряд ли кто другой догадывался о том, что такое расположение позволяло хорошо видеть лица всех присутствующих, а самому оставаться практически силуэтом на фоне светлого прямоугольника.
   Если бы генерал еще обратил внимание на зеркало, повешенное определенным образом... Но для этого ему надо было бы тоже прогуляться по комнате, как это сделал маркиз.
   Артемьев убрал одну газету и взял другую. Шале заглянул в прессу через княжеское плечо и, не увидев там ничего интересного для себя, отошел в сторону.
   - Так ведь и я забочусь о России, - искренне сообщил он, облокачиваясь о секретер и принимая картинную позу. Он, наконец, встретился со своим отражением в зеркале.
   - Каким же образом вы заботитесь?
   - Я занижу цены на шелк. Благодаря мне платьев не убудет, и милым дамам не придется портить кровь своим мужьям.
   - О маркиз! - неприязнь в голосе Артемьева то ли плохо скрывалась, то ли "ненароком" демонстрировалась. - Ваши заслуги перед обществом будут непременно оценены. Вопрос лишь, во сколько.
   - Прибыль, разумеется, никогда не помешает, но интересы России - прежде всего, - Шале устремил к потолку указательный палец.
   - Да, господа, интересы России прежде всего, но, - Радневский погладил свой живот, - видите, к чему приводит кабинетная жизнь.
   - Ничего, граф, когда-нибудь вы женитесь...
   Радневскому не пришлось отвечать. Бенкендорф в качестве примера привел свой жизненный опыт и закончил лаконичное повествование тем, что похвалил нынешний выбор Федора Александровича.
   - И в самом деле! - подхватил маркиз. - Мари... м-м... Проханова, должен признаться, просто прелестна. Кровь с молоком, и никаких притязаний.
   Радневский промолчал, не будучи склонным говорить о своей личной жизни с тех пор, как Элен отказала ему и вышла замуж за другого. Он ухаживал теперь за ее сестрой, породив тем самым нелепые слухи.
   Артемьев тоже молчал. Присутствующие знали, что покорил сердце строптивой красавицы бывший гувернер и опекун князя.
   - Я на Елизавете Андреевне женился в тридцать шесть, - добавил Бенкендорф. - И не жалею о том.
   - А-а, генерал, - лукаво сощурился Шале, - наслышаны мы не только о боевой вашей славе.
   - Да и вам грех жаловаться, - ответил тот, понимая, куда клонит маркиз.
   - Не скромничайте, Александр Христофорович! - оживился Радневский. - Непревзойденная Анжелика уехала на родину с разбитым сердцем. Говорили, она искала вас, так как вы пообещали жениться на ней.
   Бенкендорф загадочно улыбнулся.
   - Анжелика? - переспросил Шале. - Случаем, не та ли это актриса, которая была любовницей Бонапарта?
   Генерал сделал вид, что не расслышал его.
   - Слава Богу, - вздохнул маркиз, - что наша вера не предусматривает многоженства. В противном случае, живя в России, где столько красивых женщин, я непременно женился бы до тех пор, пока не был бы разорен.
   - Либо, напротив, невероятно разбогатели бы, получая приданое каждой невесты.
   - О, какой женщине надолго хватит приданого, когда мода быстро меняется? - удивился Шале, и удивился искренне.
   - У вас, маркиз, никто в подобном вопросе не выиграет спор, - уколол его князь.
   Радневский не упустил случая поинтересоваться, не надумал ли Георгий Павлович и сам опять жениться? В конце концов, если обсуждать личную жизнь, так уж без исключений.
   Артемьев пошелестел газетой и равнодушно проговорил:
   - "Женишься ты или не женишься - все равно раскаешься".*
   - Я бы на вашем месте все-таки женился. Гораздо спокойнее жить, когда воспитанием детей занимается жена.
   - Жены склонны воспитывать не только детей.
   - Сомневаюсь, князь, что вас кто-либо решится воспитать, - съязвил Шале, отходя от стола и присаживаясь на диван.
   Бенкендорф едва заметно покачал головой: если бы маркиз помнил, зачем пришел сюда...
   - Теперь надо заниматься воспитанием не жен и мужей...
   - А, к примеру, географов, - отчетливо произнес Артемьев, и в кабинете стало очень тихо. Князь отложил газеты.
   Бенкендорф почувствовал на себе его пронзительный взгляд и в который раз испытал желание ответить резкостью... Но не смог. Разум мгновенно взял верх над спровоцированными эмоциями.
  
   *Первым это заметил Сократ.
   - О-о, господа, давайте не будем затрагивать тоскливые темы, - протянул Шале. - В такой чудесный день хочется говорить о чем-нибудь легком, приятном... например, о моей книге. Писательский талант в наше время - редкость. Я и Пушкин...
   - Кто курирует дело Ильина? - прямо спросил князь, игнорируя болтовню маркиза.
   - Дело столь запутанное, что по всей вероятности, пройдет не одни руки, - уклончиво ответил Бенкендорф и тут же поинтересовался: - Вам, Георгий Павлович, угодно в том находить свои интересы?
   - Я имею все основания полагать, что мои интересы полностью совпадают с интересами государя.
   - Что за птица этот Ильин? - Радневский тоже присоединился к тоскливой теме. - Не так давно меня просила за него одна особа. Я не выяснял, каковы причины, побудившие ее на то, и сказал, что ничего не знаю. Она была весьма настойчива. Так настойчива, что взяла с меня слово разузнать его судьбу.
   - Я как погляжу, - на лице генерала появилась странная улыбка, - Ильина и в самом деле привезли в столицу тайно.
   Шале потер нос. Он не мог сказать ничего утешительного Бенкендорфу, поэтому обратился к графу:
   - Хороша собой?
   - Простите? - не понял Радневский.
   - Особа та хороша собой?
   - Не в моем вкусе.
   - Верно, его любовница.
   - Уверен, вы ошибаетесь, маркиз, - возразил Артемьев. - Ильина не было в России несколько лет. Какая женщина после столь долгой разлуки станет ходатайствовать за бывшего любовника?
   - Я бы не удивился, - Бенкендорф будто задумался, - когда бы за Ильина просил таким образом господин Стеглов. Если я смею доверять моей памяти, они были некогда в тесной дружбе.
   Граф покраснел, но промолчал. Намек генерала задел чувства, которые он тщательно прятал.
   - Стеглов не стал бы перекладывать ответственность на женские плечи, а тем более ставить свою жену в неловкое положение, - холодно сказал князь, тоже задетый догадкой Бенкендорфа.
   Радневский отвел взгляд. Шале один оставался в состоянии полной гармонии с самим собой и с окружающим миром. Он играл лорнетом, который практически никогда не использовал по назначению, и мило сверкал пуговицами своего нового сюртука.
   Бенкендорфу пришлось спасать ситуацию.
   - Родственник Ильина имел непосредственное участие в декабрьском мятеже, - объяснил он. - Агентами было перехвачено его письмо к Ильину - письмо крамольного содержания. Разумеется, не отреагировать на подобное мы не имели права.
   Выслушав генерала, Радневский поднялся.
   - Господа, мне пора. Прошу извинить меня, - сдержанно произнес он.
   - Как жаль, - вздохнул маркиз. - Приезжайте завтра ко мне. Вист и хорошее вино, надеюсь, поднимут вам настроение.
   - Благодарю...
   Князь последовал за уходящим гостем.
   Граф обернулся к нему, как только они оказались одни.
   - Я вам признателен, Георгий Павлович, и буду рад в свою очередь оказать услугу.
   - Вы мне ни в коей мере не должны.
   - Я в самом деле спешу, - попытался оправдаться гость и, замявшись, добавил: - Даю вам слово, что не Элен просила за Ильина.
   - Я знаю.
   - Вы догадались, о ком я говорил?
   - Нет, но я уверен, что Стеглов не прислал бы к вам свою жену.
   Радневский перешел на шепот:
   - Не стоит вам, князь, осложнять отношения с генералом. Он памятлив, и кто знает, чем обернется завтра то, что сегодня выглядит как дружеский спор.
   - Никто не знает, кем завтра проснется.
   - А вам интересно услышать, кто обращался ко мне по поводу Ильина?
   - И кто же?
   - Я разочарую вас, назвав ее. Это кузина сестер Прохановых - Ольга Ильинична, жена Романа Топорина.
   - И отчего я должен разочароваться?
   Радневскому показалось, что Артемьев потерял последний интерес к разговору. Князь старался быть вежливым, но на его смуглом лице с резкими чертами появилось то выражение, какое определяет степень нетерпения.
   - Должен заметить, - граф все же не смог не продолжить, - мало кто понимает выбор Романа Степановича.
   - О чем вы?
   - О его жене.
   - Да будет вам, Федор Александрович, - протянул князь. - Неужто мы с вами станем обсуждать такую безделицу. Я и Романа Степановича-то в глаза не видел.
   - Вполне приличный господин. Кстати, великолепно играет в вист... и не только.
   Радневский не стал вдаваться в подробности, из которых бы выяснилось, кто кому сколько проигрывает и кто кому сколько должен.
   Князь попрощался с ним и уже собрался вернуться в кабинет, как граф вспомнил, что еще не договорил.
   - А знаете, она до замужества, когда еще в Москве жила...
   Артемьев наблюдал, как лакей помогает графу просунуть руки в тесные рукава шубы. Каждый раз, надевая ее, Радневский проделывал гимнастические упражнения для плечевого пояса, но покупать шубу попросторней не хотел. В этой он казался себе более стройным и привлекательным.
   -...а после к ним все турок ходил, - говорил граф, не останавливаясь. - Так этот турок чуть не украл ее. Хорошо, слуги заметили вовремя, что кто-то в дом пробрался. Разве стал бы мужчина красть женщину, ежели б она ему надежд не подавала?
   - Ай-яй-яй, и куда смотрел Роман Степанович! - раздался сокрушенный возглас незаметно подошедшего маркиза.
   Радневский поспешно попрощался и, наконец, ушел. Артемьев и Шале переглянулись, но воздержались от реплик, почувствовав за спиной присутствие генерала.
   - Мне, пожалуй, тоже пора, - сказал Бенкендорф.
   - А я еще чуть задержусь с позволения князя, - вздохнул Шале и зевнул, прикрывая рот кончиками пальцев.
   Генерал незаметно кивнул ему и обратился к Артемьеву:
   - Искренне рад, Георгий Павлович, что вы нашли друга в лице маркиза. Маркиз - милейший человек. Только не садитесь играть с ним в карты: он проиграет вам все состояние, и его очаровательная супруга ему этого не простит.
   Когда Шале и Артемьев остались без присмотра Александра Христофоровича, они вернулись в кабинет. Маркиз сразу же повалился на диван и закинул ноги на валик.
   - Моя спина в отчаянном положении, - пояснил он, глядя в потолок. - Мне нужен хороший доктор.
   - Да уж, - присаживаясь в кресло напротив него, усмехнулся князь. - С чего это Бенкендорф решил приложить устную печать к договору нашей дружбы? Такое теплое прощание, столь проникновенный взгляд.
   - О Георгий Павлович! Он только хотел, чтобы вы были хоть чуточку доверчивы к моей персоне и, к примеру, захаживали ко мне в гости, делились со мной своими планами, пили в моей компании много вина, увлекались моей женой и имели возможность проговориться о чем-либо тайном. Или у вас нет тайн, господин Артемьев?
   Брови князя поднялись вверх.
   - Да что вы говорите, маркиз! Помилуйте, о какой дружбе может идти речь, когда все привыкли видеть нашу взаимную неприязнь?
   - Ах, неприязнь всегда можно заменить любовью. Я компанейский человек, меня нельзя не любить. Отчего же вы должны быть исключением? - маркиз повернул лицо, сияющее самодовольством.
   - Так значит, любовь?
   - Дружеская любовь, основанная на доверии.
   - О!
   - Зато вы сможете всегда приходить в мой дом. Друзья не должны лишать себя удовольствия ходить друг к другу в гости...
   Артемьев смотрел на маркиза, кивая ему в подтверждение, и вдруг резко схватил его за руку и потянул на себя. Шале свалился.
   - Жоржи! Черт побери, ты в своем уме?! - возмутился он, быстро вставая. - У меня чуть сердце не выскочило!
   Князя прорвало громким смехом.
   - Дикарь, - уже обиженно фыркнул маркиз. - Когда-нибудь я вызову тебя на дуэль.
   - Разве что по предписанию нашего дорогого Бенкендорфа.
   - Чушь!
   - Вот именно. Ты слишком дорожишь своей холеной шкурой, чтобы решиться на такое безумство как дуэль.
   - Моя "холеная шкура" была не раз продырявлена.
   - Ты не за тем остался, Пашка.
   - Разумеется!
   - И не за тем, чтобы уверять меня в своей дружбе.
   Шале вздохнул, продолжая стоять.
   - Ну?
   - Во-первых, Жоржи, должен тебя честно предупредить, что вопреки пожеланиям Бенкендорфа я категорически против всяких покушений на честь моей жены с чьей-либо стороны, а более всего - с твоей...
   - А во-вторых?
   - А во-вторых, - маркиз сел, не сводя с него внимательных глаз. - Во-вторых, оставь затею с делом Ильина. Ничего с Мишелем не будет такого, о чем можно сокрушаться. У генерала на него вполне безобидные планы.
   - Какие могут быть планы на жизнь и свободу дворянина?
   - Брось, Жоржи! Его жизнь в безопасности как никогда.
   - До тех пор, пока в том есть интерес Бенкендорфа?
   - Зачем тебе Ильин? Он всего лишь приятель твоего бывшего гувернера... - Шале запнулся, поняв свою оплошность.
   - Короткая же твоя память, маркиз.
   - Жоржи, я беспокоюсь о тебе, - поспешно проговорил он. - Бенкендорфу не понравится твоя заинтересованность в судьбе государственного преступника.
   - Если бы он был государственным преступником, я бы первым отдал приказ арестовать его. Ты знаешь мое отношение к заговорщикам.
   - Ни за кого нельзя ручаться.
   - С каких это пор ты стал вмешиваться в политику?
   - Времена меняются. И, между прочим, заговорщики не всегда не правы. Когда в государстве происходит такого плана заварушка, умные люди всегда найдут для себя выгоду.
   Артемьев пренебрежительно скривился.
   - Не говори мне этого, Павел. Кучка разленившихся дворян, задолжавших казне, готова была ради своих интересов привести к власти насильника и дебошира.
   - Высоко пойдешь, князь. С такой искренней убежденностью не надо и притворяться...
   В темных глазах Артемьева застыло нечто, принудившее маркиза срочно поменять тактику. Ссориться с Георгием он не собирался, и совсем не из желания угодить Бенкендорфу.
   - Ах, Жоржи! Ты защищаешь Ильина, движимый чувством благодарности к Стеглову. Тут я тебя понимаю...
   - Почему не поставлен в известность государь?
   - Царь слишком занят. Хотя, пожалуй, Бенкендорф сегодня подаст рапорт о деле Ильина. Учитывая сложившуюся политическую обстановку в России, не думаю, что Мишелю удастся увидеть волю в ближайшие лет десять... если дело все-таки попадет в руки царя.
   - Иными словами, Бенкендорф велел тебе убедить меня в молчании.
   Шале растянул улыбку и тут же спрятал ее.
   - У Бенкендорфа есть свои симпатии к Ильину, - уже серьезно сказал он. - Но если царь усомнится в преданности генерала, то последний отстоит свою правоту, предъявив суду доказательства, которые быстро найдутся. Ты понимаешь, кто выиграет? Пока вы с генералом будете драться, географа сгноят в казематах. Бенкендорф через два часа будет у царя с докладом, если я не сообщу ему утешительные новости по поводу твоего благоразумного решения. Между прочим, у Ильина был шанс сбежать, когда я вез его в Петербург. Я даже не удержался и в последнюю ночь намекнул ему об опасности, но он был глух. Теперь все в руках Бенкендорфа и в твоей голове. В минуте вся жизнь. Думай, Жоржи, думай.
   - Я всегда думаю.
   - Вот и чудесно! - обрадовался Шале, словно не замечая его настроения. - Не будем же ссориться на радость нашим врагам. Признаюсь, тебе удалось меня удивить. Появления Батутина в последней гостинице я никак не ожидал.
   - А каков твой интерес во всем этом?
   - Никакого, - разводя руками, признался Шале. - Совершенно никакого.
   - Да?
   - Никто другой не довез бы Ильина с таким комфортом, как я.
   Саркастическая улыбка князя вряд ли могла вдохновить на новую ложь, но маркиза трудно было остановить.
   - Жоржи, клянусь, дело не в политических убеждениях. Скоро он будет на свободе.
   - Раз дело не в политике, тогда в чем?
   - Этого я пока не могу сообщить при всем моем доверии к тебе, - Шале громко вздохнул. - Ты сомневаешься? Но если бы я не доверял тебе, разве заставил бы меня кто-либо приехать в этот город?
   - В данном случае речь идет не о твоем доверии, а о моем.
   - Я все такой же.
   - Спустя столько лет я бы на твоем месте не так уверенно говорил об этом.
   Какой-то миг они молча смотрели друг на друга. Два полюса, которые не могли ни удалиться, ни приблизиться.
   - Нет, Жорж, так не пойдет! - обиделся маркиз, насколько умел обижаться. - Теперь я должен при каждой нашей встрече изображать раскаяние за то, что выжил и преуспел.
   - Выжило прежде всего твое желание преуспевать.
   - Почему бы и нет? Вполне естественное желание. Вот только одна заноза...
   Артемьев отвлекся, прислушавшись к звукам за дверью кабинета. Детский визг сменился смехом и быстро растворился в большом доме.
   - Ах, и так всегда! - горестно воскликнул маркиз. - Стоит мне заговорить о моих проблемах, как все тут же делают вид, будто у них своих проблем гораздо больше.
   - У тебя еще новость?
   - Право же, мой свет, ты догадлив.
   - Топорин? - князь повернулся к нему.
   - Он самый. Пашкин земляк, а копает вокруг маркиза де Шале. Понимаешь, о чем я?
   - Ты становишься подозрительным, как наш генерал. У Топорина влечение к чужим биографиям в основном по долгу службы. Вряд ли ты его мог заинтересовать.
   - Жоржи, надо думать наперед, а не после. Топорин ведь родом откуда-то из-под Харькова. А если у него хорошая память на лица?
   - Сомневаюсь, что до такой степени... маркиз. Мог бы и поскромней себе имя найти.
   - Вот уж нисколько! Тебя же не обременяет княжеский титул.
   - Не сравнивай.
   Шале нахмурился.
   - Даже если Топорин ничего не докажет, - пробормотал он, - отношение столичного света к маркизу де Шале может отклониться не в лучшую сторону. Был ли смысл тогда заручаться здесь дружбой влиятельных скряг, идиотов и зануд?
   - Ого! А что же сюда принесло тебя - щедрого, умного и веселого?
   - На родину, веришь ли, потянуло.
   - С географией у вас, маркиз, дела обстоят неважно.
   - Люблю образно выражаться, - ничуть не смущаясь, выкрутился Шале. - Не в Харьков же я должен был вернуться! Не дуйся, Жоржи, что не посвящаю тебя в некоторые моменты моей биографии. В них нет ничего такого, что хотелось бы вспоминать.
   - Мы со Стегловым искали тебя не один год.
   - Охотно верю. Но Пашка Лис исчез навсегда.
   - Он сидит в тебе так крепко, что исчезнет только в одном случае...
   И словно в подтверждение этих слов в маркизе ухмыльнулся озлобленный харьковский беспризорник.
   ...Его родитель, барич, наделавший кучу детей по всей Слобожанщине, скорее всего вообще не догадывался о существовании Пашки. Мать, подбросившая его на порог французского булочника, давно спилась. Булочник часто поколачивал подкидыша, воровавшего у него то бублик, то пончик, ругался и грозился воришку прибить. Может, и прибил бы, если бы однажды Пашка не сбежал... Улицы, чужие усадьбы, ярмарки с непереводящимися ротозеями. Знания французского языка и некоторых секретов теста не могли прокормить мальчишку в отличие от проворных рук. А потом очередная драка.
   Если бы Пашка мог предположить, что разбил нос юному князю, если бы тот заявил о своем привилегированном положении, когда их забирали в полицейский участок - не сплелись бы так крепко судьбы двух мальчишек. Дрались они, как обычные подростки, бежали от полицейских, как положено тем, кто нахулиганил и боится наказания. Разбирались, кто крайний, уже потом. Потом и выяснилось, кто есть кто...
   Артемьев подошел к шкафу и достал оттуда старенький кошелек, расшитый бисером.
   - Помнишь? - и бросил его в руки маркиза.
   Шале, покрутив кошелек, заглянул вовнутрь.
   - С него все и началось.
   - Жоржи, несмотря на драку я вернул тебе его тогда в целости и сохранности.
   - Вернул пустым.
   - Не ожидал, что ты такой мелочный и будешь напоминать мне об этом всю жизнь.
   В глазах князя мелькнула насмешка. Шале, заметив это, снова улыбнулся.
   - И не знал, Жоржи, что ты такой сентиментальный. Хранить столько лет старую вещицу, - он умиленно поднял брови и сунул кошелек в свой карман.
   - Мою вещицу, - уточнил Артемьев, протянув к нему руку ладонью вверх.
   - Ах да! - Шале отдал кошелек.
   - Этот кошелек вышивала моя мать. И хранил его не я, а Стеглов... пока не женился.
   Маркиз понимающе закивал головой и снова вернулся к беспокоившей его теме.
   - Остерегайся улыбок Бенкендорфа, а не лая Топорина, - предупредил Артемьев.
   - К генералу у меня особый подход, а вот к этому бумажному червю...
   Плечи маркиза поднялись вверх и там застыли на несколько мгновений. Он задумался.
   Князь успел пройтись к окну и выглянуть во двор.
   - Неужели этот тип ведет безукоризненный образ жизни? Жоржи, что у нас есть против него? - Шале тоже поднялся и подошел к окну.
   - У нас?
   - А откуда Радневский знает Топорина?
   - Они состязаются за зеленым сукном.
   - А не ослышался ли я, когда граф говорил про его жену?
   - Сплетни про ее девичество?
   - Нет, о ее участии в судьбе Ильина.
   - Подслушивание не делает тебе чести.
   - О, какая честь пострадает от нескольких невзначай услышанных слов, когда ей грозят куда более серьезные неприятности! - отмахнулся Шале. Его настроение вернулось в привычный диапазон, и спасительные идеи стали атаковать его мозг. - Была бы чудесная сенсация про связь четы Топориных с государственным преступником... А что? В конце концов, можно пустить газетную утку, не затрагивая Ильина.
   В этот момент в дверь кабинета постучали. На отклик князя на пороге появилась тучная женщина в белом накрахмаленном чепце, из-под которого выбились седые пряди волос. В ее руках пищал крошечный котенок.
   - Вот, ваша милость, глядите! - отдышка мешала женщине высказаться в полной мере.
   - Не сейчас, Агриппина. Обратись к мадемуазель Жаклин.
   - Говорю же вам, ваша светлость, она ничего знать не желает.
   - Кто?
   - Софья Георгиевна.
   - Я поговорю с ней.
   Артемьев отошел от окна.
   Нянька, поняв, что получит сейчас не на пряники, вынесла свои недовольные массы за пределы кабинета.
   - Что, Софи шалит?
   Князь неопределенно кивнул.
   - Купи ей обезьяну.
   - Обезьяну?
   - Я советую, полагаясь на опыт одной парижанки, которая отчаялась научить свою воспитанницу хорошим манерам, пока не купили шимпанзе и не сказали ребенку, что он будет ответственен за манеры обезьяны.
   - И помогло?
   - Обезьяне - нет, ребенку - да, - Шале, заложив руки за голову, потянулся. - Эх, Жоржи, где была наша с тобой обезьяна!
   И рассмеялся.
  
  
  
  
   ГЛАВА IV
  
   МАСЛЕНИЦА
  
  
   Босая весна подходила все ближе, а суетливая старушка еще мела по дорогам осколки. В городе мелькали обрывки последней вьюги.
   Но госпоже Прохановой стало плохо от другой непогоды.
   Приезд племянницы был хуже всяких вьюг. Любовь Васильевна и под дверью стояла, и на блины в столовую звала - не помогало. Кузины уединились и болтали без умолку. О чем именно, через закрытую дверь расслышать было трудно. Вот и лезли в материнскую голову подозрения, вот и сжимало все в груди непроходящее беспокойство.
   Любовь Васильевна прошлась по дому, заглянула на кухню. Прасковья пекла блины.
   - Румяней делай, с корочкой, - велела она девушке, ловко справлявшейся с тяжелой сковородой. - Масла не жалей.
   И продолжила обход, неся в душе не унимавшуюся тревогу.
   Маша, средняя дочь Любови Васильевны, не была красавицей, да и приданое за нее обещалось не слишком заманчивое. Зато Маша была родной сестрой той самой Элен, которая пренебрегла ухаживаниями графа Радневского. Поэтому внимание его сиятельства к Маше при перечисленных выше фактах соотносилось с явлением уникальным. Госпожа Проханова, будучи заботливой матерью, не желала задумываться над причиной такой уникальности. Она поощряла всякое движение графа в сторону Мари и проводила воспитательную работу с домочадцами, стараясь направить события в нужные двери. Любовь Васильевна не могла не заметить при этом отношения к происходящему самой Маши и не без оснований боялась всякого влияния со стороны, которое могло бы повлечь за собой еще один отказ графу.
   Мысль о том, что племянница пристроена за состоятельным и уважаемым человеком, каким она считала Топорина, никак не позволяла ей смириться с выбором Элен. Несчастной матери оставалось надеяться, что хоть Мари порадует ее удачным замужеством.
   В коридор вышел Денис, что-то мурлыча в светлые, лихо закрученные усы. Остановившись перед матерью, он обыденно чмокнул ее в щеку.
   - Вот уж не подобает тебе так вести себя со мной. Был бы жив отец, он бы тебя не баловал, - проворчала она, окидывая строгим оком его гусарский мундир. - Не "маловат" ли? Блинчиков бы поел. Пост скоро.
   - Непременно, душа моя. Наемся впрок.
   Любовь Васильевна притянула за чуб голову сына к своим губам и, поцеловав его, слегка оттолкнула.
   - Ступай с глаз моих долой, невоспитанный.
   - Слушаю-с!.. А не приезжала ли Оленька?
   - Она у Маши. Ты пойди к ним, пойди. Чем меньше они будут секретничать, тем спокойней я буду спать. При тебе они не станут говорить о чем попало.
   - Неужели мои сестренки вступили в тайное общество?
   - Тьфу, скажешь такое! - мать чуть не перекрестилась. - Ступай же к ним, говорю. Сама замуж удачно выскочила, а кузинам поперек становится. Лену отговорила, теперь Маше ум туманит. Ступай же!
   - И в самом-то деле, - кивнул Денис, веселея на глазах матери. - Еще и Таню чему научит. Без меня им никак нельзя.
   Он щелчком смахнул невидимую пылинку с ментика, накинутого на левое плечо, одернул и без того безупречно сидевший на нем доломан и поспешил по намеченному курсу. Окрыленный материнским благословлением, он застал Машу за вышиванием, а Ольгу за чтением. Тани, самой младшенькой, с ними не было.
   Кузина читала вслух Шекспира, и когда Денис заглянул в комнату, Маша отвлеклась от работы, чтобы указать ему на стул. Он молча принял приглашение, но присел не на стул, а рядом с Ольгой на диван.
   - Добрый день, Ольга Ильинична, - прошептал гусар.
   - Добрый, Денис Алексеевич. Вы заслонили мне свет, - заметила гостья, поднимая на него глаза.
   Светлые, часто насмешливые, они и сейчас смотрели на него весело.
   Денис сел с другой стороны. Опять зазвучал Ольгин голос:
   - "Я в жизни к возраженьям не привык.
   Позвольте повторить вам с новой силой:
   При появлении моем на свет
   Пылало небо, с гор сбегали козы,
   Ревели в исступлении стада.
   Все это были знаменья особой
   Заранее отмеченной судьбы..."*
  
  
  
   *В. Шекспир. Король Генрих IV.
  
   Маша оставила вышивание и пристально посмотрела на брата. Денис встретил ее недовольный взгляд. До чего похожа на мать! Даже привычка поджимать правый уголок губ унаследовалась ею от Любови Васильевны. От отца достались только ямочки на щеках, которые девушка любила при случае продемонстрировать.
   Глядя на брата, Маша продолжала молчать. А он продолжал сидеть рядом с Ольгой и уже разглядывал руки, державшие томик Шекспира. Неожиданно Ольга смолкла.
   - Дорогие мои, Шекспиру, конечно, все равно, слушают ли его в данный момент в этой комнате, но, может, вы освободите меня от ненужных стараний?
   - Отчего же, я слушал с превеликим удовольствием, - возразил Денис, тайком глянув на Машу.
   Сестра взялась за иглу. Но тут ее рука дрогнула, и острие стальной помощницы вошло в палец, не защищенный наперстком. Вскрикнув, Маша быстро слизнула капельку крови.
   - Все суета, - вздохнул понятливый гусар. - Сходи-ка ты к матушке, сестричка. Она хотела с тобой поговорить... наверное, есть о чем.
   Маша резко отложила пяльцы и встала.
   - Ну знаешь...
   Денис тоже поднялся и с учтивым поклоном отворил ей дверь. Она вышла, предварительно смерив брата неописуемым взглядом.
   - Вот характер! - возвращаясь к Ольге, пожаловался он. - Придет от матери - мне не- сдобровать.
   - Значит, есть тому причина.
   - Голову мне снесет, - придвигаясь к кузине и заглядывая в книгу, уточнил Денис.
   - Другая не вырастет, - прохладно улыбнулась она, отстраняясь от гусара-книголюба.
   - Вы сердитесь?
   Ольга захлопнула книгу и, облокотившись о диванные подушки, повернулась к нему. Хрупкая, русоволосая, милая. А взгляд холодный и острый, как клинок его гусарской сабли. Сейчас она ответит ему. Ее губы дрогнули. Сочные, восхитительные губы, начертанные Амуром явно не для того, чтобы ими язвили...
   С них не успела слететь уже обдуманная колкость. Дерзкий гусар впился в них глубоким поцелуем.
   Ольга на какой-то миг оцепенела. Денис крепко держал ее, придавив своим телом, и боялся отпустить. Боялся, не зная, что предпримет она, когда придет в себя от его выходки. Он чувствовал ее нараставшее сопротивление, и боролся с ним, пока она его больно не укусила. Денис отпрянул.
   - Это жестоко.
   Звонкая пощечина классически завершила сцену.
   - Черт возьми, я всего лишь вас поцеловал! - дыхание штурмовало его грудную клетку.
   - Всего лишь! - Ольга унеслась в другой конец комнаты и уже оттуда вела дальнейшую оборону. - Чем я вызвала подобную наглость с вашей стороны?!
   - Вы называете мой порыв наглостью?
   - Думала вам польстить, назвав наглостью такую глупость.
   Ее оборона перешла в нападение. Денис покраснел и приложил руку к щеке, горевшей не столько от удара, сколько от стыда.
   - Больно?
   Он посмотрел в ее лицо. Даже из приличия там не изобразилось ничего, что могло бы напомнить сочувствие.
   - Вы не справедливы ко мне, Ольга Ильинична.
   - Не думаю, - сказала она и, выдержав паузу, добила его: - Зато я теперь знаю, о чем могут спорить гусары.
   Денис почувствовал себя так, точно его нагишом втолкнули в девичью.
   В дверях стояла Маша.
   - Хороша сестренка! - бросил он ей и почти бегом устремился прочь.
   Кузины прыснули со смеху.
  
   Праздничные гулянья на островах были в самом разгаре. Погода наладилась, и мало кто мог усидеть дома. На поляне подожгли чучело, вокруг которого собрались ребятишки. Богатые горожане устроили состязание на тройках. Из саней неслись крики, часто заглушаемые взрывами хохота, с горок слетали санки. Молодежь завязала игры в снежки на развалинах снежной крепости, но вскоре вовлеченными в веселый бой оказались и особы куда более почтительного возраста. Ребяческий азарт закрыл глаза на седину. Зиму хоть и настойчиво провожали, да преимуществами ее пользовались с воодушевлением.
   Ольга стояла одна, ища глазами мужа в пестрой шумной толпе. Накануне ей пришлось уговаривать его приехать сюда, а теперь он покинул ее, пропав вместе с графом Радневским. Маши тоже не было видно. Незнакомые лица и маски быстро сменялись перед ней. Казалось, она была единственной, кто не знал, чем занять себя и куда податься. Кто-то задел ее, спасаясь бегством от атакующих преследователей, а еще через миг ее забросали снежками.
   Она струшивала с себя снег, когда к ней подбежала Маша и, запыхавшись, сбивчиво начала говорить про горки, санки и про поручика, с которым они, перевернувшись, упали в сугроб у графа на глазах. Не успела Ольга спросить про мужа, как увидела его, направляющегося к ним. Коренастый, всегда строго опрятный, он и теперь выделялся среди других. Его лицо, уже начавшее обживаться заметными морщинами, не выражало ничего такого, что могло бы подсказать суть его настроения, но по бодрой походке можно было предполагать, что праздник для Ольги еще не окончен.
   - Я чуть было не потерял вас, Оленька, - сказал он, оглядываясь по сторонам. - Прекрасно, прекрасно... А где граф?
   - Вы же уходили с ним.
   - Федор Александрович должен был познакомить меня с одним человеком, очень нужным человеком. Но, кажется, князь так и не соизволил здесь появиться.
   - Какой князь? - заинтересовалась Маша. - Мне граф тоже про одного князя говорил...
   Топорин посмотрел на девушку, которая имела все шансы стать графиней Радневской, и вежливо улыбнулся. Но распространяться о нужном ему князе все же не захотел.
   - Здесь столько людей, что кто угодно может затеряться, - уклончиво сказал он и тут же обратился к жене: - А вам следовало...
   - Взгляните, как веселится детвора! - Маша перебила Топорина, угадав его намерения.
   Супруги повернулись за ее жестом.
   - Мы могли бы взять с собой и Соню, - тихо сказала Ольга мужу, глядя на шумную стайку ребятишек.
   Он, притянув ее к себе, еще тише ответил:
   - Если вы мою дочь в парке умудрились потерять, то как я мог позволить вам взять ее сюда?
   Ольга посмотрела на мужа. В который раз он заставлял ее испытывать чувство вины... Если бы Топорин знал, как была несносна его требовательность и удивительное постоянство в осуждении тех, кто хоть раз оступился. Увы, человеку легче обнаруживать и держать на ладони чужие недостатки, чем пересматривать свою добродетель.
   - Ах, до чего же весело! - не унималась Маша, просовывая свою руку под локоть Романа Степановича и заглядывая в его лицо. - Граф, наверное, вас тоже ищет ... О, смотрите, Ольшанского с Таней спустили на санках с самой высокой горки... Идемте же к ним!
   Ей нельзя было отказать. Глаза Маши горели, словно фонарики, и вся она дрожала от нетерпения оказаться в гуще событий.
   На полпути к цели они втроем попали в настоящий бой. Попытка Романа Степановича возмутиться отозвалась только шквалом снежков и задорных криков. Маша взвизгнула и, заслонив руками голову, побежала вперед, ничего не видя перед собой. Топорин устремился за ней, решив, что это самый верный способ обезопасить себя. Ольга оглянулась. Кто-то выскочил из укрытия и, не спрашивая согласия, потянул ее за собой.
   Стены крепости достаточно пострадали от боев, поэтому, чтобы чувствовать себя защищенным, нужно было присесть на корточки, как это сделал мужчина, все еще не выпускавший Ольгину руку из своей.
   - Да пригнитесь же вы, мадам!
   Она присела и с интересом посмотрела на своего то ли спасителя, то ли завоевателя. Незнакомец отпустил ее и с головой укутался в плащ, оставив снаружи только лицо.
   - Стоило ли рисковать жизнью ради женщины, когда я не могу рассчитывать даже на слово благодарности, - насупился он.
   - О, простите, - улыбнулась она. - И кому же я обязана своим спасением?
   - Мне, мадам. Зовите меня Полем.
   - Вы француз?
   - Храбрый француз.
   - И ворчливый.
   Он сердито посмотрел на нее.
   - Я здесь скоро совсем окоченею.
   - Конечно, мсье. Вы одеты не по погоде.
   - Я не предполагал, что застряну в этом... - вместо того, чтобы закончить фразу, мужчина стал тереть свои щеки и нос.
   - Это всего-навсего игра.
   - Хороши же у вас игры! Мне снежком, твердым, как камень, едва не разбили голову. Моя шляпа, совсем новая, осталась по ту сторону защитного ограждения, и я боюсь представить, во что она превратилась. Я потерял своего знакомого, который наверняка где-то ищет меня...
   - Тогда что вам мешает выбраться отсюда?
   В ответ он издал только звук, похожий на рычание.
   - Эй, вы! Держите оборону! - раздался рядом озорной крик.
   Ольга, приподнявшись, выглянула из укрытия и тут же снова спряталась. Какое-то время они сидели молча. Мужчина тайком наблюдал за ней.
   Сняв рукавицу, Ольга взяла горсть снега и стала разминать его в пальцах, словно познавала на ощупь нечто новое. Она смотрела, как белая холодная масса тает в ее горячей руке, и капельки талой воды неторопливо скатываются вниз. Затем, стряхнув остатки снега, приложила мокрую руку ко лбу.
   - Вам жарко? - не вытерпел француз. - Я бы попросил вас, мадам, согреть меня, но, боюсь, вы неверно истолкуете мою просьбу.
   - Я бы ответила вам, что это непозволительная дерзость с вашей стороны, но молчу, ибо вы меня ни о чем не просили.
   Он развернулся и приблизился к ней так, что аромат его парфюма коснулся ее подсознания.
   - Между дерзостью и недерзостью есть тонкое различие, настолько тонкое, что, вспоминая случившееся, мы уже не можем с уверенностью его определить, - прошептал он, хотя рядом никого не было.
   Ольга не без удовольствия отметила, что ей нравится его запах, как впрочем, нравилось в нем все, даже его дурное настроение. Он сидел совсем близко и смотрел в ее глаза, продолжая что-то тихо говорить. А она, не вникая в содержание его слов, просто слушала, как журчит ручей его слов среди снежных развалин наспех выстроенной кем-то крепости.
   Где-то продолжалось веселье. Топорин не возвращался за Ольгой, да она и не хотела, чтобы он ее находил. Новый знакомый притих, словно вслушиваясь в свое молчание, очевидно, мало свойственное ему. В этот момент их уединение было варварски нарушено.
   - Это маскарад или нас берут в плен? - поинтересовался француз, заметив двух гусаров, подбиравшихся к ним.
   Она посмотрела по направлению его взгляда и улыбнулась.
   - Ни то, ни другое. Это ваше спасение, мсье.
   - Впервые меня спасает кавалерия. А лошади в засаде?
   Гусары подозрительно посмотрели на закутанного в плащ мужчину, сидевшего рядом с Ольгой.
   - Мари прислала нас за вами, дав нам шанс искупить свою вину, - отрапортовал Ольшанский и на всякий случай прикрылся своей козырной улыбкой.
   Видя, что в стоявших рядом людей не летят снежки, француз поднялся и, пока Ольга раздумывала, соглашаться ли на мирные переговоры с кавалерией, протянул ей руку. В дорогую лайковую перчатку легла простенькая варежка.
   - Обороняться дальше смысла нет, - с особенным оттенком произнес он.
   - До тех пор, пока не возобновится наступление, - ответила она.
   Гусары не услышали ничего необычного.
   - Господа, не стоит меня провожать... Мадам, - француз галантно поклонился.
   Он неторопливо обогнул укрепление, отыскал в снегу свой изувеченный цилиндр и, помахав им в воздухе, пошел в сторону палаток с угощениями.
   - Кто это был? - спросил Денис.
   Она пожала плечами.
   - Погода нынче замечательная, - сказал Ольшанский, тайком подмигивая другу. - Позвольте, Ольга Ильинична, проводить вас к горкам.
   - Ну, это я смогу вам позволить, поручик.
   Денис молча пошел за ними.
   Не дойдя до горок, они встретили Машу.
   - Ах, поручик, я вас заждалась, - обратилась девушка к Ольшанскому шутливо-строгим тоном. - Вы идете со мной?
   Офицер развел руками, обратив на Ольгу молящий взгляд.
   - Разве вы не слышите, поручик? - подхлестнула его Ольга. - Не теряйтесь, а то Маша передумает.
   Маша и в самом деле уже смотрела в другую сторону. Она заметила направлявшегося к ним графа Радневского.
   Граф остановился как раз между нею и своим соперником, но так, чтобы не нажить себе небезопасные хлопоты. Девушка заулыбалась, и чудесные ямочки заиграли на ее раскрасневшихся щеках. С Ольшанского спала веселость: улыбка предназначалась другому.
   - Прелестная погода, - сообщил Радневский, закладывая руки за спину.
   Маша опустила глаза. Из-под ее ресниц выпрыгивали чертики.
   - Погода как раз для прогулок, - добавил Денис, разбавляя неловкое молчание.
   - Да-а...
   - Федор Александрович, а я искала вас.
   - Вы? - Радневский нехотя перевел взгляд на Ольгу.
   - Я хотела поговорить с вами.
   - Ну...
   Граф не был расположен к беседе с Ольгой. И все же он не отказал жене Романа Степановича. Они отошли в сторону.
   - Я просила вас узнать о...
   - Я помню, помню, - нетерпеливо перебил он ее. - Ничего пока не знаю.
   Федор Александрович покосился туда, где оставил Мари. Денис почти сразу ушел, и девушка теперь стояла одна рядом с бесстыжим поручиком.
   - И все же, граф...
   - А вам то что, Ольга Ильинична? - проникаясь подозрением, не вытерпел он и оторвался от наблюдений за Машей.
   Жена Романа Степановича ответила довольно просто:
   - Господин Ильин бывал у нас в гостях, в Москве. Я знаю его как человека глубоко порядочного, и ничто не разубедит меня в том.
   - В Москве? - граф в очередной раз понял больше, чем ему было сказано.
   - Да, в Москве. А что в этом удивительного?
   - Ничего, право же, ничего...
   - Это друг моего дяди, - уточнила Ольга. - И надеюсь, моя просьба не даст повода для всяких толков.
   Радневский сконфуженно поморщился. Он обещал молчать об этой просьбе, взяв с Ольги слово, что она не станет настраивать против него Мари...
   - Федор Александрович! - они оглянулись на звонкий зов Маши.
   - Федор Александрович, вас искала моя маменька. Она ждет во-он под теми березами, - приблизившись, сказала девушка и многозначительно улыбнулась графу.
   - Спешу, Мария Алексеевна. Спешу к вашей маменьке.
   Радневский был счастлив покинуть общество Ольги. Тем более, по такому поводу. Он наспех откланялся и довольно проворно для своего грузного тела стал удаляться от них.
   - Я не ослышалась? А куда исчез Ольшанский?
   В Машиных глазах стало холодней, чем на улице.
   - Прошу тебя, Оля, никогда больше в моем присутствии не говори об этом... - она запнулась, подбирая словцо покрепче.
   - Кажется, граф не дойдет до твоей матери, - заметила Ольга без огорчения. - Его уже кто-то остановил.
   - Зато мою маму никто не остановит.
   - А как же поручик? Зачем Ольшанского столько за нос водила?
   - Поделом ему. Мы поссорились с поручиком навсегда!
   - И это в прощеное воскресенье.
   Уловив насмешку в голосе кузины, Маша сощурилась:
   - А чем не жених граф Радневский?
   - Ты его не любишь.
   - А ты любила Топорина, когда шла за него?
   - Я не шла - меня отдали, - отсекла Ольга и вдруг с чувством добавила: - Если б я могла хоть что-то изменить... не тогда - так теперь!
   Маша кусала губы.
   - Граф, очевидно, забыл, куда направлялся.
   Какой-то господин перехватил Александра Федоровича и не давал ему достигнуть берез, под которыми нервничала Любовь Васильевна.
   - Маму, небось, трясет, как в лихорадке... В наше время удачный брак для женщины - все равно что карьера при дворе для мужчины.
   - Лена придерживалась другого мнения.
   Маша поморщила нос и тут же воскликнула:
   - О, я знаю этого человека! Это же маркиз де Шале!
   - Маркиз де Шале? - переспросила Ольга, вглядываясь в мужчину, нарушившего Машины планы. - С такого расстояния для меня что маркиз, что царь.
   - Что ты! Разве можно маркиза спутать с кем-либо! При случае непременно вас познакомлю. Он очаровательный кавалер.
   - По-моему, тебе надо замуж не за графа.
   - Маркиз женат. Федор Александрович говорил, что в этой французской семье царит полная идиллия. Маркиз вообще удивительный человек. Рядом с ним любая женщина чувствует себя единственной, и между тем ни один муж не чувствует себя оскорбленным.
   - Это тебе тоже Федор Александрович говорил?
   - Они идут сюда! Оля, они идут к нам.
   Маша взволновалась. Ее лицо, и без того румяное, залилось краской смущения, а глаза заблестели, готовые к атаке. Стыд и азарт в ее кокетстве сплелись в одну петлю, которая ожидала подходящую мужскую шею.
   Ольга тоже изменилась в лице.
   - Милые дамы, - натянуто улыбнулся граф, - мой друг, маркиз де Шале, уговорил меня вернуться, чтобы я представил его Ольге Ильиничне.
   Маша потерянно посмотрела на кузину.
   - Значит, вы и есть маркиз де Шале?
   - А вы уже наслышаны обо мне, мадам? Надеюсь, мадемуазель Мари говорила вам про меня только хорошее, - улыбнулся француз, мельком взглянув на Машу.
   Радневский странно смотрел на Ольгу. Зная о весьма капризном вкусе де Шале, особенно относительно женщин, он не мог понять, что вдруг изменилось.
   - Какое счастье, что я не потерял вас из виду, - добавил маркиз, глядя в глаза Ольги. - В минуте вся жизнь!
   Маша и Радневский переглянулись.
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА V
  
   ЭХ, МИШЕЛЬ...
  
  
   Ильин шел по пустынной набережной, считая шаги. Он считал их целое утро, боясь остановить спасительный счет. Не было другого способа избавиться от мыслей, бившихся в его висках маленькими частыми молоточками. Тронуться умом не входило в расчеты географа, привыкшего расходовать свои способности более рационально.
   За последние месяцы это было первое утро, которое он видел собственными глазами. Находясь в камере, где кроме крыс не было компаньонов, Ильин не знал, когда восходит и садится солнце. Одиночество и мимо текущее время мало отличали его сон от бодрствования...
   Освобождение пришло нежданно. Оно ничем не объяснялось, как и само заключение в тюрьму. Михаил Иванович подписал бумагу о том, что обязуется не покидать пределы столицы до специального уведомления. Некий генерал, не соизволивший представиться, посоветовал ему ни с кем не обсуждать свое задержание и пообещал похлопотать за него во избежание дальнейших неприятностей. Ничего не понимая, Ильин на все согласился.
   Весна не была одинаковой для всех.
   ...Михаил Иванович поднял лицо к облакам, размазанным по высокой лазури, и долго смотрел на них, наконец перестав считать.
   Потом, поднявшись на небольшой мост, стягивавший корсет Зимней канавки, он прислонился к холодным камням. Когда-то он катался здесь на лодке со Стегловым и его воспитанником. Когда-то...
   Все таяло. Рыхлый снег оседал под потеплевшими лучами, уже местами стояли грязные лужи, и только лед на реке был все таким же слепяще чистым.
   Отстранившись от парапета, Ильин закашлялся.
   Дома он долго отмывался от казематной грязи, стараясь заодно смыть и неприятные ощущения. Хотелось скорей забыть последнее злоключение. Рвануть бы в Альпы...
   Но в Альпы было нельзя. Поразмыслив, он направился к Стеглову.
   Петр Петрович прослезился, обнимая друга. Такая встреча!
   - Глазам своим не верю... Миша, ты свободен! А мы-то... Леночка, душа моя, вели Глаше накрывать на стол.
   Ильин обвел взглядом некогда холостяцкое жилище. Теперь здесь было уютно и мило.
   - Да что вы суетитесь, дорогие мои, - смущенно пробормотал он, присаживаясь так, чтобы не мешать домработнице, замелькавшей с приборами в руках.
   - Лена любит гостей, да они редко у нас бывают... Хорошо, что ты к нам заглянул!
   Стеглова распирало от радостных чувств. Время прошлось сединой по его волосам, но глаза смотрели все так же молодо, задорно. И толстеть Петр Петрович не собирался. Такого не откормишь ни кашами, ни пирогами. Невыгодный муж щепетильной жене...
   Посидев за столом для приличия, Елена не задержалась с мужчинами. Она ушла, и с ее уходом комната обрела обыденность. Петр Петрович какое-то время заворожено смотрел на дверь, скрывшую от его глаз любимую женщину. Затем повернулся к Ильину и, подмигнув, спросил:
   - Ну что?
   Михаил Иванович пожал плечами.
   - Ты на свободе - вот что главное.
   - Свобода - это когда ничто не держит тебя на привязи.
   - Андрей вчера у меня был. Спрашивал, что да как, а я и сам не знал ничего. И вот он ты - живой, глаза блестят... руки чешутся уже за что-нибудь взяться. А? - Стеглов хлопнул друга по плечу. - Должно быть, времени хватило настроить планов на двести лет вперед. Или этак на триста?
   Ильин невесело усмехнулся:
   - Не руки чешутся, а ноги. Я бы рванул куда подальше на месяц-другой, чтобы стряхнуть где-нибудь с себя всю казематную плесень.
   - Надо было рвануть куда подальше, когда Андрей тебя предупреждал. Ну да ладно, что теперь говорить. Не проверишь - не поверишь...
   - Да я ни о чем не жалею.
   Петр Петрович переключился на расспросы о заграничном путешествии Ильина, о его научных трудах, а сам говорил про жену, вспоминал студенческие годы - словом, всячески старался вернуть друга в светлую грань его жизни. Затронув же тему ареста Ильина, Стеглов наткнулся на упорное нежелание говорить о том. Зато Михаил Иванович озадачил его неожиданной просьбой устроить встречу с Ольгой.
   - Ты спятил, Миша!
   - Была попытка.
   - Да ты подумай, как я могу устроить вам встречу, когда Топорин с нее глаз не спускает. В их дом я не вхож, у нас она не появляется, а у Прохановых Ольга если и бывает без мужа, так Любаша Васильевна там за жандарма безо всякого оклада. Да еще, наверное, за тобой тайная слежка установлена.
   - Нужно мне ее увидеть. Помоги.
  
   В жизнь Топориных влились перемены с весенними ручьями.
   Как-то Роман Степанович вернулся домой сам не свой и рассказал, что колеса его экипажа едва не переехали неосторожную даму, которой оказалась маркиза де Шале. Спустя день-другой он навестил бедняжку, чтобы удостовериться в ее хорошем самочувствии, а еще через несколько дней она пригласила Романа Степановича и Ольгу на обед. Топорин сначала подозревал, потом сомневался, но наконец решил, что от одного обеда в компании Шале вреда ему не будет. Двигало ли Романом Степановичем чувство вины, или же дала о себе знать симпатия к пострадавшей красавице - сказать было трудно. Но приглашение он все-таки принял.
   Обед прошел в обстановке, располагающей к хорошему аппетиту. Маркиза была не только обворожительной женщиной, но и внимательной хозяйкой, успевающей так отрекомендовать вовремя очередное блюдо, что под конец трапезы Топорин еле встал из-за стола. А маркиз оказался не таким уж и неприятным, как думалось Роману Степановичу все это время. Француз не скупился на безобидные шутки, анекдоты и всякие увлекательные истории. Особенно увлекательной была история о том, как маркиз учился играть в карты и проиграл сумму, которую не мог озвучить при жене. Человек, столько проигрывающий и не отчаивающийся при этом, не мог оставить равнодушным того, кто лелеял мечту поправить свое благосостояние за счет невезения других.
   Роман Степанович лишь под конец обеда заметил, что настроение Ольги тоже улучшилось. Вряд ли ее развеселили разговоры о картах, но глаза ее блестели...
   Дружеские жесты со стороны Шале обедом не окончились. Вскоре Топорины были приглашены на бал, дававшийся маркизом по поводу выздоровления жены.
   Приготовления к балу, где должна была собраться столичная знать, для Ольги свелись к минимуму: нового платья муж не обещал, а потому она взялась обновить одно из любимых. В ее счастливое состояние не могло втиснуться никакое другое чувство. И только приближаясь уже к особняку де Шале, подъезд к которому был закупорен множеством экипажей, она почувствовала, как радость и самообладание предательски отступают. Кареты с мало что говорившими ей гербами, породистые лошади, наглые лакеи... Все это составило ряд серьезных препон к дверям, вбирающим в себя гостей, которые успели оказаться там раньше других.
   Попав, наконец, в гостеприимный дом, Топорины нырнули в волну безудержного блеска. Музыка, цветы, огни. Улыбки дам, завязанные бантиками. Смешок, то тут, то там набравший обороты смеха. И все вплеталось в настроение, которое навязывалось каждому, кто не давал ему сознательного отпора.
   Шале встретил Топориных с неподражаемым воодушевлением и, предоставив Романа Степановича вниманию маркизы, заговорился так с его женой, что и сам не заметил, как увел ее в другой конец зала.
   Если бы петербургский свет не привык воспринимать Шале как шаловливое дитя, подобное внимание к замужней женщине подняло бы весь ил со дна неистощимых воображений. Но жесты и взгляды его были безобидны, к тому же маркиза не проявляла никаких признаков недовольства. И он продолжал кружить вокруг Ольги... Удивительно, как одним засчитывался каждый промах, а маркизу де Шале все сходило с рук.
   Он не уставал всем улыбаться, приветливо кивать, на ходу бросать искусные комплименты и при этом говорить Ольге всякие колкости про окружавших их людей. Она слушала его не без удовольствия, даже не подозревая, сколько глаз ненавязчиво наблюдает за ними, как, впрочем, не заметила и появления новой пары.
   Маркиз ничего не сказал про вошедших, но очень скоро Ольгин взгляд сам устремился к рыжеволосой даме, которая громко смеялась, что-то рассказывая своему спутнику. Ее яркое платье и не менее яркий макияж бросались в глаза даже не слишком внимательные. Новая гостья не обращала внимания на остальных и смолкала лишь для того, чтобы услышать тихие реплики своего невеселого кавалера. Мужчина был военным. Белый мундир с серебряным шитьем, волосы коротко стрижены... ни модных усов, ни единого порыва к улыбке...
   - Безобразие, - послышался рядом с Ольгой шепот дамы, обращавшейся к своей соседке. - Вскоре князя не примут ни в одном приличном доме, и все из-за этой вульгарной особы.
   - Будет вам, Лизавета Максимовна, - возразила другая. - Разве вы не понимаете, что к подобному стоит относиться без предубеждений. Сам государь на балу у Воронцовых танцевал с этой женщиной.
   - Да что вы говорите? Я про то и не знала... право, как мило. И все же князю следовало бы пересмотреть свои манеры. Он не делает никаких усилий, чтобы нравиться порядочным людям.
   - Он нравится государю. Разве этого не достаточно?
   - Ах, как жаль, что умерла Варвара Александровна - золотая душа была, царствие ей Небесное. Да что в том удивительного? При таком муже и я скончалась бы преждевременно... Двое детей остались без матери!
   Ольга посмотрела на маркиза, и он, все поняв, проводил ее в другой зал. Музыка летела с хоров, даря гостям очередную кадриль.
   - У мадам Ветлицкой, от которой мы сбежали, на выданье три дочери. Вот она и кипит злобой к каждому свободному и обеспеченному мужчине, не стремящемуся ей в зятья, - пояснил Шале. - Вы попали в осиное гнездо, а потому я буду оберегать вас. Неосторожные шаги могут спровоцировать беспощадные укусы. У светских дам, даже самых хорошеньких, не язык, а жало, - добавил он, улыбаясь через ее плечо стайке перешептывающихся прелестниц.
   - В последнем я успела убедиться.
   - Хотите танцевать?
   - Расскажите лучше еще о своих гостях, у вас это замечательно получается.
   - Тогда смотрите влево. Видите двоих мужчин у колонны? Про генерала я вам уже говорил, а рядом стоит граф Пален*. Вот уж чья судьба то ли извилиста, то ли изворотлива.
   - Пален?
   - Да, сын цареубийцы, Петр Петрович Пален. Блестящий военный и превосходный дипломат, но нет ему покоя...
   К генералу и графу подошел третий мужчина. Это был князь, только что обсуждаемый дамами.
   - А князь? - спросила Ольга.
   - Мало привлекательная личность. Его не слишком любят, однако всюду терпят, ибо он всем почему-то нужен. Я единственный человек, который питает к нему самую бескорыстнейшую симпатию.
   - ???
   - Да, да, - искренне подтвердил Шале. - Мало кто находит удовольствие в общении с этим человеком. Князь имеет привычку ставить людей в ситуации, когда им приходится мобилизовать всю сообразительность, чтобы противостоять его натиску. Кому такое понравится?
   - Не хороший - значит, плохой?
   Подловив ее взгляд, Шале разочаровался.
  
  
  
  
  
   *Граф Петр Петрович Пален (1778-1864) - сын графа П.А.Палена, одного из убийц Павла I. Сделал блестящую карьеру при Николае Павловиче I.
  
  
   - О! - поворачивая Ольгу в другую сторону, воскликнул он. - А вот вышла в круг баронесса Фредерикс*. Милая Цецилия - лучшая подруга ее величества, и жена, делающая карьеру своему мужу.
   Но Ольга снова смотрела в сторону князя.
   - Ничего привлекательного, - напомнил маркиз и, пристроив ее к компании двух дам, растворился в гуще гостей.
   Его исчезновение на этот раз стало особенно ощутимым. Рядом со смолкнувшими дамами Ольга почувствовала собственную незначительность так остро, что тут же захотелось исчезнуть. Отходя в сторону, она услышала за спиной утонченный смешок и что-то по поводу ее платья. Ольгу бросило в жар.
   - Вы без меня не скучали?
   Она посмотрела в веселые глаза вновь появившегося маркиза.
   - Зачем я здесь?
   - Как, мадам, вы сожалеете? - он удивился с той искренностью, которая не вызывала сомнения. - Не понимаю вас.
   - Отлично понимаете, маркиз. Я хочу знать, зачем вы пригласили меня сюда.
   - Вас и вашего мужа, - уточнил он.
   - Было бы удивительно, если б вам удалось пригласить меня на бал без моего мужа... храбрый француз.
   Шале взял ее под локоть и вывел в безлюдную комнату, приговаривая при этом:
   - Наше исчезновение все равно теперь не заметят.
   Оказавшись с ним наедине, Ольга поняла, что ее настойчивость пошла не тем путем, и сразу же предупредила:
   - Мсье, не предпринимайте ничего такого, о чем можно будет сожалеть.
   - Вполне своевременное замечание. А я уж было собрался уступить вам.
   Она невольно улыбнулась.
   - Мое сердце чуть не остановилось, - он приложил руку к своей груди и, не дав Ольге сказать ни слова, предложил: - Хотите шампанского? Самый весенний напиток - игристый и радующий, уравнивающий фраки и мундиры.
   - Сомневаюсь, что от выпитого мной шампанского ваш дорогой фрак выиграет.
   На ее иронию Шале не обиделся.
   - В минуте вся жизнь, мадам.
  
  
  
   *Баронесса Цецилия Владиславовна Фредерикс (1794-1851) - близкая подруга императрицы Александры Федоровны.
  
  
   - Вы шутите или пытаетесь меня смутить?
   - А какой вариант вам доставляет большее удовольствие?
   - Тот, который не окончится конфликтом.
   - Тем более иду за шампанским. Обещайте мне, что не сбежите.
   - Обещаю, - и еле слышно добавила: - Все равно некуда.
   Шале скрылся за пунцовыми портьерами, а Ольга осмотрелась. Занятая своими мыслями, она не поняла, откуда вдруг в комнате появился мужчина, молча двигавшийся прямо на нее. Это был не Шале, а кто-то пониже ростом, и вряд ли один из гостей, так как на нем была верхняя одежда, никак не подходившая для выезда в свет. Лицо его пряталось в глубокой тени капюшона. Ольга, наверное, закричала бы от подкатившего страха, если бы вошедший не догадался скинуть капюшон.
   - Бог мой, это вы, - только и произнесла она, вглядываясь в лицо Ильина.
   - Я, - подтвердил он и, сделав к ней последний шаг, обнял ее, как ветерок березку, почти не прикасаясь, нежно, трепетно.
   Ольга вдруг расплакалась.
   - Что же это, Оленька... вы ведь не любительница трогательных сцен, - не ожидая ее слез, пробормотал Ильин.
   - Простите. В самом деле, к чему сантименты? Вы, несомненно, искали меня по какому-нибудь неотложному делу.
   - Не сердитесь, Оленька.
   Он погладил ее по голове, утешая, как ребенка. Она отстранилась от него.
   - Вас отпустили?
   Он кивнул.
   - Но как вы здесь оказались?
   - Я должен был увидеть вас.
   - Вы рисковали столкнуться только что с человеком, не заинтересованным в безопасности чьей-либо репутации. С минуты на минуту он вернется.
   - Я никогда не отличался осторожностью.
   Она вытерла глаза.
   - Почему вы тогда внезапно уехали? Вы даже не написали мне...
   - Мы и теперь не встретились бы, Оленька, если б жизнь не дала мне шанс по-иному оценить ее мгновения. Я уезжаю, и возможно, больше никогда не увижу вас.
   Ильин посмотрел на нее с неким сожалением, причина которого уходила корнями в недомолвки прошлого. Ольга присела на оттоманку, прикрыв наготу волнения довольно зыбким спокойствием.
   - Все случилось так, как не должно было случиться, - тихо сказал он.
   Она сдерживалась, чтобы не отвернуться. Резкое слово так и рвалось с языка.
   - Я отправляюсь в экспедицию...
   - Это изгнание?
   - Нет.
   Ильин взял ее руку и нежно поцеловал.
   - Когда вы уезжаете?
   - Завтра на рассвете, что и толкнуло меня на столь дерзкий шаг. Тайное присутствие недавнего заключенного на балу - это оплеуха собравшемуся здесь обществу. Я хотел бы увидеться с вами при иных обстоятельствах, но когда мне сообщили вчера о моем досрочном отъезде, я уже не выбирал. Все решилось очень неожиданно...
   За портьерами произошло движение, и раздался громкий чих. Ильин поспешно поднялся. Ольга выбежала навстречу маркизу, замешкавшемуся в дверях.
   - Ах, эта вечная пыль в портьерах! - придерживая пальцем кончик носа, точно боясь снова чихнуть, пожаловался Шале. - Простите, что задержался, но мадам Ветлицкая не отпускала меня, выясняя, у какого ювелира я покупаю драгоценности для моей жены.
   - Да? И у какого же?
   Он удивленно посмотрел на нее.
   - Где мой муж? - тут же спросила она.
   - Я только что видел его за игрой.
   - А где шампанское?
   - Ох, я и забыл! Это из-за мадам Ветлицкой! А вы все еще хотите шампанского?
   Никакой внимательный взгляд не мог проникнуть за улыбчатый занавес маркиза.
   - Думаю, мсье, нам пора вернуться к гостям.
   - Составьте компанию Роману Степановичу, и он будет приятно удивлен.
   - Я не люблю карты.
   - Напрасно. Это теперь стало модным занятием. Заметьте, дамы тоже поддаются азарту и составляют серьезный противовес господам. Я, к сожалению, не слишком силен в картах, но надеюсь, ваш муж научит меня выигрывать.
   - Вам это будет стоить целого состояния.
   - Неужели? Роман Степанович так дорого берет за обучение?
   Она усмехнулась.
   - Вам нравится мой дом? - поинтересовался Шале, выводя ее в гостиную.
   - У вас превосходный дом.
   - Так отчего бы вам не бывать здесь чаще?
   Она промолчала.
   Шале подвел ее к Топорину и быстро затерялся среди гостей. К счастью, Роман Степанович был увлечен игрой, и ей не пришлось гадать, закрались ли в его голову какие-либо подозрения по поводу ее отсутствия.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА VI
  
   КНЯЗЬ ГЕОРГИЙ ПАВЛОВИЧ
  
  
   Мадемуазель Жаклин высоко ценила оказанное ей доверие и была горда тем, что воспитывала дочь князя Артемьева, но порой ей хотелось забыть обо всем этом и попросту отшлепать неуправляемую малолетнюю княжну. Девочка, уверенная в своей безнаказанности, дерзила ей, в лучшем случае молча выслушивала нравоучения... и делала все по-своему. Француженка нервничала, искала пути к сердцу и разуму непослушного ребенка и задавала себе вопрос, что держит ее в этом доме: хорошая плата или же собственные амбиции.
   В ее годы пора было бы иметь мужа и своих детишек, но, обделенная семейным счастьем, Жаклин воспитывала отпрысков состоятельных русских, получала вовремя зарплату и мечтала на скопленные деньги когда-нибудь открыть частную школу, хотя бы маленькую, но зато свою.
   - Мадемуазель Софи, - она остановилась посреди классной комнаты, - урок этики мы начнем с пройденного материала. Займите, пожалуйста, свое место...
   - Мое место сейчас в гостиной, - возразила девочка.
   Гувернантка покачала головой. Софи тоже закачала головой, не приближаясь к парте. Она была похожа на отца. Лицом и нравом - от природы, манерами - от желания во всем ему подражать. Жаклин в который раз отметила про себя это сходство. Но князю, как мужчине, очень даже шли грубые черты лица, а вот для девочки подобная внешность не являлась приятным подарком. Единственно, что, по мнению Жаклин, было красивым в Софи, так это светлые вьющиеся волосы, переливающиеся солнечной радостью в любую погоду.
   Девочка уперла в бока сжатые кулаки.
   - У вашего отца гостья, и было бы неприлично...
   - Прилично! Баронесса всегда мила ко мне.
   И Софи стала огибать француженку, стараясь пробраться к двери.
   - Но мадемуазель! - гувернантка попятилась назад, заслоняя собой дверной проем. - Баронесса всего лишь из вежливости не может сказать вам, что ваше присутствие там нежелательно. Георгий Павлович велел вам делать уроки.
   - Я не слышала... Но если папа просил меня об этом, то я соглашусь. Только сперва уточню, - Софи, нырнув за спину гувернантки, без оглядки помчалась к отцу.
   Остановившись перед гостиной, она отдышалась.
   - Папочка! - девочка быстро оказалась возле отца. - Милая баронесса! Позвольте мне показать вам мои последние рисунки. Я так старалась. И мадемуазель Жаклин похвалила меня, - Софи потупила взор, заметив появившуюся следом за ней гувернантку.
   - Дитя мое, я уверена, что у вас получились превосходные рисунки, - усмехнулась рыжеволосая гостья. - Но вы, кажется, забыли их принести.
   - О, я сейчас за ними схожу! - обрадовалась Софи и бросила в сторону Жаклин победный взгляд.
   - Но как же этика...
   Князь жестом дал понять разволновавшейся гувернантке, что та пока может отказаться от идеи усадить его дочь за парту.
   Девочка засмотрелась на платье гостьи. Баронесса всегда одевалась нарядно и даже среди других нарядных дам выглядела как-то особенно. Софи не могла выразить точно свои впечатления, но знала, что ей нравится в этой женщине не только цвет волос и отсутствие робости перед ее отцом...
   - Прелестное дитя, - улыбнулась баронесса, когда Софи вышла.
   - Дитя, которое быстро сделало вас своей сообщницей.
   Кантелли задумчиво намотала на палец переливающийся медью локон. Артемьев протянул ей бокал шампанского.
   - Не нравится мне сегодня ваше настроение, Ирэн.
   - Оно и самой мне не нравится. После бала у Шале я что-то плохо стала спать.
   - Неужели маркиз стал причиной вашей бессонницы?
   - О нет! Разве милый маркиз может вызвать серьезные разногласия в моей душе? - баронесса отпила из бокала и позволила себе вздохнуть.
   - Тогда кто?
   - Пожалуй, никто. Просто я узнала, что граф Радневский собирается жениться на сестре Элен... той самой Элен, которую ваш опекун увел у графа. Впрочем, дело не в том, на ком женится Федор Александрович, а в том, дорогой Жорж, что он все-таки женится. Это грустно.
   - Кому грустно? - князь не разделял настроения своей гостьи.
   - Мне. Мысли о моем семейном положении сами собой пришли в голову. Если я все-таки решусь снова выйти замуж, то выбирать будет не из кого. Или старики, или бедняки, или непроходимые тупицы... а еще убежденные холостяки. Мы ведь с вами, мой друг, два вдовца, свернувшие в русло холостяцкой жизни. Что мы можем уже изменить?
   Артемьев отставил свой бокал.
   - Ничего, Ирэн. Ничего мы не можем изменить, ибо воля наша не вольна выбирать, а мозги отчаялись найти подходящий повод для размышления. Лучше оставить все как есть и сладостно предаваться хандре, которая нынче становится все более популярной.
   - Ах, Жорж! Мне не до шуток.
   - Я не шучу. Вы не спрашивали себя, почему я люблю появляться с вами в обществе?
   - Ну, уж не потому, что вы готовы объявить о нашей помолвке. Наши с вами отношения носят характер взаимовыгодной сделки: единственное обязательство с каждой стороны - это никаких обязательств.
   - Я ценю ваш острый ум и хорошую память, - он посмотрел в ее золотистые глаза. - Ценю ваше чувство юмора и множество других достоинств.
   - И?
   - Но жениться я не собираюсь.
   - О Боже! - она подняла к потолку быстрый взгляд и тут же, переведя его на князя, насмешливо заговорила: - Вы решили, что я плачусь, чтобы разжалобить вас и женить на себе? Неужели за все это время вы так и не научились понимать меня? А я вас считала своим самым близким другом. О Жоржи, как же вы огорчили меня.
   - Ну, хоть не разочаровал. И на том спасибо.
   - Я вот подумала как-то на днях... Все-таки мне снова придется решиться на замужество. А у графа есть родственник еще не совсем преклонных лет. Совершенно покинутый женским вниманием, вдовый и состоятельный. Может, он тоже захотел бы жениться?
   - Этот вопрос вам следовало бы задать не мне.
   - Я устала быть одна. Вас жениться заставит разве что государь... Так лучше уж пойти за богатого старичка, чем за бедного молодца.
   - Неужели вы, Ирэн, так легко готовы расстаться со свободой? Позвольте узнать, ради чего? Теперь, если я захочу появиться с вами в приличном обществе, мне необходимо будет спрашивать позволения вашего мужа или тащить его всюду за нами.
   - Ну, может, я еще и не так сразу выйду замуж, но все же пора приступить к серьезным поискам. Хорошие мужья - заслуга умных жен.
   - О, это настораживает.
   - Вы так много знаете о нас, женщинах, и вместе с тем не знаете ничего, - она отвела взгляд. - Когда-нибудь вы все-таки поймете, о чем я сейчас говорю.
   - Главное, чтобы вы сами понимали, о чем сейчас говорите.
   - Я вот размышляла как-то на досуге, - Ирэн загадочно улыбнулась. - Какая женщина способна зацепить ваши чувства? Строптивая красотка? Нет. И уж точно не та, которая готова рухнуть в ваших объятиях в первую встречу... Увы, я не нашла ни одного подходящего варианта. Вы не боитесь, что мимо проходит то, за чем другие гоняются?
   - Нет, не боюсь.
   - Любовь дается нам свыше.
   - Люди часто путают любовь с желанием добиться своего, а когда добиваются, теряют всякий интерес к недавнему предмету обожания.
   - Вижу, вы на сей счет имеете тоже твердую позицию, дорогой Жорж. Если бы речь шла о таком мужчине как наш милый маркиз, то никто бы не сомневался, что его любовь обрела бы очертания Луизы де Шале. Такой тип мужчин способен любить только ярких, самых красивых, холодных, вечно чужих женщин. И это действительно слабость. Но вы будете искать в женщине прежде всего друга. Не так ли?
   - Возможно.
   - Жорж, мой хороший Жорж! Вы так насторожились, будто почувствовали, что вас подводят к капкану, - она усмехнулась. - Я от всей души желаю вам влюбиться. Уверена, ваш выбор меня не разочарует...
   - Вы имеете в виду себя?
   Тон, каким он это произнес, мог бы обидеть, но Ирэн не была склонна обижаться, тем более на Георгия.
   - Благо дело, я сама всегда выбираю, - сказала она, не оставаясь в долгу.
   - Надеюсь, было хотя бы одно исключение.
   - Хм, Жорж, вы так и не постигли наши женские хитрости.
   - Возможно лишь потому, что их нельзя постичь.
   В комнату вошла Софи. В ее руках была большая толстая папка.
   - Здесь все мои рисунки. Я подумала, что лучше показать вам не только новые. Вы хотите взглянуть на них, мадам? Папочка, я очень старалась.
   Артемьев усадил дочь между собой и гостьей. Он не мог не признаться себе, что приход Софи был как нельзя кстати.
   Ирэн без признаков досады или нетерпения открыла папку с рисунками.
   Она была единственной женщиной, остававшейся на протяжении нескольких лет приятной компаньонкой, присутствие которой его не утомляло. Умная, прямолинейная, она почти всегда была в хорошем настроении, относилась к большинству вопросов философски и старалась избегать "сырых" моментов. Сегодняшнее ее состояние было исключением. Ирэн то и дело подавляла вздохи и прятала взгляд, в котором проскальзывала непослушная грусть. О причине ее настроения Артемьев, конечно, догадывался, но разговоры подобного рода были ему не по душе. Вовремя появившаяся Софи его просто выручила.
   - Смотрите, мадам, это я нарисовала наш дом, - поясняла девочка одну из своих работ. - Тут немного кривовата стена, но папа сказал, что художники в своих картинах по-разному рисуют то, что видят.
   - Ах, моя прелесть, правильно папа сказал. Рисуйте все, что вы видите, все, что ощущаете, - и баронесса достала другой рисунок из папки. - А это кто?
   - Разве вы не узнали, мадам? Это же папа! - Софи еще раз взглянула на портрет отца, чтобы оценить достоверность. - Видите, его новый мундир, эполеты с вензелями.
   - Дитя мое, в вашем возрасте я не знала, что такое эполеты с вензелями. Сразу видно, что вы дочь своего отца. Князь, вы должны гордиться такой дочерью.
   Артемьев приложился губами к виску счастливой девочки. Ирэн уже смотрела другие рисунки... Она могла бы стать неплохой мачехой, может быть, даже хорошей.
   - А это тоже папа?
   - Нет, это же государь наш император, - девочка держала лист вертикально в вытянутой руке. - Царь выше моего папы, и у его величества другой мундир. Лента, видите, какая? И звезда. Это орден... я сама видела. А вы, мадам, видели?
   - Какая вы внимательная, Софи. Все подмечаете. Это очень хорошо.
   Ирэн знала тропки к разным сердцам. Она могла легко общаться с его детьми, лакеями, кучером. Она была хороша собой, образованна и богата. Отличная партия для любого свободного мужчины. Наблюдая за ней, Артемьев впервые задался вопросом, почему он до сих пор не влюбился в нее? Наверное, любовь действительно дается свыше, и трудно найти логику там, где ее не бывает.
   Если бы ему нужно было жениться, он женился бы, пожалуй, на Ирэн. Но женитьба пока не входила в планы Георгия. На его карьеру новый брак вряд ли повлиял бы лучше предыдущего, супружеский долг бы обязывал, а непредвиденность отягощала. Он не мог представить себе, что будет видеть какую-либо женщину, пусть даже Ирэн, в своем доме каждый день. Сомневался, что им всегда будет о чем говорить. Ее хорошее настроение со временем потускнеет, она начнет жаловаться или задавать глупые вопросы, как другие женщины, и однажды они попросту перестанут замечать друг друга, живя под одной крышей.
   Артемьев усмехнулся, подумав, что люди влюбленные вряд ли подходят к вопросу о создании семьи с таким пессимизмом. Но он не любил, и потому был склонен искать недостатки в том, что было недоступно его пониманию.
   Показав почти половину рисунков, Софи вдруг стала быстро перебирать остальные в поисках какого-то особенного.
   - Сейчас, мадам... Я едва не забыла...
   - О, я уже заинтригована.
   - Ах, вот же он! - девочка вынула лист с карандашным рисунком и протянула его баронессе.
   - Но это рисовали не вы...
   - Разумеется, не я! Это мне подарили.
   - И не ваш отец, - Кантелли улыбалась, рассматривая шарж, в котором легкими уверенными штрихами была набросана сцена из придворной жизни. - Однажды мне приходилось видеть рисунки в подобном стиле, и возможно, выполненные той же рукой.
   - Какой рукой?
   - Дитя мое, берегите это, чтобы однажды ваши внуки смогли увидеть рисунок, сделанный самим Николаем I. Я не ошиблась?
   - О мадам, вы не ошиблись! - Софи сияла от обуревающей ее гордости. - Это рисовал сам царь! Правда ведь, хорошо? Только люди смешные.
   - Может, лишь те люди, каких государь именно такими и видит?
   Не поняв последних слов баронессы, девочка промолчала. Просмотр рисунков приостановился, и вскоре Софи захотела уйти.
   - Мне пора на урок этики, мадам. Была очень рада видеть вас в нашем доме.
   Отпустив дочь, Артемьев заметил:
   - Повод уйти от уроков она нашла, теперь улучила момент сбежать и от нас.
   - Вы думаете, ваша дочь не пойдет на урок?
   - Уверен.
   - Она еще дитя. Ей куда интересней куклы, чем скучные дисциплины.
   - Мадемуазель Жаклин будет думать, что Софи с нами, а Софи в это время, в лучшем случае, будет играть в детской.
   - Зато Пьер у вас очень спокойный мальчик.
   - Я бы сказал, весьма безжизненный для его возраста.
   - О, вы слишком строги к своим детям, - Кантелли отложила рисунки в сторону. - Особенно к сыну. Он с первых дней рос без матери...
   - Думаете, Софи помнит мать? Мои дети - две противоположности. И то, что я наблюдаю в Софи, меня обнадеживает, а Пьер... Его нельзя воспитывать как девочку.
   - И все же... и сына, и дочь вы видите только в Софи.
   Ирэн это знала наверняка. Она и сама выделяла Софи. Может быть потому, что та была очень похожа на своего отца, которого они обе любили.
   Артемьев поднялся и прошелся по комнате. Ирэн смотрела, как он двигался, как взглянул на часы. Потом опустился прямо на ковер посреди гостиной. Полулежа, опершись на локоть, он стал рассматривать ее, пока она не спросила:
   - С такого ракурса я выгляжу привлекательней?
   - Вы, мадам, привлекательны во всех ракурсах, - в его глазах появился знакомый ей блеск.
   Кантелли подалась слегка вперед.
   - Признаться, Жорж, время от времени я отказываюсь вас понимать. Я ведь вижу, что в моем поведении на людях вам доставляет удовольствие наблюдать не скромность или манерность, а напротив, утрированную непосредственность, граничащую с вульгарностью.
   - Разве это вас огорчает? Я думал, вам нравится позволять себе рядом со мной то, что не могут позволить себе другие.
   Ирэн спустилась к нему на ковер.
   - Я уже привыкла к пересудам за моей спиной. Состояние, оставленное покойным бароном, позволяет мне не считаться с мнением большинства. Буду я с вами или нет, всегда найдется кто-нибудь, кому захочется меня оговорить.
   Георгий провел рукой по ее щеке. Ирэн наклонилась к нему за поцелуем, который вправе была ожидать. Ее всю пронизало дрожью от его прикосновения. Она не оглядывалась на дверь, зная, что их никто не потревожит. В какой бы из комнат этого дома их ни застало желание, ни разу никто не появился там в пикантный момент. Лакеи князя обладали то ли потрясающей интуицией, то ли поразительным слухом.
   - И все-таки, - Ирэн вернулась к волнующей теме, - что вы находите в компании спутницы, вызывающей осуждение?
   - Утешение, мадам.
   Он произнес это шутливо, но Кантелли, при ее опыте, на сей счет было не провести. Она догадывалась, что князь нашел способ ронять перчатки в лица, которые когда-то отвернулись от его матери. Ирэн знала больше, чем другие. И знала не потому, что Георгий посвящал ее в свое прошлое. О матери он почти никогда не говорил. Просто, проводя время рядом с ним, она научилась видеть то, что другие не замечали. Люди, некогда выразившие всесветское презрение к княгине Натали, теперь кланялись ее сыну, льстили ему, заискивали перед ним. А если кто шипел или рычал, то очень осторожно и, как правило, далеко за его спиной.
   - Государь любит вас, Жоржи. Вы стали другом Николая Павловича еще до того, как он взошел на престол.
   - У царя не может быть друзей.
   - Тогда назовем это симпатией, привязанностью, доверием. Разве этого мало?
   - Только один из нас принадлежит другому.
   - Вас отягощает это?
   - Я пока еще волен выбирать свою судьбу.
   - Мой милый Жорж, вы в самом деле верите в это?
   - Я рядом с царем не потому, что это мне удобно, а потому, что в самом деле хочу ему служить, - Артемьев холодно посмотрел в глаза Ирэн.
   - О Жорж... - Кантелли ласково погладила его по плечу.
   Он прижался губами к ее пальцам, но только на миг.
   - Надеюсь, мадам, вы больше не станете хандрить из-за такой безделицы, как нынче.
   - Безделицы? О чем вы, дорогой?
   - Значит, вы уже не расстраиваетесь по поводу предстоящей женитьбы графа?
   - Ах, вот вы о чем! Удивляюсь, как вы любите слово "безделица" при всей вашей непроходящей деловитости, - она попыталась нахмуриться.
   - Кроме слов нет верных средств называть вещи своими именами.
   Ирэн снова взялась за свой локон.
   - Баронесса Фредерикс по секрету сказала, что ваше новое увлечение на сей раз никому не удалось разгадать. Вы и со мной не поделитесь, Жоржи?
   Он покачал головой, не сводя с нее слегка насмешливого взгляда.
   - Я так и думала. Сплетни.
   - Не более.
   - А как вам новое увлечение нашего маркиза? - она ловко щелкнула пальцами, как это делал маркиз.
   - Которое?
   - Смеетесь? Все заметили, а вы - нет?
   - Не верьте никому, дорогая Ирэн. Ольгой Топориной может увлечься географ, но не маркиз де Шале. Она слишком незаметна.
   - И все же вы заметили это.
   - Только потому, что она стала объектом его внимания.
   - И все равно я его не понимаю. Бедная Луиза!
   Губы князя дрогнули в кривой улыбке.
   - Я, конечно, не испытываю к Луизе дружеских чувств, но, признаться, не ожидала, что маркиз готов так насолить ей.
   - Бросьте, мадам... В сплетнях истины не найти.
   - А вы знаете истину? Жорж, дорогой, что же вы мучите меня...
   Артемьев поменял положение тела и стал разминать затекшую руку.
   - Жоржи... А впрочем, какое нам до них дело. Я теперь так редко вижу вас.
   ...Кантелли долго не задержалась. Она знала, что Георгию предстоит дежурство во дворце, и что он не любит, когда его вынуждают лишний раз смотреть на часы. Знала, что снова приедет к нему, и все будет так же. Он устанавливал правила, которые по привычке никто не оспаривал.
  
   Софи влетела к отцу в кабинет, когда он собирал в папку какие-то бумаги. Пьер, бежавший за ней, резко затормозил в дверях и поспешил спрятаться, пока отец его не увидел.
   - Папа! Папочка! Он хочет ударить меня! - завизжала Софи, прячась за письменный стол. - Спаси меня, папочка!
   - Мне некогда.
   - Пьер бежал за мной до самого вашего кабинета, - пожаловалась она, выходя из убежища.
   - Может, есть тому причина?
   Софи увидела в дверях голову брата и, снова завизжав, повисла на руке отца. Папка с документами упала на пол, несколько бумаг выскользнуло из нее. Артемьев, не проронив ни слова, отстранил от себя дочь. Но не успел он наклониться за папкой, как Софи уже подняла и ее, и выпавшие бумаги.
   - Прости меня, папочка. Ты же не сердишься на меня? Не сердишься? - девочка заглядывала в его глаза, пока он не улыбнулся.
   - Ну, иди ко мне, мое сокровище, - Артемьев присел на стул.
   Софи, прильнув к нему, провела пальчиком по серебряному шитью на мундире.
   - И когда вы вернетесь? - она говорила отцу "вы" только тогда, когда этого требовали обстоятельства, или когда хотела придать своим словам особую весомость.
   - Завтра вернусь. И надеюсь, мадемуазель Жаклин не будет жаловаться на вас, - князь поцеловал дочь, уже забравшуюся к нему на колени.
   - Пусть не жалуется. Агриппина сказала, что мамзель долго не продержится.
   - Тогда найму вам мадам.
   - И что?
   - Мадам может оказаться старой, злой, скучной. Хотите?
   Софи принялась за отцовские аксельбанты, машинально пытаясь заплести их в косичку. Ей совсем не хотелось менять мамзель на мадам.
   - Папочка... это не я рассыпала твои шахматы. Петя из них башню строил. Я только ладью снизу поправила.
   - Обычно шахматы располагают к другой игре. Я же показывал вам, как надо расставлять фигуры на шахматном поле, как они могут передвигаться; объяснял, к чему должен стремиться каждый из игроков...
   - Вот и я Пете говорила. Когда шахматы башенкой, как же можно сделать мат?
   Артемьев окликнул Пьера, и сын появился в кабинете. Хорошенький, нежный, он и в самом деле походил больше на девочку. Побаиваясь отца, мальчик оставался на расстоянии и переминался с ноги на ногу. Он был уверен в том, что ему сейчас попадет.
   Угадав страхи брата, Софи спросила:
   - Папа, а ты накажешь его?
   - За что?
   - Он гнался за мной...
   - Почему?
   Софи промолчала и не стала сопротивляться, когда отец снял ее с колен. Тайком она успела показать брату язык. Пьер ответил ей тем же, но был уличен в сиим постыдном порыве, и, заметив укоризненный взгляд отца, от обиды разревелся.
   - Ну-ка, марш в детскую. И вы, Софи, тоже.
   Она поняла, что общение с отцом на сегодня окончено. А завтра он вернется поздно, когда они с Пьером уже будут спать. Потом папу снова вызовут, или кто-нибудь придет к нему по важному делу... В лучшем случае, появится баронесса, которая позволит Софи хоть немного побыть рядом с ними...
   Громко всхлипнув, она взяла брата за руку и потянула его к двери.
   - Идем, горе мое. Я теперь буду плакать всю ночь... и даже кукла из того магазина не утешит меня, - горестно сказала девочка, поглядывая в сторону отца. - Хотя я придумала для нее такое красивое имя: Василиса. Слышишь, Пьер? Василиса!
   Отец ничего не сказал.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА VII
  
   НЕ ВСЕ ФЕИ НОСЯТ ПЛАТЬЯ
  
  
   От Ильина не было известий. Никто из его друзей не знал, куда и зачем его направили. Ольга тоже была в неведении. Появление во время бала подследственного географа не давало ей покоя. Зато маркиз вел себя как ни в чем ни бывало. Он ни разу не бросил неосторожного намека, не задал необычного вопроса, и во всем его поведении не проявлялось ничего такого, что отличало бы его отношение к Ольге от предыдущего.
   Топорин подмечал за маркизом все до мелочей и даже то, что только могло случиться, но обходился уколами в адрес своей жены, а не того, кто так много ему проигрывал.
   Каждый раз Шале премило дулся за очередной проигрыш, но тут же отходил и обещал непременно отыграться. Топорин соглашался с его справедливым стремлением и назначал следующую партию. Ольга и Луиза, не в пример мужьям, не находили выгоды в общении друг с другом, но им ничего не оставалось, как поддерживать картину сложившейся гармонии. А гармонии Ольге так не хватало, особенно дома.
   То споры из-за дочери, то неожиданно выплывавшие долги, а то просто разногласия без всякого повода. Ольгу раздражало присутствие бывшей няньки мужа, благодаря которой Топорин своевременно знал обо всем происходящем в доме, за исключением тех случаев, когда баба, любившая выпить, отключалась и впадала в забытье. Терпеть такое чудище приходилось из года в год, и никакие жалобы не меняли положения дел.
   Единственной радостью, солнышком, счастьем была ее маленькая Соня. И если бы не дочь, то Ольга вряд ли смогла бы объяснить себе причину и смысл своего существования.
  
   Она вошла в детскую поцеловать дочурку перед сном.
   Соня, спрятав под подушку какие-то листы, распахнула маме объятия. В светлых глазах девочки засияла радость, а нежные ручонки обвились вокруг маминой шеи. Счастливый мир безоговорочного детства вытеснил сомнения и страхи, вынырнувшие до того из подслушанной ссоры между родителями.
   И все же Соня снова посмотрела в мамины глаза.
   - Ты плакала? - спросила она, хотя любимое лицо не хранило печальных следов.
   - Нет. Разве я должна была плакать? - в голосе матери прозвучало удивление.
   Соня разгладила край постели.
   - Посиди со мной, мамочка. А то сейчас вейнется Настя и уложит меня спать. Помнишь, как ты всегда садилась со мной и йассказывала мне чудесные сказки? - она еще не выговаривала "р".
   - Я и теперь тебе рассказываю сказки не менее чудесные, - мягко улыбнулась Ольга.
   - Да, но только совсем мало, - и белокурая головка девочки уткнулась в мамину грудь.
   - Потому что ты взрослеешь. Ведь ты взрослеешь?
   Соня кивнула, хотя не была уверена в том, что она взрослеет для того, чтобы перестать слушать сказки.
   - Вот и умница. Я рада, что моя дочь быстро учится понимать меня.
   "Моя дочь" прозвучало из маминых уст так нежно и гордо, но Соня все же не отказалась побыть еще маленькой.
   - Ты меня любишь?
   - Люблю.
   - Очень?
   - Очень.
   - А папу?
   - И папу.
   - А папа опять ушел?
   - Когда ты проснешься, он будет уже дома.
   - А куда он уходит?
   Мать не ответила и начала рассказывать сказку.
   Соня закрыла глаза, слушая мамин голос, мягкий, как ленточка в ее волосах. Под подушкой лежали изрисованные листы. Завтра папа поведет ее в парк, и там, на углу, снова будет стоять художник в смешной шляпе. Ему Соня и подарит свои рисунки, потому что такого грустного художника, наверное, никто не любит...
   Сон пришел, не стучась в двери. Ольга склонилась над кроваткой и какое-то время любовалась заснувшей дочерью. Потом поцеловала любимые кудряшки и вышла. Хотела уйти к себе, но не успела. Настя перехватила ее у самой двери.
   - Барыня, крупа пшеничная заканчивается, сахара на дне осталось и...
   - Надо бережливей быть.
   - Так ведь есть никто меньше не стал, только я, - девушка часто заморгала. - И капусты бы докупить... Барин постных щей велел завтра наварить.
   Ольга понимала, что средств на еду выделила мало... даже учитывая пост. Но по-другому они не выкрутятся.
   - Роман Степанович денег больше не даст до конца месяца. Разве что на Соню добавит. Ты же знаешь, как он экономит, чтобы купить дом...
   Ольга не любила эту квартиру, снимаемую Топориным над магазином, куда целыми днями заглядывали столичные дамы не столько в поисках подходящих аксессуаров, сколько из привычки производить новости первыми. Шум набережной навязчиво залетал в ее спальню, пока она не перебралась в комнату рядом с детской, выходившую окнами на другую сторону. Но и здесь не было уединения. Прямо над головой часто звучал рояль, и даже если бы его звуки сливались в прекрасную мелодию, Ольга и тогда не была бы рада такому соседству. Пара, занимавшая третий этаж, мало думала про чужой покой, устраивая то шумные приемы, то скандалы между собой.
   Можно было бы снять квартиру в более тихом месте, за меньшую плату, но Роман Степанович категорически хотел жить в престижном квартале. "Надо соответствовать, Оленька, надо", - говорил он, не уточняя, чему именно.
   Так что свой дом был мечтой насущной...
   На улице шел дождь.
   Взяв с полки потертый томик Байрона, Ольга некоторое время перелистывала его, выборочно читая те или иные строки. Откуда-то изнутри с нарастающим упорством поднималось волнение. Она отложила книгу.
   В последнее время ее часто охватывало беспокойство, и перепады в настроении наступали без видимых причин. Подавленность легко сменялась агрессией, агрессия - меланхолией. За месяц трижды была переставлена мебель в ее комнате. Несмотря на сопротивление мужа поменялись шторы на окнах: ей хотелось голубые. Из гардероба изъялись ненужные вещи. С книг стряхнулась вся пыль. Были перебраны по строчке стихи Пушкина, баллады Жуковского, комедии Шекспира - все, что прежде вдохновляло...
   Ольга стала раскачиваться в кресле-качалке. Скорее бы потеплело. Скорее бы небо приобрело цвет ее новых занавесок! Зачастившие дожди спутали осень с весною.
   Сослав не востребованную душой книгу снова на полку, она тихо вышла из своей комнаты и прислушалась. Если спали и не все, то, по крайней мере, поблизости никого не было. Дверь в комнату мужа была напротив. Он не запирал спальню, в отличие от кабинета. Ольга без труда проникла туда, и когда глаза привыкли к темноте, она быстро нашла то, что не смог муж найти во всем доме: ее запретную шкатулку.
   Прижав руки с легкой ношей к груди, она бесшумно и быстро проскользнула назад к себе и заперлась, оставив ключ в замочной скважине. Эта предосторожность не была излишней.
   Присев возле свечи, Ольга открыла шкатулку и вынула из нее крепко завязанный мешочек и маленькую трубку для курения.
   - Вот так, - сказала она себе, набивая трубку измельченной сухой травой из мешочка.
   Потянув раз-другой терпкий дым, она зажмурилась и откинулась на спинку кресла. Но тут же снова раскрыла глаза. Тошнота прокатила по ней неприятной волной. Это с непривычки.
   Поднявшись, она распахнула балконные двери. Вечер сменился ночью. Освобожденный от пыли воздух пропитался весенними запахами. Тонкая свежесть прошедшего дождя коснулась Ольгиного лица. Она подалась вперед, внюхиваясь в чистые нотки.
   На балкон третьего этажа кто-то вышел. Приглушенный шепот, а затем женский возглас "О, Боже!" вывел ее из забытья. Она прислушалась. Судя по всему, балконная площадка над нею сразу же опустела.
   Ольга тоже вернулась в комнату и приложилась к трубке, которую не выпускала из рук. Закрывать глаза и отдаваться галлюцинациям она больше не хотела. К ней вернулись мысли о муже...
   На балконе соседей опять послышались голоса. Ольга повернулась на звуки. Говорили мужчина и женщина. О чем именно они говорили, трудно было понять, но женщина паниковала, а мужчина, очевидно, пытался ее успокоить. Что-то подсказывало, что сцена происходила отнюдь не между мужем и женой.
   Веселье, пусть даже от чужого романа, заставило Ольгу приложить ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться и не вспугнуть и без того всполошенных любовников.
   Она видела свою соседку не часто. Это была высокая статная дама с волевым лицом, о котором значительно создавал впечатление квадратный подбородок. Дама здоровалась с ней очень сдержанно, никогда не заводила разговор ни по-соседски, ни по-женски, ни тем более по-дружески, не напрашивалась в гости и не звала к себе. И вот эта дама срывающимся от волнения голосом упрашивает своего друга что-либо предпринять, и это что-либо должно было стать поспешным бегством.
   Ольга безотчетно улыбалась. Какой мужчина мог увлечься ее соседкой, да еще и попасть в столь курьезную ситуацию?
   Размышляя над этим, она бесцельно переставляла фарфоровые статуэтки на столике, когда вдруг услышала шорохи, быстро опустившиеся на ее балкон. Ольга насторожилась. Все стихло, но ощущение чужого присутствия не отступило. Вместо того, чтобы поднять тревогу, она поспешно задула свечу и медленно, затаив дыхание, приблизилась к балкону, где кто-то прятался. Любопытство и тяга к приключению подавили в ней остатки инстинкта самосохранения.
   Не трудно было догадаться, что этот кто-то спустился с верхнего этажа ради спасения и успокоения своей любовницы. Наверху зарождался скандал.
   "Так вот почему они все время ругаются! - осенило Ольгу. - И скольким же мужчинам довелось таким образом воспользоваться моим балконом?"
   - Не знаю, мадам, но Бога ради, не поднимайте шум, - послышался быстрый шепот.
   Она оторопела.
   - Вы читаете мои мысли?
   - Я отвечаю на ваши слова.
   Помедлив, Ольга все же выглянула.
   Мужчина, которого она не могла, к сожалению, рассмотреть, приложил палец к ее губам. И вовремя, потому что как раз в этот момент на балконную площадку третьего этажа вышел муж провинившейся жены.
   - Я просто опоздал!
   - Вы слепо подозрительны, - оправдывалась женщина. - Это совсем не то, что вы думаете...
   - Где он?!
   Беглец прижался к стене, угадывая, что кто-то готов сломать себе шею, лишь бы заглянуть на нижний балкон.
   Ольга, тронув незнакомца за руку, отошла назад, тем самым предлагая ему убежище. Он сразу же воспользовался ее приглашением и, оказавшись в комнате, плотно закрыл за собой двери и сдвинул шторы. В помещении стало совсем темно.
   - Из огня да в полымя. А ваш муж где? - быстро спросил он.
   - Его сейчас нет дома. Вы знаете моего мужа?
   - Как я могу выйти отсюда? - его голос был тихим и резким.
   - Еще не знаю...
   - Зачем же вы впустили меня?
   Ольга слышала голос прямо над своим лицом и гадала, кому он мог принадлежать, а точнее, кого заманила в свои объятия ее соседка.
   - Мадам, - снова обратился к ней гость, - прошу вас, помогите мне выбраться из вашего дома, и, обещаю, я в долгу не останусь.
   Его французский был безукоризненным.
   - Боюсь, вам придется какое-то время подождать. Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь теперь увидел вас. Или вы согласны, спасая одну женщину, скомпрометировать другую?
   Он промолчал.
   - Присядьте куда-нибудь.
   Мужчина потянул носом воздух.
   - Что это?
   - Что? - не поняла она.
   - Это ведь не благовония. Что вы курите?
   - Сударь, я спасаю вас, а вы...
   - Я всего лишь интересуюсь.
   - Любопытство - это порок.
   - Не нам с вами упрекать кого бы то ни было в таких безделицах.
   Ольга, оскорбленная его тоном, хотела ответить, но, уронив трубку, потеряла и подходящую мысль. Она опустилась на ковер, и провела по нему руками. Трубка, видимо, откатилась в сторону.
   - Что вы делаете? - спросил мужчина.
   - Ничего, что могло бы коснуться вас. Присядьте куда-нибудь и помолчите. Нас могут услышать.
   Но гость приблизился к месту ее поисков и тоже опустился на корточки. Почти сразу же их руки встретились.
   - Мне просто интересно, мадам, что можно искать с таким трепетом, - пояснил он, слегка прижимая ее ладони к ковру.
   - То, что принадлежит мне.
   - Так значит, мужество, с каким вы спасаете меня, это ничто иное как следствие вашего тайного пристрастия?
   Она выдернула свои руки из-под его ладоней.
   - Вы ищете это?
   Ольга машинально махнула перед собой рукой, сделав хватательное движение, но впустую. Мужчина увернулся от нее.
   - Хотелось бы знать, чем набита ваша трубка.
   - Я же не спрашиваю, чем были наполнены бокалы этажом выше.
   - И правильно делаете.
   - Тогда верните мне то, что нашли.
   Он, взяв ее руку, вложил трубку прямо в ладонь.
   - Я могу уйти через балкон.
   - Великолепная мысль. Вас заметят - и я погибла. Было бы справедливо, если бы вас застали все-таки убегающим от той женщины, а не от меня.
   - У вас обострено чувство справедливости.
   Ольге надоела темнота, да и желание увидеть лицо необычного гостя становилось все менее преодолимым. Она хотела зажечь свечу, но он ее остановил. Тогда она решила попытаться вывести его к лестнице.
   Они вышли из ее спальни. Коридор не был освещен, но из столовой через дверную щель пробивалась тонкая струя света. Марфа еще не спала. Воспользовавшись отсутствием хозяина, баба успешно поглощала горячительные напитки.
   Приоткрыв дверь и осторожно заглянув в столовую, Ольга почувствовала прилив стыда и злобы.
   - Да-а, весело вам живется. У каждого свои забавы, - тихо усмехнулся мужчина за ее спиной.
   Обернувшись, она встретилась с ним глазами. Темные и блестящие, они смотрели на нее, не обвиняя, не жалея, не обвораживая. И тут же он отступил в тень.
   - Вы можете вывести меня? - в его голосе послышалось нетерпение.
   - Чтобы избежать неприятностей, которых у меня и без вас хватает, я сделаю все что угодно.
   - Кто там?! - неожиданно крикнула Марфа. - Ежели вы, черти, не покажетесь, я позову хозяев!
   Мужчина, не церемонясь, подтолкнул Ольгу к дверному проему, и она оказалась перед пьяной бабой, поднявшейся с места при ее появлении.
   - Я сторожу им-мущество, - пряча недопитую бутылку за спину, хрипло проговорила та. - Мне почудилось, будто в дом пробрались воры. Вы, небось, тоже слышали подозрительный шум?
   - Шум? Ты что несешь, дура? - зашипела на нее Ольга.
   - Так ведь...
   - Ступай спать, а то я Роману Степановичу расскажу, как ты стерегла его имущество.
   - А что же вам, барыня, не спится?
   Ольга побледнела от такой неприкрытой наглости.
   - Никак не могу идти спать, - вздохнула Марфа. - Барин наказывал мне беспокоиться об вашем покое и днем, и ночью.
   Поняв, что пьяную бабу легче убить, чем отправить спать, Ольга вышла в коридор. Мужчина молчал. Посмотрев на его силуэт, почти сливавшийся со стеной, она подумала, что многим рискует, спеша выпроводить опасного гостя из дома при наличии пока еще бодрствующей Марфы.
   - Вернитесь в мою спальню, - тихо приказала она ему, а сама снова зашла в столовую.
   Марфа подняла на нее мутный взгляд.
   - Что же вам не спится никак? Все бродите тут и бродите.
   Ольга окинула столовую беглым взглядом.
   - Зачем столько свечей жжешь?!
   - Не извольте беспокоиться... За ваше здоровьице!
   Ольга погасила все свечи кроме одной.
   - Что это вы мне огарок оставили!
   - Это твое время до сна. А если другую свечу зажжешь, будешь оправдываться уже перед барином.
   И она ушла к себе, уверенная в том, что Марфа не решится на дальнейшее расточительство. Баба была хитрая и хозяину вреда открытого не делала.
   - Вы, как я понимаю, решили продолжить наше знакомство, - услышала Ольга из глубины спальни. - Оставляете меня на всю ночь?
   - В данной ситуации я не была бы так самонадеянна на вашем месте.
   - Не ставил себе целью обидеть вас, а потому покорнейше прошу меня простить.
   Ольга почувствовала, что ее пробивает нервная дрожь. Она подошла к столику и взяла трубку. Вспышка огня на какой-то миг осветила ее лицо.
   - Со мной постоянно случаются какие-нибудь неприятности, - сказала она. - Но самое обидное, что я даже не пытаюсь уйти от них. Кто мешал мне, например, сегодня не вмешиваться в любовную трагикомедию соседей, до которых мне нет ровно никакого дела? Только не подумайте, что я заостряю внимание на моей самоотверженности, рассчитывая на вашу благодарность. Более того, скажу прямо: я совершила непростительную глупость, нажив себе головную боль, от которой теперь не знаю, как избавиться.
   - Ваша головная боль не от меня, мадам, а от той вещички, что в ваших зубах. И будет она завтра еще сильней, когда вы очнетесь от дурмана, - заметил гость.
   - Не беритесь наставлять на путь истинный тех, кто вас о том не просит, - отрезала она, не намереваясь выслушивать нравоучения еще и от любовника соседки.
   - Не знаю, что толкнуло вас на тропу войны со своими принципами, но, признаюсь, это повергает постороннего слушателя в раздумья над собственными, - неожиданно сказал он.
   - Вы осуждаете меня?
   - Нет, нисколько. Я ведь просто сквозной ветер в ваших покоях, который вы впустили, чтобы не задохнуться в чаду иллюзий. Только учтите, мадам, утро беспощадно обнажит никуда не отступающую действительность.
   Ольга села в кресло. К дверям спальни кто-то подошел.
   - Это Марфа, - еле слышно предупредила она.
   Несколько долгих минут висела гробовая тишина. Ольга только сейчас обратила внимание на то, что у соседей над ними тоже все замерло. Скандал окончился безликим миром.
   Постояв под дверями госпожи и убедившись, что все тихо, Марфа, крадучись, покинула свой пост.
   - Оставьте трубку, мадам, - недовольно сказал мужчина, выдержав для безопасности достаточную паузу. - Скоро дым повалит из-под ваших дверей.
   - Не переживайте. Рядом только Марфа, но она не различает запахов.
   - Не курю и не люблю курящих.
   - Потерпите. В конце концов, - она безотчетно улыбнулась, - это не я свалилась на ваш балкон.
   - И как давно вы этим увлекаетесь?
   - Чем?
   - Курением.
   - Я не увлекаюсь, мсье. В моей жизни нет увлечений.
   - Звучит печально.
   - Я вам не жалуюсь.
   - Из опасения проговориться?
   - Из нежелания краснеть, узнав однажды вас в каком-нибудь малодушном чиновнике или... - она задумалась, но не над тем, как поумней ответить, а о том, что происходило в ней самой.
   - Дальше не продолжайте. Я не готов выслушать еще и "или". Отчего бы вам прямо не спросить, какое положение я занимаю в обществе?
   - И вы ответите?
   - Нет.
   - В любом случае, ваше положение в обществе мало отразится на ходе моих мыслей.
   - Тогда что?
   - Ваше умение выслушать и исчезнуть навсегда, - Ольга поняла, что перебивать ее не собираются и добавила: - Вы знаете, как становится страшно, когда в двадцать два года кажется, что прожита вся жизнь... Впереди ничего не видно, и нельзя ничего изменить...
   - Человек может изменить так много, что зачастую даже не подозревает о том.
   - А я не могу... Понимаете? Вы понимаете меня?
   Он ответил не сразу. Но Ольга была почему-то уверена, что ее слова не повергли гостя ни в ужас, ни в смятение.
   - Да, мадам. Я понимаю вас.
   - Нет, не понимаете... Я не знаю, кто вы. Я не вижу вашего лица и выражения ваших глаз. Но по вашему голосу я догадываюсь, что вам есть чем занять себя в этой жизни... Я имею в виду не приключения этажом выше, а нечто более серьезное, - Ольга качнулась в кресле, голова пошла кругом. - И вы знаете больше, чем я.
   - Я тоже так думаю.
   И снова стало тихо. Она вздохнула. В очередной раз ей показалось, что в комнате никого нет.
   - Не молчите, мсье.
   - Я не обещал вам веселой компании.
   - Мне достаточно компании умной.
   - Не зная, кто я, вы хотите продолжить этот разговор?
   Она кивнула. Потом, сообразив, что гость ее не видит, ответила:
   - Да.
   Было слышно, как он хмыкнул и произвел какие-то движения. Возможно, усаживался поудобней.
   - Ваш настрой порассуждать о смысле жизни не убедителен, - насмешливо отозвался он. - Вами манипулирует скука. И я не возьмусь развлекать вас, даже если вы сейчас выставите меня за дверь.
   - Весьма смело заявлять об этом, зная, что я вас не выставлю. Во всяком случае, сейчас. По вашему тону можно догадаться, что вы привыкли выбирать себе собеседников. Могу вас заверить, я - тоже.
   Его улыбка донеслась до нее сквозь темноту.
   - Я не давала вам повода относиться ко мне снисходительно.
   - Мое отношение к людям не складывается из внешних впечатлений. Все еще хотите поговорить? Что ж, я все-таки ваш должник. Только хочу предупредить сразу, что утешать и подтирать с... слезы я не умею.
   - Утешающий подчеркивает слабость утешаемого, а я не готова рвать простыни на носовые платки. Назовите род вашей деятельности, мсье. Это облегчит наше общение, - сказала она, перестав раскачиваться в кресле.
   - Не в лоб, так с тыла! Мадам, вы хотели говорить о себе, а не обо мне, если я вас правильно понял.
   - Я хотела поговорить о том, что меня беспокоит, но не о себе лично.
   - Кроме вас самой никто не определится, в чем суть вашей жизни. В большинстве случаев предназначение женщины заключается в том, чтобы быть хорошей женой и матерью. Или, по-вашему, это не может быть смыслом жизни?
   - Возможно, вы правы, но почему-то я не могу с вами полностью согласиться.
   - Возможно, у вас есть причины на то.
   - Можете не сомневаться.
   - Надо меньше себя жалеть, и надо больше себя ценить. Сделайте что-нибудь полезное, мадам. Уверен, полегчает.
   - Я подумаю над этим.
   И снова безмолвие. Время потерялось в темноте.
   - Это март, - прервал он молчание.
   - Уже апрель, - возразила она, не успев вникнуть в смысл его слов.
   - Ваш март, - уточнил он без всякой иронии. - Радуйтесь, что он наступил: значит, прошла зима. А весна всегда начинается с марта. Его надо пережить.
   Мысли Ольги начали путаться. Она поднялась и из последних мыслительных сил быстро заговорила. Заговорила, боясь, что так и не скажет чего-то очень важного.
   - Под нашими окнами, мсье, стоит одинокое дерево. Оно уже не зацветет, и листья не оживят зеленью его ветви. Одним утром его спилят, дав простор молодым деревцам. Вы думаете, оно умерло от старости?
   - А вы хотите сказать, что таким образом оно выразило протест равнодушному к нему обществу?
   - В прошлом году в него попала молния. Среди всех деревьев гроза выбрала только одно, поразив его в самое сердце. А мертвое сердце не дает сил и желания жить.
   - Вы боитесь за свое сердце?
   - Оно не принадлежит мне одной. Бесконечное однообразие склоняет женщину поверить в первое, что приобретает очертания романтики. Лучше уж окунуться в галлюцинации курения, чем в какое-нибудь преходящее увлечение, не имеющее даже почвы под собой.
   - Вы рассуждаете как женщина, отчаявшаяся найти свою любовь, или как мать, чувство долга которой устало сопротивляться напирающим соблазнам?
   - А по-вашему, женщина, имеющая любовную связь за спиной своего мужа, теряет материнский инстинкт?
   - Эта мысль ваша, а не моя.
   Ей показалось, что гость улыбнулся, и на этот раз по-доброму.
   - Поцелуйте меня, - неожиданно для себя попросила она. - Но прежде пообещайте, что не воспользуетесь ситуацией, даже если я рухну в ваших объятиях.
   - Если бы я не догадывался, чем набита ваша трубка, то мог бы подумать, что мой поцелуй способен подкосить ножки любой женщины.
   - Хотите попробовать?
   Мужчина приблизился и первым делом перехватил трубку.
   - Не жадничайте, - пресек он ее попытку воспротивиться. - Вы же сами предложили мне попробовать.
   - Вы прекрасно поняли, что я имела в виду.
   Ольга потянулась к нему.
   - Я поцелую вас в другой раз, когда не будет оговорки.
   - Вы так думаете?
   - И непременно рассмотрю вас как-нибудь при дневном свете, - отходя от нее, сказал он. - Только не бросайтесь с кулаками на первого, кто задержит на вас свой взгляд. Меня-то как раз вы и не поймаете за этим.
   - Может быть, потому, что вас вовсе не существует?
   - Может быть.
  
   Ольга проснулась в своей постели в платье и обуви. "Хорошо еще, что хоть до кровати дошла", - мелькнуло в голове, раскалывавшейся от боли. В душе скреблись мерзкие ощущения. Эпизодические воспоминания не утешали.
   Поднявшись, она умылась и посмотрела на себя в зеркало.
   - Женщины, которые много переживают из-за своих мужей, по утрам плохо выглядят...
   Наспех реставрировав свою внешность, Ольга попыталась припомнить, где оставила запретную шкатулку. Ни на столике, ни в секретере, ни под подушкой... Искать не было времени. Она должна вовремя появиться в столовой.
   Выходя из комнаты, Ольга почти столкнулась с мужем.
   - Вы плохо спали, дорогая? - любезно поинтересовался он.
   Внутри нее сжалось все, что входило в понятие "душа".
   - Да, я и в самом деле не могла долго заснуть.
   - Советую обратиться к доктору, ежели вас столь серьезно мучает бессонница. Он выпишет вам хорошее снотворное.
   - Лучшим снотворным для меня будет ваше присутствие по ночам в этом доме.
   - Сомневаюсь, что вам необходимо мое присутствие. Зайдите к дочери. Некоторые сюрпризы требуют пояснения.
   Ольге было так дурно, что она не нашла в себе сил ответить ему, и молча отправилась в детскую. Тревожное ощущение не покидало ее, пока сияющее лицо дочери не разогнало все тени вокруг.
   - Мама! Мама! Ко мне заглядывала фея! - воскликнула Соня, прыгая от безудержной радости.
   - Фея? Как мило...
   - Мама, гляди! - девочка подбежала к окну и забралась на подоконник.
   - Ты уже завтракала?
   - Нет, мамочка. Ну, иди же сюда!
   Недоумевая, Ольга подошла к окну. Соня нетерпеливо притянула ее к себе, тыча пальцем в стекло.
   - Гляди же на чудо! Какое оно чудесное...
   Ольга не была маленькой девочкой и давно уже не ожидала появления фей, но тут и она не удержалась от восторженного возгласа. Как завороженная, она смотрела на цветущее дерево, и даже не сразу задалась вопросом, почему на липе расцвели оранжерейные цветы.
   - А ты сказала, что эта липа уже никогда не зацветет, - упрекнула ее Соня.
   - Не могу поверить, - покачала головой Ольга, думая о своем.
   - А папа сказал, что это люди из магазина укъясили липу, чтобы завлечь к себе больше покупателей. Но ведь это не так? Вход в магазин ведь не с этой стойоны.
   Ольга улыбнулась.
   - Да, мамочка?
   - Да, солнышко. Волшебства случаются так редко, что взрослые уже боятся верить в них.
   - Над нами нет детей, значит, фея пъиходила ко мне. Я успела заметить только къяешек ее платья. Жаль, что я не видела саму фею.
   - Я бы тоже хотела увидеть ее.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА VIII
  
   УЖИН, КОТОРЫЙ ПОЛЕЗЕН
  
  
   Чудо с деревом не прошло даром. Во-первых, Ольга нигде не могла найти ни трубку, ни шкатулку. Они исчезли из ее комнаты. Во-вторых, Топорин по поводу зацветшей липы имел совсем не те соображения, какими поделился с Соней. Он обозлился на Шале, решив, что тот изысканным жестом дает понять Ольге о своих истинных намерениях, и обрушился шквалом обвинений на жену, позволившую мужчине надеяться. Разгневанный Роман Степанович приказал срубить несчастное дерево несмотря на слезы дочери, продолжавшей верить в случившееся волшебство. Ольга не могла ничего объяснить и не знала, что могло бы оправдать ее в глазах мужа. Она боялась, как бы весь этот скандал не выплеснулся на Шале, который тоже ничего не сможет объяснить, имея на это одну простую причину: отсутствие всякого интереса к цветению лип.
   Короткая и несомненно красивая сказка быстро и рьяно была оклеветана, забрызгана грязью, а после и вовсе вытеснена чтением домостроя. Надо сказать, что не меньший скандал произошел и этажом выше. Там была допрошена даже прислуга, видевшая под утро людей за необычным занятием. Но допросы ничего толком не дали. Так все и стихло.
   На очередное приглашение Шале Топорин не ответил. Тогда их навестила маркиза, оказавшаяся ненароком в этой части города. Роман Степанович был старательно холоден до тех пор, пока Луиза не перечислила всех приглашенных и не проговорилась о сумме, проигранной на днях ее мужем графу Радневскому...
   - Оленька, мы в субботу ужинаем у Шале, - сообщил Топорин после ухода гостьи.
   "Оленька" после стольких ссор прозвучало не убедительно.
   - Зачем мы поедем к ним?
   - Как? У нас есть другая возможность пробиться наверх? - Роман Степанович снисходительно посмотрел на нее.
   - Если кто-то и пробивается, то не все, - мрачно проговорила она.
   Некоторые вверх умели только карабкаться.
   - Не все сразу, дорогая. Нас пригласили на ужин, где будут очень полезные лица.
   - Вы заметили, что маркиза не притронулась к чаю, которым ее здесь угощали? Не задумались, почему?
   - И почему?
   - Потому что такой чай в ее доме пьют только слуги! Не знаю, какие волшебные слова она успела втолкнуть в ваши уши, но...
   - Вы забываетесь!
   - Это вы забываетесь.
   Топорин не мог скрыть удивления. Он подошел к жене еще ближе и заговорил тихо, собирая разбежавшиеся по углам мысли.
   - Я думал, вам хотелось бывать у них, - он потер подбородок. - Оленька, я... я не хотел бы появляться там один.
   - Я все равно не играю в карты.
   - Карты, конечно, меня увлекают, но этот ужин был бы полезен для нас двоих.
   - Еда на ночь не бывает полезна.
   - Вы же понимаете, что я говорю о другом...
  
  
   Ужин у Шале проходил в узком кругу, за овальным столом. Кроме хозяев и Топориных к трапезе присоединились генерал Бенкендорф, граф Радневский и госпожа Ветлицкая со своей старшей дочерью.
   Ольга видела Анну впервые и, вспомнив слова маркиза о трех дочерях мадам Ветлицкой, теперь поняла его насмешку. Анна была крупной, несколько грубоватой девушкой. Если говорить о мастере и материале, то плотник тесал дерево, не слишком заботясь о результате.
   Маркиз много шутил, улыбался и сыпал светскими новостями, походившими в большинстве своем на анекдоты. Маркиза следила за тем, чтобы все гости обслуживались наилучшим образом, не спускала бдительного ока с лакеев, ловко справлявшихся со своими обязанностями, и успевала вовремя вставить словцо в разговор, пока тот ненароком не коснулся политики. Шутка Шале про наследника персидского престола напомнила о накалившейся ситуации на Востоке, и граф тотчас высказал свое мнение по этому вопросу, а заодно и об англичанах, старавшихся все контролировать. Бенкендорф поддержал его, и вскоре в политический диспут были вовлечены все, кроме маркизы и Анны, первая из которых о политике говорила крайне редко, а вторая просто стеснялась говорить о том, в чем плохо разбиралась.
   Дав гостям отвести душу и выслушав прескучную для себя тему, Луиза вновь завладела общим вниманием. Ольга улыбнулась про себя, подумав, каково приходится мужчинам, попавшим под влияние маркизы. Даже проскальзывающая надменность в ее поведении не имела отталкивающего действия, и когда кто-либо переводил взгляд на Ольгу, то эти глаза сияли отраженным блеском обворожительной хозяйки.
   Госпожа Ветлицкая поедала взглядом счастливую маркизу, завидуя ей всеми частями души, и беспричинно цеплялась к Анне, которая ковыряла вилкой заливное.
   - А что же князь не спешит? - не вытерпела беспокойная мать. - Маркиз, вы обещали первый анекдот из уст Георгия Павловича.
   - Обещал? - переспросил Шале. - Ах, запамятовал. Но Александр Христофорович ничуть не хуже рассказывает анекдоты.
   Бенкендорф скромно улыбнулся.
   - Откушайте, генерал, сыр под пражским соусом, - предложила ему маркиза. - Мой повар - мастер возрождать старинные рецепты.
   - Да, да, - подхватил маркиз, - у Николя несомненный поварской дар. Он, конечно, не Ватель, но во Франции мне за него предлагали целое состояние.
   - Так уж и целое? - усомнился граф.
   - Ну, возможно, не слишком крупное состояние, - маркиз лукаво сверкнул глазами, - но все же... Разумеется, я не отпустил Николя. Кто заменил бы мне его в России?
   - Ватель...Ватель, - проговорила Ветлицкая, что-то припоминая. - Где я могла слышать это имя?
   - Всюду, мадам. Это печальная история о талантливом распорядителе торжеств, служившем у принца Конде. Франсуа Ватель покорил сердце Людовика XIV, гостившего у его хозяина со своей многочисленной свитой, а после закололся, не получив вовремя от поставщиков рыбу, заказанную к пятнице. Бедняга счел лучшим исходом смерть, чем презрение короля-Солнца, оставленного в постный день без рыбы. Репутация и память потомков - сомнительная награда за преждевременный уход из жизни.
   - Поль, не стоит затрагивать столь грустную тему, - сказала Луиза, глядя, как граф расправляется с омаром. - Если бы этот Ватель не закололся, кто нынче бы вспомнил о нем?
   К маркизу подошел дворецкий и что-то тихо сказал ему. Отослав слугу, Шале перекинулся несколькими фразами с Бенкендорфом и тут же извинился перед гостями за то, что должен был отлучиться. Только дело государственной важности могло отвлечь его в такой миг от гостей... либо появление в его доме еще одного гостя.
   - Ах, как я рад, как я рад! - раскрывая князю объятия, воскликнул маркиз.
   - Настолько рад, что даже не приглашаешь к столу.
   - О Жоржи, мне кусок в горло не лезет.
   - Неужели твоя совесть напомнила о себе?
   - Про Ильина ничего не знаю. Мне сейчас и впрямь не до географии. Топорин взъелся на меня пуще прежнего, и мою репутацию теперь может спасти только мой крупный проигрыш в его карман.
   - Весьма манерно ты платишь ему.
   - Сегодня я буду платить за какого-то болвана, обвешавшего цветами дерево под окнами его жены.
   Артемьев хотел что-то сказать, но не удержался и рассмеялся, да так весело, что в изощренный мозг Шале закрались подозрения.
   - Если бы я не знал тебя так хорошо, то мог бы подумать, что ты причастен к этому недоразумению.
   - А мотив?
   Шале пожал плечами.
   - Нет, ну каким же надо быть кретином, чтобы додуматься до такого! Неужели было не понятно, что кроме Ольги увидит это "чудо" и ее муж!
   - Возможно, последнее было не столь существенно.
   - Для кого?.. М-да-а, кто-то сыграл со мной злую шутку.
   - О чем ты? Жизнь кружит не вокруг тебя одного. Жена Романа Степановича молода, и... кто не был грешен, тот жизни не вкусил.
   - Держу пари, - хихикнул маркиз, - ее единственным грехом было неудачное замужество. Но я хотел бы тебя кое о чем попросить... Не мог бы ты поухаживать нынче за Ольгой? Жоржи, ради нашей дружбы. Я ведь выполнил твою просьбу относительно Ильина.
   - Очень относительно. Я не просил отправлять его на Урал.
   Глаза маркиза округлились, но не надолго.
   - Зато я устроил ему встречу с Ольгой в своем доме. Представляешь, как я рисковал! И все ради тебя. А теперь не могу попросить даже о таком пустяке... Мне нельзя сейчас обострять отношения с Топориным.
   - Ты начинаешь, Павел, бояться своей тени.
   - У каждого есть тень, которой он боится... Так ты поухаживаешь за ней? Ну, чтобы хоть немного отвести удар от моей несчастной головы. Да и Ольге все же будет приятней, чем скучать за спиной мужа.
  
   Появление нового гостя вызвало оживление. Госпожа Ветлицкая то и дело поглядывала на князя, которого маркиза усадила между собой и Анной. Луиза неустанно предлагала ему отведать очередное блюдо, продолжая нахваливать кулинарные способности Николя. Шале, затеявший спор с Радневским, призывал князя рассудить их, а Топорин пытался выяснить последние новости из дворца. Ольга поняла, ради кого муж так рвался сюда.
   Лизавета Максимовна тщетно надеялась повернуть княжеское внимание к Анне и злилась на хозяйку дома, часто не по существу обращавшуюся к новому гостю. Когда мужчины заговорили о строительстве железной дороги*, госпожа Ветлицкая сочла нужным вмешаться.
   - Не вижу необходимости делать дорогу железной.
   - И в самом деле, ездили в санях и дальше ездить будем, - отозвался Шале.
   - Вечно французы что-нибудь этакое придумают, - добавила она.
   - Вы льстите нам, - уже улыбнулся маркиз. - В данном случае заслуга принадлежит не французам, а англичанам.
   - Может, в Лондоне и модно ездить по железным дорогам, да только не практично.
   - Отчего же? - удивился Радневский.
   - А оттого, граф, что в непогоду у лошадей по железу копыта будут разъезжаться.
   Тишину и несколько непрошеных улыбок маркиз прикрыл поспешным пояснением:
   - Дорогу эту построили только в прошлом году. Решительно, англичанам не хватает практичности, но не будем их строго судить. Пусть поездят по своей железной дороге, а мы пока посмотрим, что к чему. Так ли я размышляю, Александр Христофорович?
   - А что думает князь? - поинтересовался Бенкендорф.
   Ольга тоже посмотрела на нового гостя. Он ел.
   Знал ли князь, насколько не любили его вокруг? Судя по тому, как вел себя, - был уверен в этом. Он только вошел, а уже почувствовалось расстояние, на которое удалились все присутствующие. Кто-то уменьшился до ничтожного, а кто-то привстал на цыпочки и зажег сигнальные огни. Кто-то встал за угол...
   - Да, Георгий Павлович, что же вы молчите? - переспросил Радневский.
   Но Артемьев продолжал молча жевать. Он проголодался, и удовольствие от вкусной еды не могли испортить даже взгляды, собравшиеся пучком на его лице. Назойливые взгляды... Его глаза мгновенно выхватили один - тот, который хотели увидеть. И что же? Никаких намеков на незаурядный ум. Настороженность и любопытство, очевидно, уже навеянные со стороны...
  
  
  
   * О первой в мире железной дороге, проложенной англичанами между Стоктоном и Дарленгтоном в 1825 году.
  
  
   - Думаю, что от Петербурга до Урала долго придется такую дорогу строить, - дожевав, ответил он.
   Генерал едва заметно пожал плечами и приложился к бокалу. Шале с невозмутимым видом скручивал валиком свою салфетку.
   - Господа, а по-моему, если и строить дороги, так от Санкт-Петербурга до Москвы, - сказала Луиза. - Скоро в Кремле состоится коронация Николая Павловича, и в Москву поедет столько людей! Представляете, какое будет торжество!
   - Мы непременно будем на коронации, - сказала Ветлицкая, обращаясь непосредственно к князю, принявшемуся за фазанью ножку. - Это должно оставить яркие впечатления у моих девочек.
   - О расселении стоит побеспокоиться заблаговременно, - подсказал граф. - Гостиницы будут переполнены, и цены на проживание невероятно взлетят.
   - Роман Степанович, а не у вас ли в Москве живут родственники? Я согласна остановиться и не в гостиничном номере. Багаж моих дочерей много места не займет... Не повезут же они с собой все приданое.
   - В Москве живут родственники моей жены, - поправил ее Топорин.
   - Ольга Ильинична, душенька, вы ведь не упустите случая навестить их?
   - Мы с Романом Степановичем еще не обсуждали поездку в Москву.
   - Время так быстро летит... А после Москвы мы заедем в Новгород.
   - В Новгороде у нас нет родственников, - предупредил Топорин.
   - Ах, маркиз, - Лизавета Максимовна вытерла губы. - Все хотела вас спросить... Анри де Талейран* не приходится вам родственником?
   - Можно сказать, приходился, - со вздохом уточнил Шале. - В истории всегда найдутся поучительные эпизоды.
   Вскоре он пригласил партнеров к игре, и все перешли в гостиную.
   Шале, Радневский и Топорин сели за карты, четвертым игроком к ним присоединилась Луиза. Госпожа Ветлицкая, подхватив дочь под руку, увела князя в сторону, а Ольге досталось общество Бенкендорфа.
  
  
   * Анри де Талейран, маркиз де Шале (1599 - 1626), фаворит Людовика XIII; казнен по подозрению в заговоре против кардинала Ришелье.
  
   Говорить им, как оказалось, было не о чем. Генерал следил за игрой. Стоя за спиной маркизы, он то и дело наклонялся к ней, теряя нить и без того не вяжущегося разговора с Ольгой. Ольга тоже не была равнодушна к игре и старалась по лицу мужа определить, благосклонна ли нынче к нему фортуна.
   Луизе везло. Она радовалась удаче, как дитя, и ее пальчики, унизанные перстнями, становились все проворней, а ставки - все выше. Топорин не подавал признаков беспокойства, но в его глазах отсутствовал знакомый блеск победы. Шале проигрывал, создавая противовес удачливой супруге.
   Маркиза снова удвоила ставку. Роман Степанович сдаваться не хотел.
   - Как здесь душно, - проронила Ольга, и Бенкендорф едва успел подхватить ее обмякшее тело.
   - Воды, принесите воды.
   - Распахните окна. Право же, здесь нечем дышать.
   Топорин перенес жену на диван. Луиза подложила ей под голову подушку и первым попавшимся под руку журналом стала обмахивать ее лицо.
   - Ах, как бледна...
   - Возьмите мою нюхательную соль, - посоветовала Ветлицкая.
   - Она уже приходит в сознание.
   - Парижская мода приводит в чувства быстрей других средств, - глядя на обложку журнала, усмехнулся Шале.
   Ольга открыла глаза. Смущенная улыбка раздвинула уголки ее губ, и первым, что она произнесла, было извинение за причиненные ею неудобства. Окончательно придя в себя, Ольга попросила мужа отвезти ее домой. Но Роман Степанович уперся, объясняя свой отказ тем, что она еще слишком слаба после обморока и в дороге снова может потерять сознание. Тогда маркиз предложил князю и Анне проводить Ольгу в зимний сад. Лизавета Максимовна и остальные гости поддержали идею маркиза, и Ольге пришлось оставить мужа на милость прихотливому риску.
   Зимний сад Шале был роскошным уголком природы, устроенным по вкусу маркизы. Князь усадил дам на ажурную скамейку, а сам присел напротив на раскладной стул. Закинув ногу за ногу, он для вежливости поинтересовался самочувствием Ольги, но она сменила тему, обратив внимание на освещение в зимнем саду.
   - Это газовое освещение, - даже не взглянув на светильники, сказал он. - В Европе таким уже мало кого удивишь.
   На его лице четко обозначилась скука. Такая скука, какую ни одна женщина не простит. Ольга опустила глаза, чтобы скрыть неприязнь. Маркиз был прав: этого человека трудно терпеть, даже когда он молчит.
   - Маменька обещала мне поездку в Париж следующей зимой,- мечтательно вздохнула Анна и, вспомнив, что за столом шла речь о железных дорогах, добавила: - Каких только чудес в мире не бывает!
   - Да уж, - согласился Артемьев, не уточняя природу чудес, пришедших ей на ум.
   - Имей я возможность, непременно бы во всех европейских столицах побывала. Из Парижа поехала бы в Лондон прямо по железной дороге. Это так интересно!
   Ольга, бесцельно перебиравшая кружева на своем платке, остановилась. Анна покраснела, поняв, что сказала что-то не то.
   - И в самом деле интересно, - вырвалось у Ольги до того, как она поймала на себе предостерегающий взгляд князя.
   Анна промолчала, побоявшись задать вопрос, который ее поставил бы в еще более неловкое положение.
   - А не знаете ли вы, Георгий Павлович, по какой причине откладывают коронацию нашего государя? - физически ощутив создавшееся напряжение, быстро спросила Ольга.
   - Причин достаточно много, но нет ни одной, чтобы коронация не состоялась, - уклончиво ответил он.
   Анна оживилась:
   - Говорят, царица недомогает. У ее величества нервная болезнь.
   Артемьев пожал плечами. Ольга смотрела на него с досадой. Неужели ему настолько безразлично их общество!
   - А правда, Георгий Павлович, что вы в тот ужасный декабрьский день спасли жизнь самому государю? - спросила Анна в надежде польстить ему.
   - Стечение обстоятельств - не более.
   - Князь из скромности умалчивает о своих заслугах перед престолом и Отечеством, - Ольга поднялась с места. - Очень хочется пить. Пойду раздобуду себе что-нибудь...
   - Нет, нет, Ольга Ильинична! - вскакивая, запротестовала девушка. - Я сама принесу вам попить, а заодно поинтересуюсь у маменьки, не пора ли нам ехать домой.
   И не дав Ольге сказать ни слова, девушка почти выбежала из зимнего сада.
   Ольга посмотрела на князя, неохотно поднявшегося с насиженного места, и отвела взгляд, почувствовав подло подступившую робость.
   - Увы, - заговорил он, - даже ребенок ищет более оригинальный предлог, чтобы избежать неприятного ему общества.
   - Анна застенчивая девушка. Я должна была догадаться, что мой уход создаст некоторое неудобство.
   - Я имел в виду не Анну.
   - Разговоры ни о чем меня быстро утомляют.
   - В отличие от географических тем.
   - Вы ставите мне в упрек мою несдержанность - воля ваша. Но трудно представить себе Париж между Стоктоном и Дарленгтоном. Это уже не география, а скорее политика, какую сегодня подавали к столу наряду с холодными закусками.
   - О! Я многое пропустил.
   - Любой другой ужин воспроизведет это блюдо, и даже под новым соусом.
   - Любите острое?
   - Свежее, - уточнила она, выдерживая его взгляд.
   Он смотрел не просто в глаза, а в само их содержание.
   - Вы бывали в салоне мадам Круфф?
   - Нет, не бывала.
   - Попросите маркиза замолвить за вас словечко и воспользуйтесь возможностью побывать там хоть раз. Полагаю, вам будет о чем пообщаться с людьми, интересы которых не ограничиваются светскими сплетнями.
   Ольга смотрела на князя.
   - И не говорите маркизу, что это я рекомендовал вам обратиться к нему, иначе ваши шансы попасть туда резко снизятся.
  
   Шансы Ольги попасть в какое-либо приличное собрание снизились до нуля независимо от рекомендаций. Ее муж в этот вечер проиграл. Усилиями маркиза, которому совсем не везло, проигрыш Романа Степановича, к счастью, не составил серьезной суммы, но настроение было испорчено. Дорога домой увенчалась ссорой. Топорин припомнил все знаки внимания, какими Ольгу одаривал маркиз во время ужина. Досталось и генералу, который подхватил ее во время обморока и слишком крепко прижал к своей груди. Лишь в честности намерений князя, оставшегося с ней наедине в зимнем саду, Топорин не посмел усомниться. Не зря государь столь доверял этому князю...
  
   Лето наверстывало свое, накаляясь событиями. Но ни казнь пятерых декабристов, ни вторжение персидской армии в Северный Карабах не могли отвлечь некоторых от предкоронационных хлопот. К Москве потянулись экипажи первых гостей еще за месяц до коронации.
   Ольга ждала возвращения мужа из Екатеринбурга, куда его отослали с проверкой по поступившему доносу. Топорин задерживался и написал письмо, из которого следовало, что Ольга с Соней поедут в Москву сами и дождутся его там. Почти все необходимые вещи были уже собраны, когда пришло второе письмо. Роман Степанович передумал отпускать их, не будучи уверенным, что поспеет на коронацию государя. Он ссылался на небезопасность дорог, длительность путешествия и прочее, чего хватило почти на два листа бисерного почерка...
   День выдался пасмурный, но сидеть дома было невмоготу. Прогулка с дочерью из необходимости превратилась в потребность.
   В парке было немноголюдно. Они бродили по дорожкам, вспоминая стихи и загадки, играли в слова, на ходу придумывали новые игры. Потом свернули на лужайку, где под присмотром взрослых играла беззаботная детвора. Соня сразу заметила девочку с красивой большой куклой.
   Между юными барышнями завязался диалог. О чем они говорили, Ольга не слышала, но догадаться было не сложно. К Сониным ногам неожиданно подкатился яркий мяч. Она схватила его и побежала к противоположному концу лужайки, за ней вдогонку бросилось двое мальчиков. Миг-другой, и дочь исчезла из вида.
   - Соня!
   Но смех дочери, мчавшейся уже назад, был готов оспорить все ее тревоги.
   - Не стоит так шуметь, - недовольно отозвалась женщина, сидевшая на ближайшей скамейке. - Дети есть дети.
   Ольга присела рядом.
   - Вы меня напугали, - не дождавшись оправданий, добавила та.
   - Я не хотела.
   - Зовите меня Жаклин, - смягчилась француженка. - Я гувернантка вон той юной мадемуазель, которая только что оставила свою куклу... Видите, ваша девочка отдает ей мяч. Сейчас эти желторотые господа станут отбирать у них свое имущество.
   - Надо вмешаться, пока не завязалась ссора.
   - Пусть учатся решать подобные вопросы сами... Простите, вы не представились.
   - Ольга Ильинична...
   - Если ребенка постоянно ограждать от неприятностей, то он сам будет стремиться создать таковые, чтобы хоть в чем-то проявить самостоятельность, - сказала Жаклин и прикрикнула: - Мадемуазель Софи, будьте благоразумны! Помните, что обещал вам отец.
   - Вашу воспитанницу зовут Софи? - Ольга оторвала взгляд от дочери.
   - Что в том удивительного? Весьма распространенное имя... Мадемуазель Софи, верните мяч и займитесь вашей куклой!.. Милое дитя. Ее кукла стоит хороших денег!
   Соня подбежала к матери.
   - Мама, тебе весело?
   - Да, любовь моя.
   - А ты купишь мне такую куклу, как у той девочки? Я ее тоже назову Василисой.
   - Папа приедет, и мы обговорим с ним все твои предложения относительно кукол.
   - Мамочка, ты у меня такая хойошая! - с этими словами Соня прижалась к ее руке и снова убежала к детям.
   - Какое счастье, когда у ребенка есть мать, - вздохнула Жаклин.
   Ольга вопросительно посмотрела на нее.
   - Я, разумеется, не должна вам этого говорить, - француженка снизила голос до шепота, - но мое молчание не изменит того факта, что мадемуазель Софи растет без матери. Это сказывается на ее поведении и осложняет мою работу.
   - Что же случилось?
   - Мать умерла, когда родился второй ребенок. У мадемуазель Софи есть еще младший брат. Их отец - высокопоставленное лицо, и чтобы попасть на место гувернера или гувернантки в его дом, нужно обладать незаурядными качествами. Я не хвалю себя, но мне устроили настоящий экзамен, прежде чем подпустили к детской.
   - И кто же этот строгий отец?
   - О, этого вам не следует знать после всего, что я рассказала. Одним из первых требований ко мне было умение держать язык за зубами. Не обижайтесь, но я вижу, что вы принадлежите к другому кругу...
   - Нашим девочкам не становятся преградой к пониманию подобные тонкости, - глядя на заигравшихся детей, сказала Ольга. - Завидую вам, мадам, вы так хорошо разбираетесь в людях.
   - Мадемуазель, - поправила ее француженка.
   Когда пришло время возвращаться домой, Ольга еле уговорила дочь покинуть парк. Воспитанница Жаклин решила подарить новой подруге свою куклу, что привело к целой трагедии: Ольга не разрешала Соне принять подарок, а та подняла рев, отстаивая свои права. В конце концов, женщины договорились встретиться через некоторое время на том же месте, и Соне было разрешено взять куклу с непременным условием вернуть ее прежней владелице при следующей встрече.
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА IX
  
   ДВЕ СОФИ
  
  
   Питерский свет обеднел на время коронационных событий.
   Топорин все не возвращался, Марфа попритихла, и жизнь почти наладилась. Пользуясь отсутствием мужа, Ольга решила съездить к Прохановым, чтобы повидаться с Машей.
   Никакая коронация не могла отвлечь Любовь Васильевну от свадебных приготовлений. Уже был назначен день свадьбы, составлены списки приглашенных (откорректированные графом Радневским), заказаны пригласительные открытки. Продумывалось все, что может продумываться. Закупалось все, что не могло испортиться. Подруги Любови Васильевны посвящались в курс действий, однако весьма осторожно.
   Машу Ольга застала в слезах.
   - Ты передумала идти за графа? - пошутила она, обнимая кузину.
   - Смеешься! Я сейчас больше всего на свете хочу этого, но мама мне всю радость умудрилась отравить.
   На недоумение гостьи девушка ответила жестом в сторону свадебного платья, висевшего рядом под чехлом.
   - В этом убожестве я должна появиться перед гостями в самый торжественный день в моей жизни! - воскликнула Маша и так стиснула в руках носовой платок, что будь он камнем, непременно бы распался.
   - Если тебе не по душе этот свадебный наряд, то закажи другой.
   - О, да! Маменька и без того уже потратилась... Как я покажусь в этом графу?! - Маша ударила по чехлу, скрывавшему предмет ее ненависти. - Она потратила все деньги, которые дал ей Федор Александрович... Куда можно было столько потратить!
   - Не отчаивайся. В день своей свадьбы ты все равно будешь самой красивой...
   Машу мало утешили Ольгины слова. Она хотела роскошный наряд и шикарную свадьбу. Граф проложил ей дорожку в вожделенный высший свет, и как можно было ступить на эту дорожку в дешевом платье!
   Девушка снова расплакалась.
   - Ну что ты, глупенькая, так переживаешь. Давай посмотрим, что можно исправить самим... - Ольга сняла чехол со свадебного наряда.
   Если бы Маша выходила замуж за Ольшанского, то можно было бы сказать про это платье "милое". Но девушка шла за Радневского.
   По лицу кузины Маша поняла, что исправлять здесь будет нечего.
   - Я бы это убожество давно порезала на мелкие кусочки, ежели б не питала надежду хоть кому-нибудь его продать.
   - Вывеси его в лавке за углом. Там кроме шляпок, сумочек и перчаток иногда появляются и другие вещи, уже уцененные, но зато быстро продающиеся.
   - А после? Вырученных денег хватит разве что на оборки для приличного наряда. К графу я не посмею снова обратиться.
   - К сожалению, я тоже не могу помочь деньгами. Ты же знаешь Романа Степановича.
   Маша горестно вздохнула. Вдруг ее заплаканное личико просияло, но тут же снова приняло самый несчастный вид. Девушку озарила идея, вслух которую она высказать не решалась.
   - Говори, говори, - настояла Ольга, не спускавшая с не глаз.
   - О, я даже не знаю, как просить тебя о том, - Маша замялась, покусывая губы. - Ты не рассердишься на меня?
   - За что? - Ольга насторожилась, начиная понимать всю силу Машиного желания иметь лучшее свадебное платье.
   - За то, что я открою тебе глаза на одну вещь... если, разумеется, ты сама обо всем не догадываешься.
   - Какую вещь?
   - Ах, право же... Ты не можешь не догадываться.
   - Маша!
   - А что? Мне Федор Александрович сказал.
   - Федор Александрович знает обо всех больше, чем есть на самом деле.
   - Скажи еще, что и турок тебя не крал!
   - Какой турок?
   - Понимаешь, Оленька... - Маша с чувством взялась за другую версию. - Граф недавно, перед отъездом в Москву, поделился со мной своим удивлением по поводу того, что произошло у всех на глазах за последние несколько месяцев.
   - А причем тут турок?
   - К слову пришлось... Я не знаю, как маркиза относится к подобным приключениям мужа, но Роману Степановичу это явно не по вкусу.
   - Ах, вот ты о чем!
   - Маркиз увлечен вами так мило, что ему это прощается, и так постоянно, что это заставляет задуматься.
   - Задуматься над чем?
   - Тебе видней. Не пойму, куда смотрит твой муж, - глаза Маши хитро сузились. - Ты, Оленька, примерная жена - и вот те на! Посадила на диету самого отчаянного кавалера нашей столицы.
   Ольга недоверчиво смотрела на Машу, поднимая в памяти за несколько секунд ворох событий за несколько месяцев.
   - У твоего графа язык гораздо длинней, чем ум.
   - Что ты сердишься? Тебе можно только позавидовать. Я хотела просить тебя об одолжении, но вижу, напрасно пришла мне в голову эта мысль.
   Потянув со своей просьбой минуту-другую и не дождавшись от Ольги встречной инициативы, Маша театрально вздохнула:
   - Значит, вы с маркизом в ссоре.
   - С чего бы мне ссориться с маркизом?
   - Ты столь неприязненно отреагировала на мои слова, что мне показалось, будто ты на него злишься.
   - У меня нет причин злиться на человека, который так добр к нашей семье, - Ольга сделала ударение на последних словах.
   - Тогда попроси у него в долг некоторую сумму для меня. Я верну после свадьбы все до копеечки. Клянусь.
   - Ты в своем уме?! Даже если бы ты шла за короля, я ни за что на свете не обратилась бы к нему с подобной просьбой.
   - Я не помешаю? - в комнату вошла Таня.
   Полненькая, с детским личиком и непослушными кудрями, младшая из сестер походила на ангелочка, только без крыльев.
   - Лучше бы маменьке помогла, - сказала Маша, отворачиваясь, чтобы скрыть следы слез.
   - Маменька заснула. Я Олю хотела повидать, узнать, какие новости.
   - Чтобы знать новости, достаточно расспросить Мари.
   Таня поняла, что в ее отсутствие что-то произошло.
   Ольга стала собираться домой.
   - Ты подумаешь над моей просьбой? - на прощанье поинтересовалась Маша, не желая отступать.
   - Мой ответ ты уже знаешь.
   В Машиных глазах блеснула злость...
  
   По дороге домой было время подумать над словами кузины. Не о том, как решить проблему Маши со свадебным платьем, а о том, какая проблема создалась вокруг самой Ольги. Если слухи набирают такой оборот, то реакцию Топорина можно было легко предсказать... И маркиз, как всегда, выкрутится, проиграв Роману Степановичу утешительную сумму, а Ольге придется выдерживать весь шквал обвинений и подозрений. После случая с зацветшим деревом, муж окончательно перестал ей доверять.
   Она вернулась мыслями к весеннему происшествию... Соседи наверху продолжали ссориться, но на балкон Ольги больше никто не спускался. Если бы не липа в цвету, она вообще была бы склонна думать, что ночной гость был ее галлюцинацией. Никто не объявился в ее буднях с намеками на ночное знакомство. И сколько бы она ни присматривалась к встречающимся мужчинам, ни к одному не могла примерить тот странный образ.
   Так все и стихло в ее душе. До сегодняшнего визита к Прохановым. Не лужа, так грязь. Непроходимая слякоть... Не желая возвращаться к неприятной теме, Ольга стала думать о дочери, оставшейся с новой гувернанткой.
   Соня осталась с гувернанткой, к которой еще не привыкла. По времени они должны были как раз вернуться с прогулки и приступить к музыкальному занятию. Предыдущая попытка усадить Соню за фортепиано окончилась слезами и обидами, поэтому Ольге хотелось поприсутствовать на уроке. Мадам Раме была женщиной средних лет с располагающей внешностью, без вредных привычек, а главное, как считал Топорин, не слишком притязательной. Мода на гувернанток-француженок вряд ли подняла уровень знаний детей, зато увеличила расходы родителей. Романа Степановича устраивало, что с его дочерью наконец-то занимается француженка и за скромную оплату своего нелегкого труда гарантирует высокий результат. Из экономии он закрыл глаза даже на то, что у мадам не было при себе никаких рекомендательных писем, и оказался глух к высказанным женой сомнениям по этому поводу...
   Дома Ольгу встретила взволнованная Настя.
   - Ах, - полушепотом заговорила девушка, - эта мадама какая-то странная.
   - Что значит "странная"?
   - С прогулки вернулись - воды сразу же попросила. Соню то обнимет, то по головке погладит. Сама бледнющая, как саван. Воды уже второй кувшин несу.
   Ольга поспешила в детскую. Гувернантка быстро поднялась с кресла, как только хозяйка показалась в дверях.
   - О! Мадам, я должна с вами непременно поговорить, но не здесь... не при ребенке, - чуть не вынося Ольгу из детской, протараторила она. - Я едва ли нахожу в себе силы вообще сейчас говорить...
   - Что с Соней? - резко оборвала ее Ольга и, увернувшись от возбужденной француженки, подлетела к дочери.
   Соня бросилась в объятия матери.
   - Девочка в порядке. Но мне крайне необходимо с вами поговорить.
   Успев окинуть дочь быстрым взглядом, Ольга согласилась пройти в другую комнату.
   - Вы поймите меня правильно, мадам, я взялась за эту работу с такой низкой платой только потому, что еще не пришли мои рекомендательные письма...
   - Вступление говорит не в вашу пользу.
   - О, простите... да, так вот... Я ни в чем не могу себя упрекнуть. Мы гуляли в парке с мадемуазель Софи...
   - С Соней.
   - Да, да. Гуляли чудесно. Мы встретили известную вам мадемуазель Жаклин с ее воспитанницей, которую тоже зовут Софи. Девочки катались на качелях, потом у нашей Софи закружилась голова, и мы решили просто пройтись по парковым дорожкам.
   - Вы можете излагать суть конкретнее?
   - Я восстанавливаю полную картину, чтобы вы знали, что я выполняла свои обязанности безукоризненно... Мы шли по боковой аллее, когда наша Софи вдруг побежала вперед. Я стала звать ее, но тщетно. Другая Софи побежала за ней, но не успела догнать нашу девочку, как откуда-то появился молодой человек, схватил ее и скрылся за жасминовыми зарослями...
   Ольгу бросило в жар.
   - Я всегда этого боялась...
   - Ах, мадам, чего мы боимся, то и приходит, - с пониманием заметила француженка. - Так вот... Я побежала за преступником, а мадемуазель Жаклин вместе со своей воспитанницей поспешили за полицейским, который, к счастью, оказался недалеко. И мы все вместе принялись обыскивать парк.
   - Господи, как же вы...
   - А что я? Я-то как раз и нашла мадемуазель Софи... нашу Софи.
   Ольга взяла себя в руки.
   - И где же вы нашли Соню?
   - Я нашла нашу мадемуазель Софи на одной из скамеек, сейчас точно и не припомню, на какой именно. Бедное дитя! Но я ничего не поняла, и мадемуазель молчит...
   - А что сказал полицейский?
   - Возможно, это чья-то неудачная шутка или какой-нибудь дальний родственник по ошибке схватил не свое чадо.
   Ольга ушла в детскую.
   Соня прильнула к матери, оставив кукол в стороне.
   - С тобой все в порядке? - спросила Ольга, обнимая свое сокровище и чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
   Девочка кивнула.
   - Сонюшка, ты самое дорогое, что у меня есть, и я тебя очень люблю. Ты мне нужна, понимаешь? И мне, и папе...
   Соня опять кивнула.
   - Обещай мне, что всегда будешь рядом со мной или с тем, кому я тебя доверяю. Обещаешь?
   - Мамочка, лучше с тобой.
   - Солнышко мое родное, как же так...
   Ольга присела на диван и, посадив Соню к себе на колени, снова ее обняла. Теплое, нежное, родное тельце прижалось к ней с полным счастьем, и так они сидели некоторое время, не произнося ни слова.
   - Мамочка, а ты уволила эту мадам? - нарушила молчание Соня.
   - Нет. Я пока об этом не думала. Ты очень испугалась?
   - Только когда осталась на скамеечке одна. Там никого не было.
   - Как? А чужой человек, который унес тебя?
   - Котя?
   - Какой Котя?
   - Такой. Веселый. Он поднял меня и поскакал, как лошадка. Сказал, что меня папочка ждет.
   - Поэтому ты не кричала?
   - Он не жадный, Котя. Он мне бусики дал. Вот!
   Соня показала заветную низку ярких стекляшек.
   - Сонюшка, доченька! - укоризненно вздохнула мать. - Я же сколько раз тебе говорила: не бери ничего у чужих людей.
   - Ну мамочка!
   - Ты слишком доверчива... А куда потом делся этот Котя?
   - Он меня на скамеечку посадил и сказал, что сейчас подойдет папа, но папа не шел, вот я и заплакала.
   - Подожди. Он просто унес тебя, подарил бусы и посадил на скамейку?
   - Да, мамочка.
   - А что еще он говорил? О чем спрашивал?
   - Как меня зовут.
   - И ты сказала?
   - Он спьясил: ты Софи? Я сказала, что Софи меня мадам зовет, а мама называет Соней.
   - И все?
   - Он спьясил: какая мама? Я сказала: моя.
   - И он ушел?
   - Он еще спьясил, как зовут моего бьятика. А я сказала, что у меня нет никого, только мама и папа.
   Ольга не все поняла из рассказа дочери и гувернантки. Поэтому мысль, что весь этот кошмар уже позади, овевала смутная тревога незавершенности. Одно утешало: Роман Степанович был далеко.
   В тот вечер Ольга не могла долго заснуть. Сон не шел. Она ворочалась в постели, прокручивая в памяти пережитый день снова и снова.
   Когда-то Ильин говорил, что даже в плохом можно отыскать хорошую сторону. Но что хорошего в том, что сегодня перенес ее ребенок? Что хорошего в том, что столько людей сегодня так перенервничали? Что?! Что хорошего вообще в ее жизни? Ни радостного детства, ни теплых воспоминаний о самом нежном возрасте. Мать ее не любила, либо тщательно скрывала это, а с отцом и братьями она никогда не решалась заговорить на сокровенные темы. Ни подруги, ни друга, ни просто собеседника, которому можно было бы по-девичьи довериться. Дневники, тайком заполняемые ею, быстро заканчивались и бесследно исчезали в камине. Даже когда пришла пора соблазнов, вздохов и признаний, ее дни были похожи один на другой. Исключением стали несколько ярких моментов, да и те быстро потускнели, выгорели под пристальным вниманием общества. А Михаил Иванович, к которому она потянулась всей душой, оказался слишком робок, чтобы удержать в своих руках их совместное счастье... Так что хорошего во всем этом?
   Тишина заснувшего дома становилась все тягостней. Как там Соня? Ольга поднялась с постели и тихо прошла к детской. Девочка крепко спала. Настя, задремавшая рядом, вскинула голову. "Ступай спать", - шепнула ей Ольга и, склонившись над дочерью, нежно расцеловала любимые щечки, реснички, носик, кудряшки. На глаза навернулись слезы...
   Когда она вернулась к себе, тяжесть в душе стала невыносима. Рухнув в постель, Ольга обняла подушку и расплакалась. "Господи, сколько же мудрости еще предстоит постигнуть, чтобы не ждать счастья в будущем, а уметь жить им в настоящем..."
   Она открыла глаза и с удивлением увидела за окном унылое небо. Луч, щекотавший ее веки, был просто сном. Взглянув на часы, она повернулась на другой бок. Можно было поспать еще час-другой, но сон улетучился. Мысли потянулись ко вчерашним событиям, возрождая тревожное ощущение, от которого трудно было избавиться. Что-то не связывалось во всей этой истории.
   Разбудив француженку почти на час раньше, Ольга снова принялась за расспросы. Заспанная, взволнованная, мадам Раме повторила все то, что уже говорила. Ольга не знала, что хотела услышать, как и не понимала того, что именно не дает ей покоя. Гувернантка пожаловалась на головную боль и попросила хозяйку дать ей время привести себя в порядок. Ольге ничего не оставалось, как выполнить ее просьбу. И, чтобы не слоняться по дому с беспокойными мыслями в поисках дела, она пошла к дочери, зная, что та уже не спит.
   - Мамочка! - расцвела Соня, увидев входящую мать.
   - Доброе утро, моя радость, - целуя девочку, улыбнулась она. - Как спалось?
   - Чудесно. А что мы будем делать?
   - После завтрака ты будешь заниматься музыкой. А сейчас я хотела бы услышать, почему ты вчера в парке убежала от мадам?
   - Мадмуазель Жаклин сказала нам, чтобы мы побегали по дойожке туда-сюда. Я побежала, а Софи должна была меня догнать... Мама, а когда ты мне купишь куклу Василису? У Софи есть, а у меня нет. Софи не дает мне больше Василису домой - Жаклин не йазъешает.
   - Софи... - задумчиво повторила Ольга. - А тебе больше ничего не говорил этот Котя?
   - Ничего, мамочка.
   - Вспомни, дорогая!
   - Ничего, совсем ничего.
   Взгляд Ольги замер в одной точке. Она вспомнила последнюю встречу с мадемуазель Жаклин, когда при возвращении куклы Василисы девочки успели дважды поссориться и помириться. Вспомнила их знакомство в том же парке. Француженка говорила, что Софи растет без матери и у нее есть младший брат. Ольга попыталась припомнить первый разговор, когда Жаклин говорила что-то об отце детей... Увы, к чужим семейным подробностям у Ольги никогда не было достаточного интереса. А у новой Сониной гувернантки? Гуляя с детьми, землячки могли говорить о своих хозяевах все что угодно...
   Мадам Раме только приняла успокоительное.
   - Что-то с Соней? - испугалась француженка.
   - Слава Богу, с Соней все хорошо. Но у меня к вам есть несколько вопросов.
   Диалог состоялся вполне откровенный. Ольга поделилась своими умозаключениями по поводу произошедшего. Оставалось только выяснить, действительно ли отец Софи поручал некоему Коте доставить к нему дочь столь оригинальным способом. И еще самую малость: кто отец Софи?
   Мадам Раме некоторое время колебалась, а потом, снизив голос до полушепота, сообщила, что отцом Софи и Петра является князь Георгий Павлович. Фамилии его Жаклин не говорила, но отзывалась о нем весьма положительно и просила никому не передавать их разговор.
   - Князь? Георгий Павлович?
   Первое, что метнулось в Ольге, так это нежелание снова видеться с этим человеком. Она представила, как придется с ним говорить, подбирать слова, обороняться...
   - Вы ничего не перепутали?
   Француженка даже обиделась. Разве можно что-то перепутать, когда узнаешь чей-то секрет! Заметив, как расстроилась госпожа, она на всякий случай вздохнула и приложила к глазам платок.
   Ольга нахмурилась. Эмоции отступили, и все встало на свои места. Князь вдовец. У него двое детей... Никакой папочка не присылал за своей девочкой никакого Котю. Артемьев был в Москве, а следовательно, ничего не мог знать о случившемся... Он в Москве! Ей не придется говорить с ним лично. Можно просто предупредить гувернантку юной княжны.
   - Надо предупредить Жаклин!
   Но ни Ольга, ни мадам Раме не знали, где можно найти мадемуазель Жаклин. В парке после случившегося та вряд ли захочет появляться. Адрес князя им не был известен. Предложение мадам Раме заявить о происшествии в полицию Ольга отклонила.
   - Я знаю, к кому можно обратиться, - сказала она растерявшейся француженке. - Этот человек еще не успел уехать. Здесь он предупредит Жаклин, а в Москве - и князя.
   - Ах, лучше бы в полицию...
   - Вы хотите, чтобы о случившемся узнал и мой муж?
   Мадам Раме даже взялась за сердце.
   - Значит, поступим, как я говорю. А там князь пусть сам решает, что делать.
   И тут скользнула мысль о том, что говорить с ним все же не придется ...
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА X
  
   ВЕЛИКИЙ СТРАТЕГ
  
  
   Визит к маркизу де Шале нельзя было откладывать, так как он вот-вот должен был уехать в Москву. Нет дыма без огня, поэтому после Машиных сплетен Ольга решила не усугублять ситуацию и взяла себе в компаньонки мадам Раме. Они договорились, что о случае в парке Роману Степановичу лучше не сообщать. Это выльется скандалом супругов и поспешным увольнением гувернантки без рекомендаций (которых, как догадывалась Ольга, у той не было и до того). Соне сказали, что Котя - это новый слуга Софи, и он перепутал девочек, потому что их одинаково звали. Если Топорин приедет, как обещал, через две-три недели, то новые впечатления и события окончательно вытеснят из Сониной головки случившееся накануне.
   Так, размышляя о подробностях сложившегося, Ольга не заметила, как они подъехали к особняку Шале.
   У крыльца стоял экипаж. Суетились слуги. Дорожные сумки на ступенях ожидали погрузки.
   Неужели маркиз именно сейчас выезжает в Москву? Ольга почти подбежала к дворецкому, вежливо улыбнувшемуся ей.
   - Их сиятельства никого не принимают, мадам.
   - Но это очень важно!
   - Ничем не могу помочь, мадам.
   Ольга вернулась к мадам Раме, решив дождаться маркиза во что бы то ни стало.
   Лакеи грузили вещи. Луиза выглянула на крыльцо, крикнув, чтобы аккуратней обращались с картонками, в которых покоились ее дорогие шляпки. Она даже не заметила двух посторонних женщин - так была увлечена сборами. Наконец появился сам маркиз. Он-то сразу увидел Ольгу и ее спутницу.
   - Доброе утро, милые дамы! Вы пришли проводить меня в это хмурое утро? - спускаясь к ним, просиял Шале.
   - Доброе утро, маркиз. Мы с мадам Раме спешили сообщить новость, касающуюся одного вашего знакомого.
   - О, я готов вас выслушать сразу же, как только вернусь из Москвы.
   - Вы не поняли меня. Это важно узнать непременно до отъезда. Потом может быть уже поздно.
   - Вы пугаете меня, мадам. Но я очень спешу. Мы должны были выехать еще вчера, однако отъезд пришлось отложить из-за визита вашей родственницы.
   - Родственницы?
   Гувернантка тоже сосредоточилась на диалоге.
   - Мари Прохановой. Вы удивлены? Бедное дитя, она так волновалась и умоляла меня о беседе с глазу на глаз, что я не устоял и перенес время отъезда. А потом у моей жены случилось нервное расстройство, и пришлось опять откладывать отъезд. Если я еще раз вернусь в дом, маркиза просто упадет в обморок. Все и так уже давным-давно в Москве. Случись какая-нибудь оказия в дороге, и мы опоздаем на коронацию государя. Вы понимаете, что жена мне этого никогда не простит?
   Ольга покачала головой. Мало ей было волнений из-за похищения дочери, переживаний за ее самочувствие и удержание произошедшего в тайне от мужа, так еще и холодным змеем влезло в душу подозрение относительно кузины. Что привело Машу к маркизу почти сразу же после того, как Ольга рассталась с ней?
   Видя растерянность на лице ранней гостьи, Шале подбадривающее улыбнулся:
   - О, мадам. Вы вернетесь домой, и будете счастливы оказаться в комфорте. А мне предстоит пережить скучную дорогу без всяких удобств, гостиницы с клопами и бесконечные жалобы маркизы.
   - Что ж, очень жаль... Вы не передумаете, даже если я скажу, что может пострадать невинный ребенок?
   - Уверен, не все так плохо, как вы думаете.
   На пороге появилась маркиза. На этот раз она увидела Ольгу, удивилась и разозлилась.
   - Дорогой, я готова! - сообщила она, стараясь быть немногословной, чтобы не дать волю негодованию.
   - Иду, иду!.. Всего доброго, милые дамы.
   Ольга видела, что маркиз ускользает.
   - Найдите в Москве князя Артемьева и передайте ему, что его дочь в опасности, - быстро проговорила она и, позвав взглядом мадам Раме за собой, направилась прочь.
   - Я не ослышался?
   Ольга остановилась. Маркиз перестал улыбаться.
   - Вы со всей серьезностью и ответственностью сказали мне то, что я от вас услышал? - спросил он, косясь на мадам Раме.
   - Абсолютно.
   - И у вас есть доказательства?
   ...Маркиза была вне себя, когда муж попросил ее вернуться на часок в свои апартаменты. Их планы все время кто-то нарушал.
   Шале проводил женщин в кабинет и выслушал каждую со всем вниманием, на какое был способен. Ольга не ожидала такой перемены в его настроении, как и не ждала уже, что ее все-таки примут. Дав гувернантке изложить все факты, маркиз велел Жаку проводить ее в другую комнату.
   - Вы вполне доверяете этой особе? - спросил Шале, кивая на дверь, за которой только что скрылась мадам Раме.
   - Не вижу причин, какие могли бы побудить ее к подобной лжи, - пожимая плечами, сказала Ольга.
   - Я передам князю все, что вы мне рассказали, а вас попрошу дать мне слово не посвящать в произошедшее никого другого.
   - Я в этом заинтересована.
   - Вот и чудесно! - маркиз потер руки. - Я напишу вам адрес князя Артемьева и несколько слов его дворецкому.
   - Вы хотите сказать, что для меня вся эта история еще не закончилась?
   - Считайте, что это маленькая компенсация за мою некоторую помощь вам.
   Ольга поежилась. Уж как-то особенно произнес маркиз последние слова.
   - Что вы имеете в виду?
   - Ах, ну разумеется! Мари еще не успела с вами встретиться, - он на какой-то миг замолчал, рассматривая гостью, словно видел впервые, а потом вдруг задал вопрос, окончательно приведший ее в замешательство: - Что вы хотите за вашу информацию?
   - Что я хочу? - переспросила она, видя, как лицо маркиза снова стало хмурым.
   - Денег? Сколько?
   Она молчала.
   - Вчера я дал Мари вдвое больше, чем вы просили. Сегодня вы являетесь сами, сообщаете новость - вот я и спрашиваю, что вы хотите за свою услугу. Надеюсь, вы не придумали все это вместе с вашей мадам Раме.
   Ольга побледнела. Еще никто ее так не унижал. Она выпрямилась, натянулась вся, как струна. Шагнула к двери, но тут же остановилась, понимая, что нельзя уйти молча.
   - Мадмуазель Жаклин, двое детей и полицейский, дежуривший вчера в парке, могут подтвердить мои слова. Я сама - мать, и вам не осилить своим умом, что заставило меня искать хоть какую-то возможность защитить чужого ребенка!
   - Мадам!
   - А Мари вы напрасно дали деньги. Она, возможно, и вернет их когда-нибудь вам, но не скоро.
   Теперь настала очередь Шале бледнеть и вскакивать. Поняв, какую ошибку он допустил, маркиз одним махом оказался между Ольгой и дверью.
   - Я не могу вас так отпустить, - расставляя руки, он загородил ей выход. - Я долго думал вчера после ухода Мари. Она просила денег, просила от вашего имени, сказав, что муж оставил вас без всяких средств, а вы смущаетесь лично прийти за помощью. Что я должен был подумать? Что бы вы подумали на моем месте?
   - Что угодно, но не то, что подумали вы!
   Шале промолчал.
   - Пишите, мсье, адрес и записку дворецкому князя. Я подожду, - сухо сказала она.
   - Вы простите меня?
   - Мадам Раме должна возвращаться к своим обязанностям. Да и вы спешите, не так ли?
   Шале прошел за письменный стол и начал что-то быстро писать.
   - Чем я могу искупить свою вину перед вами? - взмолился он, когда отложил перо.
   - Деньгами, сударь. Заберите их у Мари.
   Маркиз ничего не ответил. Забрать деньги у невесты графа Радневского было затруднительно. Да и стоило ли портить отношения с графом из-за столь несущественной суммы... Другое больше беспокоило маркиза, и это другое готово было молнии метать. "Вот тебе и Оленька... Что ж мне не везет так с бабами!" Он улыбнулся, но безрезультатно.
   Тщательно запечатав конверт, Шале протянул его Ольге.
   - Вы правильно сделаете, мадам, если окажете князю эту услугу. У вас появится возможность заручиться его бесценной поддержкой.
   - С меня достаточно и вашей, - выдергивая конверт из цепких пальцев маркиза, съязвила она.
   - Да уж...
  
   Луиза лично проводила непрошенных гостей до порога. Вернувшись к мужу, она не сдержалась.
   - Даже уехать вам нельзя без прощаний с этой особой! Вы же говорили, что все скоро закончится. Сколько я буду это терпеть?
   - Душа моя, мы сегодня опять никуда не едем?
   - Я еду! А вы - как хотите.
  
  
   Для кого дорога в Москву и долгая, так это не для супругов, выясняющих отношения между собой. Луиза не слышала разговора мужа с Ольгой, но ее поразило, с каким вдохновением он снова заговорил о детях. Это была болезненная тема для них обоих. Маркиз хотел наследников, а Луиза - нет. Точнее, она не могла забеременеть, и о причине знали оба супруга. Слишком много шансов стать матерью оборвала она в свое время. Ее прошлое оставалось тайной для тех, кто не вкусил удовольствия в объятиях распутной красавицы из салона с ярким названием "Орхидеи для вас". И это прошлое было единственным уязвимым местом в ее планах на будущее. Впрочем, Луиза знала, что и у мужа есть темные пятна в биографии. О них он никогда не распространялся ни трезвым, ни пьяным, ни старательно ублаженным ею.
   Их знакомство в публичном доме было быстрым и пьянящим. А потом Шале совершил ряд самых безрассудных поступков в своей жизни: выкрал Адель, обвенчался с ней и дал ей новое имя и все привилегии, соответствующие тому. Все было бы замечательно, если бы не одно но: маркиза не любила мужа. И все его попытки купить ее любовь имели свойство быть бесконечными и безрезультатными.
   Пренебрегая чувствами супруга и завышая планки собственных достижений при дворе, Луиза двигалась в нужном ей направлении и не подозревала перемен. Но слухи о новом увлечении Поля стали лезть во все окна.
   Она не ожидала, что выпад в сторону Топориных, придется отражать и ей самой. Ни одно из приключений мужа не доставляло ей столько неприятных моментов, как последнее, такое невинное на первый взгляд. Ожидание постоянства и верности маркиза не занимало ее сил и времени. Зная о некоторых из его похождений, а о большинстве только догадываясь, Луиза могла предсказать исход таковых: после очередного разочарования в очередной подруге Поль одарит свою любимую половинку с неподражаемой щедростью. Луиза притворится удивленной и воспользуется случаем от всей души... Так было прежде, но не на этот раз.
   Сначала муж поделился с ней опасениями, что некий господин Топорин из личной неприязни к их преуспевающей чете готов доставить им неприятности, из которых будет сложно выпутаться. Луиза поняла, что дело обстоит серьезно, так как Поль никогда не шутил таким образом. Позже, из того же источника, она узнала, что этот Топорин работает тайным агентом, и на его счету не одно скандальное разоблачение. В чем именно могли разоблачить самого маркиза, маркиз не распространялся, но было очевидно, что его беспокойство имело под собой почву.
   План по нейтрализации врага пришел неожиданно, во время одной из утренних перебранок. Луиза была в плохом настроении. Несколько предметов из нового сервиза уже украшали осколками паркет. Маркиз, словно ничего не замечая, знакомился с газетными новостями.
   - Я для вас хоть что-либо значу?- не выдержав, она выхватила газету из его рук и, скомкав ее, отбросила в сторону.
   - Дорогая, ваше значение в моей жизни определяется моим безграничным терпением, - невесело отозвался он.
   - О, да! Тогда, может, вы поделитесь своими мыслями, которые сделали из вас настоящего истукана! Я имею все основания полагать, что у вас появилась новая женщина. Я бы глаза ей выцарапала, лишь бы не приходилось наблюдать того, что происходит с вами.
   Шале посмотрел на нее, посмотрел на мятую газету и остановил взгляд на осколках сервиза.
   - Так значит, вы ревнуете меня?
   - Не дождетесь! Что вы долго внушали мне? Ревность делает человека слабым и уязвимым. Или не так?
   - Так, любовь моя, именно так! - воскликнул он. - Когда ревнуешь, видишь только одно. На другое внимания не хватает...
   И через некоторое время маркиз изложил жене свой план, хотя и не без причин сомневался в ее поддержке.
   Луиза сначала наотрез отказалась принимать какого-то Топорина, пока Поль будет ухаживать за его супругой. Но когда муж сообщил, что не знает другого способа усыпить бдительность противника и обнажить тыл во все его состояние, она все-таки согласилась. Правда, за некоторую мзду: все состояние, какое проиграет Топорин маркизу в карты, перейдет в личное распоряжение Луизы.
   И она оттаяла. Оставалось только ждать, когда осуществится одно из тайных ее желаний. Пройдет немного времени, и она будет материально защищена от неприятностей, к числу которых относился и ее муж...
   Узнав, как часто Топорин садится за игорный стол, Луиза стала поторапливать Поля.
   - Дорогой, вы пока решитесь у него выиграть, он все свое состояние проиграет другим.
   - Не волнуйтесь, моя душа, сейчас ему толком и нечего проигрывать. А вот ближе к концу лета он станет владельцем имения, которое отпишет ему маменька. Тогда и пойдем на решительные меры. Роман Степанович о предстоящей радости взболтнул графу Радневскому, а тот в свою очередь поделился со мной. Но не проговоритесь о том Ольге - она в неведении.
   Стоит ли говорить, как обрадовалась Луиза. Во-первых, четко вырисовался предстоящий приз в виде имения, пусть даже находящегося где-то под Харьковом. Во-вторых, она успокоилась по поводу промедлений мужа, оказавшихся ни чем иным как тактическим выжиданием. А в-третьих, она готова была хранить хоть тысячу тайн от Ольги, особенно в предвкушении триумфальной мести.
   Каждая встреча с Топориными обязывала ее к терпению и актерскому мастерству. Был бы Роман Степанович мужчиной в ее вкусе, не приходилось бы ей прилагать столько усилий, обвораживая его. А была бы Ольга женщиной, готовой прыгнуть в постель к маркизу, не пришлось бы Луизе стать болезненно подозрительной. С другими женщинами Поль вел себя по-другому. Он был напорист, дерзок и уверен в том, что ему не откажут. А в последнем случае вся напористость маркиза растворилась в беседах, спорах и множестве знаков внимания. Обаяние, каким он окутывал Ольгу, становилось для Луизы просто невыносимым. Особенно трудно было выдержать этот фарс на их же балу, куда слетелось все высшее общество столицы. Не будь так благосклонен к Полю двор Николая Павловича, трудно было бы первому реабилитироваться в глазах второго. И чем больше маркиз уделял внимание жене Топорина, тем чаще на той останавливались взгляды других мужчин... и Артемьев не был исключением.
   Луиза опять вспомнила тот клятый ужин, после которого они с гостями сели за карты. Если бы Топорину больше везло, не пришлось бы его жене падать на руки генерала. И если бы не заботливый маркиз... Она чуть не бросила карты, когда из зимнего сада вернулась Анна за водой для Ольги. С ней, Луизой, князь ни разу не позволил себе уединиться. И плевать он хотел на слухи и осуждение людей. Он держал маркизу на расстоянии, которое ей было не перепрыгнуть...
   От встречи к встрече, от слуха к слуху - так и дотянули до долгожданного конца лета. А тут Роман Степанович уехал на неопределенный срок то ли в Екатеринбург, то ли еще куда. Луиза даже хотела навестить его жену, чтобы выяснить, когда он вернется, но потом передумала. Подготовка к поездке в Москву отвлекла ее от прочих тем, пока эта особа снова не напомнила о себе, и их отъезд не был отложен второй раз за последние сутки.
   Луиза смотрела на бегущие за окном поля, рощи, речушки и ничего этого не видела. Злоба нагоняла мысли, далекие от пейзажей.
   Шале украдкой поглядывал на жену и тешил себя надеждой на то, что ревность пробудила в Луизе хоть какой-то интерес к нему как к мужчине и мужу. Он еще не думал о том, как сообщить ей о своих настоящих планах, но был уверен, что солидная компенсация непременно смягчит удар. Ввести Топорина в крупный картежный долг он намеревался отнюдь не для того, чтобы потешить Луизу. Ему нужен был не разорившийся и еще более озлобленный враг, а вечный должник, готовый молчать и не лезть в чужие дела.
   И совсем не обязательно было сообщать прекрасной ревнивице, что причина состоявшегося сегодня визита крылась вовсе не в Ольге, а в тревожной новости, принесенной ею. "Эх, Жоржи... говорил же тебе..." Маркиз зевнул, поймав на себе взгляд супруги.
   - Поспать бы, любовь моя. Хорошо бы поспать...
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XI
  
   НЕ БЛАГОДАРНОСТИ РАДИ
  
  
   Артемьев вернулся из Москвы сразу же после коронации Николая I.
   - Папочка, я так ждала тебя! - и Софи прыжком забралась на руки отца, забыв о правилах, постоянно внушаемых ей в оба уха.
   - Чем порадуете меня, барышня?
   - О! Я разучила новые па. Хочешь посмотреть?
   - Не сейчас. Мне надо поговорить с мадемуазель Жаклин.
   Он поцеловал дочь и отстранил ее от себя. Софи удивленно смотрела на отца.
   - Я не сделала ничего плохого. Честное слово...
   - Я верю.
   - А Пьер разбил чашку.
   - Это плохо, - Артемьев сбросил с себя дорожный сюртук. - Плохо, что вы ябедничаете. Пьер ваш брат, младший брат. Он будет брать с вас пример.
   Софи поджала губы. Сейчас мамзель расскажет, почему Пьер разбил чашку...
   Движения отца были резкими, глаза смотрели невесело.
   - Мне и подарков не надо, - печально вздохнула она.
   - Подарки уже в детской.
   - Как?! А Петя уже там?
   Софи, ловко подобрав юбку, кинулась к двери. Но вдруг остановилась, присела в глубоком реверансе и степенно вышла. Тут же за дверью послышался легкий стук ее быстрых башмачков, который поспешно стих по направлению к детской.
   Артемьев вызвал Жаклин...
  
   Это утро для Ольги было весьма волнительным. Впрочем, и предыдущий день тоже. Накануне она получила записку от Артемьева с просьбой приехать к нему. Просьба заключалась в нескольких словах, больше походивших на приказ. Разница была только в слове "пожалуйста".
   Отказать она не могла. Знала, что предстоит разговор не из приятных, но этот разговор должен был состояться. Артемьев вернулся из Москвы раньше времени лишь потому, что получил тревожную весть.
   И вот она в его доме - таком не похожем на дом маркиза.
   Лучшее из ее платьев шуршит пышными складками. Рукава чуть жмут, но она этого не замечает... Шаг, еще. Туфли скользят по паркету... Дворецкий даже не пытается ей улыбнуться. Тенью появился молчаливый лакей. Наверное, здесь запрещено улыбаться.
   Последние двери распахнулись в тот самый миг, когда ее желание сбежать достигло самого пика. Она перешла порог кабинета, как Рубикон...
   И первая улыбка. Жуковский сделал шаг ей навстречу.
   - Помню, помню, милое дитя, как вы смутили нашего доброго друга Булгарина. Давно не навещал вашего дядю, но частенько вспоминаю теплые встречи в его доме, - дружелюбно сказал он и поцеловал ее машинально протянутую руку.
   Ольга не ожидала встретить здесь Жуковского.
   В тот вечер, о котором он вспомнил, Топорины случайно оказались участниками литературной встречи у Батутиных. Точнее, Роман Степанович позволил Ольге задержаться, чтобы послушать новую балладу Жуковского. К этому поэту Топорин не имел никаких претензий, доверяя мнению царской семьи. Откуда мог знать Роман Степанович, что от баллад Жуковского перейдут к сочинениям ссыльного Пушкина? И без того после декабрьского восстания было неспокойно, а тут еще Пушкин, да в присутствии Булгарина*. Топорин не вдавался в подробности литераторской деятельности последнего, но из надежных источников знал, что декабрьские события резко преломили угол его зрения на крамольные текстики. Знал, да жену предупредить не успел. Зато Ольга успела пошутить...
   - Доброе утро, сударыня, - раздался голос Артемьева, и только тогда она заметила князя, стоявшего в стороне.
   Выражение его лица поймать было невозможно, но то, что он поклонился ей, Ольга увидела точно. И она подтвердила, что утро действительно доброе.
   - Как поживает мой тезка, только наоборот? - спросил Жуковский.
   - После того вечера я ни разу не видела Андрея Васильевича. Я очень редко бываю у них, - призналась она, не глядя в сторону князя, но постоянно ощущая его взгляд.
   - А все-таки навестите, сударыня. И передайте дяде, что зову его в гости к себе.
   Ольга рассеянно кивнула. Она рискнула посмотреть на Артемьева.
   - Ну, да пора мне, - спохватился Жуковский и, обращаясь к Артемьеву, сказал: - Благодарю, благодарю, друг мой. Буду век вам признателен.
  
  
  
  
   *Булгарин Фаддей Венедиктович (1789-1859) - писатель, публицист, проявивший мастерство и в осведомительской деятельности.
  
  
   - Бог дал мне память, чтобы помнить, Василий Андреевич. Быть вашим другом - уже награда, - ответил князь, провожая его, и на прощанье пожал руку.
   Простившись, поэт ушел в прекрасном расположении духа.
   В кабинете повисла тишина. Артемьев подошел к письменному столу и стал перебирать какие-то бумаги. Ольга молча рассматривала его. Коричневый парчовый жилет поверх белоснежной рубашки, светлые панталоны, чулки и туфли - все на нем сидело так же превосходно, как и военная форма...
   - Располагайтесь поудобней, сударыня, - предложил он, не отрываясь от своего дела. - Разговаривать будем долго.
   "Бог мой, кто его воспитывал!" Ольга присела на стул, стоявший ближе к двери.
   Снова пауза.
   Артемьев неожиданно оглянулся. Она не успела отвести взгляд.
   - И?
   От этого "И?" в ней что-то прыгнуло и замерло на лету.
   - Вы так тщательно рассматривали меня, сударыня, что я приготовился услышать что-нибудь по этому поводу.
   - Поэтому вы и предположили, что разговаривать мы будем долго?
   Он убрал бумаги в стол и с интересом посмотрел на нее. "Дать ружье - и пойдет с ним наперевес..."
   - Чаю хотите? Обычно я забываю предлагать гостям чай.
   Она от чая отказалась, хотя на улице похолодало, и в кабинете было очень даже свежо.
   - Почему вы приехали одна?
   - Я... мадам Раме осталась с моей дочерью.
   - Мадам Раме единственная, кто мог остаться с вашей дочерью?
   - Сейчас - да.
   Он сел возле стола, но не на рабочее место.
   - Рад за ваше здоровье, сударыня.
   Недоумение обессловило Ольгу.
   - Вы боитесь меня больше, чем сквозняков?
   Она посмотрела на распахнутое окно, над которым выгибались легкие занавески, а почти за спиной были двери. По ногам действительно тянуло. И все же она не двинулась с места, пока он не попросил ее пересесть за стол.
   - Здесь вам будет удобней писать, - добавил князь и положил чистый лист.
   - Писать?
   - Вы напишите все, что знаете о том происшествии.
   Допросы, доклады, доносы... Ассоциации, может, и не самые подходящие, но в Ольге колыхнулось неприятное чувство, вызвавшее сопротивление.
   - Я не буду ничего писать.
   - Тогда зачем вы здесь?
   - Разговор предполагал и бумагомарательство?
   - Не думал, что вы такого мнения о своих навыках чистописания.
   Он придвинул к ней лист и чернильницу.
   - Пишите. Это необходимо... Я прошу вас, сударыня.
   Она не могла сосредоточиться.
   - Предисловие можно опустить. Начните с того, где именно и в котором часу гуляли гувернантки с нашими детьми.
   "...с нашими детьми"... Ольга начала писать.
   - Я все-таки настаиваю на том, чтобы мадам Раме нашла время побеседовать со мной.
   Мадам Раме... Почему она не взяла ее с собой! Это ведь было бы логично... Она не взяла ее с собой, потому что в записке князь просил приехать Ольгу. О мадам Раме не было сказано ни слова.
   Буквы бежали перед глазами... Догадался ли князь, что она солгала ему? А если и догадался? Не могла же она признаться, что даже не подумала о том, что присутствие Сониной гувернантки здесь более важно, чем ее собственное... Не так она себе все представляла... А как? Неужели ждала от князя щедрости и благодарных речей?
   - Сударыня, чернила высохли на пере.
   - Мне нечего больше написать.
   Он повернул к себе лист и беглым взглядом пробежался по строкам.
   - Как вы догадались, что планировалось похищение именно моей дочери?
   - Просто предположила.
   - Просто? Маркиз говорил, что вы очень настаивали на встрече с ним. Неужели для того, чтобы высказать всего лишь предположение?
   Ольга передала разговор с Соней.
   - И вы говорите, что вам больше нечего написать!
   Он скрестил руки на груди и какое-то время молчал. Потом спросил:
   - И давно вы знали, что Софи моя дочь?
   - Догадалась после разговора с Соней.
   - Я предполагал, что Жаклин болтлива, но не до такой степени.
   - Но если бы не она, я никогда бы...
   - Значит, благодарить я должен ее, а не вас?
   Ольга понимала, что так или иначе подвела мадемуазель, но по-другому она не могла оправдать свою сообразительность.
   - Я пришлю к вам мадам Раме. Она знает больше, чем я.
   - Вы, Ольга Ильинична, наверное, не совсем понимаете, что сделали для меня.
   Артемьев впервые обратился к ней по имени. Он заметил, как в ее глазах застыло ожидание. Взгляд приклеился к его лицу... Любой бы на ее месте ждал благодарности.
   Он отошел вглубь комнаты и снова посмотрел на нее. Ее руки соскользнули со стола на колени. Волнительный момент.
   - А в гостях у Батутиных, сударыня, вы не встречали господина Стеглова?
   Изменения в ее мыслях были на лицо. Сначала удивление, потом заработала память... сомнения... и в завершение на всякий случай прозвучала ложь:
   - Не припомню я господина Стеглова в гостях у дяди.
   - А почему вы обратились за помощью к маркизу де Шале?
   - Я не знала, к кому еще можно обратиться. Вы были в Москве, а маркиз как раз собирался туда отъезжать.
   Артемьев хмыкнул.
   - А сами вы почему не поехали в Москву? У вас ведь там родственники.
   - Мой муж в отъезде.
   - Вы также знакомы с генералом Бенкендорфом. Вы могли обратиться к нему.
   - Я не настолько знакома с генералом.
   - Кто еще знает о случившемся?
   - Мадам Раме, мадемуазель Жаклин, обе девочки, полицейский и люди, которые гуляли в тот день поблизости в парке... Ну, и маркиз де Шале.
   - Всего-навсего.
   Она не могла понять, чем именно он недоволен.
   - Я просматривала прессу. Ни в одной из газет не появилось ни слова о происшествии в парке.
   - И не появится. Вы умная женщина, Ольга Ильинична. Получив обратно в объятия свое любимое чадо, гораздо проще было бы на том и успокоиться. Зачем вникать в такие тонкости, которые уводят в чужие неприятности?
   - Неужели вы поступили бы по-другому?
   - Что я могу сделать для вас? - наконец спросил он.
   Ольга поднялась и вышла из-за стола. Так она почувствовала себя удобней.
   Он повторил свой вопрос.
   - Не все в ваших силах, князь.
   - И все же? - он подошел к ней, но не настолько, чтобы смутить. - Какие вы любите цифры?
   В этот момент Артемьеву показалось, что его неправильно поняли.
   - Сударыня...
   - Благодарю, князь.
   Она хотела уйти, и ушла бы, если б он не ошеломил ее следующим поступком.
   Сделав крупный шаг, Артемьев оказался очень близко.
   - Не могу же я вас так отпустить, - и, взяв Ольгу за плечи, он трижды расцеловал ее в обе щеки.
   Она отстранилась от него.
   А он в этот миг пожалел о том, что не воспользовался случаем раньше. Даже в таком платье недурна... женщина, готовая рухнуть в объятиях незнакомца.
   - Подумайте хорошенько, что я мог бы сделать для вас, сударыня. Не все, конечно, в моих силах, но и не так мало для человека.
   - Мне ничего не нужно от вас.
   - Всем что-то нужно, и не так уж плохо, если от меня.
   И тут ее желание сбежать уступило мысли о том, кто был сейчас далеко и, возможно, в опасности. Ольга очень сомневалась, что Ильин отправился в экспедицию.
   - Мне бы не хотелось злоупотреблять сложившейся ситуацией, - начала она, вглядываясь в лицо князя и все еще сомневаясь в правильности своих намерений. - И если моя просьба поставит вас в затруднительное положение...
   - Ольга Ильинична, - в его голосе послышались укоризненные нотки. - Прошу вас, избавьте меня от вступительных речей. У вас тоже есть дочь, и вам легко понять, насколько родитель будет благодарен за безопасность своего отпрыска. Софи - моя любимица, и это знаю не только я. Не думаю, что вы готовы к просьбе, которая поставит меня в тупик. Так чем же я могу вам помочь?
   - Я хотела бы попросить вас, Георгий Павлович, разузнать о судьбе одного человека, - она смолкла, заметив, как заблестели его глаза.
   - Одного человека, - напомнил он, подталкивая ее к продолжению.
   - Друга моего отца, - быстро подхватила Ольга, понимая, что отступать поздно. - Да, старого доброго друга не только отца, но и всей нашей семьи... Это очень порядочный человек, талантливый и целеустремленный ученый, которому в последнее время пришлось пережить ряд испытаний, не связанных с его привычным образом жизни. Я говорю о Михаиле Ивановиче Ильине.
   "И эта туда же".
   Ольга следила за ним, стараясь угадать его мысли.
   - Вы, конечно, можете и не знать этого имени.
   - Ильин?
   - Географ, путешественник, - уточнила она. - В журнале моего дяди не раз печатали научные статьи Михаила Ивановича...
   Ольга осеклась, вспомнив какие неприятности пришлось пережить этому журналу с приходом к власти Николая I. Но Артемьев, казалось, не обратил внимания на последние ее слова.
   - И что же?
   - Весной этого года господин Ильин отправился в экспедицию, о которой нигде не было извещено, и до сих пор не подал о себе ни весточки.
   - Возможно, не считает необходимым.
   - Нет. Я уверена, что... Михаил Иванович непременно бы дал о себе знать кому-либо из своих друзей. И к тому же перед отъездом он был непривычно взволнован... так мне рассказывали.
   - Мужчина может быть взволнован перед отъездом в экспедицию, например, предстоящей разлукой с любимой женщиной.
   Артемьев понял, что пример он привел неудачный. А Ольга почувствовала, как по ее щекам пополз румянец, и ничего не могла с этим сделать. Она была уверена, что князь не мог знать о том свидании у Шале, но его предположение выдало ее с головой.
   - Сударь, я не касаюсь личной жизни господина Ильина.
   - Что же его не ищут родственники?
   - В Петербурге у Михаила Ивановича жила только тетушка, но она умерла еще лет десять назад... Вы сможете помочь, Георгий Павлович?
   Артемьев ответил не сразу. Он и сам хотел бы знать, каким ветром занесло Ильина на Урал. В том, что к этому были причастны Бенкендорф и Шале, сомневаться не приходилось, но географическими открытиями ни тот, ни другой не интересовались. Царь об "экспедиции" в известность поставлен не был. О том, что Ильин на Урале, Георгий узнал почти случайно.
   - Сделаю все, что в моих силах, - искренне заверил он.
   - Я не смогу снова прийти сюда...
   - Понимаю.
   - Чистота моих намерений не требует доказательств, но мне бы не хотелось, чтобы Роман Степанович знал о моей просьбе, - сдержанно проговорила она.
   - Скользкая тема, сударыня, - заметил он. - Я не беру на себя труд осуждать людей, которым стольким обязан... Да, чуть не забыл. Маркиз ненароком познакомился с вашими родственниками в Москве. Он просил передать, что ваш брат Дмитрий приедет в Петербург вместе с ним и маркизой.
   - Ненароком познакомился с моими родственниками? В Москве?!
   - Думаю, маркиз при встрече вам все объяснит.
   Ольга отвела взгляд. Вот еще одна тема, которую она не хотела бы обсуждать с кем-либо, а тем более с Артемьевым.
   - Мне, пожалуй, пора, - озадаченная последней новостью, проговорила она.
   - Вы ничего не попросили для себя, - напомнил он.
   - Остальное я попрошу у Бога.
   - Разумно. И что бы вы попросили у Бога? Он может больше, чем я.
   Ольга удивленно посмотрела на князя.
   - Если мой вопрос вам кажется неуместным, то можете не отвечать.
   - Я не отвечу.
   - Понимаю.
   - Нет, не понимаете... - ей показалось, что она повторяется.
   Артемьев смотрел на нее, не задавая новых вопросов.
   - Когда-нибудь вы еще вернетесь к этой теме, - пообещал он. - По вашим глазам вижу.
   - Разговор и в самом деле становится долгим.
   - Можете рассчитывать на мою поддержку независимо от обстоятельств, сударыня, - Артемьев протянул ей руку.
   Ее пальцы скользнули в его ладонь... "Как часто он целует женские руки?" Странно, что этот вопрос возник в ее голове.
  
   Она ушла, а он еще какое-то время не приступал к своим делам.
   "При таком муже, и не дура. Забавно"...
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XII
  
   ФИЛОСОФЫ ЧЕРЕЗ БАЛКОН...
  
  
   Ольга ждала мужа, а приехала свекровь.
   Известие о том, что их навестит мать Романа Степановича, Ольга получила через час после возвращения от князя Артемьева. И вот Антонина Дмитриевна здесь.
   Соня не видела бабушку больше двух лет, а потому практически не помнила ее. И при появлении в их квартире новой женщины, девочка проявила больше любопытства, чем радости.
   Антонина Дмитриевна, присев на диван, взяла внучку на колени.
   - Ну, рассказывай, душа моя, как живешь ты в столице?
   Соня ответила нечто невразумительное, рассматривая старинный медальон на шее гостьи.
   Ольга рассказала, как у них все замечательно. Романа Степановича обещают продвинуть по службе, у Сони гувернантка - француженка, девочка способная и радует родителей успехами, а теперь порадует еще и бабушку.
   - А про себя что молчите, милочка? - прицельно сощурилась свекровь.
   - Как мать я живу радостью и успехами Сони, а как жена я счастлива быть замужем за вашим сыном.
   - И когда же вернется мой сын?
   - Ждем со дня на день.
   - А Сонюшка бледна. Каково ей здесь среди камня и пыли... То ли у нас дети! Розовощекие крепыши. А воздух какой в Кругловке - не надышишься! Света, солнца много. Не то что в вашей столице - сыро, почти все время пасмурно. Ну что хорошего здесь?
   Госпожа Топорина, поцеловав внучку в макушку, отпустила ее от себя. Устав с дороги, она с удовольствием откинулась на спинку дивана. Обвела комнату долгим взглядом, чему-то покачала головой.
   - Чаю напьюсь, и вздремну часок... Отвыкла я от таких путешествий.
   Ольга кивнула.
   - Роман приедет - у меня к вам разговор серьезный будет, - сказала свекровь потише, подробно оглядывая и Ольгу.
   Поговорив о том, о сем, свекровь отправилась отдыхать в комнату мадам Раме, которой временно пришлось перебраться в детскую.
   Ольга зашла на кухню еще раз убедиться, что все делается лучшим образом. Ее присутствие в тесном помещении, где все кипело, шипело и брызгало, показалось ей уже не столь необходимым. В конце концов, справлялись раньше - справятся и теперь. А пока свекровь отдыхает, можно было и самой немного отдохнуть после столь суетных дней.
   Найдя на полке сборник баллад Жуковского, некогда подаренный ей самим автором, она села в кресло-качалку и открыла книгу наугад. Жуковский узнал ее в кабинете князя. Это было приятно, но мысли потянулись не к нему...
   Вдруг - легкий удар в оконное стекло. Ольга вздрогнула от неожиданности. Прислушалась. На улице играли мальчишки. Возможно, кто-то из них был слишком неосторожен. Она неохотно покинула удобное кресло, чтобы взглянуть, целы ли стекла, и отогнать ребятню от своих окон. Если разобьют стекло, Роман Степанович найдет крайнего точно уж не на улице.
   Выйдя на балкон, она увидела нескольких подростков, довольно агрессивно споривших о чем-то своем. Дело вот-вот должно было закончиться дракой.
   - Кто бросал камни в окна? - громко и сердито выкрикнула Ольга.
   Ребята попритихли. Один из них, ничуть не робея, сказал:
   - Не камни, а камушки, госпожа. Велено было до тех пор бросать, пока на балконе хозяйка не появится. Ваша милость и есть хозяйка?
   - Да, я хозяйка, - снизив голос, проговорила она.
   Мальчишки тут же разлетелись в разные стороны. Ольга не успела спросить, кем было велено, зачем было велено. Взгляд ее невольно опустился вниз. Камешки, валявшиеся на полу, свидетельствовали о том, что мальчишка не лгал. Сколько же он набросал их сюда... А это что? Она наклонилась и быстро подняла сверток. "Выбросить?" - мелькнула здравая мысль. Но вместо этого, распираемая любопытством, Ольга почти заскочила назад в комнату и закрыла за собой балконную дверь.
   Сердце колотилось в груди. Она почему-то вспомнила ту ночь, когда прятала в своей спальне чужого любовника. Кто-то либо ошибся, либо решил подшутить над ней. Так не вовремя!
   Сжимая сверток, Ольга закрыла дверь, ведущую в коридор. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-нибудь застал ее врасплох.
   Разорвав оберточную бумагу, она увидела в своих руках книгу в кожаном переплете. Небольшой по формату, но довольно объемный и увесистый томик был настолько потерт, что не сразу удалось прочитать на обложке название: "Мысли". Автор и вовсе не был указан. Ольга быстро раскрыла книгу. На внутренней стороне обложки чьей-то рукой было написано: "Знание - это самое ценное, что может человек получить от жизни - от своей жизни, путем наблюдений и умозаключений. Оно не передается по наследству, не разглашается за деньги или из жалости к ближнему. Оно есть в самом человеке, и все зависит от способности обнаружить его в себе, развить и пользоваться всеми его благами". Незнакомый почерк, не самый лучший, но вполне разборчивый...
   Ольга подошла к окну и посмотрела, нет ли на улице кого наблюдающего за ее окнами. Не заметив ничего подозрительного, она отошла к столу и, положив книгу перед собой, присела на край стула. Поредевшая краска букв на обложке вынуждала вглядываться, но внутри тексты были в хорошем состоянии. Эту книгу много раз читали. В некоторых местах остались следы карандашных заметок, сделанных, очевидно, когда-то прежним владельцем. Подчеркнутости, восклицательные и вопросительные знаки сопровождали тексты не густо, но на протяжении всего содержимого. Конфуций, Лао-цзы, Аристотель, Фома Аквинский, Декарт, Локк, Руссо... Начиная с философской мысли древнего Китая и заканчивая трудами философов-современников.
   Кому же обязана она таким подарком? Или это ошибка, и книга предназначалась не ей? Ольга снова подошла к окну.
   Какая-то женщина торопливым шагом удалялась от их дома. Беззаботная парочка прогуливалась по тротуару напротив. Но Ольга не обратила на них внимания. Мысли ее на сей раз были заняты тем, кому принадлежала книга до нее. Если книга попала по назначению, то отправитель был хорошо осведомлен о расположении Ольгиных окон, о том, что она сейчас находится дома, и о том, что подобный сюрприз будет по достоинству ею оценен.
   В последнее время в ее жизнь события стали не просачиваться, как прежде, а врываться безудержным потоком.
   Она отложила книгу до вечера: все равно сосредоточиться на чтении не могла. Переворошив в памяти последние события, Ольга пришла к выводу, что подобный сюрприз могли сделать немногие.
   Первым, на кого пало ее подозрение, был князь Артемьев. Почему? Наверное, потому, что о нем в последние дни она думала больше всего. Но поразмыслив, отбросила эту версию дальше остальных. Кто он и кто она... Также вычеркнула из списка подозреваемых и маркиза де Шале. Маркиз, конечно, романтик авантюрного склада ума, но сейчас у него были другие заботы в другом городе. Маша слишком занята приготовлениями к предстоящей свадьбе. Дениса и Ольшанского вряд ли увлекают философские течения настолько глубоко. А больше и подумать было не на кого. Разве что на ночного гостя, которого она когда-то спасала, сама не зная ради чего...
   В дверь постучали. Она открыла. Настя сообщила, что Антонина Дмитриевна зовет Ольгу Ильиничну к себе. Так же девушка рассказала, что гостья интересовалась, сколько у них прислуги, много ли пьет Марфа, и как давно у них в доме гувернантка.
   - И все?
   Настя, не поняв иронии, кивнула.
   Ольга пошла к свекрови. Антонина Дмитриевна вязала крючком тонкое кружево. Заметив невестку в дверях комнаты, она не отложила работу, а только указала на место рядом с собой.
   - Присядьте, голубушка. Видите, какая прелесть получается! Сонюшке к ее новому платью будет.
   - Красиво.
   - И вы учитесь. Будет чем заняться в зимние вечера.
   Ольга присела, глядя на проворные руки свекрови.
   - И в каких же странствиях пропадает мой сын? - задушевно поинтересовалась та.
   - Роман Степанович уезжал в Екатеринбург по служебным обязанностям и вот-вот должен вернуться, - осторожно ответила Ольга.
   - Надеюсь... А что же вы Марфу все с квартиры на квартиру за собой возите? Не место этой бабе рядом с моей внучкой.
   - Если бы вам удалось убедить в том Романа Степановича.
   - Новая гувернантка хорошо справляется со своими обязанностями?
   - Вполне. А как поживает Иван Степанович?
   - Иван меня внуками радовать не спешит, потому и приехала к вам - навестить мою единственную внучку.
   Младший сын Антонины Дмитриевны не был еще женат, и, похоже, к тому не стремился.
   - Так что же гувернантка? - снова спросила свекровь.
   - Француженка. Строгая и справедливая.
   - Дай то Бог... А отчего же Соня до сих пор "эр" в словах пропускает?
   - Мадам Раме как раз над этим сейчас и работает.
   Топорина скептически посмотрела на невестку.
   - Может, журналы вам принести? - предложила Ольга.
   - Нет, благодарю. Душно у вас в квартире. Почему окна закрыты? На улице теплынь.
   - Настя окна закрыла, чтобы шум с набережной не мешал вам отдыхать.
   - А как же Соня спит?
   - Сонина комната окнами выходит на другую сторону. Там почти всегда тихо.
   Антонина Дмитриевна покачала головой и отложила вязание.
   Ольга посмотрела в окно. Прогуляться бы...
   - Я вот о чем хотела поговорить с вами, Оленька, - тихо и серьезно начала свекровь.
   Уж если "Оленька", то не к добру. А так оно и было.
   Одно из двух имений Антонины Дмитриевны, находившихся под Харьковом, становилось в последние годы практически нерентабельным. Старший сын жил с семьей в Петербурге, а младший проводил все время в Харькове. Вот она и стала подумывать, как бы продать это поместье, чтобы детей не обидеть и самой остаться в выгоде. Роману мать пообещала помочь купить дом, а Ивану подарить некоторую сумму для расходов по его усмотрению. Иван, узнав о ее намерении продать Волково, в котором они с братом выросли, воспротивился. А Роман, напротив, намекнул, что будь у них с Ольгой свой дом, поприбавилось бы и наследников. Поссорившись с младшим сыном, Антонина Дмитриевна решила вовсе переписать имение на старшего и не скрыла этого ни от одного, ни от другого. Иван не стал спорить, занял у матери денег и попросил ее не предпринимать никаких действий до его возвращения. Не сказав, куда и зачем он поедет, младший сын исчез на несколько недель, а когда вернулся, сообщил, что был в Петербурге. Он ошеломил мать новостями, едва не доведшими ее до удара. Каково ей было узнать, что Романа, на которого она возлагала все надежды, знают в столице как азартного игрока, и что долгов у него больше, чем он может выплатить. А еще Иван сказал, что нанял человека, обещавшего в скором времени представить доказательства и по другому делу, касающемуся не только Романа, но и его семьи. Что именно за доказательства, по какому делу, насколько касающиеся семьи старшего брата - Иван не распространялся. Мать, как только смогла, поехала в Петербург.
   Ольга слушала ее и чувствовала, что готова вот-вот расплакаться. От обиды и собственной глупости, которую свекровь мягко назвала наивностью.
   - И как теперь быть? - спросила она скорее у себя, чем у Топориной.
   - А это уж вам решать, голубушка, - глядя прямо в ее лицо, сказала свекровь. - Я не знаю, что еще за новость обещал преподнести Иван, но, по-моему, и без того уже их с головой хватает. Если вы поддержите меня, то все уладится миром. А в противном случае, Соню увезу с собой. Вы в любой день можете оказаться на улице... Ни рубля не получит тот, кто не умеет ценить копейку.
   - Я Соню не отдам.
   - Вот и хорошо. Значит, поедем все вместе в Кругловку. Я теперь там живу постоянно. Усадьба у меня просторная, в доме светло, чисто. Места всем хватит. Лес, луга, река - все к вашим ногам, дорогие мои. Живите, набирайтесь сил и здоровья.
   - А как же Роман Степанович? Он повышение по службе ждет.
   - У нас там тоже повышения получают...
   До конца дня Ольга не находила себе места от охватившего ее беспокойства. Она была подавлена открывшейся действительностью, но то, что существуют другие новости, о которых пока не знает ни она, ни свекровь, вынуждало ее ждать чего-то еще более худшего.
   Она не была готова поменять Петербург на какую-то деревню, да еще и на Слобожанщине. И Роман Степанович ни за какие пряники не согласится ехать туда. Свекровь, конечно, можно было понять, но именно ради Сони они не отправятся в ту дыру... никогда!
   Ужин прошел невесело. Мадам Раме, решив, что между свекровью и невесткой произошла размолвка, поторопилась увести Соню в детскую. Настя, убирая со стола, заметила, что тарелка хозяйки осталась полной. Марфа вообще не показывалась на глаза. При том, что присутствовало обычное количество человек, в квартире стало как-то пусто.
   Ольга совсем забыла о книге. И вспомнила о ней только утром. Беспокойный сон не придал ни сил, ни свежести, и она потянулась за книгой, чтобы хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей.
   Пролистав несколько первых страниц, она остановила взгляд на слове, подчеркнутом не серым, как в остальных местах, а синим. Ниже - еще два слова, тоже подчеркнутые синим. На другой странице еще. Она взяла лист и карандаш, чтобы выписать выделенные слова.
   "Отдай... дар сей... с ... изменениями... важна... мысль ваша".
   Это было крайне лаконичное письмо, спрятанное среди строк. Ольга снова перечитала выписанное, не веря своим глазам. И вдруг оттолкнула от себя книгу.
   - Как все не вовремя! Я не могу так! - выкрикнула она, не думая, услышит ли кто-нибудь ее в доме...
   В этот же день приехал Роман Степанович. Радости от встречи не проявил никто, кроме Сони. Она обняла отца, не понимая, почему другие не последовали ее примеру.
   Мадам Раме помогла отнести привезенный подарок в детскую, и там из коробки была извлечена большая кукла в розовом платье и таких же розовых туфельках. Соня ахнула и, сложив ладошки у счастливого личика, какое-то время созерцала чудо, не прикасаясь к нему.
   - Это мне? - только и выдохнула она.
   - Это вам, - кивнула гувернантка и добавила: - Думаю, за ваши старания в уроках.
   - Она еще лучше, чем Василиса у Софи!
   Соня потрогала пышные волосы куклы, в которых красовался большой белый бант.
   - Я назову ее Василиной.
   - Что за странное имя? - удивилась француженка.
   - Самое подходящее имя для моей чудесной куклы! - засмеялась девочка.
   Таким образом, вся радость сосредоточилась в детской, а в гостиной сгустилось напряженное ожидание.
   Топорин не думал увидеть дома мать и тем более узнать о том, что она передумала переписывать на него Волково. Антонина Дмитриевна не стала объяснять причину перемены и отложила окончательный разговор до приезда Ивана. Ольга держала себя в руках, понимая, что любая ее оплошность может спровоцировать скандал.
  
   Шале, как и обещал, привез из Москвы ее брата. Она прослезилась, увидев Митю - возмужалого, посерьезневшего. Почти целый день они провели в разговорах и воспоминаниях, но оставить его у себя она не смогла. Мите пришлось остановиться у Андрея Васильевича.
   Радневский тоже вернулся из Москвы. И сбылась заветная идея Любови Васильевны. И приблизилась к некогда далекой своей цели милая Маша. Мари Проханова стала графиней Радневской.
   Топорин ездил на свадьбу один. Ольга, сославшись на нездоровье, ехать отказалась.
  
   Осень пролила в кроны деревьев горячее золото. Обожженные листья быстро вяли и оказывались легко сорванными ветром. Все чаще они корчились под ногами прохожих, подпрыгивали, подгоняемые метлами, или, намокшие под дождем, липли к мостовой и печально терпели слякоть непогоды.
   Ольга бесцельно шла по мокрой малолюдной улице и думала о том, что когда-то она любовалась всем этим. Нечто чарующее она находила в омертвлении природы...
   Кто-то тронул ее за рукав. Ольга увидела рядом с собой мальчика-подростка, одного из многих, какие шатаются по городу в поисках приключений.
   - Госпожа отдаст мне книгу? - спросил он, глядя в ее глаза.
   - Какую книгу? - она хотела идти дальше.
   - Мне велено взять книгу сегодня или завтра.
   Ольга еще раз окинула мальчишку оценивающим взглядом. Одет просто, но опрятно. Глаза смотрят преданно и настойчиво.
   - Кем велено? - спросила она, на всякий случай прижимая сумочку к себе.
   - Не велено говорить.
   - Как же я могу отдать тебе книгу, когда я впервые вижу тебя?
   - Мне велено книгу взять и отдать ее господину, который заплатит за мою услугу.
   - И где же ты найдешь того господина?
   - Не велено говорить.
   - А если я книгу не отдам?
   Мальчишка пожал плечами. Ольга колебалась.
   - Да вы не бойтесь, госпожа. Читать я не умею, и книги мне не нужны. А господин знает, зачем ему книга... А-а, - он вспомнил еще о чем-то и почесал затылок. - Велено передать госпоже, чтобы она в книге этой что-то нарисовала... или нет, написала... Ну, госпожа должна знать, что там сделать надо.
   - Я подумаю... Завтра в это же время жди меня здесь.
   Дома Ольга еще раз перечитала выделенные слова. Теперь становилось ясно, что хозяин книги требует дар свой назад через мальчика, которому платит за расторопность и молчание. А изменения она должна была внести, подчеркнув слова, в которые вложила бы новое понимание, свою мысль. И ее мысль кому-то, видимо, была важна, или, по крайней мере, интересна. Тот, кто затеял эту игру, открываться не хотел. Но это и осложняло дело, потому что Ольге приходилось доверять только своей интуиции.
   Она подчеркнула слова: кому, обязан, я, сомненьем. И передала книгу мальчику на следующий день.
   - Благодарю, - серьезно кивнул он. - Велено передать, что сроком в три дня будет возвращено госпоже то, что дарено.
   - Это как же?
   - Я буду ждать госпожу, где она прикажет.
   Подумав, Ольга предложила перенести место встречи в парк, где они обычно гуляли с Соней. Там легче быть незаметной...
   Роман Степанович дома стал бывать редко. Ольга видела, как трудно давалось ему проявление гостеприимства по отношению к матери, но не вмешивалась. Все ждали появления Ивана. Ждали, и каждый по-своему этого боялся.
   Антонина Дмитриевна почти все время проводила с Соней. Может, так соскучилась по внучке, а может, в обществе жизнерадостного ребенка ей было легче коротать эти долгие дни.
   Мадам Раме была недовольна. Ей казалось, что гостья контролирует каждый ее шаг, но пожаловаться Ольге не решалась. Когда девочка обрадовала их первыми словами с произносимым звуком "р", бабушка и гувернантка чуть не поссорились: каждая считала это своей заслугой. Ольга помирила их, искренне поблагодарив и одну, и другую.
   Она мало радовалась в последние дни, похожие на бесконечное испытание. И книга, ставшая не только предметом ее чтения, но и способом необычной переписки, оказалась, как ни странно, тем самым глотком воды, который был необходим ей, чтобы не впасть в истерику.
   Получив сборник назад, она обнаружила весьма туманный ответ на свой единственный вопрос: "Кто дважды...был обязан... Вам... Однообразие... скучно, а мысли ...здесь...полезны".
   "Обязан Вам". Неужели все-таки Артемьев!.. И тут же разочарование: почему дважды? А потом вынырнула шаблонная уверенность в том, что такой человек как он никогда не позволил бы себе снизойти до подобной шалости. И к тому же Ольга понимала, как далека она от образа женщины, которая будет интересна этому мужчине... Она выругала себя за то, что опять думала про Артемьева.
   "Однообразие скучно,
   А мысли здесь полезны", - перечитала она тихо вслух.
   Однообразие...
   Чтобы не поддаваться наваждению, Ольга стала читать книгу дальше. Очень полезно заполнить разум созидательными мыслями, пусть даже и чужими, когда свои начинают разрушать последние укрепления душевного мира.
   Она прочитала: "...серьезные вещи не отгадываются... если не хочешь излагать выдумок и сновидений, необходимо все проверить".
   Не согласиться с Макиавелли* она не могла.
  
  
  
   * Никколо Макиавелли (1469-1527) - итальянский мыслитель.
  
  
  
  
   ГЛАВА XIII
  
   А ГОРШОК-ТО БЫЛ НОВЫЙ...
  
  
   - Барыня Ольга Ильинична! - Настя вытирала мокрые руки о фартук. - Боженьки, я его мыла, а он, как живой, выскочил!
   Ольга с недоумением смотрела, как тряслись Настины губы.
   - О чем ты?
   - Горшок совсем новый был.
   - Ну и бог с ним.
   - Роман Степанович меня за стакан ругал, а тут... - девушка всхлипнула.
   Ольга махнула на нее рукой, давая понять, что не намерена продолжать этот разговор. Настя вышла, но через несколько минут вернулась.
   - Ольга Ильинична, я...
   - Оставь меня в покое.
  
   Иван приехал, когда Топорины собирались обедать. Появление младшего брата Романа Степановича было давно ожидаемым, но никак не долгожданным.
   Ольга попросила Настю принести еще один прибор, однако Иван наотрез отказался садиться с ними за стол.
   - И сам не поешь, и нам не дашь, - проворчала Антонина Дмитриевна.
   Топорин-старший нехотя предложил им пройти в его кабинет.
   Ольга присела возле свекрови. Роман Степанович занял место за своим рабочим столом, а Иван расположился так, чтобы всех их видеть.
   Ольга смотрела на нового гостя и думала, что некогда правильно делали, казня гонцов, приносивших плохие вести. Иван так не хотел, чтобы мать продала или переписала на Романа Волково, что готов был топить брата до полной своей победы.
   Невысокий, крепкий, загорелый, он был раскован в движениях и вел себя привычно по-свойски. Когда он заговорил, было очевидно, что ему есть что сказать, но, чувствуя за собой инициативу, Иван медлил с главным.
   - Вы уже говорили, матушка, что не будете переписывать Волково на Романа? - поинтересовался он.
   - Матушка еще думает, - резко вмешался Роман Степанович.
   Ольге стало неловко за мужа перед его матерью.
   - Уже подумала, - спокойно и твердо сказала свекровь.
   - Надеюсь, вы сдержите обещание.
   - Чтобы ты спустил все до копеечки!
   - Мерзавец! Ты клевещешь, чтобы самому остаться в выгоде.
   - А какая моя выгода? Я живу не в усадьбе, а в Харькове. Снимаю домик... и сам себе голова.
   - Сам себе голова, а приезжаешь к маменьке за деньгами...
   - Довольно! - прервала их мать. - Ты, Иван, по существу говори, а выяснять отношения будете без нашего с Ольгой присутствия.
   - Ну, так и скажу... - Иван пристально смотрел на брата. - Скажу, как есть.
   - Нечего тебе сказать.
   - У Романа есть вторая семья, недалече от Питера...
   Остальное Ольга слушала, как во сне. Она только почувствовала, как холодная ладонь свекрови легла на ее пальцы, теребившие платок.
   Внебрачные дети, любовницы, содержанки - все это было далеко от ее сознания и понимания. Она никогда не ревновала мужа и не задумывалась на эту тему. А то, что Роман Степанович сам был ревнив, списывала на его характер. В конце концов, каждый муж хоть сколько-нибудь да ревнует свою жену.
   И вот до нее доносятся слова Ивана. Она слышит, что эта женщина растит двоих сыновей Романа Топорина, и понимает, что это у них так задержался ее муж. Это из-за них она не попала в Москву, это им отдал свое сердце тот, кого она называла мужем, а Соня - отцом.
   Ольга быстро поднялась и вышла из кабинета. Слез не было. Не было даже желания плакать или рыдать. Она просто не могла больше находиться рядом с ними - с Топориными. Она не хотела их ни видеть, ни слышать. Хотя бы какое-то время, чтобы прийти в себя...
   Когда заметили ее отсутствие, она была уже далеко от дома.
  
   Вернулась Ольга ближе к ночи.
   - Не пугайте нас так, голубушка, - недовольно сказала Антонина Дмитриевна. - И без того душа болит.
   Ольга молча сбросила с плеч накидку Насте на руки.
   - Я осколки все собрала и уже вынесла, - шепнула девушка.
   - Какие осколки?
   - Ну, помните, я вам говорила.
   Настя удивилась забывчивости барыни.
   Роман Степанович тоже вышел к ним. Девушка на вытянутых руках пронесла мимо него накидку хозяйки и поспешно скрылась из виду.
   Топорин прошел мимо матери и брата, словно не замечая их, и замахнулся, чтобы ударить жену. Но руку опустить не успел. Иван схватил его за запястье. И тут они сцепились отнюдь не словесно.
   Мадам Раме выглянула и сразу же спряталась, благоразумно решив не принимать участия в семейных сценах работодателей.
   Вырвавшись из рук Ивана, Роман Степанович злобно бросил:
   - Блудница!
   И тут, чего никто не ожидал, случилось то, что должно было случиться. Ольга наотмашь ударила мужа по лицу. Она вложила в удар столько ярости, сколько терпения пришлось ей проявлять все годы замужества.
   Из носа Топорина струйкой потекла кровь. Все замерли. Антонина Дмитриевна прикрыла веки, и Ольга догадалась, что та скрывает навернувшиеся на глаза слезы.
   - Ступайте спать, - обращаясь к сыновьям, тихо сказала она и оперлась на невесткину руку, только что ударившую ее сына.
   Роман Степанович неспешно достал из кармана носовой платок. Ольга смотрела на него, не испытывая ни капли сострадания. Единственно, о чем она сожалела, так это о том, что причинила боль несчастной матери.
   - Во-о-он. Вон из моего дома, - с ненавистью произнес Топорин, глядя на брата, и, повернувшись к Ольге, добавил: - А вы, дорогая, ежели б ранее проявили такой темперамент, да еще и там, где надо, то не пришлось бы нам нынче расхлебывать эту кашу.
   Иван ушел. Его никто не останавливал. Антонина Дмитриевна попросила невестку провести ее. Ольга довела свекровь до кровати и помогла ей лечь. Обе молчали. Но когда Ольга хотела уйти, Антонина Дмитриевна задержала ее.
   - Плохо ему сейчас. В глазах его злоба, а сердце кровит, как нос, который вы ему разбили.
   - Зачем вы это мне говорите?
   - Затем, чтоб впредь на моего сына руку не поднимала, голубушка. Боль проходит, а обида еще долго остается. Женщина от Бога большим терпением наделена, нежели мужчина. Подумайте.
   Ольга промолчала.
   Она не хотела думать о чужих обидах, боли и злости, когда от своих не могла избавиться. Ушла к себе и приготовилась ко сну, потому что было надо. Легла спать, потому что ночь... Но ни постель, ни ночное время суток не могли призвать ее сон. И чем дольше она не спала, тем хуже ей становилось. Одни и те же мысли кружили в голове, сгущая безрадостные краски ее прошлого, настоящего и будущего.
   Засунув руку под подушку, она нащупала заветный томик...
   Прижав его к груди, Ольга некоторое время лежала, не двигаясь, а потом зажгла лампу и принялась читать все подряд.
   Сложно было сосредоточиться. Еще сложнее - вдуматься. Она читала записки Марка Аврелия*, его размышления о жизни и смерти, о человеческих ценностях, истинных и мнимых... Если бы научиться относиться ко всему, что причиняет тебе боль, как к ничтожно малому моменту!
   "Это всего лишь март, - вдруг мелькнуло в ее мозгу. - Мой март. Его надо пережить. Весна всегда начинается с марта. Тоска, ожидание... да, просто невыносимое ожидание света и тепла... Но это всего лишь март. Его надо пережить, и тогда наступит апрель".
  
   Антонина Дмитриевна переехала на съемную квартиру к младшему сыну. Она навещала внучку, иногда прогуливалась с ней по набережной, покупала ей всякие безделушки и рассказывала сказки. Много сказок, которые Соня готова была слушать без конца. Ольга их дружбе не препятствовала.
   Роман Степанович дома почти не появлялся. На вопрос Ольги о том, как они будут жить дальше, он ответил, что так же, как и жили. Одно было хорошо: пропала Марфа. Она пошла с Настей на рынок за продуктами, и там девушка потеряла ее из вида. Неделю о Марфе не было никаких известий, и никто ее не искал, даже Топорин.
   Ольгины часы тикали в замедленном ритме. Через мальчика-почтальона она вернула сборник, на этот раз без всяких изменений. Она так была истощена внутренними разногласиями, что несмотря на ценность содержания книги с облегчением рассталась с ней. Как с лекарством, которое перестает помогать.
  
   Настя поскреблась в дверь.
   - Я, Ольга Ильинична, вот все думаю... Может, новый горшок купить, такой же?
   - Какой горшок?
   Ольга только встала с постели. Было еще рано.
   - Ну, тот, который разбился.
  
  
  
   * Марк Аврелий (121 - 180 г.г.) - римский император с философскими взглядами.
  
  
   С трудом вспомнились Настины слезы о выпрыгнувшем из рук горшке.
   - Бог мой, отстань ты со своим горшком!
   - Ежели б моим! Хозяин как узнает - мне несдобровать.
   - Роману Степановичу теперь не до горшков.
   - Так ведь...
   - Убирайся.
  
   В тот же день приехали Елена и Дмитрий. Ольга была удивлена. Выйдя замуж за Петра Стеглова, кузина ни разу не навещала ее. И вот она обнимает Ольгу, кладет на стол коробку с конфетами и, подтрунивая над Митей, удобно располагается на диване.
   - Присаживайтесь, Оленька, ко мне поближе, а Митя сядет на стул. Надеюсь, мы не слишком обременим вас своим присутствием?
   - Разумеется, нет. Соня только что ушла гулять с мадам Раме, а я даже и не знала, чем заняться, - улыбнулась Ольга, делая над собой усилие.
   - А мы решили зайти к вам, - сказал Митя, - узнать, все ли у вас хорошо. Вы в прошлую нашу встречу были так печальны, что я не мог этого не заметить.
   - И на свадьбе у Маши вас, Оленька, не было. Роман Степанович приезжал один, да и то был хмур.
   - Надеюсь, у Маши на свадьбе все было замечательно.
   - А Роман Степанович не рассказывал вам?
   - А вы там тоже были?
   Елена приняла ее вопрос спокойно.
   - Нет, не была. Вы же понимаете... Маша хоть и сестра мне, но выходила она не за кого-нибудь, а за графа Радневского. Я от Тани обо всех подробностях узнала. На прошлой неделе мы все, кроме мамы и Мари, собрались у Андрея Васильевича. Так вот, Таня рассказывала, какая красивая была наша Маша в день своей свадьбы, какое роскошное платье надела она... и держалась, как настоящая графиня...
   Ольга смотрела на старшую из кузин. Красавица, отказавшая когда-то графу Радневскому, была так не похожа ни на родителей, ни на Дениса, ни на одну из сестер. Умная, сдержанная, она не излучала того света, какой исходил от кокетливой и смешливой Маши. Но именно ее так хотел в жены граф Радневский, именно ее так полюбил Петр Стеглов. И что бы ни говорили другие, Лена знала, что Федор Александрович женился на той, которая соперничала с ней во всем. Об этом же догадывалась и Ольга...
   - Только эта графиня, - вставил Митя, - ни питерских, ни московских Батутиных на свадьбу не позвала.
   - Да будет вам, Митенька, дуться! - Елена усмехнулась. - Маша так счастлива. И кого приглашать на свадьбу, решала не она, а маменька с графом... Ну, да хватит об этом. Таня мне по секрету сказала, что один человек во время свадебного пира несколько раз допытывался у нее, отчего Роман Степанович пришел без жены.
   Ольга осторожно посмотрела на Митю, потом едва заметно покачала головой. Поняв ее, Елена вдруг захотела пить. Дмитрия отправили на кухню. Догадливый, он не торопился возвращаться.
   - А Роман Степанович дома? - предусмотрительно поинтересовалась кузина.
   - Нет. И придет поздно. Поэтому, если вы с Митей не спешите, оставайтесь пообедать с нами. Соня и мадам Раме к обеду не опаздывают.
   - Благодарю вас, Оленька, но к обеду я обещала Петру Андреевичу вернуться домой... Вы, наверное, догадались, о ком говорила мне Таня?
   - Пожалуй, да.
   - И вас это не радует?
   - Нисколько.
   - Это правильно. Мы ведь говорим об одном и том же человеке? О маркизе де Шале?
   Ольга молча кивнула.
   - Маше голову вскружило. Она склонна восхищаться всем, что прежде для нее было заказано, и ее манеры оставляют желать лучшего... Но вы ведь, Оля, другая. Вас не ослепляет чужой блеск, даже если он начинает падать на вас и светить, как собственный, - Лена испытующе смотрела на нее. - Я Петру Андреевичу доверяю. А он предупредил меня, чтобы с маркизом я всегда была осторожна и в его присутствии не верила ни глазам своим, ни ушам своим. Потому и вам говорю это же.
   - Спасибо. Но если бы вы знали, как далеко от меня сейчас все, что не касается моей семьи, то беспокойство ваше было бы по другому поводу.
   - Значит, и с Машей вы не ссорились?
   - Поступок Машин, послуживший причиной моего нежелания видеться с ней, более чем недостойный. Но обсуждать его я не имею никакого намерения.
   - Тогда что же случилось с вами?
   Ольга вздохнула. Рассказывать о семейном раздоре она не хотела.
   Вовремя вернулся Митя.
   - Ну, сестрички, дольше я ходить не мог, - сказал он, подавая Елене стакан с компотом.
   - Благодарю. Я Мите тоже сказала, чтобы не был доверчив.
   - Это вы о чем?
   - А о том, Митенька, что маркиз де Шале просто так ничего не делает, - отозвалась Ольга.
   - А мне показалось, премилая пара эти Шале. Маркиз даже предлагал мне остановиться у них, но я счел, что это будет излишней нескромностью с моей стороны.
   - Вот уж с чего бы такой интерес к твоей персоне!
   - Наконец-то! - Митя цокнул языком, как это часто делал маркиз. - Узнаю Оленьку! А то ваше настроение меня насторожило.
   - И я узнаю... - Ольга передразнила брата, цокнув еще громче.
   Разговор пошел непринужденней. Елена рассказала новости литературной жизни столицы, Митя стал менее осторожным в шутках, и Ольга на какое-то время окунулась в их мир.
   - Ну, Оленька, вы хоть стали похожи на себя, - улыбнулась Лена и, посмотрев на часы, добавила: - Нам уже пора.
   - Может, все-таки останетесь? Соня и мадам Раме вот-вот придут.
   - Нет, нет. Не получится. А вот вы приезжайте к нам. Одна или с Соней, но приезжайте обязательно.
   Ольга поблагодарила за приглашение, сомневаясь, что воспользуется им. Елена это поняла.
   - Приезжайте в субботу, к обеду, - уточнила она, отрезая путь к бегству.
   - Я бы тоже пришел, но у меня в субботу неотложные дела, - соврал Митя.
   - Хорошо, я приеду. Только после обеда.
   Ольга не хотела обременять Стегловых,Может быть, все-таки останетесь на ужин? ь оне! с моей стороны.а.лене но приехать поговорить о делах всяких женских было бы лучше, чем дома медленно сходить с ума. А заодно можно будет ненароком спросить у Петра Петровича, не появилось ли каких известий об Ильине.
   И еще что сделает она в ближайшее время, так это выполнит просьбу Жуковского: съездит в гости к Батутиным и передаст Андрею Васильевичу приглашение Василия Андреевича - его тезки, только наоборот...
   После обеда пошел дождь.
   То ли тяжелое небо так давило, то ли сказались бессонные ночи. Ольга какое-то время боролась со сном, пока не поняла, что если не приляжет поспать, то заснет прямо над журналом в кресле. Она уже обняла подушку и закрыла глаза, когда к ней тихо постучали.
   - Я хочу спать, - увидев на пороге Настю, сразу предупредила она.
   - Так ведь и спите, барыня, - закивала девушка, проходя вглубь комнаты. - Только сперва скажите мне, как с горшком быть. Горшок-то был новый...
   Ольга чуть не взвыла.
  
  
  
  
   ГЛАВА XIV
  
   ИСТИНА К ЧАЮ
  
  
   Стеглов был рад видеть своего бывшего воспитанника. Они встречались редко и не на людях. Георгий приезжал всегда один, привозил хорошее вино, гостинцы и кое-какие новости.
   Добрые люди не упустили случая донести до ушей молодой госпожи Стегловой, что ее муж некогда имел любовную связь с княгиней Натали. То, что было так давно, не могло, по мнению Елены, представлять ее семейному счастью особой угрозы, и ревновать к призраку было бы нелепо, но князя каждый раз она встречала настороженно.
   ...Обед подходил к концу. Елена поддерживала разговор, колеблющийся в основном между литературными темами. Петру Андреевичу и трибуны не надо было. Князь изредка вставлял словцо-другое, но в основном молчал. Лена кивала мужу в знак согласия и поглядывала на князя. Она понимала, что тому хотелось остаться с Петром Андреевичем наедине и перевести разговор в русло далекое от литературы. Сегодня князь пришел не с визитом вежливости. Он пришел помянуть свою мать.
   - Пойду я, пожалуй, дочитывать твои статьи, Петенька, - сказала Елена, поднимаясь из-за стола. - Вы ведь без меня скучать не будете?
   - Нам тебя, душа моя, будет не хватать, но мы уж как-нибудь потерпим. Ты внимательно читай, у меня возникли сомнения по поводу последней статьи. Мы с Батутиным полдня спорили, да так и не пришли к общему мнению.
   Стеглов поцеловал жене руки. Она, бросив на князя мимолетный взгляд, ушла, как и обещала.
   - А что, Петр Петрович, готов ли ты принять мое предложение? - сразу спросил гость.
   - Опять за свое... Не пойду гувернером твоего Пети ни за какие пряники, - замотал головой Стеглов.
   - Отчего же? - поинтересовался Артемьев, хотя ответ знал наперед.
   - Лена мне этого не простит.
   - Лена или Батутин?
   - А-а, - усмехнулся Стеглов. - Андрею Васильевичу нынче не до меня.
   - Почему бы тебе не издавать свой журнал?
   - Раньше надо было, не потяну я сейчас.
   - Денег я дам.
   - Дело даже не в деньгах. Ты же знаешь, пробовал я как-то свой журнал организовать. Ничего хорошего не вышло из этой затеи.
   - А ты еще раз попробуй.
   - Сколько можно...
   - Стучите, и вам отворят - помнишь? Или я не колебался, не оступался, и не было в мой жизни моментов, когда все хотелось бросить и бежать? А моя мать? Ее ошибки стали мне ценнейшим пособием, но какая цена была за это положена... А в твоем случае речь идет о журнале. О жур-на-ле. Не больше и не меньше.
   - Я посоветуюсь с Леной, но не думаю, что это выход для нас.
   - Петр Петрович! Ай-яй-яй. Не ты ли меня учил когда-то, что настойчивость любые бастионы берет? Или ты говорил мне то, в чем сам не был уверен?
   Стеглов смущенно улыбнулся.
   - Слово даю, тогда так и думал... Ты мне лучше скажи, Георгий, почему все с женитьбой тянешь? Была бы у Софьи и Петра мать.
   - Матери у них уже никогда не будет.
   - Ты сам рос без отца и без матери.
   - У меня был ты. А у моих детей есть я.
   Стеглов понял, что спорить на эту тему можно долго и безуспешно, а потому молча наполнил бокалы вином и, взяв свой в руки, сказал:
   - Мы помним вас, Наташенька. Пусть на небесах вы будете счастливы.
   Георгий кивнул и залпом осушил свой бокал.
   - Надо бы съездить на могилу к матери. Я несколько лет уже не был там.
   - Съезди обязательно.
   - Расскажи про мать.
   - Да что говорить... Ты сам все знаешь.
   Но молчание князя было лучшей почвой для рассказа, и Стеглов поддался. Георгий слушал его, не перебивая, не задавая вопросов. Все это Артемьев слышал уже не раз. Все это не раз Стеглов уже рассказывал и, как всегда, нырял в первую же лазейку, позволявшую избежать разговоров о другой женщине. Георгий не задумывался над тем, что воспоминания о Натали не привносили гармонии в супружеские отношения Стегловых.
   Петр Петрович гораздо охотней заговорил о самом князе, его детстве и юности, о том, каким тернистым был путь к их пониманию и согласию. Сам никогда не был ни примерным студентом, ни послушным сыном, а тут пришлось других наставлять на путь истинный... Стеглов даже потер шею, на которую когда-то был взвален непомерный груз. Зловредный, упрямый, неуправляемый груз, готовый бесконечно противостоять.
   - Ты, Георгий, когда в Харькове будешь, навести деда Потапа, если он еще жив... Помнишь, как он гонял вас с Пашкой из своего сада? Ох и шкодничали вы тогда!
   - Бывало... Больше всего мы насолили ему, когда прямо под его окна поставили чучело в платье его соседки, к которой он имел слабость все свататься. Нажили мы тогда врагов! Ульяна Макаровна после белье только под стражей сушила.
   Стеглов смотрел на Георгия. Знал бы Потап Лукич, кому грозился зад крапивой отходить. Один теперь в Свите императора умничает, а другой за нос весь столичный свет водит...
   - Ты про Ильина узнал что-нибудь? - уже серьезно спросил Петр Петрович.
   - Про Ильина? А как же! Вы меня со всех сторон обложили. Шагу нельзя ступить, чтобы про Мишеля не вспомнить.
   - Надеюсь, это принесло результаты.
   Артемьев снизил голос:
   - Я бы тебе за ворот приволок этого мошенника, да боюсь, один ворот в руках и останется.
   - Это ты о ком?
   - О Павле. Не хочет сюда идти, чтобы никто его не заметил и не заподозрил чего в вашем знакомстве.
   - Ах, вот оно что! Ну, передавай низкий поклон нашему маркизу. Как в носу ковыряться отучить - так это Стеглов. А как шампанским поливать - так других.
   Князь кисло усмехнулся:
   - Топорин, твой почти родственничек, родом из-под Харькова. Павел боится, что тот может вспомнить что-нибудь лишнее. Мало ли у кого какая память бывает.
   - Ты сам будь осторожен, а с Пашкой - особенно. Плут он редкий.
   - За то и люблю его.
   - Смеешься все... И каким боком наш маркиз имеет отношение к исчезновению Михаила Ивановича?
   - Ты понимаешь, в чем дело... Ильин и в самом деле поехал в экспедицию, но не за научными открытиями, а за открытием алмазных месторождений.
   - У нас, в России?
   - Да. Догадываешься, кто его туда отправил? Ильин еще в тринадцатом году в своих отчетах об экспедиции в Уральские горы писал о возможных там месторождениях алмазов. Но тогда никто не обратил на это внимания. И вот спустя двенадцать лет эти отчеты попадают в руки Бондаренко. Бондаренко, надо сказать, нынче пребывает в ссылке, а Ильин оказался причастен к декабрьскому восстанию. Наш любезный друг Шале на свои деньги снарядил экспедицию. Прибыль обещает быть такой, что когда Пашка говорил о ней, глаза его заранее сияли, как те алмазы.
   - А Михаил? Он тоже в доле?
   - Зачем? Его доля - обещанная свобода. Сущая безделица.
   - И как же можно покончить с этим безобразием?
   - Ты говоришь не о генерале?
   - Я говорю о том, что надо бы все это донести до сведения царя. Представляешь, какие деньжищи пойдут мимо казны?
   - Я дал слово, что дело огласке не предам. По двум причинам. Во-первых, наш друг, доверяя мне эту тайну, рисковал и рискует своей драгоценной шкурой...
   - Представляю, как ты убеждал его решиться на сей подвиг.
   - А во-вторых, Ильин может просто исчезнуть с лица земли. Слишком опасный свидетель, и слишком легко помочь затеряться одной маленькой, Богом забытой экспедиции. Понимаешь?
   - И какое будущее ждет Михаила?
   Артемьев ответил не сразу.
   - Пока в нем будут заинтересованы, он будет находиться под опекой...
   - А если что сорвется?
   - Будем думать.
   В столовую вошла Елена. Она виновато улыбнулась.
   - Петенька, я совсем забыла, что сегодня Оля заедет. Я ее приглашала.
   - И что? - Стеглов прижал ладонь жены к своей щеке.
   - Иду встречать.
   Еще из окна она увидела кузину. Сказав об этом в присутствии гостя, Елена думала, что тот захочет уйти. Но князь, наблюдая за супругами, не проявил никакого желания покидать их гостеприимный дом.
   Елена пошла к входной двери.
   - Петр Петрович, без тебя не управятся, - Артемьев кивнул в сторону прихожей, откуда донеслись женские голоса.
   Стеглов поднялся и уточнил:
   - Это Леночкина кузина, жена того самого Топорина.
   - Ну, так веди.
   ...Ольга ехала к Елене, чтобы хоть на какое-то время избавиться от гнетущих мыслей. Ей было так плохо, что она готова была рыдать прямо на пороге. Но когда сестра сказала, что у них в гостях князь Артемьев, сразу собралась уходить.
   - Оленька, да на вас лица нет. Я никуда вас не отпущу. Идемте, - Лена взяла кузину под руку, едва ли не готовая тянуть ее за собой.
   - Я не могу, - отнимая руку и не двигаясь с места, возразила Ольга.
   Она еще что-то говорила, отказываясь оставаться, пока не увидела Петра Петровича.
   - Ну-ка, ну-ка, голубушки, что у вас тут за секреты? А у нас чай стынет.
   - Чай? - переспросила Елена, но поймав взгляд мужа, тут же подхватила: - И в самом деле... уже, наверное, остыл. Помогите мне на кухне, Оленька. Я варенье из крыжовника открыла, ваше любимое. Глашу мы на похороны тетушки отпустили, так что будем хозяйничать сами.
   Стегловы провели Ольгу прямо на кухню. Оттуда муж Лены быстро исчез, а женщины стали готовить чай, который был обещан.
   Ольга была рассеянна. Она не могла сосредоточиться ни на приготовлении чая, ни на вопросах кузины. Романа Степановича не было дома несколько дней, и она догадывалась, что ее супруг живет у другой женщины. Приходила свекровь. Просила ее запастись терпением и мужеством, чтобы переждать, пока Роман Степанович одумается. В последнее Ольга уже почему-то мало верила. Если Топорин хотел сохранить свою законную семью, то зачем еще больше обострял их отношения?
   Соня стала капризной и несговорчивой, мадам Раме все чаще жаловалась на нее. И если раньше Ольга не могла выдавить из себя лишней слезинки, то теперь слезы появлялись в ее глазах гораздо чаще, чем она могла от себя ожидать.
   - Оля! - окликнула ее Елена, возвращая к разговору.
   - Простите, - Ольга поежилась.
   - Вам холодно? Самовар почти готов. Помогите мне, пожалуйста, отнести сладкое к столу, а за самоваром Петр Петрович сам придет.
   - А долго еще у вас будут гости?
   - Вы про князя? Так ведь у них с Петром Андреевичем свой разговор, а у нас свой. Чай вместе попьем, а потом заберу вас, Оленька, в свою комнату.
   - У мужа вашего случилось что? - спросила Ольга после некоторой заминки.
   Она не могла спросить прямо, что делает здесь князь Артемьев.
   - У Пети все как обычно. А вы так подумали из-за того, что у нас такой гость?
   - Признаться, неожиданный гость.
   - Для кого и неожиданный, а для нас - нет.
   Удивление во взгляде Ольги было очевидно.
  
   - Не буду томить вас в неведении, - засмеялась Лена. - Петр Петрович был учителем, а после и опекуном несовершеннолетнего князя. У них много чего общего за спиной.
   "Боже!" Ответы всегда ближе, чем мы думаем...
   - Вы никогда не говорили об этом.
   - Не приходилось... Идемте же, Оля.
   Когда женщины появились в столовой, Стеглов и Артемьев поднялись со своих мест.
   - Здравствуйте, Ольга Ильинична.
   - Добрый день, Георгий Павлович.
   Стеглов с любопытством посмотрел на своего бывшего воспитанника.
   Присаживаясь за стол, Ольга не без иронии отметила про себя, что впервые за ней ухаживает князь.
   Сервиз уже стоял на столе. Петр Петрович, усадив жену, сходил на кухню за самоваром и сам стал наливать чай.
   - Это не обязанность, а привилегия - угощать дорогих гостей. Правда, Леночка?
   - Вы, Оленька, к нам почаще приходите, - смеясь одними глазами, сказала Лена.
   Ольга посмотрела на князя. Он был в хорошем настроении. Вот уж кого-кого, а его она никак не ожидала встретить у Стегловых. Она вспомнила, как Артемьев спрашивал у нее про Петра Петровича. Ольга тогда солгала ему. А теперь князь сидит с ними за одним столом, в непринужденной обстановке, и Петр Петрович наливает ему чай.
   - Хорошо-о, - протянул Стеглов, отпивая глоток чая и набирая полную ложку варенья.
   Ольга поймала на себе взгляд Артемьева. Его, казалось, забавляло ее замешательство.
   - Как поживаете, Ольга Ильинична? - спросил он.
   - Благодарю, хорошо.
   - Ах, жаль, Оля, что вас не было у Андрея Васильевича, когда мы всей родней собирались, - вспомнила Елена, придвигая к ней вазочку с вареньем.
   - И привет своему дяде от его тезки, только наоборот, не занесли, - добавил Артемьев.
   - Тезки, только наоборот? - не понял Стеглов.
   - Василий Андреевич Жуковский передавал привет через Ольгу Ильиничну ее дяде - Андрею Васильевичу Батутину.
   - А я и не догадалась! А вы, Оленька, когда видели Жуковского?
   - В сентябре.
   - Да уж, пора бы и доставить привет по назначению, - кивнул Петр Петрович.
   - Уже доставила.
   - Андрей Васильевич говорил, что вы, князь, в Москве встречались с Пушкиным. Как принял его государь?
   - Государь оценил искреннее раскаяние поэта*.
   Стеглов нахмурился. Он знал этот тон Георгия. Елена не поняла, в чем раскаялся Пушкин, но не стала переспрашивать. Ольга вообще задумалась о своем.
   - Превосходно, - похвалил Артемьев варенье.
   - Глаша под четким руководством Леночки варила! - расцвел Петр Петрович.
   - Михаил Иванович, когда был у нас, тоже нахваливал. Я ему еще и с собой баночку дала.
   - Михаил Иванович вернулся? - спросила Ольга.
   - Нет, - ответил за жену Стеглов. - Это Лена вспомнила, когда Ильин к нам весной приходил.
   Ольга перевела взгляд на князя.
   - Он далеко, но в безопасности, сударыня.
   - Насколько далеко?
   - Этого я не могу вам сказать.
   - И от кого зависит его безопасность?
   - От некоторых заинтересованных лиц и от нас с вами, а именно от того, насколько мы будем осторожны с подобными вопросами.
   - Оленька, - прервала их Елена, - вы принимаете такое сердечное участие в судьбе Михаила Ивановича, что я тронута.
   - Вы же знаете, что Михаил Иванович - друг нашей семьи.
   - Да, конечно. Митя тоже спрашивал про него. Очень хотел повидаться... Ах, а варенье-то уже почти съели. Петр Петрович, помогите мне достать новую банку с верхней полки, - Елена многозначительно посмотрела на мужа.
   Стеглов, не сопротивляясь, ушел за ней.
   "Вот уж эти манеры..." Артемьев не любил, когда кто-то предвосхищал надуманные события.
   - Мне нечего больше добавить, - сказал он, отставляя чашку.
   Но по глазам Ольги понял, что ему не верят.
   - Если вам не безразличен этот человек, то не предпринимайте ничего без моего ведома. Вы не единственная, кто интересуется его судьбой.
   Она не ответила. Артемьев видел, как мечется в ней стая затравленных чувств.
   - Надеюсь, сударыня, вы поверите мне на слово и расписку с меня не потребуете.
  
  
   * Речь идет о возвращении Александра Пушкина из Михайловского, куда он был сослан под надзор родителей в 1824году
  
  
   - !!!
   - Если бы взгляд мог убивать, то я бы уже был мертв.
   - Если бы взгляд мог останавливать!
   - Разве вы не хотите поговорить?
   - Мне сложно говорить с вами, сударь.
   - А вы попробуйте. Порой мы делаем в себе невероятные открытия.
   По ее лицу нетрудно было понять, в какую сторону двинулись мысли. Она вся напряглась, готовая вот-вот сорваться. И все же он не отступил.
   - Трусость имеет много обличий, сударыня.
   - А смелость - свои странности.
   - Многое зависит не от того, насколько человек способен управлять ситуацией, а от того, кем он видит себя в этой ситуации. Я имею в виду то положение, в которое он, сознательно или нет, готов себя поставить.
   - Тем не менее, управлять ситуацией становится привычкой для некоторых из нас.
   - Ваш подход ко многим вещам в корне ошибочный, - просто заметил он.
   - Как вы можете столь смело судить, почти ничего не зная обо мне?
   - Скажем, я о вас знаю несколько больше, чем вы предполагаете.
   Ольге показалось, что в его глазах промелькнуло настроение, далекое от серьезной темы, но, будучи поглощенной своими проблемами, она не задумалась над этим.
   - Вам надо научиться, сударыня, принимать истину такой, какая она есть.
   Разговор вышел за пределы происходящего, и Ольга принялась за чай.
   В столовую вошли Стегловы с новой банкой варенья.
   - Философские споры?
   - Ты же знаешь, Петр Петрович, спорить я не люблю.
   - Принять истину - значит, смириться? Вы говорите о смирении? - снова обратилась Ольга к Артемьеву, не желая сдаваться. - Но смирение не увязывается в моем понятии с человеком, который мог бы поставить себя в независимое положение.
   - О независимом положении я, кстати, не говорил. Это ваша мысль, а не моя. У вас не возникает вопрос, почему вы заговорили о независимости?
   - Ого! - Петр Петрович спрятал взгляд, чтобы не смутить Ольгу окончательно.
   - Человек, живущий в обществе, может быть независимым лишь относительно. Даже если он рожден вольным, - сказал князь, передавая Елене свою опустевшую розетку для варенья.
   - Тогда что значит, по-вашему, принимать истину такой, какая она есть?
   - Прежде всего, я говорю о здравом смысле, Ольга Ильинична. Принимать истину означает иметь возможность сохранить равновесие, необходимое для правильного решения. Ничто не происходит случайно, даже если на первый взгляд мы не можем проследить закономерность. Любое событие - это следствие, а причина всегда кроется в нас самих.
   - Равновесие человек приобретает, пожалуй, когда живет с миром в душе, - Лена вернула князю наполненную розетку.
   - И как же жить человеку с миром в душе, когда он не может мириться с самими принципами, навязываемыми ему? - голос Ольги зазвенел.
   - Человек должен сделать выбор, - сказал Артемьев. - А сделав выбор, не мешало бы проявить и предприимчивость. Одного ожидания, как понимаете, мало.
   - Не думаю, что выбор одного человека способен изменить другого.
   Артемьев усмехнулся и промолчал. Ольга почувствовала свою беспомощность еще острей. Она не могла согласиться с тем, чего не понимала.
   - Да уж, - вздохнул Стеглов. - В жизни много неприемлемых для нас ситуаций.
   - Увы, - натянуто улыбнулась Елена и надкусила печенье.
   Ольга тоже взяла печенье, но оно так и осталось в ее руке целым. Слова князя не способствовали аппетиту.
   - Вы заметили, как мало избранных, кому жизнь дает все лучшее и безотказно? - спросил он, глядя в ее лицо. - Большинство людей живут, как жили их предки, как живут соседи, друзья по несчастью, и даже не пытаются осмыслить происходящее. Иначе у этого большинства тоже появилась бы возможность увидеть, что можно жить и по-другому, - он снова усмехнулся и добавил: - Не прибегая к революциям и восстаниям.
   - По-вашему, те, кто стоят у власти и пользуются ею, - это и есть избранные? Родившись дворянином или купив титул, можно приобрести и право стать избранным?
   - Это право есть у каждого, не зависимо от его положения в обществе. Почему вы решили, что лучшее и дающееся безотказно измеряется деньгами или связями? Занимая в жизни чужое место, сложно реализовать свои способности. Счастливой и полноценной личностью может быть как чиновник, так и поэт или хороший семьянин. Каждый должен взять на себя ответственность за происходящее с ним - осознать себя, а не кого-то, причиной своей судьбы.
   - Значит, вы - избранный?
   - Мне всегда есть к чему стремиться. Все, что мы имеем, - это не то, чего мы заслуживаем. Это то, что мы готовы принять от жизни.
   - И достаточно лишь захотеть, чтобы все получить?
   - А вы попробуйте. И не просто захотеть, как хочется пить или есть к обеденному времени, когда утром плотно позавтракали. А так захотеть, как хочет пить путник в пустыне, как хочет есть нищий, которому отказывают в еде.
   - Пусть вы правы, Георгий Павлович, - Ольга смотрела прямо в его глаза. - Но я уверена, что все сказанное вами относится к людям с сильной волей и незаурядными качествами характера.
   - Скажем точней - к людям, у которых есть задатки таковых.
   - Это так легко и так сложно, - проронила Елена, тоже забыв про чай.
   - Ну вот, Георгий Павлович, повергли вы наших дам в уныние, - заметил Стеглов.
   - Не в уныние, а в раздумья, - возразила жена.
   - Хотите правды, Ольга Ильинична? Ищите ее там, где прежде перешагивали.
   - Уж не на улице ли?
   - И там тоже.
   - Научите вы еще, князь, - проворчал Стеглов. - У жен вся правда дома. Так ли я говорю, Леночка?
   - Так, Петр Петрович.
   Ольга молчала. Мысли распирали ее голову.
   Вскоре князь попрощался с дамами и вышел. Стеглов пошел провожать гостя.
   - Не идеализируйте его, Оленька, - тихо сказала Елена, наблюдая за ней. - Князь, чтобы быть этим самым избранным, далеко не всегда следует гуманным принципам.
   - Я боюсь его, - тихо ответила Ольга, отведя взгляд от портьер, за которыми скрылись мужчины. - И боюсь, что он прав.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XV
  
   В ПОГОНЕ ЗА ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ
  
  
   Топорина не было дома. Ольга позвала Настю.
   - Принеси мне одно из своих платьев, и поживей.
   Девушка не поняла зачем, но приказание выполнила. Она с удивлением смотрела, как барыня перед зеркалом прикладывает к себе ее платье.
   - И косу мне уложи, как свою...
   В это утро Настя поняла только то, что не ручается за свой рассудок.
  
   Ольга не знала, что испытывают птицы, когда меняют оперенье, но то, что испытала она, выйдя на улицу в "новом" гардеробе, было ощущением неописуемым. К тяжелой одежде, мешковато севшей на ее хрупкие плечи, прилагались другие глаза и другие мысли...
   Шаг, второй... Дом, еще. Улица. Квартал. Ощущение странной свободы распрямляет ход настроения, ожидание открытий распахивает восприятие настежь.
   - Ах, Настя! - Ольга глубоко вдохнула воздух. - Хочется сделать что-нибудь такое, чего прежде не приходилось делать!
   "Помыли бы дома полы-с"... Но тут Настя вспомнила о вопросе более насущном.
   - Горшок купить надо бы.
   - Опять ты со своим горшком!
   - Говорят, на той неделе в Апраксином дворе все почти даром отдавали.
   - В Апраксин двор точно не пойдем, а в лавку заглянуть можно... в ту, где нас не знают. Деньги я взяла... Взяла? - Ольга поискала в глубоком кармане свой кошелек. - Да, не забыла. У тебя такие карманы, что в них провалиться можно.
   - Зато ничего не выпадает.
   - Смотри, какой хмурый господин идет...
   Хмурый господин, почти растолкав их, прошел между ними.
   - Он даже не заметил, что задел тебя локтем! И не извинился... А вон, на той стороне улицы, мальчуган плачет. Как ты думаешь, подойти к нему?
   - Не плачет он, а ждет ротозеев, чтобы стянуть чего-нибудь.
   - Да нет же, плачет. Может, кто обидел его?
   - Говорю же, барыня, он...
   - Не называй меня барыней! Я велела... я просила тебя.
   К мальчику подошла дама преклонных лет. Склонилась к нему, очевидно, что-то спрашивая. Миг-другой, и мальчишка дернулся в сторону. Побежал, не оглядываясь.
   - Вор! Держите! - пронзительный визг резанул по барабанным перепонкам.
   Один из прохожих оказался отзывчивым и довольно резвым молодым человеком. Он быстро нагнал воришку. К ним уже торопливо семенила обманутая дама, откуда-то появилось еще несколько человек.
   - Давай подойдем, пока его не отвели в полицейский участок.
   - Отлупят, и делов-то, - спокойно отозвалась Настя.
   - Жалко мальчишку. Идем, - и Ольга поспешила к месту событий.
   Девушка неохотно пошла следом.
   Пацаненок вырывался и даже норовил лягнуть державших его мужчин. Дама, непрестанно возмущаясь, переглядывала содержимое возвращенной сумки.
   - Вроде бы все цело, - наконец сообщила она.
   Один из мужчин отвесил мальчишке тяжелый подзатыльник.
   - Ну, Егорка, не ожидала я от тебя такого! - Ольга схватила мальчика за руку и вынудила его посмотреть ей в глаза. - Мы тебя по всему городу ищем, а ты вот где шляешься! Что мы теперь барыне скажем?
   - Никакой я не Егорка...
   - Вор он! Злодей!
   - Я тебе дам "не Егорка"! - Настя дернула его за ухо.
   - Хочешь в приют угодить? - угрожающе добавила Ольга.
   Пацаненок начал соображать, что к чему.
   - Он у меня сумку прямо из рук выхватил, - пожаловалась дама. - Спасибо, юноша поймал его вовремя.
   - Этот стервец мне руку до крови прокусил. Розги плачут по нему!
   - Барыня у нас строгая. Разберется, - пообещала Ольга и, крепко перехватив мальчишкин воротник, потянула его в сторону.
   - Просим покорнейше прощения, - пробормотала Настя уже на ходу.
   - Надо же, какая наглость! - услышали они вслед.
   Свернув на соседнюю улицу, чтобы поскорей скрыться от любопытных и возмущенных взглядов, они прошли почти целый квартал, прежде чем остановились. Ольгины пальцы, сжимавшие ворот беспризорника, успели занеметь. Мальчишка по дороге несколько раз спотыкался, едва не сбивая Ольгу с ног. Один раз все-таки упал. Не ушибся, но, поднимаясь, так вцепился в ее платье, что, будь оно тонким, прорвалось бы сразу.
   - Осторожней...
   - Куда вы меня? Отпустите! - мальчишка стал вырываться.
   - Не кричи, глупый. Я отпущу тебя.
   На Ольгу смотрели бесстыжие глаза, в которых она тщетно пыталась увидеть что-либо похожее на благодарность.
   - Сколько тебе лет?
   - А вам какое дело?
   - И как тебя звать?
   - Егоркой.
   Настя дала ему подзатыльник.
   - Ты как со своей спасительницей говоришь?
   Ольга отпустила мальчишку. Он отбежал от них на безопасное расстояние и насмешливо расшаркался. Потом, презрительно сплюнув, помчался в ближайший проулок.
   - Говорила же вам, не надо было с ним связываться, - покачала головой девушка.
   - Он просто не верит никому...
   В лавке народу было мало. Настя долго выбирала нужный горшок, боясь не угадать. То великоват, то маловат. И по высоте должен подходить, и по округлости. Ежели барин догадается о подмене, Настю съест без приправ.
   Ольга не торопила ее. Времени у них было достаточно. Она смотрела на девушку, столь серьезно подходившую к такой житейской мелочи как разбитый горшок. Для Насти эта мелочь приобретала ужасающие размеры из-за страха быть наказанной барином.
   Какая-то женщина стала спорить с лавочником.
   - Щербатая, - утверждала покупательница, осторожно ведя пальцем по краю чашки из сервиза. - Зачем мне гостей из такой угощать?
   - У меня весь товар проверенный, - лавочник забрал чашку и отставил на полку.
   - Как же! Неужто я целую от щербатой не отличу?
   К Насте в это время подошел какой-то парень. Он тихо что-то сказал, и девушка заулыбалась.
   - Дайте мне мой сервиз! - настаивала женщина.
   - Он не ваш, потому как вы за него не платили.
   - Заплачу, когда поменяете чашку.
   - Не стану я ничего менять...
   Щеки Насти порозовели. Парень подал ей горшок с верхней полки. Ольга догадалась, что это был помощник лавочника.
   - Вот, кажись, такой, - сообщила девушка, вернувшись к Ольге с новым горшком.
   У прилавка все еще продолжался бой за чайный сервиз. Кто-то из посетителей счел своим долгом вмешаться, и шум усилился. После происшествия с мальчишкой Ольга предпочла остаться в стороне.
   В конце концов, покупка сервиза окончательно сорвалась, и женщина ушла, громко хлопнув дверью.
   Ольга и Настя подошли к лавочнику, чтобы рассчитаться. Настины карманы были, конечно, велики, но не настолько, чтобы в них затерялся кошелек. Ольга не верила, но кошелька не было.
   Настя поняла, что ее счастье не состоится.
   - Ах, говорила же я... нельзя воров жалеть, - в глазах девушки блеснули слезы. - Вы его спасли, а он вас обокрал... гаденыш.
   Расстроенные они вышли из лавки.
   - Барышни, погодите! - помощник лавочника выскочил за ними на улицу. - Что же вы так быстро ушли... Вот держите...
   Настя чуть не разрыдалась. За этот миг столько надежд воспряло в ее душе! И никакие леденцы на палочке не утешат ее разбитого, как горшок, сердца.
   - Берите, не стесняйтесь, - парень протянул им золотистых петушков. - И впредь не зевайте... А много-то денег было?
   - Спасибо.
   Ольга взяла леденцы, ткнула их Насте в руку, и они пошли. Через квартал свернули на набережную.
   Мимо проехал экипаж, обрызгав их грязью.
   - Олух! Смотреть надо! - возмутилась Настя. - Одна лужа на всю дорогу, и то окатил из нее барыню!
   Карета остановилась.
   - Какие из нас барыни? Не ввязывайся, - прошипела Ольга и потянула девушку прочь.
   - Мадам! - вдруг раздался веселый окрик. - Столь очаровательный и неожиданный образ! Глазам своим не верю.
   Ольга обернулась. "Только не он!"
   Но маркиз уже выскочил из кареты и спешил к ним.
   - И леденец, кажись, обрызгал, - проворчала Настя, вытирая петушка о свой рукав.- Думала, Соню угощу, а теперь что?
   - Мадам, какая пикантная ситуация! - Шале рассматривал Ольгу, как выставочный экземпляр. - А знаете, в этом что-то есть.
   - Я спешу, - довольно резко ответила она.
   Он оглянулся на Жака, который высунулся из кареты.
   - Подержите, мадам. Будьте добры, - Шале вложил Ольге в руки свой цилиндр.
   - Но мсье!
   - Я мигом...
   Она досадливо махнула рукой и посмотрела на Настю. Та пожала плечами. Из всего разговора девушка поняла только два слова: мадам и мсье.
   В карете происходили серьезные шевеления.
   - О Господи! - вырвалось у Ольги, когда она увидела маркиза снова.
   - И как я вам? - заулыбался он, застегиваясь на ходу. - Жак разъелся, но, в общем-то, не настолько, чтобы смутить меня размерами одежды.
   В костюме своего камердинера маркиз выглядел нелепо.
   - Туфли великоваты...
   - Не по погоде ваши туфли, мсье. К чему этот маскарад?
   - Думаю, к веселой компании.
   Ольга покачала головой.
   - Мадам, я третий день умираю от скуки. Ничего интересного не приходило в голову, пока не увидел вас в премилом одеянии.
   Она вручила ему цилиндр и, тронув локтем зазевавшуюся Настю, двинулась дальше.
   - Позвольте проводить вас, мадам, - не отставал он. - У меня есть великолепный план.
   - У меня тоже.
   - Вы все еще сердитесь на меня? Я готов искупить свою вину.
   - Тогда оставьте меня в покое.
   Он взял ее под руку, и ей пришлось остановиться.
   - Мадам, я прошу только позволить проводить вас. Не зря же моему новому сюртуку пришлось трещать всеми швами на моем отъевшемся камердинере... - просительная улыбка Шале красноречиво договорила остальное.
   Ольга взглянула на Настю, пытавшуюся понять, что происходит.
   - Вашу девицу Жак доставит по адресу в моем экипаже. А мы пройдемся пешком.
   Ничего непристойного маркиз не предлагал.
   Когда Настя и цилиндр были отправлены, Шале поинтересовался, почему Ольга переоделась в платье горничной.
   - Вы сами изволили заметить, мсье, что в этом что-то есть, - уклончиво ответила она.
   - Да, да... - он задумался. - А знаете что, мадам...
   - Вы не хотите рассказать мне, как удалось вам ненароком познакомиться с моими родственниками в Москве?
   - Уже не припомню.
   Ольга поняла, что он не собирается посвящать ее в секреты знакомств с чужими родственниками.
   - Вы знаете, мадам, что я пишу книгу о России? Пишу не один год.
   - Не предполагала в вас писательского дара.
   - Отчего же? Я, конечно, не кричу об этом на каждом углу...
   Она улыбнулась, потому что, произнося эти слова, Шале как раз остановился на углу дома, который они огибали.
   - И знаете, мадам, я понял, что в моей книге не хватает чего-то такого... с улиц, на которых я почти не бываю. Будучи маркизом де Шале, трудно увидеть Россию во всем ее многообразии. Вы согласны?
   - Согласна.
   - Вот и замечательно.
   Его энтузиазм насторожил ее.
   - Мы уже почти пришли, мсье.
   - Не совсем.
   ...Когда они садились в наемный экипаж, Ольга с удивлением подумала, как легко поменяла свои планы.
  
   Дворцы остались далеко.
   Шале первым выскочил из коляски и подал Ольге руку. Она огляделась. В скромной улочке с одноэтажными домами с трудом могли разъехаться два встречных экипажа. Прямо у дороги играла стайка мальчишек, тут же слонялось несколько собак.
   - Матильда! - позвал смуглый мальчишка.
   На его зов подняла голову собака, разлегшаяся на холмике земли под окнами соседнего дома.
   - Васька! - раздался женский окрик еще до того, как окно распахнулось. - Сколько тебе говорить, чтоб не прикармливал ты эту псину! Опять на моей грядке улеглась... Пошла вон! Пошла!
   Женщина выплеснула на собаку помои. Матильда отбежала в сторону и отряхнулась. Шале успел отскочить. Брызги грязной воды полетели на Ольгу.
   - Иди ко мне, Матильдочка, - мальчишка потрепал собачье ухо и с любопытством уставился на незнакомцев. - Вы к дядьке моему? Так он уж второй день спит после Улькиной свадьбы. Мать сказала, что еще столько же проваляется. Так что зря вы приехали.
   Ольга рассеянно кивнула и взяла Шале под руку.
   - Идемте, мсье... пока еще что-нибудь не вылили.
   - Что вам сказал этот милый мальчуган?
   - Все они милые...
   Шале спрятал хитрую улыбку и, когда они отошли подальше от мальчишек, спросил:
   - Мадам, вы не хотите вернуться домой? - и увидев ее сомнения, невзначай проронил: - Роман Степанович, наверное, не пришел бы в восторг...
   - Вы не слишком похожи на странствующего писателя, - сказала Ольга, стараясь не думать ни о доме, ни о муже.
   Проследив за ее взглядом, маркиз усмехнулся:
   - Это легко исправить... в отличие от ваших чулок и ботинок, не слишком подходящих для простой горожанки.
   Сняв кольца, он сунул их в карман, потом присел и сгреб руками дорожную пыль.
   Ольга брезгливо смотрела, как он портил руки. В довершение маркиз тщательно вытер их о себя, точнее, о куртку своего камердинера, и стряхнул остатки пыли.
   - Наши руки говорят о нас больше, чем кольца, мадам. И обувь тоже.
   - У меня щедрая хозяйка.
   Шале поморщил нос.
   - У нас с хозяйкой один размер ноги, и я донашиваю ее обувь.
   - Вполне убедительно. Главное, не забывайте об этом рассказывать всем, кто засмотрится на ваши ноги.
   Ольга промолчала. Все равно она не смогла бы заставить себя надеть Настины чулки и ботинки. Желание переодеваться имело весьма четкие границы.
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XVI
  
   МСЬЕ ПИСАТЕЛЬ
  
  
   Они вошли в трактир. Внутри было не слишком просторно, но чисто и уютно. Мимо мелькнул половой с подносом в руках. На ходу, буквально за миг, успел увидеть, оценить и улыбнуться.
   - Хорошее местечко, - шепнул Шале. - Извозчик не обманул.
   Маркиз хотел расположиться за столиком у окна, но Ольга его остановила.
   - Мы здесь не для того, чтобы уединяться, - и первой прошла к самому большому столу в центре зала.
   За столом уже сидели две женщины.
   - Простите, мы не помешаем? - на всякий случай поинтересовалась она и, не дожидаясь ответа, села за стол.
   Маркиз присоединился и поманил к себе трактирного слугу.
   Ольга не вслушивалась в повествование Шале о его предпочтениях в еде и питье, но когда перед ними поставили графин с хлебным вином и две тарелки с гороховым пюре...
   - Это что?
   - Я просил все свежее и не тяжелое для желудка.
   - А вы уверены, что половой вас понял?
   - Он сказал, что знает французский, и сказал это по-французски.
   Шале склонился над тарелкой и потянул носом запах, исходящий от неприглядной массы.
   - Если вы с таким видом будете рассматривать все, что здесь подают, мсье, то никто не поверит, что вы привыкли к простой еде.
   Через несколько минут перед ними появились соленые огурчики и холодная телятина. Маркиз потер руки.
   - Надеюсь, вы омаров не заказали?
   - Нет, мадам. Здесь нет омаров.
   - Я разочарую вас, - Ольга наклонилась почти к самому его уху. - Вы не похожи на человека, скитающегося в поисках истины.
   - А на кого я похож?
   - На маркиза, который случайно оказался в скромном трактире, где нет омаров.
   Шале лукаво улыбнулся и налил себе и своей скептически настроенной спутнице по полной рюмке самогона.
   - Я не буду это пить.
   - Теперь это наш единственный шанс, иначе нам никто не поверит.
   - Здесь все пьют чай. Вы заметили? Чем проще вы хотите казаться, тем больше выделяетесь и привлекаете к себе внимание... как впрочем, и всегда.
   Две женщины, сидевшие за противоположным концом стола, поглядывали на странную пару и незаметно (как они думали) перешептывались.
   Шале вплюхнул в себя рюмку самогона и, закашлявшись, потянулся за огурцом.
   - Бог мой, какая дрянь...
   Огурец огурцом, а слезы слезами. Маркиз поспешно сунул руку в карман. Вытаскивая носовой платок, он услышал, как что-то ударилось о пол и покатилось. И услышал не он один, потому что несколько взглядов сфокусировалось на выпавшем перстне с крупным рубином. Ольга даже привстала, чтобы увидеть предмет всеобщего удивления.
   - Это мой талисман, безделушка... мадам, переведите для всех, кто не знает французского, - быстро сказал Шале и еще быстрей поднял свою "безделушку".
   Ольга перевела, добавив, что француз очень сентиментален, потому что хранит подделку как память о женщине, которая обманула его.
   - Не стоит носить лишнюю тяжесть в душе и кармане, - сказал мужчина за соседним столиком и, взяв свой чай, пересел к ним.
   - И то правда, - женщина, сидевшая ближе к Ольге, сочла нужным заговорить во весь голос. - Если бы я носила в кармане все, что напоминает о моих несчастьях, то мои карманы давно бы уже прорвались.
   - Что они говорят? - спросил Шале.
   Ольга перевела и объяснила остальным, что мсье не понимает по-русски.
   - Мисье! - передразнила женщина, не переживая о том, что может кого-то обидеть. - Да у него под ногтями грязи больше, чем в огороде моей тетки.
   - Мсье путешествует. Он пишет книгу о России, и хочет узнать о русских как можно больше.
   - Писал бы лучше про французов. У нас и своих сочинителей хватает.
   - Мсье писатель? - подсевший мужчина обратился к Шале по-французски.
   - О, хоть с кем-то можно поговорить без переводчика, - проворчал маркиз, скользнув незаинтересованным взглядом по новому собеседнику.
   Потом он нарезал тонкими ломтиками телятину, а заодно покрошил и огурцы.
   - Почему вы взялись писать о чужой стране? - поинтересовался мужчина.
   - О своей я всегда успею написать. Вы не представились, мсье, но, судя по вашим словам, человек вы образованный.
   - Иван Савельевич Локтев. Прежде я преподавал словесность в частном пансионе, а теперь занят поисками новой работы.
   - Здесь вы ее вряд ли найдете, - сказала Ольга, переправляя в свою тарелку ломтики мяса. Она проголодалась.
   - А я - Жак... Просто Жак, - представился Шале. - Путешествую, чтобы писать о том, что видел своими глазами. Невозможно вызвать доверие читателя, когда не проникаешься идеей своей книги.
   На какое-то время он смолк, занятый жеванием. Затем подозвал полового и попросил принести еще одну рюмку.
   - Мадам, переведите на всякий случай, - обратился он к Ольге. - А то с его знанием французского вместо рюмки здесь может оказаться все что угодно.
   Когда половой принес рюмку, Шале предложил Локтеву выпить. Тот отказался.
   - Ну вот! Все оплачено, а пить некому. Сам я не одолею этот графин, - маркиз потер нос. - Эй, мадам... - он позвал женщину, резко высказавшуюся перед тем в его адрес. - Не желаете ли составить компанию?
   Женщина хоть и не понимала по-французски, да отреагировала правильно. Придвинулась ближе и позвала за собой свою молчаливую соседку.
   - Мсье... Жак, а как зовут вашу очаровательную спутницу? - спросил Локтев, глядя, как та теряет аппетит по мере поедания горохового пюре.
   - Я бы хотела остаться просто очаровательной спутницей, - сказала Ольга, отложив вилку. - Госпожа, у которой я служу, не пришла бы в восторг от того, что я согласилась сопроводить мсье писателя в это место.
   - Вполне приличное место, - вмешался небольшой бородатый человек, оказавшийся хозяином трактира.
   Он прислушивался к их разговору и, наконец, счел нужным присоединиться.
   - Вы, мсье, когда будете писать о Петербурге, непременно напишите про мой трактир. Лучшего заведения в этой части столицы просто не найти, - и для убедительности велел принести шесть чашек чая. - Угощаю. Чай у меня хороший.
   Трактирщик уселся рядом с Шале и поставил перед собой одну из чашек.
   - И много вы уже книг написали?
   - Достаточно, мой друг. Но удивляться не перестану никогда. Вы тоже преподавали в частном пансионе?
   - Вы про мой французский? Так я полжизни прослужил в доме у француза. И звали меня там Николя, а теперь все зовут Никифорычем - по батюшке.
   - С вашего позволения, я вас буду тоже звать Николя. А то по батюшке, боюсь, для меня затруднительно, - дружелюбно сказал Шале. - Тем более что у одного знакомого моего знакомого есть повар тоже по имени Николя...
   Ольга смотрела на маркиза, который, ничуть не смущаясь, врал про свою скитальческую жизнь, писательский труд и раненую неразделенной любовью душу. Трактирщик слушал его, все время кивая, то в знак согласия, то из сочувствия, а то просто без видимых причин. Такие движения головой, очевидно, должны были производить о нем впечатление как о слушателе внимательном и понимающем.
   Локтев тоже слушал. Допил первую чашку чаю и принялся за вторую, которой не пожалел радушный хозяин. Половой уже дважды успел прибежать с чайником. А потом Локтев возьми да и выскажи удивление, как при таких обстоятельствах возникло желание писать о России, а не о своей неразделенной любви.
   - О! Кого нынче удивишь печальной любовной историей! - Шале пренебрежительно скривился. - Можно, конечно, придумать и вполне радостную историю, но как представлю себе, что моими усилиями пополнятся ряды бесполезных романов, так сразу и остываю в порыве сиим.
   - Отчего ж бесполезных? - усмехнулся Локтев.
   - Не только бесполезных, но и даже вредных, - трактирщик знал, о чем говорил. - Начитаются таких книжек доверчивые жены, растрогаются красивой историей и начинают нападать на своих мужей, далеких от понимания истинной романтики. Куда уж бедному учителю или скромному трактирщику до шикарных жестов богатенького благородного героя!
   - Не в том свете, Никифорович, ты благородство видишь.
   - А давай, Иван Савельич, у мсье писателя спросим.
   - Хоть спрашивайте, хоть не спрашивайте, я про благородство рассуждать не стану, - сообщил Шале, доев телятину. - Главным героем делать человека недостойного мало кто додумается. А уж если герой обладает все-таки достоинствами, то к таковым начинают причислять и весьма сомнительные качества.
   - Это как же?
   - А кто обычно в героях ходит? Сильный. А если он еще и богат? Да к тому же занимает высокое положение в обществе... Ну какая героиня не сдаст позиции при таком авангарде противника?
   Ольга бросила на Шале подозрительный взгляд.
   - Но если вдуматься... - маркиза прорвало, - сильный. Значит, самоутверждается за счет слабых. Богат... Ну, в этом достоинстве я как раз не вижу недостатков... Занимает такое положение в обществе, которое позволяет позволять себе практически все. Можно пренебрегать, отталкивать, игнорировать. И чем больше его критикуют одни, тем сильней к нему тянутся другие. Интерес возникает там, где прорастает наивная мысль. И что читательницы будут ждать от такого романа? Этот герой встретит женщину, которая способна его изменить? Увы, я бы никогда даже не предположил такого... как писатель.
   - Вы и без того достаточно много предположили, - одернула его Ольга.
   - Не так уж много, как позволяет фантазия... А ваша жена, Николя, предпочитает какие книги?
   - Моя жена очень образованная особа. Толстенную книгу взялась читать.
   - О чем?
   - С первой страницы разве поймешь!
   Ольга заметила, как женщины снова взяли по рюмке, потом подтянули к себе тарелку с огурцами. Молчаливая выпила самогон и даже не поморщилась.
   - Учитесь, - сказала вторая. - Главное резко выдохнуть, тогда глаза на месте останутся... а не как у вашего мисья - чуть на лоб не вылезли.
   Ольга поймала на себе насмешливый взгляд маркиза.
   - Об чем это все трескочет ваш сочинитель?
   - О романе, которого нет.
   - Болтовня все это. Пустая болтовня. Ничего вы в жизни не смыслите. Романы, сочинители! Вон, у Маланьи на той неделе прямо на глазах телега дитя переехала. Кишочки со двора подбирали... Думали, она на себя руки наложит. Волосы на себе рвала. Слава Богу, умом тронулась, иначе как бы такое горе пережить смогла.
   - Ты, Прокоповна, не стращай гостей, - буркнул трактирщик. - Сейчас еще разок пропустишь, так и не такое вспомнишь.
   - Слышь, Маланья, не хотят про твою беду знать, - женщина икнула. - Ты - не Россия. Зачем о тебе писать?
   Маланья медленно перевела взгляд на Ольгу. Такой взгляд, что Ольга выхватила из рук Шале его стопку и вылила в себя пресловутое хлебное вино... Ее обожгло. Она поспешно отпила чай. А перед глазами все еще стояла пустота - чужая пустота, немая, черная. Страшно было, когда такие глаза смотрели сквозь тебя...
   - Мадам, возьмите огурчик.
   - Кто ж чаем запивает! - Прокоповна чуть не сплюнула. - Слышь, мисье, ты бы еще чего велел принести... для поддержания разговора.
   И она потрясла опустевшим графином.
   - А когда мсье писатель думает закончить свою книгу? - полюбопытствовал трактирщик, забирая у женщины графин.
   - О, у меня столько впечатлений от вашей страны, что быстро я не справлюсь. Быстро другие истории пишутся.
   - У одной из этих женщин недавно ребенок погиб под колесами телеги, - сказал Локтев. - Не досмотрела дитя, а лошади понеслись... Три квартала слышали, как она кричала. Теперь молчит. Не в себе, бедняжка.
   - Сама виновата, - Никифорович почесал затылок. - Нечего было по сторонам глазеть. Чужого нянчила, а своего проглядела.
   В Ольге поднялась какая-то злоба.
   - Огурчик откушайте, - Шале наколол на вилку кружок соленого огурца и поднес его к Ольгиным губам. - Мадам!
   Она сняла с вилки угощение и принялась его долго жевать.
   - А все-таки, - трактирщик погладил бородку, - наши бабы многих стоят. Вся Россия на них держится. Моя, вон, семерых родила - все мужики. Ну, кто супротив такой державы пойдет? Русская баба - это вам не кисейная барышня-мамзель. Только в книжках-то чаще про кисейных и пишут. Охи, вздохи... извиняйте за прямоту, сопли разводят.
   - Вот тут я с вами согласен, Николя. Понапридумывают всяких проблем, коих в жизни не случается, и пережевывают одно и то же. Героиня стоически борется, а сочувствующие сердца преумножаются. В одном только вижу положительный момент: чем неприятней ее судьба, тем безобидней кажется положение собственных дел.
   - Ну так что, мисье? Графин пополнять будем?
   Ольга наступила на ногу маркиза. Он понял это по-своему и велел принести еще хлебного вина, капустки квашеной и хлеба.
   - Кисейные барышни - это еще ничего, - вернулся к прерванной теме Локтев. - Хуже совсем другие...
   - Да вы, как погляжу, мой друг, в любви пострадали не меньше моего, - понимающе улыбнулся Шале. - Увы, мы гоняемся за женщинами, которых не можем догнать. Гоняемся и даже не задумываемся, что потом с ними делать - с хищницами, имеющими слабость всегда побеждать...
   Ольге показалось, что маркиз говорит о своей жене.
   - Бабы все побеждать любят. С моей воевать - огня не хватит.
   - Сразу видно, кто в женщинах знает толк. Но не будем, Николя, забывать о моей очаровательной спутнице... Мне бы написать о том, что могло бы тронуть не только сердце, но и разум.
   - Верно говорите. Хорошая книга способна вдохновить на добро...
   - Вот уж заблуждаетесь, Иван Савельич, - трактирщик заглянул в свою чашку. - Ежели человек равнодушный или злой, так ему хоть сотню хороших книжек дай, все одно толку не будет, - и подозвал слугу с чайником. - Долей-ка кипяточку, а то сахар ко дну прилип.
   - Значит, хорошие книги вообще нет смысла писать, - усмехнулся Шале. - Плохого человека они на путь истинный не наставят, а хороший и без того уже определился с выбором. Так я думаю, мадам?
   - Вы так не думаете, мсье. Я уверена. Это счастье, когда берешь в руки хорошую книгу и находишь в ней ответ хотя бы на один из своих бесчисленных вопросов. Умная книга может дать больше, чем друзья и соседи по несчастью, - сказала Ольга, не уверенная в том, что ее поймут, но почувствовавшая необходимость высказать свою мысль до конца.
   Она смолкла, поняв, что мысль была не совсем ее. Практически об этом же говорил Артемьев в гостях у Стегловых.
   - Об глубоком смысле думать - не вижу пользы.
   - Ну да, Никифорович, скажешь еще! - Локтев уронил ложку на стол. - Как же тогда вырвать читателя из серых будней?
   - А потом туда снова засунуть?
   - Простите, куда?
   - В эти серые будни.
   Настала одна из тех пауз, когда мысли проскочили поворот.
   - Мсье писатель, - на этот раз Ольга стукнула маркиза по колену. - Уже стемнело.
   - Мадам, разве мы спешим? - он поймал ее руку. - Где еще я найду столь оригинальный сюжет?
   - А что, по-вашему, определяет оригинальность сюжета?
   - Некая изюминка, мадам.
   Шале не ослаблял хватку, а она не выдергивала руку, потому что борьбу под столом сразу бы заметили.
   - А если орех?
   - У меня крепкие зубы.
   Он отпустил ее руку.
   Самогона было выпито не столько, чтобы не осознать произошедшее. "Я ударила его... ударила маркиза..." Ольга представила на месте Шале князя Артемьева. Точнее, попыталась, но князь не вписывался в эту компанию... Она снова посмотрела на маркиза. В нем сохранялся его неповторимый шарм, даже когда он ставил локти на стол или громко причмокивал во время еды. Его простота удивительно притягивала. Он умел быть обаятельным во всем, и рядом с ним так легко стирались границы общепринятых условностей...
   - А что вы можете рассказать о себе? - спросила Ольга у Прокоповны, пока та еще могла довольно внятно говорить.
   Нельзя было столько думать о маркизе.
   - Это мисью интересно? Пускай тогда напишет, что Бог детей у одних отнимает, а другим и вовсе не дает, - сказала она и протянула Ольге полную рюмку. - Пей. А то подумаю, что тебе наплевать на горе нашей Маланьи.
   Ольга взглянула на Шале. Но он только придвинул к ней тарелку с квашеной капустой.
   "Стервец", - мелькнуло в ее голове, и тут же все мысли врассыпную... и лишь желание скорей закусить, заесть, запить...
  
   Если бы час назад кто-нибудь сказал Ольге, что она окажется под стражей в полицейском участке... А если бы до того маркиз не выронил перстень у всех на глазах ...
   Извозчик, которого они наняли возле трактира, повез их в сторону окраины. Хорошо еще, что маркиз вовремя заметил несоответствие городского пейзажа... Как в тумане встают обрывки завязавшейся драки. Кто-то ударил Ольгу. В руках Шале откуда-то взялись пистолеты... Выстрелы. В ее ушах до сих пор звучит отчаянный крик. Это ее крик - крик о помощи.
   Горожане обычно глохнут в такой момент, и этот случай не был исключением. Зато караульные, оказавшиеся поблизости, слух держали в положенной норме. Казалось бы, спасение. Вот только пойманы были не нападавшие, а отбивавшиеся - те, кто не успел сбежать. И в завершение остросюжетной картины - меткое попадание в полицейский участок.
   Маркиз был уверен, что с полицейскими быстро найдет общий язык. Он все еще оставался при тугом кошельке и своих драгоценностях. Но, увы, он просчитался. Ни деньги, ни сочинительские таланты не изменили положения дел в его пользу.
   - Придется, мадам, еще погостить.
   Ольга смолчала.
   Ну и денек! Она хотела, чтобы этот день не был похожим на другие. Так и получилось. Только радости никакой... Все из-за князя. Ведь если бы он не подтолкнул ее к мысли о том, что истина где-то рядом, что ответы на ее вопросы находятся за пределами рутины... Видимо, она как перешагивала через них, так и продолжает перешагивать дальше. Не всем дано так скоро прозреть.
   ...Они давно передали записку, но князь не торопился их спасать. Вечно занятый, расписавший свою жизнь по часам, этот черствый, циничный князь!
   Сколько им еще придется пробыть в участке? Время движется с одинаковой скоростью только на циферблате часов. А здесь оно вообще остановилось...
   Но вот, наконец, и ответ!
   Усатый полицейский громко зачитывает письмо, и она с трудом вникает в его смысл. Князь отрицает знакомство с Ольгой Топориной и маркизом де Шале и, более того, настаивает на том, чтобы злоумышленников строго наказали... Полицейский отталкивает маркиза. Она видит детей. Откуда здесь дети? Это мальчишки. Оборванные, с наглыми улыбками на грязных лицах. "Их поймали за воровство", - догадывается она и радуется, что справедливость восторжествовала. У полицейского из кармана торчит кошелек... Это ее кошелек! Она легко вытаскивает его и прячет у себя. И остается одна. Серые стены. И никого нет. Не слышно голосов... И только: "Бог детей у одних отнимает, а другим и вовсе не дает". А у нее есть Соня! Как же хочется домой... Полицейский куда-то ведет ее, она сопротивляется. Отчаяние сотрясает весь ее внутренний мир, и спазм сжимает горло. Ей грозит тюрьма. С трудом она соображает, что не увидит Соню. Может, год, а может... никогда. В тюрьмах люди часто заболевают чахоткой... и умирают. Страх сковывает в ней последние остатки веры в счастливый финал. Кто-то сжимает ее руку... Нет! Сильный толчок изнутри - и она распахивает глаза.
   Сквозь слезы смотрит на серую стену перед собой. Поднимает голову с плеча маркиза и с ужасом вглядывается в его лицо.
   - Мы в одной камере?
   - Мадам, я что, так плохо выгляжу? - довольно весело отзывается маркиз.
   Ольга оглядывается. Они все еще в полицейском участке.
   - Который час?
   - Девять.
   Она проспала всего полчаса. Голова тяжелая, мысли вязкие. Трудно понять, с какого момента начался ее сон. Внутри все еще сжата пружина.
   - И что князь? - осторожно спросила она, отодвигаясь от маркиза.
   - А что князь? Я уже говорил вам, что он сегодня дежурит во дворце. Пока ему передадут нашу записку, да пока он даст ответ...
   Проблески радости разжимают пружину.
   - Значит, ответ еще не пришел?!
   - Чему вы радуетесь? Если бы пришел ответ, мы были бы уже свободны.
   - А если записку ему не передадут?
   - Не посмеют, - Шале вздохнул, вытягивая ноги, - Может, вы хоть теперь расскажете мне, зачем затеяли этот странный маскарад?
   - Наверное, чтобы проснуться, - вдруг сказала она и замерла, осознавая то, что сказала.
   - Я рад вашему пробуждению... хотя, конечно, было мило наблюдать вас, спящую на моем плече.
   Шале ожидал встречного вопроса о причине его переодевания, но она так и не спросила об этом.
   - Господи, если ответ князя задержится до утра, то... - Ольга сплела пальцы до хруста в суставах.
   - Да, мадам, на сегодня приключений предостаточно.
   - У меня они начались с самого утра.
   Молчать было невыносимо, и она рассказала маркизу о том, как спасала мальчишку, который в благодарность украл ее кошелек.
   - Не стоит огорчаться, - улыбнулся Шале. - Уверен, этому мальчишке деньги тоже были нужны.
   - Деньги всем нужны. Но как он мог отплатить воровством за мой добрый поступок?! Правильно Настя говорит: таких надо обходить десятой дорогой.
   - Неожиданная мудрость в ее словах!
   Ольга уловила насмешку и резко ответила:
   - Что вы знаете о беспризорниках!
   "Не забудьте, мадам, поделиться этой мыслью с мужем". И он принялся чистить свои ногти.
   - Боже мой, нас могли убить... - ужас всколыхнулся в ней снова. - Как вы можете спокойно заниматься ногтями, когда только что сами убили человека?
   Шале странно улыбнулся и, не отрываясь от своего занятия, проговорил:
   - Вам показалось, мадам.
   - Да нет же! Меня ударил один из нападавших, и вы сразу выстрелили в него... прямо в лицо... - ее всю передернуло, когда перед глазами возникла кровавая сцена.
   - Повторяю: вам показалось.
   Ужас сменился осознанием того, что маркиз спас ее.
   - Но мсье... - она тронула его за локоть. - Я обязана вам жизнью.
   Он повернулся к ней, окинул ее непростительно оценивающим взглядом и, вытянув шею, так приблизил свое лицо, что она увидела весь рисунок радужной оболочки его глаз.
   - Мадам, не вводите меня во грех. Наблюдая вашу признательность, очень трудно не солгать. Но вам действительно показалось. Все-таки хлебное вино не для вас.
   Ольга отвернулась. Она не могла настолько ошибиться... Или могла? Она опять посмотрела на маркиза. Нет, невозможно убить человека, пусть даже грабителя, и пребывать в таком настроении. Да и мог ли вообще этот изнеженный любимец светской публики обращаться с пистолетами... И она решила молчать, чтобы не вводить маркиза во грех.
   Наконец пришел ответ Артемьева. Молодой конногвардеец передал записку, которая оказалась гораздо действенней денег и уговоров. Полицейский даже извинился перед задержанными.
   - В своей книге я непременно напишу о неподкупности русских полицейских, - пообещал Шале, очередной раз пересчитывая в карманах свои кольца.
   Оказавшись на свободе, Ольга поняла, что счастлива. Очень счастлива.
   - Мадам, надеюсь, наше приключение останется нашей маленькой тайной, - на прощанье улыбнулся маркиз.
   - Непременно.
   Она думала о Соне. Домой, скорее домой... "Вся моя правда дома..."
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XVII
  
   В ЦЕНТРЕ ВНИМАНИЯ
  
  
   Маркиз де Шале был хмурым, как и день, о котором идет речь. Накануне он поругался с Луизой. Поводом для ссоры стала какая-то мелочь, какую Шале сегодня не мог и припомнить, а причину они привезли еще из Москвы.
   Сначала он недоумевал, потом догадывался, но вскоре догадки переросли в уверенность... Его выпады в сторону жены не достигали цели, и в то время как он кипел от раздирающих его страстей, Луиза была неподдельно счастлива.
   Сегодня Шале ожидали гостей. Ужин, который маркиз проспорил графу Радневскому, подразумевал под собой банкет на десять персон. Кроме Радневских, были приглашены генерал Бенкендорф, князь Артемьев, Топорины и госпожа Ветлицкая со старшей дочерью. Кантелли приглашение отклонила, сославшись на важные дела, которые ей поручила императрица.
   - Все та же теплая компания, - хмыкнул маркиз, критически оглядывая сервированный стол. Он переставил открытки князя и генерала. - Негоже вам, Александр Христофорович, тереться возле Луизы, а тебе, Жоржи, я доверяю... даже не знаю, почему... Ах, Анна, бедная Анна! Если бы вашу мамашу не любила так императрица-матушка, то не краснеть бы за вас моим фазанам на этом столе... И вас, господин Топорин, я потерплю еще некоторое время, - он остановился возле его прибора, потом, не долго думая, плюнул в тарелку и улыбнулся: - Так вам, Роман Степанович. Уж не обессудьте, Оленька.
  
   А Оленька в это время подходила к завершению работы над своей внешностью. Это было недолго, но по возможности тщательно. Большую часть дня она потратила на улаживание конфликта между Соней, мадам Раме и Романом Степановичем. В благодарность за умение не замечать лишнего Ольга дала француженке выходной. Мадам, у которой сдали нервы, охотно приняла поощрение, а Ольге пришлось принять удар на себя...
   Взвинченная, она чувствовала, как дрожат ее руки. Раскрытая коробочка с пудрой неожиданно оказалась на коленях...
   Какое счастье быть матерью! Счастье иметь ребенка, которого любишь всем своим существом, любишь настолько, что понятия "жизнь" и "материнство" уже не разделяешь. Но сколько терпения и мудрости необходимо для того, чтобы это счастье по-настоящему ценить и поддерживать в жизнеспособном состоянии.
   Соня. Сонюшка... Когда-то послушный и ласковый ребенок превратился в ершистое, агрессивное создание, ограждающееся от взрослых все чаще и настойчивей. Чтобы добиться послушания, приходилось повышать голос и, самое печальное, прибегать к угрозам и наказаниям. Ольга с горечью наблюдала, как на ее замечания в глазах дочери появлялась откровенная злость, бровки демонстративно сдвигались, и упрямство воздвигало нерушимую стену между самыми близкими существами. Взаимного доверия больше не было, и причина противостояния крылась не в Соне...
   Прежде чем уйти, Ольга перепрятала заветную книгу. Накануне, во время прогулки, тот же посыльный сунул ей знакомый сборник прямо в руки и быстро убежал. Новое "письмо" было длинней и содержательней предыдущих. Ольге пришлось потратить немало времени, чтобы выписать подчеркнутые слова почти из трети книги. Это было даже хорошо, потому что ее мысли занялись чем-то новым.
   "Я...мог бы...и...открыться...вам..., когда бы...не был уверен в том, что...вы...сами узнаете...меня. Я даже...думаю, ...вы догадываетесь,...кто есть я... Все... трудности...канут в лету, а...путь их преодоления...дает право...быть победителем".
  
   Маркиза была ослепительна. Бенкендорф восхищенно смотрел на нее, однако тогда, когда ее супруг был отвлечен другими гостями. Граф Радневский выглядел довольным рядом с молодой женой, но тоже поглядывал на обворожительную хозяйку. Он уже знал, что царь обратил свое внимание на эту женщину, и подозревал, что теперь у маркиза дела пойдут еще лучше.
   Ветлицкие, мать и дочь, взяли под руки князя, не успевшего вовремя избежать столь тесного общения, и на кого-либо еще им поглядывать было некогда. Роман Степанович не отходил от Ольги, далекий от дворцовых интриг лишь потому, что своих хватало по галстук.
   Похваставшись новыми картинами и пообещав после ужина показать гостям еще кое-какие новинки, маркиз пригласил всех к столу.
   Мари села напротив Ольги. Юная графиня приветливо улыбнулась кузине, но не получив в ответ никакого знака внимания, недовольно поджала губки. Правда, тут же снова заулыбалась, охотно встретившись взглядом с голубыми глазами Александра Христофоровича. На ее щеках заиграли ямочки, от которых некогда был без ума поручик Ольшанский.
   Ольга вспомнила его, потому что недавно почти столкнулась с ним в букинистической лавке. Они перекинулись несколькими незначительными фразами и расстались, каждый спеша по своим делам. Ольшанский ничего не спросил о Маше, а Ольге и самой ничего не хотелось говорить о ней.
   Госпожа Ветлицкая заметила на шее Мари изумрудное колье.
   - Ах, какая прелесть! Так подходит к вашему платью, графиня.
   - Это подарок Федора Александровича, - радостно уточнила та.
   - У графа хороший вкус, - сказала Луиза, даже не глядя на Машу.
   Лизавета Максимовна засмотрелась на бриллианты маркизы.
   Мужчины, воспользовавшись заминкой прекрасной половины, переключились сразу на политику, и женщинам ничего не оставалось, как поддержать новую тему.
   Ольга не вмешивалась. Она украдкой наблюдала за Артемьевым. После всего, что произошло на той неделе, она боялась встретиться с ним глазами. Он был втянут в нелепую историю, предысторию которой наверняка уже знал.
   Она перевела взгляд на маркиза. Тот активно спорил по поводу влияния России на политику Балкан. Представляя собой французскую нацию, он отбивался от реплик генерала, который считал, что Англия и Франция всегда будут видеть в России сильную соперницу. Шале то и дело обращался к Артемьеву за поддержкой. Казалось, маркиза ничуть не смущало недавнее злоключение, и он привычно занимал свой пьедестал.
   Граф Радневский, заметив, как скучает жена, планомерно переключил спорщиков на воспоминания о коронации Николая I, о московских балах и прочем, чего Мари не видела и о чем хотела бы знать. Ольга заметила, что новая тема не принесла вдохновения хозяину дома.
   - А главное, - подытожил Бенкендорф, - что все прошло благополучно, и безопасность, какую я гарантировал, была обеспечена каждому из нас.
   - Мы так вам признательны, генерал, - кивнула госпожа Ветлицкая.
   - А что вы, князь, молчите? - поинтересовалась Луиза, взглянув на него, словно осыпая звездами.
   - Иногда и послушать - удовольствие, - равнодушно заметил Артемьев.
   Ольга ела мало, хотя изысканность и разнообразие блюд пробудили бы аппетит у любого. Занятая своими мыслями и наблюдениями, она не замечала, что и сама стала объектом наблюдения. С одного конца стола за ней приглядывала маркиза, а с другого - Роман Степанович.
   Топорин смотрел на жену. Мрачная грусть удивительно сочеталась с его отменным аппетитом. Он ел и смотрел, как она переводит взгляд от одного гостя к другому, как подносит к губам паштет и почти не касается его. Он видел свою жену до этого столько раз и вместе с тем не видел ни разу...
   Маркиз что-то сказал, и все засмеялись. Даже Ольга. Роман Степанович натянуто улыбнулся. Сколько он ни пытался проникнуться симпатией к этому холеному, избалованному французу, все тщетно. Гнать бы его в три шеи отсюда! Мало ему Франции - приехал еще с русского молока сливки снять...
   - А теперь я предлагаю вам, дорогие гости, поиграть в записки, - предложила Луиза, обводя сияющим взглядом всех присутствующих.
   - Игра в записки? - тихо переспросила Ольга.
   - Вы не знаете этой игры? - Лизавета Максимовна подняла нарисованные брови.
   Гости стали выходить из-за стола. Топорин не спешил.
   - Эта игра вам понравится, - шепнул Ольге маркиз, оказавшийся сразу же рядом.
   - И в чем она заключается?
   - Каждый из участников пишет о любом из присутствующих записку описательного характера, имя при этом не указывается. После ведущий читает все записки, а игроки угадывают, о ком идет речь. Чьи записки оригинальней других и угаданы участниками игры, тот и выиграл. Призы - за счет хозяина дома либо за счет ведущего. Это, поверьте, самое лучшее занятие в ожидании десерта, не считая танцев.
   Маркиза пригласила всех в арабский зал. Гости разместились на низких диванах, поставленных полукругом. Роман Степанович сел первым. За ним, по левую руку, разместились Анна, Ольга, граф, Луиза, князь, Мари, маркиз, и замкнула дугу игроков Лизавета Максимовна. Бенкендорф вызвался быть ведущим и занял место, отведенное по центру, на некотором расстоянии от играющих.
   - Александр Христофорович, вам устанавливать правила сегодняшней игры, - напомнила Луиза.
   Бенкендорф объявил, что игрок, пишущий записку, не может описывать своего ближайшего соседа справа, а о непосредственном соседе слева может писать только в том случае, ежели тот является особой противоположного пола. Почерк разрешалось изменять, чтобы остаться при желании анонимным автором. А в остальном - как обычно. Правила еще раз были оговорены, время отводилось достаточно для нескольких записок на каждого.
   Ольга посмотрела на Машу, которая оказалась в компании Артемьева и Шале. Столько мыслей сразу ринулось в бой... Но, перечитав написанное, она поняла, что ирония приняла форму сарказма, и Мари придется краснеть отнюдь не от удовольствия, когда генерал прочитает это вслух. Сводить счеты здесь, в присутствии посторонних, и потешить тем самым маркизу - нет. Ольга отказалась от этой идеи и незаметно спрятала лист, чтобы он не попал к остальным запискам. Свое колкое творчество она направила в адрес графа Радневского и маркиза де Шале.
   Бенкендорф начал обходить игроков, собирая сложенные вчетверо листы в бархатную сумку, сшитую для этого случая. Ольга смотрела, кто кладет сколько записок, и чувствовала, как ею овладевает нетерпение и любопытство, а вместе с тем и боязнь услышать про себя что-либо неожиданное. Она поймала на себе взгляд маркиза. Он еще не успел бросить свои листки в сумку генерала и держал их в руке.
   Шале встретился глазами с Ольгой. "Напрасно боитесь, мадам. Я умею забывать некоторые приключения". Он снова развернул одну из записок и быстро дописал несколько слов. Глянул в сторону Бенкендорфа, махнул взглядом по госпоже Ветлицкой, присматривавшейся к Артемьеву. Все заинтригованы. Топорин тоже ищет чужие впечатления... "Улыбки все глаже, а мысли все гаже". Шале не сдержал ехидный смешок.
   Бенкендорф, обойдя всех участников игры, вернулся на свое место.
   - Дамы и господа, смею заверить вас, что видимых нарушений игры мною замечено не было, - сказал он, выдержав паузу и приготовив лорнет. - С вашего позволения, читать записки приступаю незамедлительно. Чей почерк мне известен, объявлять буду после трех попыток угадывания. Итак: "Окольцован был недавно..."
   Генерал был прерван едва ли не хоровым ответом: "Федор Александрович!" Радневский улыбнулся и посмотрел на Мари, которая, покусывая губы, не сводила глаз с Бенкендорфа.
   - Почерк мне не знаком, либо старательно изменен, - сказал Бенкендорф. - У вас, граф, есть предположения, кто бы мог быть автором этих строк?
   - А что еще там написано? - поинтересовался Радневский.
   - Увы, не могу сказать, ибо вас уже угадали.
   - Тогда затрудняюсь ответить. Каждый из присутствующих знал о моей свадьбе.
   - Угадывайте, Федор Александрович. В противном случае, автор записки получит еще один фант.
   - Ну что ж, пожалуй, - Радневский обвел присутствующих долгим взглядом, - пожалуй, это наш любезный маркиз.
   - Так ли это, маркиз? Автор желает быть узнанным?
   - Записку писала я, - отозвалась Ольга.
   - Браво! Мадам, вы получаете оба фанта.
   - Отличное начало, - шепнула ей Анна, а Мари послала одобрительную улыбку.
   - Читаю следующую записку, - предупредил генерал, доставая новый листок.
  
   "Сюрпризов полон дом его,
   Но сердцу радостней всего
   При мысли, что за стих сей приз
   Вручит мне лично сам..."
   - Маркиз! - снова выкрикнуло сразу несколько человек.
   - Почерк мною узнан, - добавил Бенкендорф. - И все же слово за вами, маркиз. Вы догадываетесь, кто ждет приз из ваших рук?
   - Думаю, что каждый из игроков, - ухмыльнулся Шале. - Но открыто заявить об этом в столь знакомой стихотворной форме мог только Федор Александрович. Я угадал?
   Граф утвердительно кивнул, разочарованный догадливостью маркиза.
   - По одному фанту получает каждый из вас, господа.
   Шале слегка поклонился Радневскому.
   Потом три подряд записки посвящались обворожительной хозяйке дома. Авторство признали за маркизом и графом, а третья записка осталась анонимной. Написать о Луизе мог кто угодно, кроме князя, так как она сидела справа от него. Луиза была в очередной раз польщена. Место в центре игроков занималось ею не только по праву хозяйки дома, но и по праву особы, пользующейся всеобщим вниманием и признанием.
   Затем последовали записки о Мари, князе, снова о милом маркизе, правда, на сей раз не как о хозяине гостеприимного дома, а как о муже красавицы, имевшей успех при дворе.
   Следующая записка была об Ольге. После слов "Очаровательна она, остра на слово и умна" Анна назвала ее, и Ольге пришлось угадывать автора. Им оказался маркиз.
   Луиза ничуть не изменилась в лице, но Шале знал, что задел ее самолюбие. Он жалел, что Бенкендорф не успел дочитать последних строк.
   А генерал озвучивал уже другие стихи:
   "В ее ясных глазах утонул бы весь мир,
   Когда б видеть его захотела.
   Юность - друг ее, зрелость - кумир,
   И мечты в них вплетаются смело".
   Бенкендорф замолчал, а никто так и не назвал ни одного имени.
   - Мари? - высказал предположение Радневский, почувствовав укол ревности.
   - Мадемуазель Анна, - сказала Ольга, и генерал утвердительно кивнул головой.
   Девушка зарделась. Она не могла предположить, кто бы мог столь поэтично ей польстить.
   - Я не знаю, кому принадлежат эти стихи, - тихо произнесла она, заставив себя поднять взгляд на ведущего.
   - Что ж, - пожал тот плечами, - тогда князь получает оба фанта.
   Ольга посмотрела на Артемьева. Перехватив ее удивленный взгляд, он едва заметно улыбнулся.
   Госпожа Ветлицкая смотрела на Анну глазами счастливой матери. Она и на князя смотрела бы не менее счастливо, ежели б он не отклонился на спинку дивана и не исчез таким образом из поля ее зрения.
   Бенкендорф продолжал читать записки. Становилось все веселей и забавней. Не все образы угадывались, не каждого автора называли. Ольга подмечала, как порхали взгляды, улыбки и тихие словечки между участниками игры. Никто не был забыт. По количеству фантов опережали остальных играющих супруги де Шале и князь Артемьев.
   - Еще записка, - объявил Бенкендорф. - Читаю:
   "Любима и нет, непременно желанна,
   О счастье своем размышлений полна,
   Пред выбором встала ни поздно, ни рано;
   И в поиске истины столь долгожданной
   Рискнула со скукой расстаться она".
   И снова тишина.
   - Безусловно, речь идет об одной из присутствующих дам, - сказал Радневский, оглядывая женщин.
   - Стихи вряд ли обо мне, - заметила Луиза.
   - И не обо мне, - вставила госпожа Ветлицкая. - А почему молчат мужчины?
   - Моя жена и вы, мадам, исключили себя из списка "подозреваемых", - медленно заговорил Шале. - Значит, нам остается угадать одну из трех очаровательниц. Я называю... мадам Топорину.
   - А я склонна думать, что речь идет о мадемуазель Анне, - возразила Луиза.
   - Точно так же речь может идти и о графине, - заметил Топорин.
   - Мы, пожалуй, не придем к общему согласию, - хмыкнул Радневский. - Александр Христофорович, а кто подписался под запиской?
   - Подпись отсутствует.
   - А кому принадлежит почерк?
   - Почерк явно изменен.
   - Автор записки отказывается от фанта?
   - Думаю, особа, которой предназначались эти стихи, догадалась, кто их автор. Захочет ли она назвать его?
   Все уставились на князя, сделавшего столь смелое заявление. И только Ольга смотрела на маркиза, будучи уверенной, что это он написал дерзкую записку.
   - Назвав автора, - улыбнулась Мари, - одна из нас должна выдать себя. Не лучше ли оставить все как есть? Пусть витает здесь некая тайна.
   - И в самом деле... - Лизавета Максимовна задумалась. - Кажется, автор подшучивает, а не настаивает.
   - А я уверен, что автор знает, о чем говорит, - возразил Шале. - Тонкости, подмеченные в стихе, не могут быть предметом шутки.
   - Но могут стать предметом осуждения. Не так ли? - не сдержалась Ольга.
   Маркиз равнодушно пожал плечами.
   - Ну, раз в данном случае все окутано тайной, то может, Александр Христофорович прочитает нам следующую записку? - предложила Ветлицкая.
   - Это была последняя. Дамы и господа, прошу подсчитать свои фанты. Победитель будет объявлен в ближайшие несколько минут.
   Ольга не слышала Бенкендорфа. Ее мысли зло кружили вокруг того факта, что маркиз был все-таки болваном. Хорошо, хоть не додумался уточнить, как именно она рискнула... Глаза маркиза бегали. Он крутился по сторонам, выясняя, у кого сколько фантов. Ольга вспомнила про свои...
   Артемьев освободился раньше других и, заглянув в Машин листок, что-то тихо сказал. Она улыбнулась. Луиза смерила юную графиню убийственным взглядом, но тут же расцвела, услышав свое имя из уст ведущего. Граф и князь, как ближайшие соседи, первыми поздравили ее с победой.
   - Благодарю, благодарю, - сияя, проговорила она. - Я, право, и не думала... Ах, как мило! И что же я выиграла?
   Бенкендорф поднялся ей навстречу и торжественно объявил, что главный приз, приготовленный им, представлял собой приглашение на императорский бал, который должен был вскоре состояться в Петергофе.
   - О! - Луиза всплеснула руками. - Поль, вы слышали?
   - Слышал, дорогая. Мы и без того были бы приглашены на этот бал, - тихо проворчал он, ничуть не удивляясь скупости Александра Христофоровича.
   - А остальным участникам, в зависимости от набранных фантов, призы вручит наш любезный маркиз, - добавил Бенкендорф, уступая ему свое место.
   С улыбкой и поздравлениями были одарены все гости. Вазочки, статуэтки, бонбоньерки разошлись под рукоплескания, вздохи и возгласы.
   - А чем вы, маркиз, обещали нас удивить? - напомнил Радневский. - О какой новой коллекции вы изволили говорить?
   Шале заулыбался и, не заставляя себя упрашивать, повел гостей в соседний зал. Их любопытным взорам была представлена коллекция трубок для курения. Стеклянная этажерка была уставлена подставками, обтянутыми темно-зеленым бархатом, на которых покоились предметы нового увлечения маркиза де Шале. На самых верхних и нижних полочках находились трубки попроще - потертые, некоторые украшенные скромной резьбой, а некоторые совсем невзрачные, но наверняка чем-то особенные, раз они попали в коллекцию маркиза. А на полочках на уровне глаз расположились более дорогие - инкрустированные серебром, золотом, перламутром и драгоценными камнями.
   Гости не столько смотрели на этажерку, сколько слушали рассказы хозяина об удивительных судьбах некоторых из трубок.
   Мари коснулась Ольгиной руки.
   - Ты так и не заговоришь со мной? - прошептала она.
   - О чем?
   - Оля, нам нужно поговорить.
   - Не думаю.
   - Хватит обижаться. Мы ведь сестры.
   К ним подошел граф. В это время маркиз достал одну из трубок.
   - А эту мне привезли из Америки. Индейцы садились с гостями в круг, и трубка передавалась от одного человека к другому. Это называлось "выкурить трубку мира". Если такая трубка благополучно выкуривалась, то гости были неприкосновенны.
   - Надеюсь, маркиз, вы не предлагаете нам раскурить трубку мира? - насмешливо поинтересовался Топорин.
   - В моем доме гости и без того неприкосновенны.
   - К тому же мы не индейцы, - добавила Ветлицкая, не понимавшая таких причуд.
   - А вот эту трубку курил Петр I, - доставая другую, продолжал Шале. - Обратите внимание на мундштук.
   Ольга почувствовала, как кто-то встал за ее спиной.
   - Не каждый похвастается такой коллекций, - тихо заметил Радневский. - У маркиза есть трубка, с которой не расставался Христофор Колумб. Говорят, именно она принесла ему удачу.
   - О какой удаче вы изволите говорить, Федор Александрович? - поинтересовалась Лизавета Максимовна.
   Ольга оглянулась. Роман Степанович поманил ее к себе. Она без сожаления покинула компанию Радневских и Ветлицкой, но и без радости приблизилась к мужу.
   - Одну из этих трубок, - очень тихо заговорил он, - я когда-то пытался изъять из ваших вещей. Вы не догадываетесь, каким образом она попала в коллекцию маркиза?
   Ольга побледнела. Ее глаза нашли то, о чем говорил муж. Вечер чудес не окончился.
   - А эту трубку кто курил? - громко спросил Топорин, указывая на уже знакомую.
   - Эта принадлежала Колумбу, - с гордостью ответил маркиз.
   В глазах Ольги промелькнуло почти обожание.
   - Колумб курил эту трубку?
   Недоверчивость Романа Степановича не поколебала уверенности коллекционера.
   - А что он с ней делал, если она ему принадлежала?
   - И как же она попала к вам?
   - Что за сомнения! Этому сувениру нет цены!
   Луиза встала между ними.
   - Дорогой, покажите лучше гостям, какой памятный подарок сделал вам государь, - предложила она.
   "Да, да, - злобно перекривил ее про себя Шале, - и сделает еще не один".
   Увлекаемые сиятельной парой, гости потянулись в следующий зал. Ольга задержалась. Она заметила, что князь тоже не спешит присоединиться к остальным. Он стоял спиной к окну и наблюдал за происходящим.
   - Я хотела поблагодарить вас...
   - За что?
   Он знал, за что.
   - Нет правды на улицах, моей правды нет, - быстро сказала она.
   - В самом деле? - он усмехнулся и медленно произнес: - И в поиске истины столь долгожданной готова рискнуть очень многим она.
   Ольга не успела ответить. В дверях показалась Луиза.
   - Ах, князь, я вас потеряла. Идемте же, нас заждались.
   И маркиза увела Артемьева, даже не взглянув на Ольгу.
   Он ушел, а его присутствие все еще ощущалось. "...готова рискнуть очень многим она". В записке не было этих слов. Но князь не оговорился... Ольга сжала виски прохладными пальцами. Записку писал не маркиз.
   После десерта Топорин стал настаивать на возвращении домой.
   - Ничего существенного здесь уже не будет, - заверил он, заметив ее огорчение.
   - Остальные не спешат согласиться с вами.
   - Неужто?
   Она отвернулась, понимая, что праздник для нее окончился. Луиза отвела насмешливый взгляд от спорившей пары. Ольга заставила себя улыбнуться.
   Всю дорогу домой она молчала. Мысль о том, что записка была написана Артемьевым, вертелась надоедливым волчком. Дерзкие стихи не захотела примерить к себе ни одна из присутствовавших дам. Как он мог...
   А маркиз? Он явно отредактировал историю ее трубки. И как оно было на самом деле, узнать было невозможно. Он мог купить эту трубку у какого-нибудь старьевщика, который за гроши скупает все, что можно перепродать с какой-либо выгодой. В одном Ольга была уверена: ночным гостем у нее тогда был точно не маркиз. И подозревать кого бы то ни было не имело смысла.
   Дома было тихо. Только настенные часы теребили тишину, работая в своем привычном ритме. Ольга хотела идти к себе, но у мужа были другие планы.
   - Задержитесь на некоторое время, - нарушил он молчание, не прерывавшееся от самого дома Шале.
   - Не поздновато ли для нравоучений? - отозвалась она, снимая на ходу перчатки.
   - А кроме нравоучений у нас не имеется других тем для разговора?
   Ольга, остановив на нем вопросительный взгляд, сдержалась от новой резкости.
   - Прежде вы не позволяли себе так разговаривать со мной, - заметил Топорин.
   - Прежде во мне теплилась хоть какая-то надежда на семейное счастье, - в глазах Ольги появилась тоска.
   - Возможно, мы не всегда понимали друг друга.
   - Зачем вы женились на мне? Ведь вы никогда не питали ко мне никаких нежных чувств. С другой вы были бы счастливы, и моя жизнь стала бы полноценной рядом с другим мужчиной.
   - С тем географом?
   - Не затрагивайте то, что только усугубит наши отношения. С географом или нет - какая разница? Но не рядом с вами.
   - Или рядом с кем-то, к примеру, кто посвящен в наши семейные дела и смело пишет об этом в своей записке, - он внимательно следил за выражением ее лица.
   - Вы смеетесь?
   - Нисколько.
   - В какой записке?
   - В зачитанной генералом в последнюю очередь.
   - С чего вы взяли, что это касается наших семейных дел?
   - Я не так глуп, как вы думаете. Вот только просветите, дорогая, кем вы любимы и нет, кем непременно желанны? Уж не маркизом ли де Шале?
   Ольга рассмеялась.
   Топорин вдруг обнял ее и стал целовать с такой страстью, какой она от него не ожидала, и потому растерялась. Но только на миг. В ярости она сбросила с себя его руки.
   - Не смейте! Слышите, не смейте прикасаться ко мне! - выкрикнула она, забыв о всякой осторожности.
   - И это говорит мне моя жена?
   - После того, что я услышала от Ивана, вы - все так же Сонин отец, но от супружеского долга я вас освобождаю.
   - Значит, вы мне отказываете?
   - Да!
   - Надеюсь, душа моя, у вас будут причины передумать.
  
  
  
  
   ГЛАВА XVIII
  
   КОГДА ЖАЖДЕШЬ
  
  
   Мари приехала сразу после завтрака. Ольга собиралась уходить. В ее сумочке уже лежал сборник с новыми подчеркнутыми словами. "Я знаю...кто...вы, но...все останется...как...есть". Появление кузины было так не вовремя.
   Ольга встретила ее довольно прохладно, но та ничего не хотела замечать. Машу переполняло столько эмоций и впечатлений, что она не могла с ними справиться в одиночку. Ей необходимо было поделиться с кем-то, кому она доверяла, и кто мог бы понять ее.
   - Я так по тебе соскучилась, Оля! - искренне призналась она. - Ты не представляешь, как я переживала. Но ведь теперь мир? Скажи, мир между нами?
   Ольга вздохнула, продолжая молчать.
   - Я знаю, что ты уже не сердишься. Просто хочешь меня усовестить. Но я и без того раскаиваюсь. Клянусь! А знаешь, что сказал мне маркиз, когда я видела его в последний раз?
   - Не знаю, и мне это не интересно.
   - Нет, интересно. Потому что ты не можешь не замечать, как его светлость по-особенному расположен к тебе.
   - Снова?!
   - Ну, хорошо, - притворно надулась Маша. - Тогда я тоже буду молчать... И не скажу, как маркиз...
   - Эта тема закрыта, - начиная злиться, резко прервала ее Ольга.
   - Все, молчу... Как я завидую тебе!
   - Ты же замужем за графом.
   - Ну и что с того? Любой даме приятно, когда она становится предметом внимания достойного кавалера... Самое обидное, - Маша поморщила нос, - что маркиза предвзято относится не к тебе, а ко мне. Ты заметила, как она вела себя на том ужине?
   - По-моему, ты ошибаешься, - смягчилась Ольга.
   - Нет, нет. Я чувствую ее недоброжелательность даже на расстоянии, - охотно продолжила Мари, нащупав пульс разговора. - А ты видела, сколько бриллиантов на ней? Господи, я и о половине мечтать не смею!
   - Забудь... Расскажи лучше, как тебе живется в доме графа. Ни о чем не жалеешь?
   - Жалеть о том, от чего так хотелось сбежать? Что ты, Оля! Я так рада, что вышла за графа! У меня теперь большой богатый дом, много слуг, экипажей. Федор Александрович мне ни в чем не отказывает. Знаешь, сколько он накупил мне платьев и прочей одежды? У меня столько за всю мою жизнь не было...
   Ольга посмотрела на часы.
   - Граф обещал мне, - вдохновенно продолжала Маша, - обещал, что в скором времени я буду представлена ко двору.
   - Любовь Васильевна, наверное, горда тобой.
   - О, маменька думает, будто легко быть графиней! А я тебе скажу, что никогда так не уставала, как нынче. Приемы, торжества, обеды - это ко многому обязывает. Я две недели учила, как зовут английского посла и то, о чем можно говорить в его посольстве. А недавно мы с графом были в театре. Сколько там красоты! Я сидела в одной из самых дорогих лож. А помнишь, как мы с тобой и Романом Степановичем сидели в партере? Мы тогда тоже слушали итальянскую оперу, но такого удовольствия от театра я прежде не получала. Меня рассматривали все дамы...
   - Митя привет тебе передавал и поздравления.
   - Благодарю. Ах, я так хочу его увидеть, да все некогда. Сама понимаешь.
   - Он уже уехал.
   - Куда?
   - Домой, в Москву.
   - Жаль. Я и в самом деле хотела повидаться с Митей. Он мог бы и зайти к нам. Отчего же не зашел? У всех не хватает времени.
   Ольга ожидающе смотрела на кузину. Времени было действительно мало.
   - Чувствуешь мой аромат? Нравится?
   Запах Машиных духов уже успел наполнить всю гостиную и въесться в диванные подушки, среди которых расположилась неугомонная графиня.
   - Французские духи! Дорогущие-е!
   - Только расходуй их не так щедро.
   - Я так устаю в последнее время, - вздохнула Мари. - Вы тогда уехали с Романом Степановичем, а мы после десерта еще до глубокой ночи оставались. Играли в фанты... Впрочем, даже хорошо, что вы уехали. Представляю лицо твоего мужа, если бы тебе выпал фант поцеловать маркиза или еще кого-нибудь из мужчин.
   - Ты целовала?
   - Пришлось. Граф только глаза отвел. А генерал, - гостья заговорила еще вдохновенней, заметив встречный интерес кузины, - генерал-то как потешен был! Забрался на стул и кукарекал. Думаю, Луиза хотела, чтобы этот фант вытащил маркиз...
   - С кем же ты целовалась?
   Машины губы расплылись в довольной улыбке.
   - Неужели с маркизом?
   - Не угадала.
   Ольга почувствовала в груди неприятный холодок. Не могла Маша столь радоваться, если бы ей пришлось целовать генерала...
   - Ну? Догадываешься? Боже мой, Оля, я и сама не поверила. Мои щеки как запылали... Я шелохнуться не могу. Все на меня смотрят. Маркиз выхватил мой фант и зачитал вслух. Тогда князь сам ко мне подошел... - у Маши сбилось дыхание. - Я глаза на него подняла... Оленька, не бывает ведь так, - и она рассеянно взглянула на кузину.
   - Господи... ты влюбилась?
   Только не в него! Но вдруг холодная здравая мысль из гущи эмоций: "А мне-то что"...
   - Я не смогла его поцеловать, - смущенно призналась Маша. - Князь сам поцеловал меня... Едва коснулся губами моей щеки и тут же отошел, - она провела пальцами по правой щеке. - Он понял, что я ужасно волнуюсь.
   - Ты прежде столь ценила внимание маркиза, а теперь восхищаешься князем, - осторожно заметила Ольга. - Но князь так отличается от маркиза.
   - Знаю, - Маша мечтательно улыбнулась. - Маркиз такой веселый, обаятельный, яркий. Он - любимец дам. А князь... он другой. Сильный и... Я не знаю, как это объяснить... Помнишь, когда-то мы с маменькой приезжали к вам в Москву? Мы тогда с тобой были совсем девочками.
   - Упрямыми девочками, решившими увидеть Москву с высоты птичьего полета.
   - Ты тоже помнишь! Мы забрались с тобой на колокольню еще не достроенного собора. Дух захватывало. Мы могли сорваться и погибнуть, но мы не думали об этом. Мы хотели увидеть весь город, и нас ничто не могло остановить. Нас влекло на высоту несмотря на опасность. Так и с князем... Ах, - встрепенулась Маша, - поклянись, что никому не передашь моих слов.
   - Не передам. А как же граф?
   - Я благодарна Федору Александровичу за все, что он делает для меня. Но с ним очень быстро становится скучно... Я не говорила тебе, что намечается бал в нашем особняке?
   Ольга покачала головой.
   - Я попрошу графа, чтобы он пригласил вас с Романом Степановичем. Мой муж мне не откажет... Ах, Оля, я так счастлива! - и Маша в радостном порыве обняла кузину.
   - Не знаю, примет ли приглашение Роман Степанович, - довольно равнодушно заметила Ольга, вежливо снимая с себя кольцо сестриных рук.
   - Отчего не примет? Разве есть на то причины? А когда приедете, я устрою так, чтобы князь непременно тебя пригласил...
   - А вот этого как раз делать не стоит. Не думаю, что князь ангажирует дам по чьей-то просьбе. Ты поставишь всех нас в неловкое положение.
   Ольга была серьезна и взволнованна. Мари могла бы задуматься над этим, но не задумалась.
   - Ладно, что-нибудь придумаем. Ты просто присмотрись, Оленька, к князю, и тогда поймешь, о чем я только что говорила...
   "Если ты вообще способна видеть мужчин".
   - Мне не до князя, - сказала Ольга, подходя к зеркалу. - Для меня гораздо важней моя семья... моя дочь, - и она посмотрела в свои глаза, но их прежнее выражение успело ускользнуть.
   Даже в зеркале не было правды.
   - Ах, как хорошо господам! Надели парадные мундиры или фраки - и замечательно. А вот дамам приходится каждый раз ломать голову над тем, какое платье пошить и какие подобрать аксессуары. Вот скажи, в чем ты поедешь к нам на бал?
   В этот миг зазвенел колокольчик у входной двери.
   - Ты кого-то ждешь? - почему-то всполошилась Маша.
   - Нет, - успела сказать Ольга, и в гостиной появился Топорин.
   - Какая приятная неожиданность, - безрадостно произнес он, увидев графиню Радневскую и заподозрив, что та собирается остаться у них на обед.
   - Роман Степанович! - Мари протянула руку.
   - Ну, не стану вам мешать, - он поспешно поцеловал ручку графини. - Если понадоблюсь, то я у себя в кабинете.
   Топорин вышел.
   - Я пойду, - засуетилась Маша. - Мне еще нужно заехать в салон, примерить новое платье. Ах, мадемуазель Жоржет шьет изумительно! Мне рекомендовал ее маркиз. Я бы и тебе ее рекомендовала, да у нее все так дорого...
   - Ничего, обойдусь и без мадемуазель Жоржет.
   - И то верно. Все равно Роман Степанович не оценит, а других мужчин ты соблазнять не собираешься.
   - Если уж на то пошло, так мужчин соблазняют не платьями, - не смолчало самолюбие Ольги.
   - Ай, Оленька, а говоришь, на уме одна семья.
   Маша уехала.
   Ольга спрятала книгу, так и не успев передать ее посыльному. Никакого сожаления по этому поводу. После Машиных признаний пропала всякая охота поддерживать переписку...
   Дверь неожиданно распахнулась. Ольга вздрогнула. Муж кивком головы приказал ей следовать за ним.
   - Что случилось?
   - Это я вас хотел спросить. Пойдемте со мной в детскую.
   Сердце Ольги сжалось. Она последовала за мужем, злобно глядя в его затылок. Посеяв тревогу в ее душе, он умышленно тянул с разъяснением. "Как же я устала от вас! Устала от каждого мига, прожитого рядом с вами..."
   Соня не встала с дивана, когда вошли родители. Она лежала, обняв свою Василину.
   - Папочка, ты привел маму? - тихо проговорила девочка, поворачиваясь к ним лицом и поджимая колени, словно желая свернуться клубком.
   Ольга опустилась перед ней и заглянула в глаза.
   - Доченька, ты не выспалась?
   - Мне холодно. Укрой меня, мамочка.
   На ее щечках появился румянец. Ольга приложила руку ко лбу дочери.
   - У нее жар, - сказал Топорин.
   - А где мадам Раме?
   - Я ее отослал. У мадам случилась паника: она боится до установления диагноза находиться рядом с Соней.
   - За врачом посылали?
   - Пять минут назад.
   Ольга гладила дочь по головке. Соня смотрела в одну точку. Тревога и чувство вины так глубоко пронзили материнское сердце, что Ольге стало все равно, какими упреками осыплет ее муж. Но он молчал.
   Взяв дочь на руки, Топорин какое-то время носил ее по комнате. Потом уложил девочку в кровать и снял с нее туфельки. Ольге показалось, что муж читал молитву. Его губы беззвучно шевелились.
   - Завтракала Соня хорошо? - позже спросил он, не отходя от кровати.
   - Не очень. Такое иногда случается. Я не заметила ничего необычного.
   - Велите Насте принести теплое питье, таз с холодной водой и полотенца.
   Когда девушка все принесла, Роман Степанович стал поить Соню. Она сопротивлялась. Но ни слезы, ни капризы девочки не изменили поведения отца. Он поил дочь почти насильно, а Ольга смачивала полотенца в холодной воде и обтирала ее личико, ручки, ножки.
   Когда пришел врач, Топорин выругался по поводу его медлительности. Немец, не оправдываясь, осмотрел Соню, но ничего конкретного не сообщил. Сказал, что зайдет завтра с утра, и дал несколько порошков, которые нужно было девочке выпить в течение двенадцати часов. Расплатившись с врачом, Топорин снова выругался, на сей раз по поводу стоимости докторских услуг.
   Ольга осталась с Соней на всю ночь. Роман Степанович приходил несколько раз, предлагал подменить ее, но она не соглашалась.
   Утром Соня стала покашливать. Врач вторично осмотрел ее и поставил диагноз: простуда. Выписав микстуру от кашля и снова дав порошки, он пообещал зайти на следующий день.
   К вечеру кашель у Сони был уже приступами. Она не могла откашливаться, лежа в постели. Ее приподняли и подложили под спину несколько подушек. Так, почти сидя, девочка смогла заснуть.
   - Она вся горит, - чуть не плача, пробормотала Ольга.
   Прижавшись лицом к спящей дочери и обхватив ее руками, она почти слилась с ней, и так просидела, не двигаясь, потеряв счет времени.
   Соня снова закашлялась. Ольга подняла лицо и только тогда увидела свекровь, которая склонилась над кроватью внучки. Топорин привез мать вместе с вещами.
   - Настя, идем со мной на кухню, - сказала Антонина Дмитриевна девушке, закончившей менять компресс.
   Ольга смотрела на свекровь, ничего не спрашивая. На глаза навернулись слезы.
   - Ну, ну, голубушка, все будет хорошо, - погладив ее по плечу, сказала женщина.
   Антонина Дмитриевна и Настя ушли на кухню.
   - Надеюсь, вы не против, что я привез мать? - спросил Роман Степанович, присаживаясь возле Сониной кровати. - Нас с Иваном маменька всегда лечила сама, и, как видите, выросли мы, дай Бог каждому... И Сонюшку поднимет.
   Ольга слушала мужа, не замечая, что слезы текут по ее щекам.
   - Пойдите к себе. Вам необходимо хоть немного поспать, а я посижу здесь. Все равно весь мой сон выветрился, пока я ездил за матерью.
   Соскользнув с края кровати, Ольга присела перед ним на корточки и на короткий миг с благодарностью приникла губами к его руке. От неожиданности Топорин выдернул руку, но тут же прижал к себе жену и поцеловал ее в макушку, как целовал Соню.
   - Ступайте. Все будет хорошо. Слышите?
   Ольга ушла к себе. Вскоре, измотанная тревогой и усталостью, она провалилась в забытье, совсем не похожее на сон. Темнота и пустота...
   Когда она очнулась, уже светало. Сонин надрывный кашель вернул ее к действительности.
   В детской были Роман Степанович и Антонина Дмитриевна. Вслед за Ольгой подошла и Настя. Соня не спала. Она тихо полулежала в подушках. Ее личико заострилось, под глазами появились глубокие тени, а в самих глазах пропали последние искорки детства. Антонина Дмитриевна велела Насте подержать Сонину головку, чтобы влить в рот ребенка приготовленный отвар.
   - Лучше это сделаю я, - Ольга отстранила девушку и, присев в изголовье кровати, зажала между ладонями горячую, как жар, голову дочери.
   - Пей, моя ласточка. Мы поборем недуг, - приговаривала Топорина, поднося к губам внучки чайную ложку с теплым отваром. - С Божьей помощью, все обойдется. Пей, родная...
   Врач пришел, как и обещал, но его отправили назад прямо с порога. Оскорбленный отказом от его опеки, немец все же напомнил Топорину об опасности состояния девочки. Ольга, слыша их разговор на повышенных тонах, снова почувствовала страх, и снова появилась неуверенность в том, что они поступают правильно.
   Кашель не ослабевал. Свекровь сама съездила на рынок и привезла еще несколько трав, которые тут же запарила. Через некоторое время она напоила Соню новым настоем, а Насте велела развесить в детской мокрые простыни и каждые полчаса мыть полы. Ближе к вечеру девочка попросила пить. Отчетливо сказала, что хочет водички из новой чашки, которую недавно подарила ей бабушка. Роман Степанович принес ей воду в желанной чашке и нежно приложился губами к виску дочери.
   - Сонюшка, родная моя, - радостно прошептала Ольга, - что еще ты хочешь? Смотри, Василина радуется вместе с нами.
   Соня слабо улыбнулась, не прикасаясь к кукле.
   - Мамочка.
   - Что, солнышко мое ненаглядное?
   - Мамочка, не уходи.
   - Я здесь, с тобой. И бабушка к тебе приехала...
   Соня снова закрыла глаза.
   - Пусть она поспит, - прошептала свекровь, останавливая руку Ольги, гладившую белокурую головку девочки.
   - Думаете, худшее позади? - с надеждой спросила Ольга, отходя в сторону.
   Антонина Дмитриевна ничего не ответила.
   Ночью Соне стало хуже. Она металась в постели и что-то бормотала, не приходя в себя. Из взрослых никто не спал. Молитвы возносились к небу не из уст.
   - Эта ночь будет самой тяжелой, - предупредила свекровь. - Мы все делаем правильно. Во всяком случае, делаем все, что можем делать мы. Остальное уже зависит от воли Божьей.
   - Может, мы поторопились, отказавшись от помощи врача? - снова засомневалась Ольга. - Жар не спадает... - и не смогла договорить.
   "Господи, - мысли рвали вены на ее висках, - неужели ты и в самом деле разделил людей на избранных и прочих, до которых тебе нет никакого дела? Что же я делаю не так?"
   Она вышла из детской и прислонилась к двери. "Ничто не происходит случайно... причина всегда в нас самих". Князь Артемьев как наваждение стоял перед глазами, его голос звучал так близко... Ровный, безучастный голос человека, которому было наплевать на то, что творилось в ее душе... Но он знал, что говорил. Он был уверен в том, что говорил. Ничто не происходит случайно.
   Чувство сопротивления все нарастало в ее измученной душе. Избранный? Может быть. " А я, - вдруг поднялось из самой глубины, - избранная! И мой ребенок будет жить. Будет жить потому, что я этого хочу больше, чем хочет пить путник, идущий по пустыне, и сильней, чем хочет есть самый голодный нищий! Я этого жажду! Жажду!!!". Она почувствовала такую огромную силу в себе, такое безудержное желание коснуться своего ребенка, живого и здорового, что ни одна стихия в мире не решилась бы ее остановить... "Соня. Сонюшка... моя родная..."
   Почти обессиленная после взорвавшегося в ней желания, она вернулась в детскую. Муж и свекровь оглянулись на нее, не произнося ни слова.
   - Ей легче? Легче? Не молчите!
   Настя поправляла Соне компресс. На носу девушки повисла слеза, так и не решаясь упасть.
   - Боюсь, мы ничего не сможем больше сделать, - прерывающимся голосом сказал Топорин.
   Его глаза были красными то ли от бессонных ночей, то ли от сдерживаемых слез.
   - Нет. Нет! Вы не смеете так говорить! - заорала Ольга, ринувшись к детской кровати.
   Ее никто не сдерживал.
   - Нет, Соня! Ты должна жить, - затормошила она дочь. - Ты будешь жить, потому что ты мне нужна. Я очень... очень люблю тебя...
   "Почему?! За что?". В отчаяние и горе вдруг хлынула ненависть. Ненависть к тому, кто так обнадежил ее и... обманул.
   Она разрыдалась. Топорин обнял ее за плечи, ничего не говоря. Настя тоже расплакалась. Сквозь плач и возгласы вырвавшегося наружу отчаяния они не сразу услышали слабый детский голос.
   - Мама, мамочка, не плачь.
   Роман Степанович склонился над Соней. Женщины притихли.
   - Сонюшка, родная...
   Девочка смотрела на взрослых.
   - Питье, - напомнила Антонина Дмитриевна.
   Ольга провела рукой по шее дочери. Ее пальцы нашли под любимыми завитушками только-только начинавшую появляться влагу. Температура начинала спадать.
   Под утро все поняли, что пик болезни остался позади, но состояние девочки все еще оставалось тяжелым.
  
   День за днем, ночь за ночью Соня осиливала путь к выздоровлению.
   Радневские, как и обещала Мари, прислали приглашение на бал. Роман Степанович сначала отказался даже от мысли ехать к ним, но после разговора с матерью пришел к жене посоветоваться. Она была удивлена.
   - Впервые вы спрашиваете мое мнение, - сказала Ольга, не щадя его чувств. - Однако, раз оно вас и впрямь интересует, то я скажу: нет.
   - Я тоже так думал, пока не поговорил с матерью. Она уверена, что с Соней все благополучно, и будет неразумным с нашей стороны отказаться от возможности сменить обстановку на несколько часов после всего того, что мы пережили.
   - Я понимаю вас, но у меня нет никакого желания ехать на бал.
   Видя, что жена категорична, Топорин решил отложить разговор до более подходящего случая. Время для раздумий еще оставалось.
   Соня возвращалась к привычному для нее ритму жизни, и завтра они собирались все вместе прогуляться по набережной. Мадам Раме с воспитанницей больше играла, чем занималась, но предупредила, что через день-другой уже можно будет продолжить полноценное обучение. Все было так замечательно, и Ольга чувствовала это всем своим существом. Мари, может, и хотела порадовать ее приглашением на бал, но Ольга знала, что там она потеряет то равновесие, которое с таким трудом приобрела.
  
   ...Это была чудесная прогулка. Всего лишь короткая прогулка от угла их дома до следующего квартала. А сколько радости она доставила Соне и ее родителям! Вернувшись домой, девочка безумолчно щебетала.
   Топорин обнял свое чадо. Антонина Дмитриевна прослезилась, глядя на них. Она собиралась уезжать домой, и сердце ее наконец-то было спокойно за старшего сына и его семью.
   Обед прошел на славу, а после все разошлись: кто на дневной отдых, кто вернулся к своим делам.
   Роман Степанович нашел Ольгу за чтением.
   - Дорогая моя, на приглашение Радневских надо дать ответ, - напомнил он. - От вас зависит, что я отвечу.
   - Если вы про бал, то я не желаю...
   - Я про первый танец, который вы, надеюсь, согласитесь мне подарить.
   - Первый танец у Радневских?
   - Дались же вам Радневские! Вы поссорились с Мари?
   - Нет, но... - она смолкла, увидев, как муж опустился перед ней на колено.
   - Вы подарите мне первый танец?
   Она не смогла ему отказать.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XIX
  
   БАЛ У РАДНЕВСКИХ
  
  
   Первый раз Ольга ехала на бал в сопровождении галантного кавалера, и этим кавалером был ее муж. Впервые, готовясь к балу, он повел ее по салонам, и она не чувствовала его пристального внимания относительно ее трат. Она не совсем понимала, что происходит, но ей нравились эти перемены. Все вокруг становилось другим, и столько хороших сторон жизни вдруг открылось перед ней.
   - Вы нынче выглядите просто изумительно, - сказал Топорин, когда их экипаж остановился у дома графа Радневского.
   - Благодарю, - улыбнулась она.
   - Я даже начинаю переживать, что ни один кавалер не сможет устоять перед вашим очарованием, - в его голосе послышалось неподдельное волнение.
   Ольга засмеялась. Она давно не смеялась столь беззаботно и счастливо.
  
   Дом графа во многом уступал шикарному особняку Шале, но Мари и в нем чувствовала себя королевой. Она вместе с мужем встречала гостей, неизменно всем улыбаясь и говоря то, что накануне было тщательно отрепетировано. Федор Александрович посоветовал ей больше слушать и меньше говорить, чтобы не попасть в неловкое положение, из какого выпутываться всегда одна морока.
   Любовь Васильевна была неотступно где-то рядом. Она следила за зятем, будучи тещей очень бдительной. Уж слишком много приглашенных, и сколько среди них заметных дам! Улыбаются, выпячивают свои формы напоказ, перешептываются и кокетничают без ограничений...
   Госпожа Проханова заметила появление супругов де Шале. Маркиз почти сразу умчался в другой конец зала, а его блистательная супруга остановилась возле графа. "Вот уж заноза, - Любовь Васильевна навела орудия на новую цель. - Не зря Мари говорила мне про нее. Вся в бриллиантах, аж к земле клонят. А граф уши развесил... Ах, а вот князь, как там его... - князя нельзя было не заметить. - И в самом деле, в нем что-то есть". Мари, конечно, поделилась с матерью далеко не всем, о чем могла рассказать беспристрастной кузине, но и этого хватило, чтобы догадливая Любовь Васильевна выделила князя Георгия среди прочих гостей.
   Артемьев подошел к Радневским, перекинулся с ними несколькими словами и отошел в сторону. Он заметил на себе особое внимание Любови Васильевны, слегка поклонился ей с ничего не выражающей улыбкой и отошел еще дальше, видимо, не желая быть объектом ее наблюдения. Она разочарованно вздохнула.
   На самом же деле Артемьеву было безразлично, смотрит ли на него графская теща. Он отыскал среди гостей маркиза де Шале и увел его в сторону, чтобы поговорить.
   - Я просил вас, маркиз, приехать ко мне еще на прошлой неделе, - тихо сказал он.
   - У меня нет настроения разъезжать по гостям.
   - А только по балам. Понимаю.
   - Не язвите, князь, мне не до ваших уколов, - Шале скривился в улыбке, снова кому-то кивая. - Я бы предпочел воздержаться здесь от серьезных разговоров.
   Они взяли по бокалу шампанского у лакея, ловко маневрировавшего между гостями.
   - Тогда соблаговолите все-таки появиться в моем кабинете, ибо разговор у меня к вам наметился без-от-ла-га-тель-ный. Я достаточно понятно изъясняюсь?
   - Как вам... О, смотрите, кто появился! Глазам своим не верю.
   Артемьев повернулся к входу и увидел Топориных.
   - Что удивительного в том? Кузина графини Мари со своим супругом.
   - Да. Но вы посмотрите на них. Неужели он потратился на гардероб своей жены и вывел ее в свет в приличном платье...
   - С чего бы это вас стал интересовать гардероб Ольги?
   - А с чего бы это вас стало беспокоить становление этой особы на путь истинный? - Шале ехидно прищурился.
   - О чем вы?
   - О том, князь, что генерал поделился со мной догадкой по поводу почерка в последней записке. Вы ведь не забыли еще ту замечательную игру, какую затеяла моя жена у нас на ужине?
   - И что?
   - Записку писали вы.
   - А если не я?
   - Вы. Потому что наш любезный друг носил ее в свое III отделение, где и нашли сходство тех каракуль с вашим настоящим почерком. Я некоторое время сомневался, но после пришел к выводу, что кроме Ольги не на ком было остановить ваше драгоценное внимание, особенно после некоторых ее приключений.
   - Ваших приключений.
   - Обойдемся без уточнений. Записка ведь о ней? Весьма дерзко, скажу я вам. И неосторожно, - Шале испытующе смотрел на князя, но тот оставался спокойным.
   - Отчего именно эта записка вызвала интерес генерала?
   - Все анонимные записки он оставил у себя, но ваша его заинтересовала именно потому, что была вашей.
   - Кстати, отчего не видно нашего дорогого генерала и его супруги?
   - Александр Христофорович, говорят, занемог. А Елизавете Андреевне нынче не до балов... Своей запиской вы смутили не только Ольгу.
   - Вы с генералом поделились теми же соображениями, что и со мной?
   - Зачем ему знать мои соображения? Я ведь...
   - Кавказ мы им не отдадим.
   Шале резко повернулся и чуть не столкнулся с Илларионом Филипповичем, дальним родственником графа Радневского и еще более дальним родственником митрополита Серафима, возможно, настолько дальним, что последний уже и не мог припомнить того родства.
   - Я полностью с вами согласен, князь, - сразу же подключился подошедший.
   - Вот и я говорю, - кивнул маркиз.
   Уже седой, лет шестидесяти, Илларион Филиппович был отставным военным, сосредоточившимся в последние годы на мемуарах и подумывающим о карьере внуков. Он любил общаться с молодежью, чувствуя себя среди таковой, как рыба в воде; частенько выпивал, но никогда не дебоширил. Федор Александрович был к нему весьма расположен, а потому и приглашал без всякой для себя выгоды.
   - У турков кишка тонка супротив нашей России-матушки стоять. Помню, в мою молодость...
   - Простите, любезный друг, - перебил его Шале, - вас искала какая-то дама. Кажется, шатенка в светлом атласном платье. Очень премилая.
   Илларион Филиппович, посмотрел по сторонам, извинился и растворился среди множества гостей так же быстро, как перед тем и появился. Милые шатенки не часто интересовались им в последнее время.
   - Нет, все-таки у меня не укладывается в голове... - Шале комически приподнял брови и смолк.
   - Не суй свой нос, куда не следует, - еле слышно посоветовал князь.
   - Что касается носа, так мой, во всяком случае, не менял своего курса.
   - Тогда самое время сменить курс, чтоб ненароком не подставить корму, - Артемьев насмешливо откланялся и направился навстречу Топориным.
   Заметив князя, Ольга поискала взглядом Мари. Но графиня Радневская была увлечена беседой с двумя барышнями.
   - Рад вас видеть в этом гостеприимном доме, - Артемьев кивнул Роману Степановичу и поцеловал кончики пальцев оцепеневшей Ольги.
   - И мы с Ольгой Ильиничной непременно рады.
   "Сам Георгий Павлович!"
   - Дебют молодой хозяйки, - Артемьев улыбнулся в сторону графини Радневской, но при этом незаметно скользнул по Ольге привычным мужским взглядом.
   В этот момент Мари отвлеклась от своих собеседниц и заметила улыбавшегося ей князя. Через миг она оказалась рядом.
   - Ах, вы, наверное, Георгий Павлович, ищите меня? - на ее порозовевших щеках кокетливо заиграли ямочками. - Все танцы на сегодня я уже раздала, но первый - оставила за вами.
   - Боюсь огорчить вас, графиня, но первый танец мне уже обещан, - сказал Артемьев, глядя в ее широко распахнувшиеся глаза. - Я был бы чрезвычайно рад, если б вы согласились подарить мне любой другой.
   Ольга тронула мужа за локоть. Он понял ее без слов.
   - Милая Мари, князь, позвольте нам покинуть ваше общество. Увидел моего давнего друга и вспомнил, что надо бы расспросить его о некоторых делах.
   Маша сделала недовольное движение, зашелестев серебристыми складками своего дорогого платья, пошитого в салоне мадемуазель Жоржет.
   - Вот мы вас и отпустим, - сказала она. - А Оленьку я задержу. Надеюсь, у нее нет никаких безотлагательных дел... Вы ведь не против, Роман Степанович? - произнося его имя, Мари снова улыбнулась.
   Топорин понял, что попал впросак, и ему не оставалось ничего другого, как оставить жену в их компании, а самому удалиться.
   - Я подумаю, князь, - Мари вернулась к волнующей теме и сделала вид, будто прилагает усилие, что-то вспоминая. - Ну, конечно! Первый вальс и мазурку я могу подарить вам.
   - Буду признателен.
   "Боже, Маша как ты можешь..."
   Мари перевела на нее сияющий взгляд, в котором сразу же появилось нечто заговорщицкое. Графиня вспомнила их последний разговор и свое обещание.
   - Сегодня началась настоящая зима, - поспешно заговорила Ольга, догадавшись о ее намерении. - На дорогах заторы, и снег все не прекращает падать...
   Мари не собиралась обсуждать погодные условия, но сказать задуманное не успела. Объявили об открытии бала. Дамы и кавалеры рассредоточились по залу, приготовившись к первому танцу. Проследив с сожалением за удаляющимся князем, она вернулась к мужу, а Ольга с радостью отозвалась на приглашение вовремя подоспевшего Романа Степановича.
   С хоров соскользнули первые звуки полонеза.
   Мари встрепенулась. Она увидела ту, которая отняла у нее самый торжественный танец с князем, - рыжеволосую даму, одетую довольно броско и державшуюся излишне раскованно. "Ничего особенного. И даже не красавица".
   - Кого это ангажировал Георгий Павлович? - поинтересовалась она у графа. - Я что-то не припомню ее среди приглашенных.
   - Это баронесса Кантелли. Покойный муж оставил ей солидное состояние, но приглашают ее больше из-за князя Артемьева, который в дружбе с ней не первый год. Познакомьтесь при случае с баронессой поближе. Государь тоже питает к ней теплые чувства... как к женщине умной и увлекающейся искусством.
   Мари пренебрежительно повела открытым плечиком.
   - Вы не замечаете ничего странного за своей кузиной? - тут же спросил Федор Александрович.
   - Нет. А что произошло?
   - Я и сам в неведении. И если б не был столь долго знаком с Романом Степановичем, решил бы, что он влюблен в свою жену, а она отвечает ему взаимностью.
   Мари устремила в сторону танцующей кузины недоверчивый взгляд.
   - В это я не поверю никогда. Просто кто-то научился хорошо притворяться.
   Радневский промолчал, теряясь в догадках.
   Танцующие волны гостей то двигались, то замирали. Музыка заполнила все пространство. Танец-шествие, инкрустированный сияющими взглядами и улыбками, овеянный предчувствием восхитительной ночи. Мари он показался бесконечным.
   Следующие два танца она посвятила наблюдениям за Топориными, князем Артемьевым, баронессой Кантелли и маркизой де Шале. Неудивительно, что Мари отвечала невпопад своим кавалерам, была невнимательна к ним и позволила себе в какой-то миг стать резкой. Но звуки вальса превратили ее снова в очаровательное создание, готовое раствориться в руках пригласившего ее князя. Мать, не спускавшая с нее внимательного ока, порадовалась только, что граф был, очевидно, не ревнив.
   - А мы уже здесь, - услышала Любовь Васильевна.
   Денис и Татьяна, запыхавшиеся, румяные с мороза, смотрели на нее.
   - Мари будет недовольна. Она же просила вас не опаздывать.
   - Служба, маменька. А Таню вы могли бы и с собой взять, а не мне ее поручать.
   К ним подошла Мари.
   - Вы просто великолепны, Мария Алексеевна! - целуя сестру, заметил Денис.
   - А все вокруг? Вы обратили внимание? Столько расходов! Пришлось обновить портьеры и...
   - Не трудитесь все перечислять. Ваши старания и без того есть кому оценить, графиня.
   - Вот уж братец, - осерчала Любовь Васильевна. - Доброго слова не дождешься!
   Денис ничего не ответил и, не отягощаясь чувством вины, покинул их, заприметив скучающих прелестниц.
   - Что это Ольга нынче такая?
   - Какая, маменька?
   - Ни одного танца не простояла. Уж что-то не пойму...
   Мари и Татьяна устремили взгляды в одну сторону с матерью. Ольга улыбалась маркизу де Шале, с которым танцевала кадриль.
   - И куда смотрит его маркиза! - покачала головой госпожа Проханова.
   - Не куда, а на кого, маменька. На князя Георгия, - колко ответила Мари. - Идем, Таня, я познакомлю тебя с приличными молодыми людьми, чтобы не пришлось тебе подпирать стены в моем доме.
  
   Ольга не видела ничего вокруг. Маркиз заговорил ее шутками и комплиментами, от которых нельзя было отмахнуться. Ей было весело и приятно рядом с ним, как когда-то в полуразрушенной снежной крепости в день их знакомства.
   - Обещайте мне вальс, - игриво потребовал он, когда закончилась кадриль.
   - Следующий вальс я обещала мужу.
   - Я согласен и на следующий после следующего. Роман Степанович быстро устает в танцах, а я готов танцевать до утра.
   Они остановились у колонны.
   - Позвольте мне сделать вам подарок, - маркиз выдержал паузу, наблюдая за ней. - Вы ведь не откажете мне в удовольствии доставить вам радость?
   - С подарками я в последнее время осторожна.
   Шале только собрался произнести убеждающую фразу, как возле них оказался молодой человек, весьма смелый и обаятельный.
   - Разрешите пригласить вашу даму, - сказал он, глядя при этом на Ольгу.
   Она улыбнулась и подала ему руку, а маркизу мило бросила уже через плечо:
   - Не скучайте, дорогой маркиз.
   - "Дорогой маркиз", - послышался подтрунивающий голос Артемьева, как только Ольга ушла танцевать.
   Шале издал тихий стон. Из-за колонны показался князь.
   - Как не совестно подслушивать!
   - Я просто слышал.
   Шале обошел колонну и, убедившись, что теперь его уже никто не подслушивает, позволил себе пожаловаться:
   - Увели прямо из-под носа.
   - А вы не стали поправлять юношу, когда он приглашал "вашу даму", - с иронией заметил князь.
   - Слишком шустрый юноша, - быстро проговорил Шале и неожиданно спросил: - Что за подозрения возникли у Топорина по поводу трубки, которую вы мне подарили?
   - Может, хотел приобрести в свою коллекцию... или подарить жене.
   - Ну да! Он заинтересовался трубкой, а вы - Ольгой.
   - Изволите шутить? - Артемьев криво улыбнулся.
   - Ах да! Не тот калибр... Что-то задерживается великая княгиня.
   - Елена Павловна*, наверное, готовится к костюмированной сцене.
   - Я и забыл! Луиза говорила мне об этом. Она ведь тоже участвует в постановке. Во всяком случае, на репетиции во дворец ездила регулярно.
   Шале замолчал, чувствуя, как неприятные ощущения снова начинают шевелиться в его груди.
   - И что будут сегодня ставить? - поняв его перемену, спросил князь.
   - Кажется, что-то из комедий Шекспира.
   - Я покидаю вас, дружище...
   Артемьев сорвался с места, и Шале увидел, как тот приглашает Ольгу на вальс.
   - Вот плут! В минуте вся жизнь... А как же Роман Степанович?
   А Роман Степанович тоже отвлекся. Мари уговаривала его заменить одного из отсутствовавших участников предстоящего действия. В конце концов он отказался, но время упустил. Когда он вернулся туда, где оставил жену, вальс уже вовсю кружил порхающие пары. Ольга танцевала с князем Артемьевым. Решив, что князь тоже кого-то не дождался, Топорин даже обрадовался.
  
  
   *Урожденная принцесса Вюртембергская (1806-1873), ученица Жуковского. Одаренная, образованная и умная, ценила искусство, особенно литературу и музыку.
  
  
   Князь вальсировал легко, его руки почти не касались Ольги. Она не понимала, как согласилась пойти с ним танцевать, и удивлялась себе, осознавая, что ничуть не жалеет о том. Ее решение вычеркнуть даже мысли об этом человеке отступило на расстояние, гораздо большее, чем позволял этот зал. Лишь бы увидеть Москву с высоты...
   Она чувствовала его взгляд на своем лице, испытывая легкое головокружение от вальса, шампанского и от самого князя. А он ничуть не заботился о состоянии ее головы.
   - Правила хорошего тона подсказывают, что пора приступить к комплиментам. С какого начать, мадам?
   Встретившись с ним глазами, Ольга невольно улыбнулась.
   - Признайтесь, это Мари просила вас пригласить меня на вальс?
   - Неужели у меня нет причин пригласить самую очаровательную из женщин?
   - Ну вот, первый комплимент уже сделан. Но вы не ответили мне.
   - Мари ни о чем меня не просила.
   И снова только звуки вальса. И снова раз-два-три, раз-два-три, раз...
   - Наш друг маркиз коллекционирует все, что только способно пробудить чей-либо интерес, - заговорил князь, не склонный вальсировать молча.
   Она повела бровью, ничего не ответив.
   - Трубка, принадлежавшая Колумбу - гордость его коллекции.
   - Колумбу? - насмешка вырвалась сама собой.
   - У вас есть другие предположения?
   Ольга почувствовала подвох. Она смотрела в его глаза, пытаясь проникнуть за их непривычное веселье.
   - А у вас, Георгий Павлович?
   - Думаю, да. Но этот вальс как возможность побеседовать уже исчерпан.
   Ольга с сожалением заметила, что вальс подошел к завершающим нотам. Князь, поблагодарив за прекрасный танец, отвел ее к Роману Степановичу.
   - Я отдыхаю, - сразу предупредила она мужа.
   - Хотите еще шампанского? - участливо спросил он.
   - О, нет! У меня от шампанского уже кружится голова. Пожалуй, я не отказалась бы от прохладной воды или сока...
   Пока Роман Степанович отсутствовал, у нее было хоть сколько-то времени задуматься над словами Артемьева. Он нарочно интриговал ее. Но что он мог знать? Разве что кто-то проговорился ему о том ночном приключении... А если даже и так? В словах, интонации и взгляде князя она не почувствовала ни упрека, ни осуждения. Как бы там ни было, все когда-нибудь ошибаются, и вспоминать об этом всю жизнь было бы нелепо.
   Роман Степанович вернулся с соком и фруктами.
   - Вы не скучали без меня?
   - Нет, но хорошо, что вы уже рядом.
  
   Баронесса Кантелли сама нашла Георгия. Он сразу же подозвал лакея с шампанским.
   Ирэн разгладила кружево на пышной груди и приняла бокал из рук князя. Ее глаза и без того уже блестели, румянец разыгрался во все щеки.
   - Жорж, мой дорогой, - тихо и смешливо заговорила она, - вы вальсировали столь увлеченно, что, когда мы с вами почти коснулись друг друга руками, вы даже не заметили того, как не заметили и пару, на которую чуть не наскочили.
   - Мне показалось, что ваш кавалер знает, куда ведет свою даму, - пригубив шампанское, отозвался князь.
   - Вряд ли вы это видели... Ваша партнерша, кажется, поглотила все ваше внимание.
   - Ирэн, милая, это ведь не ревность?
   - Ни в коей мере. Просто любопытство... и не только мое, - она оглянулась и еще тише добавила: - Где бы вы ни появлялись, за вами всегда следит не одна пара глаз.
   - Как и за вами.
   Баронесса поставила опустевший бокал на поднос проходившего мимо лакея и снова устремила на князя выразительный взгляд. Георгий счел нужным уточнить:
   - Сегодня я не провожаю вас домой.
   - Я помню. Иначе не позволила бы себе столько пить.
   Она демонстративно вздохнула.
   - А дама, с которой вы танцевали, случайно не приходится женой господину Топорину, которому столь щедро проигрывает наш любезный маркиз?
   - Не знаю, насколько случайно, но приходится.
   - Слышу участие в вашем голосе, дорогой Жорж.
   - Вы ошибаетесь, Ирэн.
   - Все та же Ольга Топорина, которой мог бы увлечься разве что географ. Кажется, так вы мне когда-то говорили?
   Артемьев бросил скучающий взгляд в сторону гостей.
   - Вы же знаете, - Кантелли заулыбалась, - как только я отойду от вас, некто засыплет меня вопросами, и если я не дам вразумительных ответов, сплетни покатятся по скользкому склону догадок.
   - Неужели впервые?
   - Кстати, я одна из немногих, кто не верит в завязавшуюся интрижку между этой особой и маркизом де Шале.
   - Отчего же?
   - Может, интрижка и имела бы место, если бы дама, о которой я говорю, была бы хоть сколько-нибудь склонна к таковым.
   - Не ставьте женщине в заслугу то, что ей свойственно от природы.
   - А если не свойственно?
   Он снисходительно улыбнулся.
   - Луиза на взводе, - добавила Ирэн. - Она хоть и скрывает свое отношение к увлечению мужа, но у нее это все хуже получается. Не удивительно - маркиз никогда не отличался постоянством.
   Артемьев слегка наклонился к баронессе и прошептал:
   - К черту ханжество, дорогая Ирэн. Не изменяйте нашим добрым традициям и скажите мне прямо то, что хотите сказать, - и снова отстранившись на положенное расстояние, переспросил: - Ведь вам есть что сказать мне, не так ли?
   Она усмехнулась.
   - Люблю в вас эту поразительную тактичность, мой милый Жорж. Неподготовленного слушателя она поразит до немоты.
   - Вы не относитесь к таким слушателям.
   - Своим вниманием к вышеупомянутой особе вы дали почву новым домыслам. Сначала маркиз, теперь вы. И особа-то, надо заметить, не из тех, кто привык быть в центре светских сплетен. Неужели вы делаете это для того, чтобы досадить маркизу?
   Георгий какое-то время странно смотрел на нее, потом рассмеялся.
   - Но ведь вы с маркизом соперничаете во всем...
   - И с Бенкендорфом, говорят, тоже.
   - Высокий полет обречен на соперничество.
   - Моя дорогая, вы можете успокоить неприлично взбудораженные умы собравшегося здесь приличного общества: я не собираюсь назло маркизу ухаживать за предметом его внимания.
   - А не назло?
   Артемьев молча поцеловал прохладную руку баронессы и оставил ее в состоянии легкой досады.
   Сплетни... домыслы... пересуды...
   Он увидел, как Ольга присела на диван рядом с двумя юными, но уже рьяными представительницами элиты. Девушки покосились на нее и почти сразу же поднялись с места... Искали ли они хотя бы предлог, чтобы столь скоро ретироваться?
   Артемьев, не раздумывая, подошел к ней. Он заметил ее вдруг вспыхнувшее смущение, с которым она предложила ему присесть.
   - За нами наблюдают, мадам.
   - Если вас это огорчает, то...
   - Главное, чтобы это не огорчало вас, Ольга Ильинична.
   - Мой муж доверяет вам, князь, а другим мне не приходится давать объяснения.
   Георгий сел на рядом стоявший стул. Удивительно, что после такого предупреждения она продолжала открыто смотреть в его лицо.
   - Зима ложится довольно снежная. В воскресенье устраивают катание на санях. Хотите присоединиться?
   - Думаю, Роман Степанович примет ваше приглашение. В последнее время мы мало бываем на свежем воздухе... А вот и сам Роман Степанович.
   К ним подошел Топорин.
   - О, Георгий Павлович...
   Артемьев встал.
   - Князь приглашает нас в воскресенье на санную прогулку, - сказала Ольга, тоже поднимаясь с места.
   - С превеликим удовольствием, - Топорин поправил свой галстук. - Благодарю вас, Георгий Павлович. Благодарю за приглашение... За окнами снег не прекращается. Мы когда ехали сюда... заторы-то, почему на дорогах были? Потому что вчера стояла теплая погода, и многие сегодня повыезжали не на полозьях. А на колесах как по такому снегу проехать?
   Он еще что-то говорил. Ольга отвела взгляд. Ей стало неловко за мужа, за его сбивчивую речь, заискивающую интонацию...
   К счастью, объявили мазурку.
   - Роман Степанович, вы не забыли? - она заставила себя улыбнуться. - Этот танец я обещала вам.
   - Да? Ах, да! Князь... прошу простить... позвольте...
   И Ольга увела мужа на танец.
   Топорин стал молчалив.
   После мазурки они отошли в сторону. Роман Степанович смотрел на Ольгу так, будто хотел сказать нечто важное, но все не решался. Потом взял ее за руку и повел за собой.
   - Танцевать уже нет сил, - взмолилась она.
   - Сейчас будет представление с участием великой княгини Елены Павловны. В нем задействованы и Радневские, и некоторые другие дамы и господа.
   - Я даже и не знала. Вы хотите занять удобные места? А где будет сцена?
   - Сейчас увидите.
   Топорин вывел ее из шумного зала в гостиную, потом провел через анфиладу парадных комнат.
   - Куда мы идем? - она начинала понимать, что представление отдаляется от них с каждым шагом.
   В ответ Роман Степанович завел ее в какую-то комнату и закрыл дверь изнутри. Комната оказалась библиотекой, и освещалась она лишь фонарным светом, падающим через окна со двора.
   - Неужели вас потянуло на чтение...
   Топорин прижал ее к себе и прошептал в самое ухо:
   - Я об этом мечтал еще во время первого танца.
   ...Вернулись они на представление перед финальной сценой. Ольга окончательно обрела ясность мышления. Она увидела Мари в роли Бьянки, а в Катарине узнала великую княгиню. Сцена из шекспировской комедии "Укрощение строптивой" подходила к концу. Гости аплодировали.
   Шале наклонился к Артемьеву и прошептал:
   - Моя жена так вошла в роль вдовы, что, боюсь, придется ее разочаровывать.
   - Название пьесы больше подошло бы к вам с маркизой. Не находите? - заметил князь.
   - И Топорины появились. Роман Степанович рукоплещет с таким чувством, будто он, по меньшей мере, автор этой комедии. Не думал, что театр дает такой приток восторга и бодрости.
   Артемьев усмехнулся.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XX
  
   САНИ, В КОТОРЫХ ЖАРКО
  
  
   Роман Степанович суетился целое утро. Он встал раньше обычного, за завтраком поторапливал Ольгу, почти не замечал Соню, не говоря уже о мадам Раме, и все поглядывал в окна столовой, откуда была видна дорога к их подъезду. В конце концов, он первым увидел сани князя Артемьева.
   - Настя, скорей подавай шубы! Скорее, говорю же тебе... что ж ты такая нерасторопная... - Топорин почему-то занервничал.
   Девушка забегала по квартире. Ольга приостановила ее:
   - Не суетись. Подождет князь.
   - Может, Георгия Павловича на чай пригласить? - Роман Степанович рассеянно посмотрел на жену. - Так я не успею тогда в контору заглянуть. Нет, чаи распивать некогда... Правильно я думаю?
   Он снова метнулся к окну.
   - О, а князь, оказывается, знаком с нашими соседями, - заметил Топорин, надевая шапку и заматываясь шарфом.
   Ольга тоже выглянула в окно. Она успела заметить только соседку, живущую над ними, которая уже отошла от княжеских саней и спешила зайти в подъезд.
   - Дорогая, вы все еще не одеты.
   Ольга отвернулась от окна.
   - Вы раздумываете, что одевать? - забеспокоился Роман Степанович. - Шубу надевайте. Конечно же, шубу... Настя, где шуба госпожи?
   Девушка внесла лисью шубу, которую отец подарил Ольге еще на свадьбу.
   - Моль-то хоть не поела?
   - Никак нет-с. Целехонька.
   Топорин сам помог жене одеться. Уже в дверях она вспомнила, что забыла рукавицы.
   - Ах, что же вы так не собраны, дорогая моя. Князь заждался. Заехал, а вы...
   - Заехал, потому что по пути.
   - Он мог бы и другой дорогой поехать.
   - Значит, этой ему удобней было.
   - И что вы все спорите!
   - Настя, где мои рукавицы?!
   - Говорил же, что надо было еще час назад собираться...
   После такой перепалки супруги наконец спустились вниз.
   Ольга поздоровалась с князем довольно прохладно. Он подал ей руку, когда она садилась в сани, и поинтересовался, тепло ли они оделись.
   - Тепло, Георгий Павлович, - ответил Топорин. - А погодка-то нынче чудесная.
   День для катания в санях и в самом деле выдался просто отличный. Погода стояла мягкая, безветренная, снега было много, но не настолько, чтобы затруднить передвижение. Пелена туч закрыла солнце, спасая глаза от слепящей белизны.
   Роман Степанович укрыл ноги жены медвежьей шкурой, лежавшей тут же в санях. Артемьев, сидя напротив, наблюдал за ними.
   Когда сани тронулись, Топорин попросил заехать по дороге в его контору.
   - Я выбегу на минуту-другую и тут же вернусь.
   - Вы, как я посмотрю, отдыхать не хотите.
   - Хочу, Георгий Павлович, да только кто же даст... Бумаги кое-какие занесу, и все... А где же баронесса? Мне показалось, она тоже собиралась ехать.
   - Баронесса простыла. Ей сейчас не до прогулок.
   - Как жаль...
   Не доезжая до особняка Шале, княжеские сани свернули в проулок, где находилась контора Романа Степановича. Топорин, извинившись в очередной раз, выскочил из саней и стал проворно пробираться к серому одноэтажному зданию по нерасчищенной дорожке, местами уже кем-то утоптанной. Ольга взглянула на князя.
   - Что же вы так невеселы, Ольга Ильинична? - усмехнулся он, не сводя с нее глаз.
   - Вам показалось, Георгий Павлович.
   - Неужели?
   Она перевела взгляд на двери, за которыми скрылся муж.
   - Вы передумали ехать?
   - Сейчас Роман Степанович выйдет, принесет извинения и сообщит, что мы никуда не едем.
   - Мы?
   - Я и мой муж.
   Сколько раз так срывались и гости, и театр...
   - А вы хотите поехать?
   Ольга снова посмотрела в глаза Артемьева. Она поняла, что поедет, если скажет "да". Роман Степанович не посмеет возразить князю. Но разве этого она хотела сейчас... Она не могла так поступить.
   Топорин почти выбежал из конторы. Его виноватая улыбка все объяснила. Досада сменилась облегчением. Ольга подумала, что так, наверное, даже лучше...
   Но тут Роман Степанович проявил инициативу и сам предложил ей поехать без него на прогулку.
   - А то Георгия Павловича задержали без надобности. И графинюшка обидится, ежели я вас не пущу... Только, - он снизил голос, обращаясь лично к Артемьеву, - у меня к вам небольшая просьба. Уж не откажите...
   - Я весь во внимании, - в тон ему сказал князь.
   - Я Ольгу Ильиничну отпускаю под вашу ответственность... Вы уж, Георгий Павлович, не позвольте маркизу пересадить мою жену в его сани.
   Артемьев чуть не рассмеялся. Сдержавшись, он пообещал выполнить просьбу обеспокоенного супруга.
   - Может, мне все-таки лучше вернуться домой? - спросила Ольга, с упреком глядя на мужа. - Соня так хотела прочесть мне новые стихи, которые они разучили с мадам...
   - Еще успеется, дорогая. Укутайтесь потеплей.
   Сани тронулись, и Ольга почувствовала приступ обиды. Неужели бдительность Романа Степановича легко усыпляется тем фактом, что мужчина, которому он доверяет свою жену, приближен к государю до состояния дружбы? Топорина беспокоило только одно: чтобы маркиз не оказался с ней рядом.
   До особняка Шале они доехали молча. Артемьев видел, что Ольга расстроена, и не трогал ее. Пожелание Топорина было высказано очень кстати...
   Возле дома маркиза уже стояло двое саней. С крыльца спускались Радневские и госпожа Ветлицкая с Анной. Увидев Ольгу с князем, Мари приветливо помахала им рукой и ускорила шаг.
   - А где же Роман Степанович? А баронесса?
   Узнав, что Топорин поручил свою жену Артемьеву, графиня недоверчиво улыбнулась. Но тут же ее лицо озарилось светом пришедшей идеи.
   - Я поеду с вами. А Ветлицкие составят компанию моему мужу.
   Граф, выслушав Мари, настоял все же на том, чтобы она ехала с ним.
   - А куда же тогда сядут Ветлицкие?
   - Луиза остается дома. Так что они свободно разместятся в санях нашего любезного маркиза.
   Маркиз, когда вышел из дома, понял, что упустил некий важный момент, и всякое сопротивление было уже бесполезно.
   Очень скоро три быстрые тройки одна за другой, звеня бубенцами, пронеслись по столичным улицам и вырвались за город, направляясь в сторону дач.
   Сани маркиза мчались первыми, за ними - сани Радневских. Артемьев велел своему кучеру держаться все время третьим.
   Дорога легла через поле, за которым вставал заснеженный, как и все вокруг, негустой лесок. Ветер, то ли ощутимый от быстрой езды, то ли никогда не дремлющий над полем, стал покалывать разрумянившиеся щеки Ольги. Она спряталась на какой-то миг за рукавицы, поставленные заслоном перед лицом. Заметив это, князь предложил ей поменяться местами. Она отказалась.
   - Если вы замерзнете, кому станет лучше? - он быстро пересел к ней.
   - Я не замерзну, - возразила она.
   - Когда замерзнете, будет поздно...
   - Но... - Ольга заметила, что он улыбается. - Что забавляет вас во всем этом?!
   - Ваше желание притворяться и неумение это делать безукоризненно.
   - Что с вами, князь? Вы позволяете себе дерзость, когда я не могу позволить себе не слушать ее.
   - Тогда ответьте.
   Она пересела на то место, где прежде сидел он, и отвернулась, не в силах скрыть то ли волнение, то ли возмущение.
   - Случаются ситуации, которые кажутся нам безысходными, - уже спокойно заговорил он. - Как эта, например. Вам неприятна компания мужчины, навязанного вам вашим же мужем... но вы не можете ни заткнуть мне рот, ни выпрыгнуть из саней. Что же делать в таком случае? Я тоже не собираюсь выпрыгивать за борт.
   Ольга чувствовала, что князь подводит ее к определенному разговору, но пока еще не понимала, к какому именно. Ей стало вдруг боязно за тот маленький, относительно тихий мир, который воцарился в ее семье. Сейчас ее защитная стена даст брешь, и все страхи, все сомнения снова ринутся туда...
   - Когда ситуация складывается подобным образом, люди обычно стараются пойти на компромисс, - быстро и сухо сказала она.
   - Компромисс не решит проблему в корне, зато даст возможность собраться с силами для дальнейшего противостояния. Вас устраивает это?
   Она промолчала. Князь говорил не о том, что происходило в данный момент.
   - Или вы не задаетесь вопросом, что именно устраивало бы вас?
   - Какое это имеет значение? Вы правильно заметили, что некоторые ситуации мы не способны изменить. Например, я не заткну вам, простите, рот и не выпрыгну из саней. Вы тоже не планируете ни свернуть себе шею, ни замерзнуть в снегу.
   Артемьев не сразу заговорил. Даже Ирэн при всей своей смелости никогда бы не позволила себе такого...
   - Мы можем, мадам, если захотим, сменить тему разговора на ту, которая будет бесполезна, зато приятна.
   - А что полезного в том, что мы говорим друг другу такие вещи? Я уже однажды поверила вам, и чем все это закончилось?
   - Наконец-то! Я уж думал, что вы не осмелитесь упрекнуть меня в подстрекании к бунтарству. С вашим везением вы еще легко отделались.
   - Легко? Меня могли убить!
   - Но не убили же.
   В этот момент Ольга осознала, что от прежней ее боязни не осталось и следа. Только решимость выстоять и не позволить восторжествовать чужому цинизму.
   - А потом я оказалась в полицейском участке, - напомнила она.
   - Невероятно, но маркиз там тоже оказался.
   - Маркиз желал развеяться.
   - Судя по всему, у него это получилось. И у вас тоже.
   Ольга всматривалась в глаза князя, но не могла понять, что он думал на самом деле.
   - Вы не смеете судить мои поступки.
   - Мадам, я и не желаю судить ваши поступки.
   - Порой вас трудно понимать, Георгий Павлович.
   - Но все же вы понять хотите.
   - Что даст это понимание?
   - Возможность увидеть происходящее таким, какое оно есть, а не таким, каким вы себя уговариваете его видеть. Не всякая ситуация решается в течение нескольких часов сама собой. Некоторые затягиваются годами и становятся причиной однообразных дней, апатии, истерик, - Артемьев заметил, как она метнула в его сторону недвусмысленный взгляд, но это его ни смутило, ни остановило. - Когда человек склонен к бездумному образу жизни, нет ничего удивительного в том, что его затягивает рутина. Но тот, кто наделен способностью задумываться над происходящим, любить не только жить, но и саму жизнь, тот не имеет права бесцельно расходовать свои силы, время, чувства, подавляя в себе естественное желание созидать и любить.
   - Занимая такое положение в обществе, как вы, можно позволить себе упрекать других в нерешительности.
   - До этого положения я был в большей дыре, чем вы, мадам.
   Она ждала пояснений, но он не стал углубляться в свое прошлое, имея твердое намерение разобрать по кирпичику ее настоящее.
   - Я не готова сейчас к подобным разговорам.
   - В самом деле? Смею напомнить, мадам, что разговоры ни о чем вас быстро утомляют. Во всяком случае, я поверил вам тогда... в зимнем саду.
   Ольга увидела его смеющиеся глаза и снова забыла про чувство осторожности.
   - У вас хорошая память, князь.
   - На табурете не заснешь...
   - На раскладном стуле.
   - Не сомневался, что вы тоже помните, - он пытливо смотрел на нее. - Как не сомневаюсь в том, что мы оба нуждаемся в разговорах, которые не ограничивают нашу мыслительную деятельность. И вы солгали мне, сказав, что не готовы к подобным разговорам. Просто боитесь отпустить стену, за которую держитесь.
   - Не боюсь.
   - И не можете заставить меня говорить о погоде.
   Она невольно улыбнулась.
   - Но если вы, мадам, не можете изменить происходящее, может, попробуете изменить свое отношение к нему. Хотя бы на это у вас смелости хватит?
   - И это, по-вашему, смелость? Изменить свое отношение к происходящему или уговаривать себя видеть это происходящее в удобном свете - не вижу разницы. В любом случае, в корне ничего не изменится.
   - Ладно, давайте зайдем с другой стороны. Человек вообще способен изменить свое отношение к чему-либо?
   - Вполне.
   - Что на это может повлиять?
   - Причин много.
   - Не слишком, - он стал говорить медленней, давая ей возможность успевать вникать в смысл его слов. - Причина может быть внешняя или внутренняя. Вы согласны?
   Она кивнула.
   Пелена туч сгустилась, и повалили крупные хлопья снега. Но ни Артемьев, ни Ольга этого не замечали.
   - Внешней причиной, - продолжал он, - может послужить любое действие со стороны других: слово, жест, поступок. При этом наше отношение к происходящему может измениться весьма условно, поверхностно. Импульсивность способна качнуть решение как в одну, так и в другую сторону. И если внешняя причина сама хватает нас за ворот, то к внутренней еще надо прийти.
   - Захотеть?
   - Осознать необходимость... Это должно происходить здесь, - князь приложил указательный палец к своему виску, - а не в других частях нашего организма. Мозг - для того, чтобы думать, а сердце - для того, чтобы обеспечивать работу мозга.
   - Во всем холодный расчет?
   - Здравый смысл.
   - Каждый считает, что он поступает так, как может поступать. Думаю, о здравом смысле судить объективно можно только спустя какое-то время.
   - Не спорю. Но сейчас мы говорим не о том. Загляните в себя глубже. Найдите смелость назвать все своими именами. Вы всем довольны?
   - Разумеется, нет.
   - А что, по-вашему, Ольга Ильинична, лучше: самовлюбленность или самокритичность?
   - Скорее, второе, чем первое, - она поправила сползшую с ее колен медвежью шкуру.
   - Самокритичность зачастую превращается в самоедство, - взгляд Артемьева утратил веселость. - Неудовлетворенность собою, чувство вины перед кем-то, досада на себя за малейший промах... А после разговора с кем-либо - разбирание по полочкам с целью не проанализировать, а убедиться в том, что хорошо выглядел в глазах собеседника... Или же напротив, обнаружив, что кто-то мог не так воспринять ваши слова, - попортить себе кровь до первой возможности реабилитироваться.
   Ольга сняла рукавицы. Ей стало жарко от беспощадных слов, но уходить от этого разговора она не собиралась.
   - Самовлюбленность тоже нельзя отнести к человеческим достоинствам, - произнесла она, выдерживая его острый взгляд.
   - А зачем крайности? Попробуйте придерживаться середины. Балансируйте несмотря на ветер, с какой бы стороны он ни дул, сохраняйте то самое равновесие, которое так важно для принятия верного решения. Извлекайте пользу из ситуации, воспринимая ее как урок. И не поддавайтесь искушению впадать в отчаяние или же уговаривать себя, что ваша судьба - нести бремя чужих ошибок.
   Ольга молчала. Она потеряла нить разговора, вернувшись мыслями к своей семье.
   - Чтобы изменить свое отношение к происходящему, мадам, нужно сначала изменить свое отношение к самому себе.
   - И каким должно быть отношение к самому себе? - в ее голосе зазвенело напряжение.
   - На этот вопрос вы ответите лучше меня. Может быть, позже, но ответите правильно. Всему свое время.
   - Вы столь уверены во мне? Хотелось бы спросить, что дало вам право поучать меня, но я спрошу о другом... Почему вы это делаете?
   - Наверное потому, что это вам необходимо.
   - Даже я этого не знаю.
   - Уже знаете. Или не потому Роман Степанович не смог участвовать в этой прогулке и отрезал вам всякий путь к бегству из моих саней? - Артемьев снова улыбнулся.
   - Хорошо, пусть так... Но что можно изменить своим новым отношением к себе или к событиям, которые происходят по причинам объективным?
   - Очень многое. Почти все. Например, вам так и не удалось заставить меня говорить о погоде. Я говорил о том, что вам не было приятно слушать, и все же вы слушали. В тот момент, когда вы перестали противостоять и подозревать, именно в тот момент, вы стали активно вести диалог и, надеюсь, извлекать из него пользу.
   - Пользу, которая может принести в большей степени вред.
   Артемьев приподнял шапку и потер лоб. Ольге показалось, что она утомила его.
   - Мадам, за вас никто не сможет разобраться в вас самой, - без всякого раздражения сказал он. - Вы замечаете, что мы все время говорим об одном и том же? Когда-то мне показалось, что вы не готовы согласиться с навязанным вам образом существования. Возможно, я упустил из виду нечто существенное.
   Она не могла возразить.
   - Не взвешивайте шансы, оглядываясь по сторонам. Просто утвердите себя в праве желать и достигать желаемого... Вы верите в Бога? Ну, так положитесь в конце концов на Него. Только дайте Ему понять, чего же вы хотите на самом деле.
   Размышления над произнесенным и услышанным затянули паузу в их необычном диалоге. Ольга забыла, что за ее спиной сидит кучер, а перед ними мчатся еще две тройки. Ей хотелось кричать и плакать. Она чувствовала, как внутри нее закипает злость на себя за проявленную слабость. В который раз Артемьев доказал уязвимость ее маленького мира. Доказал без всяких усилий. Она понимала, что все сказанное им имеет определенную ценность, и где-то совсем близко ее собственная правда, но так не хотелось снова оказаться на развалинах...
   - И все же, почему?
   - Потому что в свое время вы сделали для меня гораздо больше, чем я делаю для вас.
   - Если вами и в самом деле движет чувство благородное, то я прошу вас, Георгий Павлович, оставьте за мной право не рушить то, что с таким трудом было восстановлено.
   Он не ответил. Только посмотрел с непростительной насмешкой.
   - Благодарю, - отозвалась она.
   - Ваша защита направлена не в ту сторону, мадам.
   Вдруг они резко остановились под окрики кучера. Обернувшись назад, Ольга увидела перевернутые сани Радневских и барахтающихся в снегу Федора Александровича и Мари. Князь выпрыгнул из саней, Ольга соскочила тоже и чуть не упала.
   - Напрасно, - коротко бросил он и пошел к Радневским.
   Она поспешила за ним.
   Радневский уже поднялся на ноги и помогал встать жене. Мари, увидев подошедшего князя, жалобно охнула и снова присела в снег. Мужчины с трудом подняли ее.
   - Кажется, я сильно ушибла ногу, - пожаловалась она, повисая на муже и не отпуская князя. - О, я не смогу ждать, пока перевернут эту неуклюжую повозку... Мне и садиться теперь в нее страшно.
   - Говорил же тебе, олух, притормози! - накинулся граф на кучера, пытавшегося самостоятельно поставить сани на полозья. - Поворот крутой, а ты за первой тройкой погнался. Черт безрукий!
   - Так ведь, ваша светлость, неужто мы у французов в хвосте должны телепаться? - недовольно отозвался тот.
   - И где теперь твои французы? А мы? Вот и рви пуп, дурак!
   - Сенька, помоги, - велел Артемьев своему кучеру, тихо посмеивавшемуся в заиндевевшие усы, и обратился к Радневским: - Может, Мария Алексеевна пока пересядет в мои сани?
   - О, с удовольствием... Помогите мне, князь, будьте добры, - Мари целиком доверив себя Артемьеву, повисла теперь на нем.
   - Маркиз успеет и в Париж доехать, пока мы выберемся отсюда, - раздосадовано сказал граф.
   - Не надо было с ним спорить, дорогой.
   - Так он сам подбил меня на спор ...
   Маша попробовала встать на две ноги и застонала. Тут же она осмотрела себя и покачала головой.
   - Оленька, отряхните-ка меня от снега. Моя дорогая шуба уже начала покрываться коркой льда.
   Ольга стала смахивать снег с шубы кузины, думая о своем. Федор Александрович тоже думал не о шубе графини.
   - В следующий раз найму расторопного извозчика. Эти французы в самом деле... - он резко выдохнул и смолк, так и не придумав окончания фразы.
   - Хорошо, что дачи близко. Мы бы маркиза совсем потеряли, - проговорила Мари.
   Ольга только сейчас заметила, что они уже проскочили лесок, и до дач оставалось рукой подать.
   - Ах, Оленька, осторожней... А вот и наш маркиз! Видите, он вернулся за нами.
   Сани маркиза быстро приближались. Обе Ветлицкие выглядывали из поднятых воротников, недоумевая, что произошло. Как только они остановились, Шале легко выскочил в снег и поспешил к остальным. Поняв причину исчезновения двух троек, он пошутил в адрес графа, сказав, что русские дороги, очевидно, избирательны.
   - Да ну, маркиз! - Лизавета Максимовна сделала попытку тоже выбраться из саней, но быстро передумала. - Дороги не могут избирать. И мы бы перевернулись... неслись, как окаянные. Молитвами да уцелели.
   Анна молчала, видимо не поддерживая точку зрения матери, но и не осмеливаясь возразить. Мари поторопила князя помочь ей занять место в его санях, догадавшись, что Шале сейчас попытается избавиться от навязанной ему компании Ветлицких. Ольга осталась стоять на месте. Она не хотела возвращаться в сани Артемьева, а к маркизу после просьбы мужа тем более сесть не могла...
   - Оленька! - звонко окликнула ее Мари. - Вы хотите поехать с графом?
   Радневский резко оглянулся на жену.
   - Дорогая моя, Ольга Ильинична, думаю, захочет поехать с вами, - и тише добавил, обращаясь уже к Ольге: - Тут вы замерзнете. Все в снегу вываляли...
   Ольга повернулась и пошла к Маше и князю. За ее спиной раздавались окрики графа, серчавшего на нерасторопного кучера. Что-то говорила Лизавета Максимовна - судя по тону, давала советы.
   - Мадам, - маркиз нагнал Ольгу почти у княжеских саней.
   Она посмотрела в его веселые глаза.
   - Я хотел вам предложить составить мне компанию на оставшуюся часть прогулки.
   - У вас уже есть компания.
   - Теперь это дело поправимое... Зная характер князя, могу представить себе, как вы мечтаете от него сбежать. Я готов вас выручить.
   - Не смею вас столь утруждать.
   В этот момент Шале то ли споткнулся, то ли поскользнулся, и, беспомощно взмахнув руками, рухнул прямо ей под ноги. Ольга, не удержавшись, упала рядом. Мари, наблюдавшая за ними, тихо засмеялась:
   - Ах, Георгий Павлович, они как дети!
   Артемьев молча смотрел на друга, продолжавшего разыгрывать незатейливый спектакль. Шале делал вид, что пытался встать на ноги, тут же снова падал и мешал подняться Ольге.
   - Мсье, не надо мне помогать, - сказала она, отодвигая от себя его руку. - Я и так уже вся в снегу.
   - О мадам, я только хотел...
   - И у вас это, могу заверить, получилось.
   Она первой поднялась и принялась струшивать с себя снег.
   - Ну, Мария Алексеевна, - усмехнулся князь, - теперь ваша очередь отряхивать кузину.
   Мари перестала смеяться и потерла ушибленную ногу.
   - Не стоит беспокоиться, - отозвалась Ольга, вынимая снег из рукава. - Маркиз мне сам поможет.
   Из саней на нее устремилось два вопрошающих взгляда.
   Шале мгновенно оказался на ногах.
   - Нет, - остановила она его, когда он коснулся ее плеча. - Снимите перчатку.
   - Вы хотите меня заморозить?
   - Я хочу, чтобы вам было чем струшивать снег с моей шубы.
   Артемьев незаметно улыбнулся.
   Ольга так и не села в сани Шале. Он вернулся к Ветлицким, граф уселся один, и все тройки снова тронулись в путь, звеня бубенцами в заснеженной тишине.
   Маша и Ольга сидели бок о бок. Князь почти всю оставшуюся дорогу молчал. Мари неоднократно пыталась подбить его на разговор, но он умел уйти от такового. Ольга тоже в основном отмалчивалась.
   - Вижу, Оленька, - зашептала графиня, заметив, что князь задремал, - маркиз успел вас огорчить. Но мне кажется, он просто хотел привлечь ваше внимание.
   - Возможно.
   - Вы сильно сердитесь на него?
   - Я не сержусь.
   - Тогда отчего вы такая хмурая?
   Ольга пожала плечами и тоже прикрыла глаза.
   - Сонное царство! - пробормотала Маша.
  
   Артемьев привез Ольгу к самому дому. Оставшись вне общества Мари, они все так же были молчаливы, но перед расставанием князь вдруг спросил:
   - Не жалеете о сегодняшней прогулке?
   - Затрудняюсь дать однозначный ответ.
   - Всему свое время, мадам.
   - Уверена в этом.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXI
  
   ТЕАТР
  
  
   Антонина Дмитриевна вернулась в Кругловку, Иван - в Харьков. В семье Топориных воцарилась почти полная идиллия. Почти, так как Ольге иногда казалось, что и в ней, и в ее муже появилось нечто чуждое каждому из них, и она подспудно боялась, что однажды они оба устанут быть счастливыми... или казаться таковыми. Счастье, когда Соня стала выздоравливать, было искренним и глубоким. Внимание и забота со стороны мужа не могли не радовать. Бал у Радневских принес удовлетворение ее женскому самолюбию. Соня была здорова, мадам Раме хвалила девочку за успехи в учебе, Роман Степанович стал примерным семьянином - что еще нужно было Ольге?
   Прогулка в санях всколыхнула в ней сомнения, которые она так старалась перед тем заглушить. И снова бессонные ночи в раздумьях. Вопросы без ответов. Князь был так убедителен... Что пришлось пройти ему самому, чтобы занять то положение, о котором сейчас говорят с почтением и завистью? Она не знала... Довериться Богу. Укрепить себя в праве желать и достигать желаемого... Логично и не внушает неверия в свои силы. Но хотела ли она сейчас именно этого? Не задумываться ни над чем было гораздо безболезненней.
  
   Партер еще весь шевелился. Большой императорский театр снова принимал гостей и, наверное, в который раз удивлялся суетливости, вносимой в его стены. Кто-то только проходил на свои места, кто-то вставал, передвигался, оглядывался, кого-то искал. Тихий гул и взгляды поднимались к ложам, в которых рассаживались знатные дамы и их спутники. В партер стекали перешептывания, летели интригующие взгляды, тайком посылались улыбки неизвестным адресатам. Но одна ложа, пока еще пустовавшая, являла собой предмет особенного внимания - это была царская ложа, и в ней вот-вот должен был появиться государь.
   Топорин был в приподнятом настроении. Ему удалось загладить свою вину перед женой, пригласив ее в театр. Наблюдая за Ольгой, он пришел к выводу, что она уже не обижается на него за то, что он не участвовал в санной прогулке.
   - И места у нас хорошие, - шепнул он. - А нашим соседям слева не повезло: колонна закрывает от них почти треть сцены... Вы довольны?
   - Тем, что нашим соседям слева не повезло? - невольно усмехнулась она.
   Топорин тоже улыбнулся.
   - Я рад, что к вам вернулось чувство юмора.
   Ольга заметила в одной из лож Радневских и Шале. Маша тоже увидела Ольгу и едва заметно пошевелила пальчиками приподнятой руки. Это был знак приветствия, на который Ольга ответила легким кивком головы.
   - Если графиня позовет вас к себе, то можете ей не отказывать, - тихо сказал Роман Степанович, тоже кивая Радневским и Шале.
   Ольга промолчала.
   - Баронессу Кантелли сегодня сопровождает совсем юный офицер, - Топорин, развернувшись к жене полубоком, рассматривал прибывающих в театр. - Что-то баронесса сразу приложилась к лорнету. Интересно, кого она ищет...
   - О, государь император идет, - услышала Ольга сзади, и ее взгляд слился с общим потоком взглядов, ринувшимся в направлении царской ложи.
   Даже инструменты в оркестровой яме затаили дыхание в ожидании появления его величества императора всея Руси Николая Павловича. И вот двери распахнулись, и появился царь в сопровождении свиты. Присутствующие поднялись с мест. Волнение, восторг, возбуждение - все замерло в сердцах, перехваченных торжественностью ситуации. Но тут царь почти по-домашнему дал понять, что можно опуститься на свои места, и сам присел, разрешив тем самым начинать спектакль.
   Ольга увидела Артемьева. Князь, вошедший сразу за царем, остановился справа от его величества, остальные сопровождающие - чуть сзади. В Николае было столько величия и царственной красоты, что никто не решился бы в этот миг характеризовать его как мужчину, человека или личность. Зато многое открывалось о тех, кто его окружал ...
   Она отвела взгляд от царской ложи, в которой все удобно разместились. Оркестровая яма оживилась первыми звуками скрипок, занавес обнажил сцену, показались декорации и актеры. А у Ольги перед глазами все еще стоял князь Артемьев - совсем чужой и неприступный, готовый подставить себя критике, зависти, пуле, лишь бы защитить своего царя. Его взгляд невозможно было ни проследить, ни поймать. Остывало всякое желание угадывать его мысли. Неужели это он совсем недавно столь уверенно говорил о естественном желании созидать и любить...
   На сцене разыгрывалась комедия. Смех в зале сменялся смешком, то тут, то там проносился легкий шепот, шуршали дамские платья, поблескивали драгоценности. Оптика, применяемая не всегда по назначению, крутилась в руках с периодическим замиранием.
   - Вам нравится? - тихо спросил Топорин, слегка наклонившись к жене.
   Она неопределенно кивнула.
   - Во время антракта можем подойти к Радневским... Вы заметили, кто сидит справа от государя?
   Ольга посмотрела в сторону императорской ложи. С ее места уже не было видно ни государя, ни того, кто сидел справа от него.
   - Теперь вы понимаете, почему я так дорожу благосклонностью князя к нашей семье?
   Со сцены неслись веселые возгласы, радугой перекинулось в зал предвкушение забавной интрижки...
   Первое действие Ольге показалось бесконечно долгим. Но когда занавес скрыл сцену, и объявили антракт, она поняла, что теперь предстоит еще притворяться перед Радневскими, к которым сейчас потянет ее муж.
   - Надо прогуляться, - подавая ей руку, сказал Роман Степанович.
   - Я не отказалась бы выпить...
   - Но...
   - Воды.
   Они вышли в холл.
   - Постойте здесь. Я быстро вернусь, и мы успеем подойти к вашей кузине. Мне показалось, Мари хотела с вами поговорить, - и Топорин поспешно отошел, оставив жену возле одной из статуй.
   Ольга взглянула на мраморную музу, державшую в руке маску. Талия, покровительница легкой поэзии и комедии...
   Стоит заметить, что театр привлекал публику далеко не одними постановками. Оперы, водевили, пьесы, балет - все это, разумеется, было приятно и весьма полезно для ума и настроения, но зачастую холл становился куда интересней сцены.
   Дамы и господа собирались кучками, прогуливались туда-сюда, встречали знакомых и успевали обсудить последние новости политики, искусства и своих соседей. За время антракта гусары могли признаться в любви с первого взгляда хорошенькой барышне, и даже не одной. Смелые дамы позволяли себе столько улыбок в разных направлениях, что их мужья поневоле становились подозрительными. Кто-то успевал оговорить срок важной сделки, а кто-то - своего старого друга.
   Холл шевелился, звучал. Колебания ароматов и звуков то сливались, то сталкивались, наскакивая друг на друга разницей амплитуд. Ольга успела заметить, как некоторые дамы и господа подтянулись к вышедшему в холл государю. Луиза де Шале встала рядом с князем Артемьевым. Ольге показалось, что маркиза слегка задела рукав Георгия Павловича. Нет, не показалось. Раз, потом другой. Князь отстранился, даже не взглянув в ее сторону. Его внимание уже заняла подходившая к ним баронесса Кантелли...
   - Оленька, что же вы скучаете тут одна? - радостное волнение Маши трудно было объяснить встречей с кузиной. - Ах, какой нынче замечательный вечер! Ах...
   Мари знала, почему этот вечер замечательный, но не стала уточнять, побоявшись, что ее сглазят. Шутка ли дело! Сейчас Федор Александрович представит ее государю. Она так ждала этого!
   Но граф задерживался. И зачем она отпустила его...
   - Вы не видели моего мужа?
   - Заметьте, я и своего не наблюдаю.
   Маша отступила на несколько шагов в сторону, чтобы оценить себя в зеркале. Все идеально: и новое платье из салона мадемуазель Жоржет, и колье, на которое граф раскошелился после долгих сомнений, и туфельки... Она поправила для виду свои чудесные локоны и вернулась к Ольге.
   - Вы когда-нибудь видели так близко царя? - Мари перешла на шепот.
   - Наши мужья... - Ольга смотрела в другую сторону и, возможно, не расслышала кузину. - Вот почему они задержались.
   Топорин, только увидев жену, вспомнил, зачем отлучался. Он хотел было начать оправдательную речь, как Мари затараторила, обращаясь к графу:
   - Я ведь вас жду. Куда же вы так надолго исчезли? Вот-вот антракт закончится... О Боже! Смотрите, государь уходит... Федор Александрович, скорее!
   Но граф не двинулся с места.
   - Что же вы... как же... - Мари в панике и нетерпении порывалась к движению.
   - Не побежим же мы за царем вдогонку, - почти равнодушно отозвался Радневский. - В другой раз, значит, представлю вас его величеству, - и со скрытой насмешкой поинтересовался: - Потерпите?
   Мари злобно сверкнула увлажнившимися глазами.
   Граф молча взял Топорина под руку и потянул его в сторону.
   - Вы заметили? Заметили, как он говорит со мной? - Маша достала платок и поднесла его к носу. - А заметили, как царь отворачивался от Луизы? Ее время ушло... Таким как она не место возле нашего государя.
   - А каким место возле нашего государя?
   - Не иронизируйте, Оля. Я, вот, наблюдала за баронессой. Она ведет себя, как простолюдинка. Одевается неподобающим образом... во всяком случае, я никогда бы не посмела надеть в театр такое платье... Как же ей удается при всем этом быть интересной и царю, и князю Артемьеву? Не пойму: князь внимателен к этой Кантелли, потому что к ней благоволит государь, или государь благоволит к ней, потому что она в дружбе с князем? О, легка на помине...
   Они увидели возвращающуюся баронессу.
   - Ах, мужчины... С ними заговоришься - про все забудешь, - усмехнулась Ирэн, остановившись возле кузин.
   Слова баронессы неприятно подействовали на Мари. "Как она смеет! О царе говорит, как о любом из мужчин!"
   - Антракт заканчивается...
   Холл и в самом деле опустел. Топорин появился, чтобы проводить жену в партер.
   - Роман Степанович, - Ирэн с улыбкой подала ему руку и перевела веселый взгляд на Ольгу. - Мой кавалер сбежал, и мне становится весьма тоскливо. Вы не составите мне компанию, Ольга Ильинична? Ваш муж, надеюсь, отпустит вас.
   Мари сконфуженно отвела взгляд: ее присутствия никто не замечал...
  
   Оказавшись в ложе баронессы, Ольга как никогда поняла, что значит быть не на своем месте. Она увидела партер не в затылок, а с макушки. Муж остался внизу. Исчезла высота, отдалявшая царя и его свиту... и стало очень неуютно. Это была совсем не та высота, которая всегда влекла ее. Другой свет, другой полет, другая свобода...
   - Театр - явление уникальное, - Кантелли словно прочла ее мысли. - Сюда слетаются птицы разного полета, но перед входом сбрасывают крылья и надевают маски. Вы не заметили?
   - С высоты этой ложи непременно замечу.
   Баронесса окинула ее внимательным взглядом.
   - А вы не так просты, как кажетесь.
   Хоть Ольга и не чувствовала враждебности со стороны Ирэн, в ней напряглись все поджилки.
   - Вам нравится комедия?
   - Которая?
   Кантелли улыбнулась. Несколько минут они смотрели на сцену молча. Потом Ирэн снова заговорила.
   - В последнее время я полюбила слушать Кавоса. Талантливый венецианец, проникшийся к истории России тем чувством, которое редко может обнаружить в себе иностранец. Вы слушали "Ивана Сусанина"? Великолепная опера.
  
  
   * Катарино Альбертович Кавос ( 1775-1840) - дирижер, композитор, вокальный педагог, возглавлявший в то время оперную труппу императорского театра.
  
  
   Ольга молча кивнула.
   - Вы, наверное, поклонница Пушкина? - Ирэн оторвала взгляд от сцены. - Его гений не мог оставить вас равнодушной. Не так ли?
   - Как и вас, мадам.
   - Я не люблю спектакли, - вдруг сказала Кантелли. - Не уточняйте, которые.
   - Тогда зачем вы здесь?
   - А где мне быть, когда государь здесь?
   - Разве вас это обязывает, мадам?
   - Не обязательства, а условности двигают большинством собравшихся здесь. Правда, сомневаюсь, что это большинство, желая угождать царю, хоть сколько-нибудь имеет желание соответствовать...
   Ольга заметила, как государь что-то сказал Артемьеву. Тот наклонился к его величеству, чтобы дослушать остальное. Потом глянул снова на сцену и улыбнулся - красиво, пожалуй, даже снисходительно. Царь тоже улыбался. В ложах напротив засияли, как береговые огни, подобные улыбки. Закачались головы, прыгнули к глазам лорнеты.
   - Может быть, - еще тише сказала Ирэн, - им не надо было бы столь притворяться, если бы они знали, что царя есть за что уважать. И тогда они, возможно, поняли бы, за что царь так ценит его.
   Взгляд Ольги метнулся к баронессе.
   - Вы ведь понимаете, о ком я говорю.
   Ольга промолчала.
   - Много ли вы знаете людей, требовательных прежде всего к себе? А особенно, если есть возможность позволять себе очень много? - Кантелли взяла в руки лорнет, но приставлять его к глазам не спешила. - Если бы они вставали в семь утра, как и царь, то успевали бы сделать все необходимые дела, не откладывая их в вечное завтра. А если бы меньше пили, ели и курили, то нашли бы в себе силы на здоровый образ мышления... - она вдруг усмехнулась. - Относительно последней моей гипотезы князь бы сейчас возразил. Причину и следствие мы не всегда видим одинаково.
   Ирэн поднесла лорнет к глазам. И снова пауза. На сцене стало шумно. Ольга посмотрела в ложу, где сидели Радневские, и сразу встретилась глазами с Машей. В этот миг ей почему-то стало жаль кузину...
   Отведя взгляд от Мари, она невольно засмотрелась на Шале. Среди лиц, непременно выражающих то, что положено было выражать, лицо маркиза казалось просто нелепым. Присутствие государя не привнесло в его выражение ничего достойного. Маркиз походил на кота, перед которым раскачивался бантик, и раскачивался гораздо выше, чем можно было прыгнуть. От скуки француз играл лорнетом и периодически ворчал, докучая тем самым Мари. Граф тоже скучал, но скрывал это по привычке умело.
   Неожиданно Шале вскочил. Ольга не сразу поняла, что случилось. Радневские прильнули к краю ложи, заглядывая в партер. Луиза демонстративно отвернулась.
   - Бог мой! - рассмеялась Ирэн. - Наш маркиз уронил свой лорнет в прическу какой-то почтенной дамы. И взгляните, ему удалось привлечь всеобщее внимание гораздо легче, чем всем актерам на сцене.
   Ольга заметила, что царская ложа не стала исключением. Государь слегка нахмурился, но, видя растерянность маркиза, мягко усмехнулся и снова устремил взгляд на сцену. Артемьев еще какое-то время наблюдал за происходящим. Трудно было понять его отношение к таковому.
   - Забавно, - Кантелли повела высокой бровью. - Дама, готовая только что оскорбиться, уже мило отмахивается от извинений обидчика... Он бесподобен!
   - Он умеет быть бесподобным.
   - А другой... - Ирэн многозначительно посмотрела на Ольгу, - другой обожжет и не заметит.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXII
  
   ФЕДОР АЛЕКСАНДРОВИЧ
  
  
   Под самое Рождество Ольга получила тревожное письмо от Маши. Кузина жаловалась на мужа. Дескать, граф стал напиваться и дебоширить в компании маркиза де Шале. А на днях они вдвоем с маркизом в лесу на санях катались. Извозчика отпустили, то ли он сам от них, буйных, сбежал, но факт состоял в том, что пьяные господа заблудились. Нашли их только утром, и маркиз отделался легкой простудой, а граф обморозил себе обе ступни. Далее Мари высказывала в письме удивление, как такой изнеженный маркиз сумел уберечься, а ее муж слег в постель и донимает теперь ее жалобами. В самом конце письма графиня просила Ольгу приехать к ним, как только появится такая возможность.
   Роман Степанович тоже узнал о несчастье, постигшем графа Радневского, правда, из другого источника. Он подтвердил, что Федор Александрович обморозил ноги, и собрался навестить его.
   - Я поеду с вами, - сказала Ольга, помня про письмо кузины.
   - Зачем вам видеть чужую боль? Мне говорили, у графа ступни почернели. Что хорошего это может предвещать?
   - Мари просила меня приехать.
   - Сначала я съезжу сам, узнаю, как обстоят дела. А после, если не передумаете, поедете и вы к своей кузине.
   Так и решили.
   Топорин вернулся ближе к вечеру и уже по дороге в церковь рассказал, как обстоят дела у Радневских. Он сомневался, что граф когда-либо встанет на свои ноги. Мари пока держится, врачи хлопочут, и Любовь Васильевна там.
   - Завтра же поеду.
   - Что же вы, дорогая, на праздник семью оставите? После Рождества и съездите.
   - Хорошо, поеду послезавтра.
   Но послезавтра она тоже не поехала к Мари.
   Утро началось с того, что ей стало плохо. Сначала тошнота, а потом и вовсе завтрак навыворот. Топорин напал на Настю, обвинив ее в том, что еда была не свежей, и госпожа отравилась. Девушка божилась, что все свежее и приготовлено лучшим образом. Их остановила сама Ольга. Она отозвала мужа в сторону и прошептала:
   - Думаю, причина моего недуга в другом.
   Помолчав, он спросил:
   - Вы уверены?
   - До сегодняшнего утра сомневалась.
   Ольга следила за выражением его лица, ожидая увидеть радость, но кроме тревоги ничего не замечала.
   - В прошлый раз, помнится, не было такого...
   - Новая жизнь. Новые ощущения.
   Когда Роман Степанович наконец-то осознал, что в очередной раз станет отцом, и ребенок родится в его законной семье, он просиял и, оторвав Ольгу от пола, закружил ее в радостном порыве.
   - Это самая лучшая новость! - воскликнул он.
   - Я предполагала, что вы будете рады, но не ожидала, что так бурно проявятся ваши чувства, - улыбнулась она.
   - Я счастлив вдвойне, дорогая. - Топорин поставил ее на пол. - Во-первых, в нашей семье появится еще один ребенок, а во-вторых, теперь моя мать непременно даст нам денег на покупку дома.
   - А как быть с вашими долгами?
   - С ними я как-нибудь справлюсь. А вот к маменьке надо поторопиться.
   - Вы оставите меня одну?
   - Почему одну? А Соня? А мадам Раме?
   Ольга нахмурилась.
   - Я постараюсь вернуться как можно скорее. Оленька, дорогая, поймите... еще ведь предстоит война с Иваном.
   - Вижу, вы решительно настроились на поездку.
   - Более чем...
  
   Роман Степанович уехал к матери в Кругловку. Его ничто не могло остановить. Вторая внучка или внук станет самым веским аргументом для Антонины Дмитриевны. И да сбудется их мечта!
   Мари прислала еще одно письмо. Точнее, не письмо, а записку, в которой просила кузину срочно приехать.
   Самочувствие Ольги было хорошим, Соня занималась с мадам, да и погода стояла что ни на есть прогулочная. Поэтому Ольга не видела причин, которые смогли бы на этот раз помешать ей поехать к Радневским.
   Маша встретила ее в вестибюле объятиями и слезами. Любовь Васильевна накинула шаль на плечи дочери и покачала головой.
   - Ах, мама, что вы все за мной ходите, - еле сдерживая раздражение, проронила Мари.
   - Так ведь кашляете, голубка моя.
   - Со мной все в порядке. Это не я, а граф нуждается в уходе. Ступайте лучше к нему, а чуть позже мы с Олей сменим вас.
   Ольга почувствовала на себе недобрый взгляд госпожи Прохановой.
   - Идемте, - хватая ее за руку и не глядя на мать, сказала кузина. - Вы не замерзли в дороге? Могу предложить чай или горячий шоколад. Хотите?
   Ольга отказалась. Мари привела ее в свой будуар.
   Светлый, приятных оттенков, украшенный по стенам лепкой и позолотой, он располагал к отдыху и легкой беседе. Мари, оказавшись здесь, смягчилась, на ее ресницах высохли последние слезы. Она усадила Ольгу рядом с собой и расправила складки своего платья, невзначай задержав взгляд на новом колечке. Весьма солидный бриллиант можно было продемонстрировать и перед маркизой де Шале...
   - Как здоровье Федора Александровича?
   Мари перевела на Ольгу взгляд, который сразу потускнел.
   - О здоровье Федора Александровича известно одному ему. Даже Господь Бог не поймет, что у него на уме.
   - Как же?
   - Сама не знаю. То он говорит, что смерть в ногах его стоит, и мы все убиваемся по нему, мама даже чуть похороны не заказала. А то рвется встать, шумит на нас, дескать, мы из него калеку делаем. Вчера напился, буянил, грозился меня и маму из дому выгнать. Представляешь, каково мне все его выходки терпеть?
   Ольга молчала, но на ее лице отражалось самое искреннее удивление.
   - Да, сестричка, вот так меняются мужья при первой же сложности в их жизни. Ежели б я подозревала в графе такую несдержанность и вульгарность, то никогда бы не согласилась стать его женой. Ни за какие бриллианты!
   - Федор Александрович любит тебя. Ты же сама говорила...
   - Забудь все, что я говорила. Теперь это совсем другой человек. У него настроение меняется чаще, чем я успеваю вздохнуть. То он ноет (что никак не подобает мужчине), то злится, то несет всякую чушь, которую я вынуждена слушать, чтобы не спровоцировать новое его буйство. Я с ума сойду! Скорее бы он уже выздоровел или... - Мари испуганно заглянула в глаза Ольги. - Не подумай только ничего такого. Я ему плохого не желаю. Просто я устала от всего этого... Ничего светлого в моей жизни не произошло с того утра, когда его привезли домой полузамерзшего, в беспамятстве. Маркиз навещал нас несколько раз. Он сказал, что граф, когда в лесу заснул, мог и вовсе замерзнуть до смерти.
   - А как же маркиз не замерз?
   - Говорит, что тащил на себе Федора Александровича, и ему не холодно, а жарко было. Это надо же! А все потому, что напились оба до чертиков!
   - Очевидно, не оба. Иначе утром нашли бы два заиндевевших тела. Ты хоть поблагодарила маркиза за то, что он спас жизнь твоего мужа?
   - Не помню. Да и благодарить-то за что? Сейчас пойдем к графу в комнату, и ты поймешь, что благодарить не за что. Если он без ног останется, как мне быть?
   Мари снова расплакалась. Ольга обняла ее.
   - А тут еще тебя не дозовешься, - всхлипнула графиня. - Ты же знаешь, мне и поговорить не с кем. Это так тяжело... Все готовятся к Новому году, наряжают ели, покупают подарки, а я... Господи, и за что мне такие мучения!
   - Я приехала, как только смогла. Поверь, мне очень хочется помочь тебе.
   - Ах, да чем ты поможешь! Приехала, выслушала меня с пониманием, и на том спасибо... А впрочем, я попрошу тебя посидеть хоть немного с Федором Александровичем. Зайдем мы вместе, маму сменим, а после я незаметно выйду. Уж невмоготу мне его жалобы и стоны слушать. Велишь меня позвать, если граф совсем не в себе будет.
   - Стоит ли затевать такое? Федор Александрович никогда не питал ко мне симпатии.
   - Ты же хотела помочь, а я прошу тебя о самой малости.
   Ольга подумала о своем ребенке. Она отказалась бы от Машиной затеи, но вдруг представила графа, вспомнила, что говорил Роман Степанович, и поняла, что не простит себе, если не поддержит Машу в эти дни.
   - Хорошо. Я посижу с Федором Александровичем, - согласилась она.
   Маша кивнула в знак одобрения и, откинувшись на спинку дивана, обвела комнату долгим взглядом.
   - Граф затеял переделку этого будуара как раз перед нашей свадьбой, а закончили только на прошлой неделе. Ему захотелось воспроизвести будуар из Павловского дворца, дабы удивить меня роскошью и красотой. Но ремонт откладывали несколько раз, а после он решил все упростить, сэкономить на росписи и мраморе, да и мебель купить подешевле. Я сперва сюда и заходить не хотела...
   - Здесь очень мило, и если бы ты не рассказала мне эту историю, я бы ни за что не подумала, что здесь на чем-то экономили.
   - Правда? - Мари лукаво улыбнулась. - Князь Георгий тоже так думает. Во всяком случае, так же говорит.
   Взгляд Ольги замер на улыбающемся лице кузины.
   - Князь приходил навестить моего мужа. Не смотри так. Георгий Павлович лишь заглянул сюда на минутку, чтобы развеять мою печаль, а так он все время просидел возле графа, дождался маркиза де Шале, а потом они вместе уехали. Маркиз и сегодня обещался быть, да что-то задерживается.
   - Как ты можешь!
   - Ты мне, кстати, не сказала, как я сыграла свою роль на нашем балу.
   - Ты была и есть великолепна, - поднимаясь с места, сказала Ольга.
   Мари не поняла, какой именно смысл был вложен в эти слова, но не стала уточнять, чтобы гостья не нашла предлог обидеться и отказаться подменить ее у постели больного. Она провела Ольгу к комнате графа и, не заходя туда, осторожно поманила мать к себе. Любовь Васильевна вышла на цыпочках, чтоб не разбудить задремавшего зятя.
   - Как утомил он меня! Требовал вас, Мари, грозился лишить наследства, ежели где пропадать будете, - прошептала она, прикрывая за собой дверь в спальню.
   - А приду - гнать от себя будет. Знаю уже его странности.
   - Он не хочет ни сиделку, ни чтоб я подле него была. Говорит, что женился не на мне и не на ком-то, а на вас, душа моя, и значит, вы должны быть рядом.
   - Его причуды мне надоели!
   - Т-с-с, - Любовь Васильевна приложила палец к губам. - Потерпела бы ты, доченька, а то и вправду на кого другого перепишет наследство.
   - Да он сто раз поменяет завещание и всех нас переживет. Все! Не хочу больше об этом говорить. Оля посидит немного с ним, когда он проснется, а потом и маркиз приедет. А пока пойдемте пообедаем. Уже, наверное, и время.
   Мари посмотрела на часы и уверенно двинулась в сторону столовой. Любовь Васильевна с Ольгой последовали за ней.
   Только они сели за стол, примчалась девушка, приставленная к графу сиделкой, и сказала, что его светлость требует к себе графиню.
   - Теперь ты понимаешь? - Мари многозначительно посмотрела на Ольгу.
   - Боюсь, граф прогонит меня, - засомневалась она, вставая из-за стола, не успев даже притронуться к еде.
   - Ступайте, ступайте, Ольга Ильинична, - подхватила Любовь Васильевна. - Его светлость поворчит, погрозится малость, да и притихнет, а Мари хоть поесть успеет.
   Ольга посмотрела на тетку и, ничего не ответив, пошла за сиделкой в комнату графа.
   - Не пойму вас, дитя мое, - снизив голос до полушепота, заговорила Проханова, когда осталась наедине с дочерью. - Зачем вы Ольгу к своему мужу подсылаете?
   - Не подсылаю, маменька, а просто даю графу шанс исправиться, - пробуя черепаший суп, сказала Мари. - Ах, как я проголодалась!
   - Исправиться? В чем же он виноват перед ней?
   - Не перед ней, а передо мной. Что тут не понять! Граф в последнее время так обозлился на меня, что и в самом деле может еще завещание на кого-то другого составить. А так он увидит Ольгу, сравнит ее со мной и заметит явный перевес в мою сторону. Вы же знаете, как он к ней относится. Его светлость сперва пошипит, после поорет во всю мочь, Ольга не выдержит и нагрубит ему, а тогда появлюсь я - милая, заботливая и кроткая жена. Граф простит мне все мои маленькие провинности, и тем самым я верну его расположение. И Оле вреда не будет, и мне польза.
   - Верно, душа моя. Говорила же вам, чтобы при муже вели себя кротко и мило. Свой норов надо попридержать, пока не решится сей вопрос.
   - Мама! Я не о том, - Маша изобразила во взгляде укор.
   - А я о том. Думать надо наперед, а не опосля.
  
   В спальне графа был полумрак. Тяжелые портьеры почти полностью преграждали поток света в комнату, в которой на просторной кровати среди шелковых подушек и простыней лежал граф Радневский. Он смотрел в дверной проем, где вопреки всем ожиданиям появилась не его жена, а жена Романа Степановича.
   - Вы? Вас тут только не хватало, - простонал он, отворачиваясь от нее.
   Ольга прошла в комнату и осторожно присела на стул, стоявший возле его кровати.
   - Я не хочу, чтобы вы находились здесь, - не поворачиваясь, проговорил граф сквозь стиснутые зубы. - Неужели вам не хватает ума понять, что когда человеку осталось жить совсем мало, он хочет провести время с теми, кто ему дорог или хотя бы приятен?
   - Я думала...
   - Мне наплевать на то, что вы думали! - Радневский повернулся, и Ольга невольно отпрянула, увидев его серое, с заострившимися чертами, перекошенное злобой лицо.
   - Не смейте...
   - Я теперь все смею! Убирайтесь!
   Она поднялась во весь рост и смерила его холодным взглядом.
   - Я здесь не для того, чтобы жалеть вас. Я жду ребенка.
   Граф даже приподнялся в подушках.
   - Только не говорите, что от меня.
   - Я жду ребенка от своего мужа, и мне очень дорог этот ребенок. О моем состоянии не знает еще никто, кроме Романа Степановича.
   - Тогда зачем вы говорите это мне? Насколько я знаю, вы никогда не доверяли мне и не упускали случая бросить какую-нибудь мерзкую колкость в мой адрес по поводу моей осведомленности.
   - Да, наша с вами неприязнь всегда была обоюдной. Но говорю я вам о своем положении потому, что не готова сейчас выдерживать вашу ненависть, ибо это может сказаться на здоровье моего ребенка.
   - Вы удивляете меня все больше, сударыня. Ежели ваше состояние столь хрупко, то зачем вы пришли сюда? Мари наверняка рассказала вам, как неустойчиво в последнее время мое настроение. Не вижу надобности в вашем присутствии.
   - Мари попросила меня побыть рядом с вами. Она очень обеспокоена вашим самочувствием.
   - Графиня присылает мне в сиделки своих родственниц, лишь бы самой не проводить время возле умирающего мужа.
   - Не говорите раньше времени...
   - Раньше какого времени? - во взгляде графа появилось отчаяние. - Кто знает, сколько времени мне еще отведено? День, два... или неделя? Вы все будете жить, а я умру! Вы сможете дышать, ходить, радоваться, рожать детей или напиваться до свинского состояния, но вы при этом будете делать самое главное - жить! А меня закопают на кладбище радом с сотнями других трупов с одним преимуществом, что мой внешний вид на тот момент будет получше ихнего.
   - Если вас утешит, Федор Александрович, то могу вам сказать, что все мы когда-нибудь окажемся там же и с тем же преимуществом.
   - Я бы оценил ваше чувство юмора, если б мог быть восприимчив к нему в этот миг.
   - Тогда оцените то, сударь, что в этот миг и в каждый последующий умирает кто-то другой, а вы все еще живы. И возможно, у кого-то нет даже крыши над головой, нет рядом ни близких, ни друзей, и нет воспоминаний, которые могли бы согреть душу.
   - Что вы стоите? Присядьте наконец-то. У меня шея затекла смотреть на вас.
   Ольга снова села.
   - Моя жизнь прожита не бесцельно, но удовлетворения от прожитого я так и не получил, - натягивая на себя плед, уже спокойно сказал Радневский. - Не жизнь, а сплошная репетиция. У меня нет детей, я женился не на той, которую любил, а друзья приезжают ко мне скорее из чувства долга, чем от непреодолимого желания... Только сейчас я задумался о смысле своего существования. Может, Бог потому и прибирает меня, что я окончательно разочаровал его?
   - Не говорите так. Может, вы что-то упустили из виду...
   - То, что оправдывало бы мое присутствие на этом свете? - он горько усмехнулся. - Когда понимаешь, что жить осталось недолго, случаются в мозгу просветления. Печально, что исправить я уже ничего не успею... Будучи здоровым, я ненавидел вас, да и теперь не испытываю к вам ничего доброго. А Мари ждет, когда я избавлю ее от сложившихся неудобств, и скрывать это у нее плохо получается.
   - Вы ошибаетесь.
   - Нет. Но я ее не виню. Она молода, хороша собой, в ней бурлит желание жить и получать все преимущества жизни. Я с ума схожу, когда думаю о том, что и мне все это было доступно. И не прощу я себе до последнего моего вздоха, что уступил Элен тому жалкому писарчуку. А-а! Вы не верите, что я способен на искреннее, глубокое чувство? Когда жить остается так мало, перестаешь бояться говорить то, что прежде ни за что не сказал бы, а тем более вам.
   Лицо графа снова стало злым.
   - Я гнию заживо. Не желаете, сударыня, взглянуть на мои ноги? И правильно. Терпеть не могу, когда дамы падают в обморок. А вас еще и стошнить может... Элен так и не узнает, как сильно я любил ее.
   - Если вы так сильно любили ее, зачем женились на Маше?
   - А вы не догадываетесь? Вы же такая проницательная.
   - Желая уколоть самолюбие Елены, вы ранили и Машу. Не потому ли теперь вы пожинаете плоды собственных ошибок?
   - Мари хотела за меня замуж. Она получила мои деньги, привилегии, титул и высший свет, о котором так мечтала. Я дал ей все это. И какова благодарность? Вы, женщины, неблагодарные, хитрые существа - все, кроме той, которую я больше никогда не увижу, - и тут в его взгляде мелькнул свет. - Я напишу ей, а вы передадите. Передадите, пока я еще жив. Считайте это моей последней волей.
   - Хорошо, я передам Елене ваше письмо.
   Ольга поправила плед, начавший сползать с шелковой простыни.
   - И гарантируйте молчание.
   - В обмен на ваше.
   - То, что вы ждете ребенка, да еще и от собственного мужа, не представляет для меня никакого интереса. Я даже перестал ломать себе голову над тем, что могло произойти в вашей семье такого чрезвычайного, после чего Роман Степанович стал смотреть на вас глазами влюбленного мужчины.
   - Вы сказали, что ненавидели меня. Могу я знать, за что?
   - Зачем вам знать?
   Она промолчала.
   - Да я и сам толком не знаю. Ненавидел, и все. Даже боялся вас почему-то. Точнее, не вас, а ваших гадких, язвительных уколов, после которых мне становилось не по себе. Может, и Элен отвернулась от меня после одной из таких ваших колкостей, сказанных в ее присутствии в мой адрес. Вы же никогда не задумывались о последствиях своих слов.
   - Неужели вы думаете, что на решение Елены могла повлиять какая-нибудь невинная шутка?
   Граф не ответил. Его лицо отразило боль, которую он испытывал каждый раз, как заканчивалось действие обезболивающего. Он потянулся к столику за пакетом с порошками и легко достал его. Стакан с водой оказался дальше.
   - Видите, сударыня, невзначай забыты порошки в пределах досягаемости больного, который как-то имел неосторожность высказать вслух мысль о самоубийстве. Заботливая теща забыла только придвинуть поближе воду, чтобы было чем запить.
   Ольга требовательно протянула к нему руку.
   - Не переживайте, я не доставлю такую радость никому. Я выпью лишь один, прописанный мне доктором, иначе боль станет вовсе нестерпимой. Подайте мне лучше воды, ежели вас это не затруднит.
   Она подала ему стакан с водой, следя за каждым его движением.
   - А теперь я хочу спокойно написать ей письмо. Подождите за дверью. Я должен побыть один... и скажите Мари, чтобы меня никто не беспокоил.
   Ольга не уходила.
   - Что еще?
   - Отдайте мне порошки.
   Граф задержал на ней тяжелый взгляд, но отдал то, что она просила.
   Ольга положила пакет с порошками на тумбочку, которая стояла в стороне от кровати, и вышла. За дверью стояли Мари и маркиз де Шале.
   - Как себя чувствует Федор Александрович? - спросил маркиз.
   Он был непривычно серьезен, не улыбался и не шутил.
   - Федор Александрович просил не беспокоить его некоторое время, - сказала Ольга, прижимаясь к стене. Она почувствовала головокружение.
   - Вы побледнели, - с сочувствием заметила Мари. - Вам плохо? Это пройдет. Не думайте о том, что вы увидели, и пойдите, наконец, пообедайте.
   - Благодарю.
   - Граф показал вам свои обезображенные ноги? О! Это он любит делать. Мама, когда впервые увидела их, сразу же упала в обморок... Мог бы хоть вас пощадить. Я, пожалуй, зайду к нему, а вы, маркиз, проведите Ольгу в столовую и не оставляйте ее одну.
   - Не ходите сейчас к графу, - попросила Ольга, принимая помощь маркиза и опираясь на его руку. - Федор Александрович снова задремал.
   - Тогда зайду позже, - легко согласилась Мари. - Я слышала, он кричал на вас. А что потом говорил?
   - Ваш муж жаловался, что не может позволить себе прежней жизни.
   - Ах, я ведь к маме обещала зайти, - и снова на щеках графини заиграли ямочки. - Поль, доверяю вам свою любимую кузину.
   И Мари ушла, оставив их под дверями графской спальни.
   - Вы и в самом деле бледны, - сказал Шале, глядя в Ольгино лицо.
   - Здесь просто такое освещение, - отпуская его руку, возразила она и приоткрыла свою сумочку, чтобы что-то достать из нее. - Я, кажется, забыла в комнате графа свой носовой платок. Подождите меня здесь, маркиз, и не ходите за мной, чтобы не разбудить Федора Александровича.
   Ольга проскользнула в спальню графа, плотно прикрыв за собой дверь. Радневский оторвался от своего занятия.
   - Я еще не закончил.
   - У меня может уже не быть возможности еще раз зайти к вам. Решайте сами.
   Граф дописал еще несколько слов и наспех перечитал свое печальное произведение.
   - Чернила еще не просохли, - предупредил он. - Подайте песок... Очень рассчитываю на вашу порядочность, сударыня.
   - Это был ваш выбор, Федор Александрович.
   Ольга бросила свой носовой платок на пол между кроватью и столиком.
   Радневский попросил подать ему шкатулку, где хранилась его печатка.
   - Если я сейчас не выйду, маркиз заподозрит меня во лжи, - предупредила она. - Я сказала, что вы спите.
   Граф поспешно запечатал письмо и, сунув его в руки Ольги, успел притвориться спящим в момент появления маркиза.
   "Легок на помине", - подумала она, пряча письмо в сумочку.
   - Нашли? - шепотом поинтересовался Шале.
   - Что?
   - Платок.
   - Нигде не вижу.
   Маркиз прошел в комнату, оглядываясь вокруг.
   - Я же просила вас подождать за дверью.
   - Мое ожидание за дверью, как видите, не дало никаких результатов.
   - Тише. Вы разбудите графа.
   - Пойдемте тогда. Я дам вам свой платок.
   - Ах, вот он!
   Радневский заворочался. Маркиз поднял Ольгин платок и, взяв ее за руку, вывел в коридор.
   - Приезжайте завтра с мужем к нам на обед, - сказал он, не отпуская ее руки.
   - Не могу принять ваше приглашение, ибо Роман Степанович уехал, - ответила она, посмотрев в глаза маркиза, выражающие несомненное дружелюбие.
   - Надолго?
   - Еще не знаю.
   - Какая досада! - и еле слышно добавил: - В минуте вся жизнь.
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXIII
  
   У КАЖДОГО СВОЙ ПРАЗДНИК
  
  
   В тот же день Ольга заехала к Стегловым. Встреча была короткой. Выполняя возложенную на нее графом миссию, она чувствовала вину перед мужем Лены. Петр Петрович не обрадовался бы, если б узнал об истинной причине ее внезапного визита. Отдав Елене письмо графа Радневского, Ольга побыла у них для приличия еще немного и поспешила домой.
   Дома она попросила Настю подать ей горячего чая и свежих булочек.
   - Я так замерзла. К вечеру очень похолодало... Принеси мне плед и носки потеплей...
   Ольга с наслаждением обхватила озябшими пальцами горячую чашку и стала маленькими глотками отпивать чай, о котором мечтала всю дорогу.
   - На улице погода вовсе разладилась, - Настя укутывала ее ноги шерстяным пледом. - Хорошо, что вы вернулись, барыня.
   "Хорошо, что я успела все сделать". Она исполнила волю графа при его жизни. Кто знает, сколько ему еще отведено... Покидая Радневских, Ольга видела подъезжавшую карету князя Артемьева. Они разминулись.
   Она вспомнила про книгу, которую так и не вернула. Сборник философских высказываний стоял в книжном шкафу среди других книг, не привлекая ничьего внимания и не вселяя больше в нее ни паники, ни надежд.
   - Ольга Ильинична, - Настя смяла свой фартук. - Завтра мне на мясной рынок идти. И чай закончился.
   Ольга неохотно выбралась из-под пледа, чтобы достать деньги. В шкатулке финансовых утешений оставалось всего ничего. Знать бы, когда вернется Роман Степанович, и на какой промежуток времени надо было растягивать оставшуюся сумму...
   - Торгуйся, дорого не бери.
   - Так ведь я всегда торгуюсь... Соня еще леденцов просила.
   - Леденцы пока не покупай. Приедет Роман Степанович - гостинцев привезет.
   Настя кивнула и уже на пороге спросила:
   - Может, ужин полегче сделать? На завтра бы рыба осталась.
   - Делай. Только на Соне не экономь.
   После ужина в доме стало тихо. Ольга подумывала о том, как устроить новогодний праздник для дочери, когда раздался входной звонок. Через минуту примчалась Настя.
   - Там господин, который тогда переодевался... француз... весь пьяный, - сбивчиво сообщила девушка.
   Ольга пошла за ней в прихожую.
   На пороге, шатаясь, стоял маркиз де Шале.
   - Мсье, вы не перепутали ненароком адреса?
   - Н-нет, мадам, я приехал к вам, - сказал он и оперся рукой о дверной косяк.
   - Уже поздно, да и ваше состояние отнюдь не располагает к беседе.
   - Мне п-показалось, что граф вас с-сегодня весьма огорчил.
   Маркиз хотел еще что-то сказать, но его рука соскользнула, и он рухнул на пол.
   - Только этого не хватало, - пробормотала Ольга, обдумывая план действий на несколько следующих минут.
   Настя растерянно смотрела на нее.
   - Надо что-то решать. И решать быстро. Загляни к мадам Раме, посмотри, чем они заняты с Соней. Если спросят, кто звонил, скажи, что ошиблись этажом. Про этого... гостя ничего не говори. Поняла? Тогда ступай.
   Девушка помчалась выполнять поручение.
   Маркиз приподнял голову.
   - Кажется, я п-принял... гориз-зонтальное положение... раньше времени.
   Он еле ворочал языком, его раскоординированные движения были неприглядным зрелищем. Когда была сделана очередная попытка встать на ноги, выше четверенек маркиз подняться не смог.
   Настя вернулась. Вместе они подняли незваного гостя и, прислонив его к ближайшей стене, продолжали поддерживать, дабы тот снова не оказался на полу.
   Ольга занервничала. Она не могла выставить Шале в почти бессознательном состоянии на улицу, где разгулялась непогода. Слишком поучительной была судьба графа Радневского. Но и оставить маркиза у себя она тоже не могла. Если Роман Степанович узнает, скандала не миновать.
   - Господи, откуда вы взялись на мою голову! - жалобно воскликнула она. - Настя, что мне делать с ним?.. Надо нанять экипаж и отправить его домой. Адрес я знаю.
   - А я н-никуда не с-спешу.
   От маркиза сильно разило вином, а Ольгу и так подташнивало. Осторожно отпустив его плечи, она отошла в сторону. Маркиз медленно стал сползать вниз.
   - Я его не удержу, - засуетилась Настя. - Ой, глаза и вовсе закрылись. Он спит что ли?
   Похрапывание Шале подтвердило предположение девушки.
   - Ах, барыня, я могу пойти за экипажем, да только кто станет морозить лошадей в этакую стужу? И метель - не видно ни зги... И как господина француза в таком состоянии до экипажа-то доставить? А ежели кто увидит нас?
   Ольга выглянула в окно.
   - Что же делать? - повторила она, переводя взгляд на Настю.
   - Не выставлять же человека на ночь на такой мороз, - вздохнула та.
   Маркиза пришлось оставить...
   Убаюкав девочку и проверив, спит ли мадам, Настя вернулась к хозяйке. Они тихо прошли в прихожую, где в углу, на стуле, мирно продолжал похрапывать их чудный гость.
   - Придется уложить его в гостиной, - сказала Ольга. - А на рассвете - будить любыми средствами и отправлять домой до того, как проснется мадам. Иначе у нас будут большие неприятности.
   Настя хоть и не рассчитывала проявлять героизм, да деться было некуда. Положение барыни исключало ее физическую помощь в перемещении бесчувственного тела, а потому девушке пришлось самой тащить его в гостиную: где на себе, а где и волоком.
   - Ух и тяжеленный!
   Добравшись до дивана, Настя принялась снимать с француза верхнюю одежду. Справившись с сапогами и шубой, она не сдержалась:
   - Божечки, сколько же на нем всего! Под шубой сюртук, под сюртуком жилет плотный шитый, а под сорочкой еще и жилет вязаный.
   - Ты под сорочку не больно-то заглядывай, - усмехнулась Ольга. - Французы все теплолюбивые.
   Девушка, сняв с гостя сюртук, на том и остановилась.
   - Лишь бы он не проснулся посреди ночи и не поднял шум, - высказала опасение Ольга. - Объяснить его присутствие тогда будет еще сложней, чем сейчас.
   Но Шале не собирался дебоширить, и ночь прошла без всяких осложнений. Он не хотел просыпаться даже под утро, когда Ольга пришла его будить. После нескольких минут тормошения в ход пошли легкие шлепки по щекам. Маркиз отмахивался и что-то бормотал, но глаза так и не открывал.
   Она подняла его сюртук, свалившийся со стула.
   - Мсье, вы должны уехать...
   И тут ее руки сами собой нащупали во внутреннем кармане сюртука упитанный кошелек маркиза. "Что я делаю!" Но было уже поздно. В кошельке оказалась довольно крупная сумма.
   Тревожный взгляд Ольги застыл на лице гостя. Тот продолжал спать. "Господи, сколько денег! И он просадит их в карты или пропьет в трактире..." Она вспомнила, как пожаловалась маркизу на мальчишку, укравшего ее кошелек. "Деньги нужны не только вам", - пронеслась ехидная мыслишка, и пальцы Ольги проворно зашелестели ассигнациями. В конце концов, пусть это будет платой за ночлег. Она рисковала, оставляя его у себя.
   Все произошло очень быстро... Ольга вернула похудевший кошелек во внутренний карман сюртука. Вряд ли маркиз будет в состоянии вспомнить, сколько денег у него было на тот момент, когда он рухнул на пороге гостеприимного дома.
   - Мсье, просыпайтесь, - и она снова затормошила его.
   Маркиз откинул ее руку и перевернулся на другой бок.
   Ее взгляд метался по комнате, пока не остановился на кувшине с водой. Не раздумывая, она набрала полный рот воды и обрызгала лицо маркиза с таким усердием, что тот сразу вскочил. Он не успел заорать только потому, что нежная женская рука плотно прижалась к его губам.
   - Тише, мсье. Вы и без того создали мне уйму проблем.
   - О! - целуя ее ладонь, вздохнул он.
   - Прекратите паясничать, - одернула она его. - Сейчас не время для вычитывания моралей, но то, что вы сделали, не имеет никаких оправданий.
   "А то, что сделала я? О Господи!"
   Шале умиленно смотрел на нее. Она отвела взгляд.
   - Мадам, - его губы снова прильнули к ее руке.
   - Вот-вот проснется Сонина гувернантка, - отнимая руку, быстро сказала она и снова взглянула в затуманенные глаза маркиза. - Вы слышите меня?
   Он улыбнулся.
   - Поль, что с вами?
   - Повторите еще раз.
   - Что?
   - Вы впервые обратились ко мне по имени.
   Сдерживая раздражение, она подала ему сюртук. Маркиз протянул руку, но вместо того, чтобы взять свою одежду, схватил Ольгу за запястье и привлек к себе. Она упала на него.
   - Вы с ума сошли! - отбиваясь от его поцелуев, почти прорычала она.
   - А разве не сойдешь с ума, когда ночуешь у такой женщины?
   Ольга замерла, осмысливая услышанное.
   - Что вы имеете в виду?
   Маркиз лукаво усмехнулся.
   Она с пренебрежением отстранилась от него.
   - Как вы смели даже подумать о том!
   - А вы хотите сказать, что я ошибаюсь? Это был только сон?
   Саркастическая улыбка скривила ее губы.
   - Не знаю, что вам снилось, но ночью вы рисковали своим храпом разбудить весь дом.
   Шале нахмурился.
   - Не понимаю, зачем так отпираться. Ну, да ладно. Мне пора покинуть вашу премилую квартирку.
   Демонстрируя обиду, маркиз стал одеваться. Ольга, отвернувшись, ждала его у двери.
   - А впрочем, - одеваясь и размышляя вслух, сказал он, - я вас понимаю. У стен всегда есть глаза и уши, а...
   - Моя девушка проводит вас, - остановила она поток его умозаключений.
   Ольга быстро вышла, не дав маркизу возможности попрощаться и наговорить новых глупостей. Она приказала Насте закрыть за гостем входную дверь и настоятельно рекомендовала забыть об этом визите.
   Мадам Раме проснулась почти через час после того, как Шале покинул их дом. Она ни о чем не спрашивала, привычкам не изменяла, и бдительность Ольги была отправлена на покой. Во всем произошедшем был один только приятный момент: у них появились деньги. Но думая об этом приятном моменте, Ольге становилось стыдно. Ни разу в жизни она не крала и никогда не предполагала, что способна совершить подобный проступок. И все-таки деньги были украдены. Оставалось разумно потратить их, чтобы никто ни о чем не догадался.
   Настя вернулась с мясного рынка, огорченная до глубины желудка. Мяса купила мало, да и то с жилами.
   - Было бы денег больше, я бы и выбрать смогла, а так...
   Через четверть часа девушка уже спешила на другой рынок. Барыня дала ей денег на яйца, молоко и на сладости для Сони. Даже если в Настину голову и закрались какие-то сомнительные мысли, то урчание в животе их быстро заглушило. Барин вернется еще бог весть когда, а кушать каждый день хотелось...
   Вечером того же дня Ольга получила посылку. Соня, увидев небольшой, но красивый сверток, сразу же решила, что это принесли для нее.
   - Мамочка, дай мне, пожалуйста, мой подарочек, - пытливо глядя в глаза матери, попросила девочка.
   - Нет, дорогая моя. До праздника подарки смотреть нельзя. Иначе, какой же это будет сюрприз? - покачала головой Ольга, пряча за спину сверток, который начинал жечь ее ладони.
   Отослав дочь в детскую, она ушла к себе. Ее пальцы аккуратно сняли оберточную бумагу с коробочки продолговатой формы. Ольга не поверила своим глазам: на черном бархате лежал изумительно красивый браслет с голубыми и синими сапфирами. Завороженная столь изысканным и дорогим подарком, она не сразу заметила маленькую открытку, скромно вложенную в ту же коробочку. "Моя признательность за мой удивительный сон". Из осторожности никаких уточнений и инициалов.
   - Каков дурак, - рассеянно прошептала она. - Так потратиться из-за собственной глупости.
   Ольга закрыла коробочку с мыслью, что возвратит маркизу его подарок при первой же возможности. А чтобы Соня не усомнилась в маминой честности, ей пришлось в эту оберточную бумагу завернуть другой подарок, предназначенный уже для девочки.
   Относительно денег, изъятых из кошелька маркиза, Ольга тоже нашла оптимальное решение: она вернет их хозяину, но чуть позже. Деньги, взятые в долг, не так отягощали совесть, как деньги украденные.
   На следующий день пришел еще один посыльный, на этот раз от князя Артемьева. Приняв большой сверток и конверт, Ольга снова ушла в свою комнату. Но в свертке оказались подарки для ее дочери: кукла, которая когда-то была навязчивой мечтой Сони, и большая книга сказок с цветными передвижными картинками. Ольга с интересом просмотрела всю книгу, невольно коснувшись своих детских и уже поблекших желаний. У нее никогда не было таких дорогих книг. И никогда ей не приходилось принимать подарки, пусть даже и для дочери, от других мужчин. Объяснений с мужем было не избежать.
   Распечатав конверт, Ольга нашла приглашение на праздник, который устраивался в княжеском доме для друзей Софи и Пьера. Соня, когда узнала, что ее пригласили к Артемьевым на елку, запрыгала от радости.
   - Мамочка! Мы поедем к Софи! - восторженно закричала она. - Ах, как чудесно! А какое платье я надену?
  
   День выдался ясным и тихим, с прогулки они вернулись в хорошем настроении. Соня всю дорогу домой напоминала маме, что они сегодня приглашены к княжне Софи, и дома сразу же стала примерять свое самое красивое платье, которое накануне мама приготовила ей по такому случаю.
   Мадам Раме тоже принарядилась. Позволив затянуть свою талию на вдохе, француженка с трудом выдохнула. Настя, пока шнуровала ее корсет, с удивлением наблюдала, как обычно "серая" мадам румянится и красит губы в яркий цвет.
   Соня любовалась своим отражением в зеркале. Она была счастлива втройне. Во-первых, она получила великолепные подарки; во-вторых, ее пригласила Софи к себе на чудесный праздник; а в-третьих, она надела свое любимое розовое платье с широкой атласной лентой, которая обхватывала ее талию и заканчивалась сзади красивым бантом. Поэтому огорчение девочки было мимолетным, когда мама сообщила, что к Артемьевым поехать не сможет, и Соню отправит к ним в сопровождении мадам Раме...
   Ольга долго простояла у окна, наблюдая за дорогой, по которой уехали Соня и мадам. Она смотрела, как внизу сменяются прохожие и экипажи, как протекает жизнь по мостовой, неся свои суетные потоки. Потом заметила, что набережная будто заснула. Стало безлюдно и тихо. Ольга посмотрела в ясную синь высокого неба и задумчиво улыбнулась. Скоро вернется Роман Степанович, и они снова будут все вместе. Ее рука ласково легла на живот. "Вот мое счастье... мои дети".
   Соня вернулась уже вечером - с новыми подарками и впечатлениями. Она не могла сдержать радости, которая прорывалась в каждом ее слове и взгляде и выливалась в безумолчном щебетании. Девочка рассказала, как они приехали с мадам, как любезно их встретили, как князь спросил, отчего не приехала Соня с мамой, как все остальные дети... Тут сочла нужным вставить слово и мадам Раме:
   - Дети приезжали не только с мамами или папами, но обязательно и с гувернантками или гувернерами. И вы, мадемуазель, как и подобает приличной девочке из достойной семьи, тоже были с гувернанткой.
   Потом выяснилось, что при вопросе об отсутствии Сониной мамы, Соня не упустила случая пустить слезу. Расстроившемуся ребенку срочно принесли утешительный приз в виде кукольного домика с открывающимися окошками и дверцами. Довольная и увлеченная множеством игр, спектаклем, хороводами и пением, Соня вспомнила о маме только тогда, когда нужно было уже собираться домой.
   Француженка тоже была под впечатлением. И хоть она проявляла это гораздо сдержанней своей подопечной, глаза ее светились, как никогда. Мадам говорила, что прием был более чем достойный, для детей праздник прошел интереснейшим образом, родителей развлекали в соседней зале, а когда все сели за стол, то угощений было больше, чем можно было даже попробовать. Она успела перекинуться с Жаклин несколькими фразами, познакомиться с другими гувернантками и гувернерами, и умолчала мадам Раме лишь о том, что с одним из гувернеров она говорила охотней, чем с другими.
  
   Роман Степанович вернулся из Кругловки с хорошими новостями.
   Антонина Дмитриевна, узнав, что у нее будет еще внук или внучка, передала с сыном триста рублей на гостинцы и пообещала помочь им с покупкой дома. Она просила их подумать над тем, чтобы все-таки переехать к ней; но если они не согласятся, то примет их решение, как свое.
   Надо ли говорить, как отреагировали домочадцы на эти новости? Роман Степанович был так доволен происходящим, что не удивился ни подаркам князя, ни приглашению.
   - Когда мы переселимся в свой дом, мы пригласим к себе и самого князя и княжну Софи, - сказал Топорин, обнимая дочь и жену. - И поверьте мне, дорогие мои дамы, мы устроим прием ничуть не хуже.
   Ольга очень сомневалась, что если они купят дом, то у них появятся и средства для такого роскошного приема, но сочла уместным промолчать об этом. Слишком счастливой была Соня, искренне веря во все, что говорил отец.
  
   Радость, поселившуюся в семье Топориных, потеснило известие о том, что графу Радневскому ампутировали ногу. Роман Степанович сразу же собрался проведать его, и Ольга упросила мужа взять ее с собой. Она дала слово, что будет находиться возле кузины, и в комнату больного заходить не станет.
   Мари встретила их тихо, без роптаний и слез. Она похудела, в ее глазах появилось больше горя, чем досады. Любови Васильевны не было. Она поссорилась с дочерью, утомившись от ее нервных срывов и бесконечного ожидания.
   Мари проводила Романа Степановича к графу, а сама вернулась в гостиную, где оставила Ольгу.
   - Как он?
   - Плохо. Врачи не верят в его исцеление. Ты правильно сделала, что не пошла с мужем к нему. Видеть его, искалеченного, очень тяжело.
   - Я боюсь не за себя.
   Мари вопросительно взглянула на нее.
   - Я переживаю за моего малыша.
   Они обнялись и замерли в объятиях на какой-то теплый миг. Потом графиня отстранилась, вытирая потекшие по щекам слезы.
   - А я... - ставший комок в горле не дал ей договорить.
   - У тебя еще все наладится, хорошая, милая моя девочка, - ласково сказала Ольга. - Все проходит, и боль тоже.
   - Моя боль не пройдет никогда...
   Мари отвернулась. По вздрагивающим плечам кузины Ольга поняла, что та пытается приглушить прорвавшиеся рыдания.
   - Я так виновата перед ним! Лучше бы он... как прежде ругался, кричал и скандалил. Тогда бы это ужасное чувство вины не преследовало меня днем и ночью... Я смотрю в его глаза, а там такая печаль, что мне самой умереть хочется. Это страшно, Оля, страшно и...
   - Маша! Не смей ни говорить, ни думать об этом.
   Мари повернула к ней лицо, перекошенное ужасом.
   - Иногда мне кажется, что граф нарочно так смотрит на меня, чтобы причинить мне страдания... Он дважды переписывал завещание. Кто знает, с чем вообще я останусь, когда он умрет! - она смахнула слезу с подбородка. - Вчера доктор сказал, что и вторую ногу придется... Граф наотрез отказался. Так у него хоть какая-то надежда была, а теперь что остается? Он говорит, что обрубком я его не увижу. Сказал: проживу столько, сколько отведено, но проживу человеком. А врач предупредил, что оставлять все как есть... значит подписать ему приговор, - и она разрыдалась вовсю.
   Ольга молчала. Можно было, конечно, найти утешительные слова, но ей так не хотелось произносить банальные фразы, какие принято говорить в подобных случаях. А впустить боль в свое сердце, под которым она носила еще одно сердечко - беззащитное и ставшее таким дорогим для нее - она не могла.
   - Недавно Лена с мужем приезжала, - вспомнила Мари, несколько успокоившись. - Петр Петрович все время в гостиной был, а Лену я проводила к графу. Она даже побелела, как увидела его. А после, когда вышла, позволила себе несколько слезинок, да и те быстро высушила, чтобы мужа не огорчать... Две книги мне привезли, хотела показать тебе, но не помню, куда их поставила... А как у вас прошли праздники? Думаю, что веселей, чем в этом доме.
   - В церковь ходили, Соня и мадам Раме ездили в гости. А когда приехал Роман Степанович...
   - Ты не представляешь, Оля, чего я боюсь. Тебе это трудно представить.
   Ольга поняла, что ее не слушали.
   - Ничего ты не знаешь! - почти выкрикнула Мари. - В нашем обществе остаться без мужа означает снова стать беззащитной. Что с того, что я графиня? Сломают, раздавят, растопчут... Я без него никто! Никто!
   - Напрасно ты так думаешь.
   - Боже, Оля, какая же ты... наивная!
   К ним подошел Роман Степанович. Он был под давящим впечатлением, вынесенным из комнаты графа.
   - Федор Александрович уснул? - спросила Мари, убирая платок.
   - Нет, - медленно ответил Топорин. - Но он хотел остаться один.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXIV
  
   ТАК ОШИБАТЬСЯ НАДО УМЕТЬ
  
  
   Если бы не похороны графа Радневского, маркиз уехал бы на Урал, куда ему советовал "прогуляться" Александр Христофорович.
   Граф скончался, так и не согласившись на повторную операцию. Мари была в раздумьях и трауре. Покойный муж завещал ей дом, в котором они жили, и ренту, хватавшую ровно на то, чтобы экономно содержать этот дом и вести скромный образ жизни. Остальное имущество было завещано кому-то, о ком говорилось во второй части завещания, но эту самую часть можно было вскрыть только по прошествии трех лет. Почему трех, никто не знал, как терялись в догадках и о том, кто станет обладателем графских земель, магазинов и недостроенной гостиницы. До указанного срока распоряжаться перечисленным имуществом и получать в свое пользование весь доход мог один только князь Артемьев, который пообещал достроить гостиницу. Впрочем, на похоронах князь дал еще одно обещание, понимая всю остроту сложившейся ситуации. Он гарантировал несчастной вдове материальную поддержку в течение этих трех лет.
   - А ты не боишься, Жоржи, что твоя доброта затянет на твоей же шее аркан нашей милой вдовушки? - поинтересовался Шале, уединившись с князем в своем кабинете.
   Артемьев не ответил.
   - А что же это на похоронах не было ее кузины?
   - Спросил бы у Топорина.
   - Думаю, ему не до таких пустяков. Бедный Роман Степанович! - Шале сокрушенно покачал головой и достал из секретера какую-то бумагу. - До чего нас доводит неумение справляться со своим азартом. Ай-яй-яй!
   - Великим планам не мешает ничто: ни свадьбы, ни похороны. Сущая безделица.
   - Оставь, Жоржи. Все произошло еще до похорон. У Романа Степановича после возвращения в Петербург было слишком хорошее настроение. Его непривычная доброжелательность не могла ввести меня в заблуждение, и я решил больше не рисковать.
   Шале покрутил в руках долговую расписку Топорина и снова убрал ее под замок.
   - И какую сумму он тебе проиграл?
   В голосе князя не было ничего настораживающего, но по привычке маркиз решил обойтись без конкретных цифр.
   - Пусть это тебя не беспокоит. Я, в отличие от некоторых, милосерден не только по отношению к хорошеньким женщинам. Нет лучшего способа обезвредить врага, чем сделать его своим должником и при этом отложить выплату долга на безвредный для себя срок.
   - А Ольга?
   - Не ту женщину я когда-то украл! - Шале потянулся, будто после долгого сна. - И учти, Жорж, отныне я не потерплю ничьих притязаний на ее внимание...
   - Изволь объясниться.
   - Изволю. Чего не сделаешь ради единственного друга. Но сперва поклянись, Жоржи, что будешь молчать о том, что я сейчас скажу. Я, конечно, мог бы и не говорить, но, во-первых, ты мой друг и я доверяю тебе, а во-вторых, я должен это сказать, дабы избежать дальнейших недоразумений. Клянешься?
   - Даю слово князя Артемьева, что все услышанное мною здесь никто не узнает с моей помощью. Достаточно?
   - Вполне. И знай, что через некоторое время я стану отцом, - радостно заявил Шале, наблюдая за изменениями в лице князя.
   - Я не ослышался?
   - Нет, Жоржи. Луиза не могла и не может одарить меня наследником...
   - Предысторию и свою родословную можешь опустить.
   - Не перебивай, а то я запутаюсь, - маркиз потер нос. - Я, кажется, уже тебе рассказывал, что некоторые непорядочные дамочки пытались неоднократно убедить меня в отцовстве, преследуя цель обогатиться за мой счет. Ни мольбы, ни угрозы, ни шантаж - ничто столь не убедительно как молчание. О том, что я стану отцом, я узнал почти случайно, и у меня есть все основания верить тому. Узнал я эту новость не от Ольги, а от Мари... Понятное дело, Ольга боится семейного скандала, но ведь все равно когда-то ее положение станет заметным для всех.
   - Когда человек боится разглашения тайны, станет ли он делиться ею с кем-нибудь, а тем более с болтливой кузиной?
   - Мари не знает, что отцом ребенка являюсь я.
   - А Ольга хоть знает? - недоверчиво усмехнулся князь. - Или сия тайна открылась тебе одному?
   - Не злись, что не оказался на моем месте, - Шале снова потер нос и чихнул. - Она необыкновенная женщина. Я прислал ей подарок и получил его обратно. Луиза ни разу за все время не вернула мне ни одного подарка.
   - Может, ты не учел вкусов этой необыкновенной женщины?
   - Посуди сам, - невозмутимо сказал Шале, протягивая возвращенный браслет. - Я брал его у самого дорогого ювелира.
   - А ты не допускаешь, что женщина потому и возвращает тебе подарок, что не желает терять то, что имеет? - Артемьев не прикоснулся к браслету. - Ты помнишь, как они с Романом Степановичем были увлечены друг другом на последнем балу Радневских?
   - Что не помешало тебе ангажировать Ольгу, оставив Романа Степановича в рядах наблюдателей, кататься с ней в санях и приглашать ее в гости.
   - С ней забавно говорить.
   - И только?
   В кабинете могла бы наступить тишина, если бы маркиз мог хоть сколько-нибудь помолчать.
   - Думаю, стоит поговорить с Ольгой о будущем моего ребенка. Я усыновлю его, и у меня наконец-то будет наследник... Я сделаю так, что Топорин ни о чем не узнает... На Урал вместо меня поедет он!
   - А Луиза?
   Шале отвлекся от упоительных планов, задумался на какой-то миг, потом сказал:
   - Она тоже ни о чем не будет знать. А что до усыновления, так ей все равно, кого я буду называть своим наследником: кто бы это ни был, она будет его ненавидеть.
   Артемьев молчал.
   - Возможно, придется оставить этот особняк Луизе... Почему бы мне не прикупить приличное имение? Ребенку полезен свежий воздух...
   - Ничто не происходит без причины на то, - холодно сказал князь.
   - Что? - не понял маркиз.
   - Пути Господни неисповедимы.
  
   Ольга возвращалась из церкви. Было апрельское воскресенье, пасмурное, но безветренное и вполне располагающее к прогулке.
   Соня осталась дома с мадам Раме, а Роман Степанович снова поехал по каким-то делам. Он стал часто отлучаться от семьи, все реже объясняя свое отсутствие. Смутная тревога, пробиравшаяся в сердце Ольги, то и дело подсказывала ей нелепые объяснения таким исчезновениям. Она не хотела подозревать, но все само собой складывалось так, что во избежание подозрений приходилось уговаривать себя верить всему, что говорил муж. С трудом она улавливала в его голосе мягкие нотки, тщетно искала во взгляде тепло, и такими тоскливыми становились вечера в их доме... Что-то происходило прямо у нее на глазах, и она не знала, что именно.
   Ее окликнули. Ольга оглянулась и остановилась, ожидая нагонявшего ее маркиза де Шале.
   - Доброе утро, мадам, - улыбнулся он, поравнявшись с ней.
   - Доброе, маркиз, если не считать того, что вы забрызгали мое платье, - равнодушно отозвалась она.
   Шале опустил взгляд и вышел из лужи.
   - Прошу простить мне мою неуклюжесть... А позвольте, мадам, подвезти вас домой. Моя карета следует за нами.
   - Благодарю, но я пройдусь пешком.
   - Тогда позвольте составить вам компанию.
   Шале присматривался к Ольге, желая угадать ее настроение.
   - Утренние прогулки способствуют обсуждению ваших удивительных идей, которые, как понимаю, мне придется выслушать, - она посмотрела в его глаза с нескрываемой насмешкой и пошла, не заботясь о том, последует он за ней или нет.
   Шале пробежался по ней любопытным взглядом.
   - Я знаю вашу тайну, - тихо сказал он.
   Услышав его, Ольга снова остановилась.
   - Нашу тайну, - уточнил маркиз еще тише. - Может, мы обсудим ее в другом месте, более безопасном?
   - Какую тайну? - спросила она, предчувствуя неприятный разговор.
   - Ольга, я знаю, что вы ждете ребенка, нашего ребенка, - быстро проговорил он, беря ее за локоть.
   - Вы в своем уме?! - она выдернула свою руку из его цепких пальцев.
   - Бога ради, не кричите, а то нас услышат.
   - И в самом деле... Кто вам сказал такую нелепость?
   - Я готов усыновить ребенка, будь то мальчик или девочка.
   Ольга, сдерживая нарастающий гнев, быстро пошла прочь.
   - Я все устрою наилучшим образом, - не отставая от нее, продолжал напирать Шале. - Я обеспечу вам безбедную жизнь, я дам ребенку блестящее образование. Если родится мальчик, я устрою ему карьеру, достойную зависти.
   - Прекратите...
   - Подумайте о том, что вы можете дать своим наследникам! У вас нет и тысячной доли моих возможностей. Ваш муж с его ничтожным жалованьем и бесконечными долгами не способен обеспечить даже себя самого. Вскоре вас не примут ни в одном приличном доме. Задумайтесь над этим. Дайте шанс...
   Почти до самого дома маркиз донимал ее уговорами и обещаниями, не слыша ответов, чуждых его планам. Ольга поняла: ее семейное счастье дало брешь даже там, где было прочнее всего.
   Роман Степанович, встретив дома жену, не заметил, что она вернулась в подавленном состоянии. Он помог ей снять плащ и все кружил вокруг нее, пока она сама не спросила о причине его необычного настроения. Топорин, ожидая этого вопроса, охотно ответил:
   - Дорогая моя, мы приглашены к князю Артемьеву на обед.
   - Нет!
   - О, я догадываюсь, что вы несколько утомились... Но это будет не сегодня, а на следующей неделе.
   - Я не поеду. Я не в том положении, чтобы разъезжать по гостям.
   - Ваше положение пока что остается вне пределов внимания, так что пользуйтесь случаем. Какая же вы наивная!
   - У меня нет ни малейшего желания пользоваться случаем. Неужели вы не понимаете, что мы чужие среди таких, как они?
   Топорин растерялся, но ненадолго.
   - Когда нас приглашали Шале, вы не думали о том, что мы чужие.
   - Потому что я тогда была наивной. Тогда, а не теперь!
   - У вас плохое самочувствие? Это пройдет, и вы еще спасибо скажете мне за мою находчивость.
   Ольга внимательно посмотрела на мужа.
   - За вашу находчивость?
   - Ну да. Мне пришлось прибегнуть к некоторым маневрам, чтобы заполучить это приглашение. А вы еще капризничаете.
   Она с горечью покачала головой.
   - Что с вами, дорогая? Какая муха вас укусила?
   - Я не поеду с вами.
   - Как хотите. Но учтите, что этот обед очень важен для меня. Я хочу заручиться поддержкой князя, так как возникшие обстоятельства вынуждают меня опасаться за положение некоторых моих дел. Впрочем, надеюсь, все обойдется. Георгий Павлович...
   - Мы не ровня Георгию Павловичу, об этом даже гувернантки его детей говорят!
   - Дорогая, вы начинаете нервничать. Давайте отложим разговор до более подходящего момента... Я лишь напомню вам, что князь, в отличие от ваших родственников из Москвы, щедро побаловал нашу дочь новогодними подарками и пригласил на праздник к своим детям...
   - Что и дало вам надежду подружиться с ним?
   - А ваша кузина Мари? Она теперь тоже занимает другое положение в обществе. Вы и с ней перестанете общаться?
   Ольга смолчала.
   Топорин ушел к себе в кабинет, недоумевая, что произошло с его женой. Но очень быстро он пришел к выводу, что это вполне нормально для женщины в деликатном положении. Пройдет день-другой, и все вернется на круги своя.
  
   Обед у князя проходил вяло. Артемьев мало говорил. Баронесса изредка шутила, Топорин подхватывал ее шутку, но тут же становилось снова скучно. Ольга с трудом поднимала глаза на сотрапезников, что-то пыталась съесть и казнила себя за то, что позволила мужу уговорить ее приехать сюда. Присутствие баронессы, холодность князя, пустословие Романа Степановича... Бокал Ольги, наполненный вином, одиноко стоял нетронутым. Янтарь в хрустале. Такой чистый и неподдельно красивый. Янтарь ли... Она по-мужски залпом осушила свой бокал.
   Топорин, что-то говоривший, прервался на полуслове и после короткой паузы заговорил еще более сбивчиво. Кантелли посмотрела на князя, но тот, казалось, ничего не замечал. Ольга, наконец, осмотрелась.
   Столовая была небольшая, предназначенная, очевидно, для семейных трапез. Дорогая удобная мебель, а в остальном - простота без излишеств. На одной из стен висело несколько детских рисунков, совершенно непонятных по содержанию, но хорошо смотревшихся на той стене.
   - Вчера встретила во дворце нашего маркиза, - услышала Ольга и столкнулась с пристальным взглядом баронессы.
   Никто не поддержал Ирэн в желании вспоминать о Шале, и все же она продолжила:
   - Он был не в духе. И как вы думаете из-за чего?
   - Из-за чего? - заинтересовался Топорин.
   - Образно говоря, его послали ко всем чертям. Послали тогда, когда он менее всего этого ожидал. Вы можете себе такое представить?
   - Это касается его личных приключений или же какой-то финансовой сделки? - Роман Степанович приостановил поглощение салата.
   - Думаю, он говорил о чем-то личном.
   Ольга отвела взгляд. Внутри нее затикал механизм. Каким же надо быть идиотом, чтобы растрезвонить всему двору об этом самом личном!
   - К сожалению, маркиз не вдавался в подробности, - уже с насмешкой добавила Ирэн.
   Топорин разочарованно вернулся к салату. Ольга почувствовала, что вся вспотела. Молчание еще больше обнажило настроение каждого из присутствующих.
   - Перед десертом стоит принять немного пищи другого рода, - сказал Артемьев, которому надоело наблюдать эту трагикомедию. - Баронесса сыграет нам на клавесине, а мы с удовольствием послушаем.
   Ирэн бросила на него недоуменный взгляд. Жорж не мог забыть, что она не дружила с музыкальными инструментами. Но князь даже не посмотрел в ее сторону и первым поднялся с места.
   - Я сообщила неприятную для вас новость? - тихо спросила она по пути в гостиную.
   - Ваша новость меня позабавила.
   - Тогда что?
   - Не изменяйте себе, Ирэн, и я останусь вашим другом.
   В просторной гостиной, куда князь привел своих гостей, стоял новенький клавесин, недавно привезенный из Англии. Кантелли еще раз взглянула на Артемьева.
   - Прошу вас, баронесса, - он жестом пригласил ее за инструмент. - Не откажите нам в удовольствии послушать хорошую музыку.
   Она улыбнулась, вдруг поняв его намерения. Улыбнулась не потому, что эти намерения были полезными для нее, а потому, что он был уверен в ее содействии. Ах, Жорж...
   - Разве я могу отказать своим друзьям? - Ирэн неповторимо повела головой и обратилась к Топорину: - Я была бы вам признательна, Роман Степанович, если б вы помогли мне перелистывать ноты.
   - Для меня большая радость... конечно же...
   Она подошла к этажерке.
   - Знаю, князь, что у вас были эти ноты ... - Ирэн целенаправленно что-то искала. - Ах, вот они! Я сыграю что-нибудь из произведений Кавоса. Помните наш разговор в театре, Ольга Ильинична? Я рассказывала вам про Катерино Кавоса.
   - Нет необходимости напоминать, баронесса.
   Ольга устало опустилась на диван и почти сразу чуть не вскочила: Артемьев сел рядом. Неужели ему настолько наплевать на всех вокруг!
   Когда-то подобная мысль уже посещала ее. Это было в зимнем саду де Шале.
   Пальцы Ирэн уверенно запрыгали по клавишам. Топорин покачивал головой, улавливая такт и следя за нотами. Невозможно было угадать, что больше доставляло ему радость: слушать музыку или принимать участие в увеселительной программе баронессы.
   - У женщин много талантов, - тихо заметил Артемьев. - Один из них - заранее обороняться.
   Ольга не стала уточнять, кого он имел в виду.
   - О чем вы сожалеете, мадам? - снова заговорил князь.
   - Разве сожалею?
   - Можно понять Ирэн, которая ужасно фальшивит, или вашего мужа, которому приходится притворяться. Но что огорчает вас?
   - То положение, в какое вы ставите людей вокруг себя.
   Слыша, как зазвенел ее голос, Артемьев понял, что сейчас последует выпад.
   - А почему бы вам не послать меня ко всем чертям, как нашего дорогого маркиза?
   Краска прилила к ее лицу.
   - Восстановить, чтобы уберечь, а уберечь, чтобы разрушить? - резко спросил он, не давая ей опомниться.
   - Идите к черту, князь, - вырвалось у нее прежде, чем она успела сдержать свой гнев.
   Он рассмеялся.
   Кантелли прервала игру и вопросительно подняла брови.
   - Простите, дорогая Ирэн, - Георгий приложил руку к груди для пущей убедительности. - Простите и продолжайте, пожалуйста.
   Ирэн снова заиграла.
   - Это вы меня простите, - спохватилась Ольга. - Я сожалею...
   - Теперь хоть буду знать, о чем.
   В этот момент в гостиной появилась Софи. Она присела в хорошеньком реверансе и быстро подошла к баронессе.
   - А можно я буду перелистывать вам ноты?
   - В другой раз, мой ангел, - улыбнулась Кантелли, прервав игру и нежно коснувшись ее светлых локонов.
   Девочка вопрошающе взглянула на отца.
   - И где на сей раз вы потеряли мадемуазель Жаклин? - поинтересовался он.
   Софи перевела взгляд на Ольгу, потом оглянулась на дверь и пожала плечиками.
   - А когда вы приедете к нам в другой раз? - спросила она у баронессы и провела пальцем по клавишам, тут же отозвавшимся ей.
   Топорин учтиво отодвинулся.
   - Надеюсь, скоро, дорогая моя, - сказала Ирэн все тем же мягким тоном. - Как только ваш отец сможет принять меня. И вы мне покажете свои новые рисунки.
   - Я еще покажу вам новый танец... Буду ждать вас, мадам.
   Софи подбежала к отцу, поцеловала его в щеку и, смерив Ольгу недоверчивым взглядом, присела между ними.
   - Ступайте в детскую, Софи, - тихо велел князь, но дочь только сильней прижалась к его руке. - Вы ведь не хотите, чтобы я звал сюда мадемуазель?
   - Но папочка, - скороговоркой зашептала она, - я тихо-тихо буду сидеть. Вот увидите, какая я буду умница.
   Артемьев попросил баронессу продолжить прерванную игру, а сам, наклонившись к дочери, что-то сказал ей, после чего Софи быстро поднялась и вышла. Ольга с удивлением отметила про себя, что с уходом девочки испытала некое облегчение. Дети не умеют притворяться, и во взгляде княжны можно было увидеть больше, чем прочесть в глазах баронессы...
  
   Недели через две маркиз снова появился. На этот раз он перехватил Ольгу, когда она шла в салон шляпок, чтобы подобрать себе к теплому сезону что-нибудь утешительно модное. После короткого разговора, больше похожего на перепалку, Шале вдруг предложил:
   - Выходите за меня замуж, мадам. Короны я вам не обещаю, но королевство подарю.
   Она даже не сразу нашла, что ответить.
   - Что вы раздумываете, душа моя? Я готов принять любые ваши условия.
   - Вы женаты, а я замужем...
   - Это единственное препятствие для нашего с вами союза?
   - Из-за недоразумения, которое рано или поздно развеется, вы готовы все перевернуть с ног на голову.
   Шале закатил глаза. Как можно было двумя руками отталкивать от себя сплошное счастье! Но она все-таки делала это, и делала очень решительно.
   - Недоразумение - это ваш супруг, который нисколько не заботится ни о вас, ни о ваших детях, - резко бросил он.
   - А вы - жалкий болтун!
   - Я?! - Шале вспылил. - Я могу сделать для вас гораздо больше, чем вы предполагаете! Дайте мне только немного времени...
   "Планы меняются, мадам".
   На углу соседнего дома появился Топорин. Маркиз заметил, как оживилась Ольга. Она даже замахала рукой, как будто боялась, что муж не заметит ее и пройдет мимо.
   - Какая неожиданная встреча! - с пафосом воскликнул Шале.
   - Не ожидал вас здесь увидеть.
   Топорин взял Ольгу под руку и, не попрощавшись с маркизом, молча повел ее дальше по улице.
   - У вас есть причины гневаться на маркиза? - несмело спросила она, наблюдая за мужем.
   Роман Степанович неопределенно мотнул головой и сам спросил:
   - О чем вы говорили с этим господином?
   - Толком ни о чем.
   - И все же?
   Ольга смутилась. Она искала подходящий ответ, но не могла ничего придумать, и осознание того, что образовавшейся паузой компрометирует себя, только усиливало ее смущение.
   - Что бы ни говорил вам этот человек - ничему не верьте, - поняв ее молчание по-своему, сказал Топорин.
   Он шел крупными шагами, и Ольга едва успевала за ним. Она не видела его лица, но в голосе мужа слышалось плохо скрываемое волнение.
   - А что мог сказать маркиз такого, что не должна я услышать?
   - Не знаю, а потому прошу вас остерегаться его.
   Она промолчала. Топорин, остановившись, взял ее за руку и поцеловал. Нежно, как-то по-особенному, словно прощался или просил прощения. Ольга почувствовала, что готова вот-вот расплакаться.
   - Вы проводите меня?
   - Конечно, дорогая моя. Тем более, что Соня тоже заказала шляпку. Вы выберете самую лучшую и себе, и дочери...
   И снова холод во взгляде, снова рядом другой человек, застегнутый наглухо, рядом с которым так неуютно.
   Ольга невольно поежилась. Скорее бы лето...
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXV
  
   ПИКНИК
  
  
   Эти майские дни были теплыми. На пикнике Мари собрала всех, кого хотела или должна была увидеть. Стегловы приехали первыми. Почти следом за ними - маркиз де Шале. Луиза отказалась составить ему компанию, что нисколько не испортило его настроения и никак не отразилось на его красноречии. Любовь Васильевна и Татьяна приехали с князем Артемьевым, почти по-родственному. Топорины появились чуть позже, когда Мари уже решила, что их и вовсе не будет.
   Погода стояла чудесная. Поодаль раскинулись дачи, купавшиеся в зелени садов; чуть ближе поднимался жиденький лесок, окаймленный с двух сторон серебристой гладью воды. Несколько кленов, стоявших полукругом на ровной лужайке, образовали сплетением крон естественный навес, под которым и расположились приехавшие сюда. Уже расстелены были покрывала, разложены подушки для сидения, и пара расторопных слуг накрывала "на стол". Из корзин извлекались караваи, вина, сыры, жареные куры, паштеты, фрукты, сладости.
   Глядя на все это, Ольга подумала о расточительности, не свойственной Мари. Но, как оказалось, все расходы и заботы относительно пикника взял на себя Георгий Павлович, и графиня отдавала распоряжения его слугам просто потому, что ей нравилось делать это. В каждом слове Маши, в каждом жесте сквозило счастливое состояние ее организма.
   Пока приготовления подходили к завершающему моменту, гости прогуливались рядом. Дамы прятались под зонтиками от солнечных лучей, становившихся в полдень более назойливыми.
   - Не подставляйте, милочка, нос этому ужасному солнцу, - незаметно толкая в бок младшую дочь, тихо сказала Любовь Васильевна.
   - Я и не подставляю. Вы бы лучше, маменька, за Мари следили.
   - Тише. Маркиз совсем близко.
   - И пусть.
   Маркиз, покружив вокруг Ветлицких, направился к Топориным, гулявшим в стороне от всех. Он с обожанием обвел поправившуюся фигуру Ольги.
   - Как здесь мило! Не правда ли? - его улыбка была самой приветливой за всю историю человечества.
   - Вполне, - отозвался Роман Степанович.
   - Вашей супруге как раз для пользы надо больше бывать на свежем воздухе.
   Топорины остановились. Ольга посмотрела на Шале.
   - Мари хотела вас о чем-то спросить, - солгала она, желая поскорей избавиться от его присутствия.
   - Мари уже спросила, - тоже солгал Шале.
   Он собирался еще что-то сказать, но увидел приближающихся к ним Стегловых и промолчал. Петр Петрович встретился глазами с маркизом на миг-другой и тут же отвел взгляд, содержание которого было не для наблюдателей. Ольга моляще посмотрела на Елену.
   - Я хотела пройтись немного, - поняв ее без слов, сказала кузина. - Не составите ли мне, Оленька, компанию?
   - Только держитесь под зонтом, - заботливо напомнил Роман Степанович, отпуская жену. - Много солнца принимать нежелательно.
   Женщины, прикрывшись зонтиками не столько от солнца, сколько от мужчин, пошли на цветущий луг.
   - Господи, как же хорошо здесь! - радостно вздохнула Лена. - Такая сочная зелень, и вся разбавлена цветами... Птицы поют. А небо! Чистая синь. И дышится так легко...
   В нескольких шагах от них поднялось облачко белых цветов. Оторвалось от луга и перенеслось чуть дальше.
   - Смотрите, сколько бабочек...
   - Благодарю вас, - улыбнулась Ольга.
   - Не за что меня благодарить. Или не я вам говорила, что общество маркиза вредно? Ну да Бог с ним... Пока мы здесь, надо отбросить все гнетущие мысли. Только смотреть, слушать, впитывать в себя - чтобы как можно дольше сохранить в душе состояние гармонии и красоты. Вы согласны со мной?
   Ольга кивнула, хотя смотрела совсем не на природу. Ее взгляд словно приклеился к тем кленам, под которыми остались Мари и князь Артемьев.
   - Дома мне было бы лучше, - сказала она и повернулась к подошедшему Роману Степановичу.
   - Ваш муж, Элен, удивительно положительно подействовал на маркиза, - произнес он, стараясь быть спокойным.
   - К ним присоединился и князь Георгий, - заметила Елена.
   Ольга опустила зонтик еще ниже...
  
   Наконец, все собрались у заветного покрывала, чтобы угоститься и пообщаться. Мари некоторое время говорила о графе Радневском, вспоминала светлые мгновения их недолгой совместной жизни, благодарила друзей и близких за поддержку, а особенно - Георгия Павловича. Любовь Васильевна заверила князя в признательности всего семейства Прохановых, на что тот скромно улыбнулся и сказал, что они могут рассчитывать на его помощь и в дальнейшем.
   Ольга сидела напротив Татьяны. По лицу девушки она видела, что речи сестры и матери приводят ее в уныние. Справа от Тани расположился маркиз. Он то и дело пытался поймать Ольгин взгляд, правда, пока ему это не удавалось. Роман Степанович ухаживал за женой, стараясь ей во всем угодить, но Ольга меньше всего хотела сейчас, чтобы кто-нибудь докучал ей своей услужливостью. Она наблюдала за Машей, думая о своем.
   Жизнь все расставляла по своим местам. Когда-то Ольга осуждала Мари за ее бесчестный поступок, а потом сама совершила не менее гадкий. Мари обманула маркиза, желая купить себе подходящее свадебное платье, а Ольга украла у него деньги, уверенная в том, что потратит их с большей пользой. Они обе "заняли" у него по приличной сумме и обе не были уверены, что когда-либо смогут вернуть свой долг... Им обеим хотелось внимания князя. Только Ольга скрывала это даже от себя, а Мари не постеснялась признаться ей в своих чувствах к Артемьеву еще при жизни графа.
   У них было столько общего, начиная с детства, с той первой высоты, захватывавшей дух...Но так по-разному сложились их судьбы.
   - Вы хорошо себя чувствуете? - наклонилась к ней Елена, присевшая рядом.
   - Вполне.
   Глядя на Ольгу, прислонившуюся к стволу клена, бледную, утомленную навязанной ей компанией, Елена все же в большей степени сочувствовала Маше...
   - Ах, до чего же прелестно здесь, - восторженно вздохнула Любовь Васильевна. - Ежели бы кто пригласил нас, так мы бы не отказались от радости отдохнуть недельку-другую в этих местах.
   Артемьев, сдерживая улыбку, подал Мари салфетку, до которой она не могла дотянуться.
   - Я бы непременно пригласил вас отдохнуть на моей даче, - сказал он, - но я ее сдал своему другу на все лето.
   - Вот досада! - весело вставил маркиз. - А я тоже думал снять на лето дачу где-нибудь рядом. Здесь, право же, очень мило и спокойно.
   Когда большая часть съестных и винных запасов была уничтожена, отдыхающие стали разбредаться кто куда.
   Татьяна с маркизом де Шале вооружились сачками и пошли ловить бабочек. Девушка не столько интересовалась насекомыми, сколько заслушалась речами жизнерадостного маркиза. Стеглов, Топорин и Артемьев с одним из слуг отправились на поиски родника, о существовании какого князь знал от местных жителей. Вина оставалось еще достаточно в отличие от воды, несколько бутылей которой впопыхах забыли дома.
   Любовь Васильевна решила вздремнуть, Ольга захотела прогуляться одна, а Елена, воспользовавшись случаем, увела Мари, чтобы поговорить с ней.
   - Замечательная идея собраться всем на свежем воздухе, - начала Лена. - Спасибо, что не забыла нас с Петром Андреевичем.
   - После смерти Федора Александровича мы стали видеться чаще.
   - Маша!
   Лена остановилась и повернула сестру к себе лицом, чтобы видеть ее глаза.
   - Если ты собралась меня вычитывать, так напрасно. Я сама себе госпожа и не потерплю ничьих нравоучений.
   - Я предостеречь тебя хочу.
   - О моей репутации беспокоишься? Но раз маменька не печется о том, то тебе что за дело? - в ее голосе прозвучало возмущение.
   - Чем больше обманешься, тем сильнее разочаруешься.
   - Это ты про князя?
   - В твою сторону лишь глаза его смотрят.
   - То ты про маркиза плохо говорила, теперь - про князя. Может, просто завидуешь мне?
   - Злая ты стала, Маша.
   - Какая уж есть.
   Елена смотрела на сестру. Между ними никогда не было понимания.
   - Мне жаль тебя.
   Взгляд графини стал напряженным.
   - Лучше о себе подумай. Что ты видишь со своим Стегловым? Графом пренебрегла, а теперь, небось, локти кусаешь. Пусть я не мечтаю о чистоте душевных порывов, но я и не притворяюсь, как ты, чтобы создать о себе хорошее впечатление. Кто смеет осуждать меня? В других мы всегда презираем то, что нам самим присуще... Я не хочу твоих нравоучений. Не хочу!
   - Ты же...
   - Учи лучше Ольгу. Она способна тебя слышать.
  
   Ольга остановилась сразу же за пригорком, на опушке скромного леска. Тропа спускалась к воде и тянулась вдоль берега. Уходить далеко было нежелательно, поэтому, отыскав укромное место, где можно было отдохнуть, Ольга опустилась на траву и отложила зонтик. Вопреки наставлениям мужа она подставила лицо и руки солнечным лучам. Ей было хорошо сейчас, одной, под ласковым теплом, в объятиях весенней свежести. Ее никто не видел и ей никто не мешал. Раскрыв сумочку и поразмыслив какое-то время, она достала книгу, которую собиралась сегодня вернуть ее владельцу...
   Зачитавшись, Ольга не заметила, сколько прошло времени. Она вздрогнула, когда чья-то тень упала на недочитанную страницу.
   - Вас ищут, мадам, - услышала она прежде, чем успела увидеть Артемьева.
   - Я просто хотела побыть одна.
   Он присел рядом на траву и заглянул в книгу.
   - Догадывался, что вы пытаетесь увлечься философией.
   - Дело не в увлечении.
   Она посмотрела в его лицо, которое было совсем близко.
   - В вашем взгляде, мадам, упрек, а мысли работают над совершенствованием очередной реплики.
   Она закрыла книгу и протянула ее Артемьеву. Он взял сборник в руки, продолжая смотреть на Ольгу. В его глазах было что-то такое, чего она не могла себе объяснить.
   - Вы хотите, чтобы я тоже прочел это?
   - Я возвращаю то, что давно должна была вернуть.
   - Простите?
   - Не отпирайтесь, князь. Я знаю, что эта книга принадлежит вам.
   Она снова взялась за зонтик, чувствуя себя более защищенной в его тени. От взгляда князя ей хотелось спрятаться куда угодно.
   - Что вас гнетет в последнее время, Ольга Ильинична? - вдруг спросил он.
   - Вы ошибаетесь. Я счастлива.
   - Не знаю, каким образом маркизу удалось впутать вас в новые неприятности, но...
   - Неужели вы думаете, что я могу это с вами обсуждать! - краснея, воскликнула она.
   Зонтик так и сел на ее голову.
   - А с кем еще вы можете это обсудить?
   - Боже мой, князь... как вы смеете...
   Артемьев приподнял край ее зонта.
   - К черту вы меня уже послали. Чего еще я могу опасаться? - и, не дождавшись ответа, вполне серьезно сказал: - Маркиз может наделать глупостей еще больше, чем вы.
   Ольга повернулась к нему.
   - Как вам удается задевать то, что у людей спрятано глубоко в душе? Поднимать на поверхность, выворачивать и резать по живому...- она подспудно чувствовала, что позволила спровоцировать себя, но не могла остановиться. - Вы всегда уверены в том, что делаете. А делаете вы то, что говорите, и говорите то, о чем всегда успеваете подумать. Я ни разу не слышала от вас "не знаю". Ни разу не замечала в вас растерянности. Вы и в самом деле думаете, что можете управлять любой ситуацией?
   Артемьев отвел руку от ее зонта. Он сорвал колосок и, закусив его, устремил взгляд в неопределенную точку.
   - Уже сложившейся ситуацией управлять можно далеко не всегда, мадам. Особенно когда некто другой сам норовит все контролировать. А потому внимание нужно сосредоточить не на последствиях, а на причине.
   - А причина, значит, во мне?
   - Ваш вопрос можно трактовать только так: виновата, выходит, я, - он снова посмотрел на нее. - А стоило бы понять, что вина и причина - не равносильны. Искать в себе нужно причину не чьего бы то ни было поведения, а той ситуации, которая сложилась вследствие ваших поступков, слов и мыслей. Люди не зря наделены способностью осмысливать и переосмысливать происходящее.
   - Люди избранные?
   - Называйте их, как хотите.
   - Моя человечность против меня же и обернулась!
   - Смотрите глубже, мадам. Очень крепко связано то, чего мы хотим, то, к чему мы готовы, и то, что с нами происходит.
   - Увы, я не способна видеть то, что вам само бросается в глаза, - Ольга тоже сорвала колосок и стала теребить его стебель. - Последние события в моей жизни становятся все менее объяснимы. Иногда мне кажется, будто я стою на распутье, зная, что любая из дорог приведет меня к другому распутью, и мне снова придется выбирать. Мне трудно сохранить равновесие, о котором вы говорили. Я не понимаю того, что происходит... А вы нисколько не щадите мои чувства.
   - Любовными признаниями вряд ли заставишь мыслить конструктивно, - Георгий не сдержал улыбку.
   - Стыдно укреплять свои позиции на развалинах моих.
   - Великолепная погода!
   Ольга вопросительно посмотрела на князя и откинулась назад, опершись о локоть. Ноги затекли. Спина ныла.
   - Я помогу вам встать.
   Она приняла его помощь и, ухватившись рукой за его запястье, медленно поднялась. Артемьев продолжал поддерживать ее.
   - Я становлюсь неуклюжей.
   - Женщина в ожидании дитя всегда прекрасна.
   Ольга смутилась бы, если б не пронизывающая боль в пояснице, которую она испытала, полностью выпрямившись. Ее снова согнуло.
   - Что с вами?
   - Ничего, это временно. Наверное, я засиделась.
   - Вы можете идти?
   - А если нет?
   Артемьев подхватил ее на руки.
   "О нет!"
   - Я вполне самостоятельна, - с убеждением сказала она, усилием воли заставляя себя не думать об ощущениях, всколыхнувшихся в ней.
   - Может, вы и самостоятельны, но сомневаюсь, что самоходительны.
   - И все же поставьте меня на ноги. Так будет лучше.
   Он повиновался.
   - Вы уверены, что сможете идти?
   На пригорке появились Мари и Татьяна. Заметив Ольгу и князя, обе, не сговариваясь, ринулись в их сторону.
   - Как же вы могли так, душенька! Вы нас всех переполошили своим отсутствием, и наш отдых превратился в сплошные поиски, - пронизывающий взгляд графини остановился на Ольге.
   - Не стоило беспокоиться.
   Вскоре они добрались до места, где были оставлены их экипажи.
   Артемьев ушел, оставив притихших дам. Но как только они оказались одни, Мари словно прорвало.
   - Господи, Оленька! Как же князю удалось разыскать тебя? Лена сказала, что ты пошла совсем в другую сторону, и все помчались туда в надежде найти там тебя... Слава Богу, все обошлось... Ах, как мы переволновались!
  
   Но в поисках Ольги, вопреки словам Мари, не участвовали, как ни странно, оба мужчины, каждый из которых считал себя отцом ее ребенка. Маркиз де Шале и Роман Степанович уединились в стороне от троп, и отнюдь не для дружеского времяпрепровождения.
   Стоило лишь взглянуть на их лица, чтобы убедиться в том.
   - А если Ольга не согласится? - сомневался Топорин.
   - Вы не оставите ей выбора, мсье. Не так ли?
   Голос маркиза был жестким, взгляд - как холодное оружие, приставленное к горлу.
   - Зачем вам это надо? У вас ведь красивая, востребованная при дворе жена.
   - Что и зачем мне надо - вас не касается. Я спасаю ваше имя от позора, возвращая вам долговую расписку. Все документы готовы. Как только Ольга поставит подпись и станет свободной, вы получите назад свою писульку.
   - Я ненавижу вас, - тихо проговорил Топорин. - Вы разрушили все то, что я с таким трудом восстановил.
   - Вы сами все разрушили и лишили свою семью того, что вам самому еще не принадлежало.
   - Вы пожалеете, что решились на эту затею.
   - Будете мстить?
   Топорин промолчал.
   - Не питайте иллюзий, мсье. Я всегда буду на шаг впереди.
   - Меня одно мучает, маркиз. Я не вижу вашего интереса в том, что вы делаете. Какую мерзость вы готовите мне и моим близким?
   - О, как вы заговорили! Хороший семьянин, внимательный муж и заботливый отец. Только маленькая неувязочка: благополучие тех, кто целиком зависит от вас, вы поставили на кон без всяких колебаний. И это тогда, когда ваша супруга в ожидании ребенка, когда вам надо оберегать ее и лелеять...
   - Вам-то что до того? - в душу Романа Степановича поползли подозрения.
   Шале насмешливо цокнул языком. Топорин готов был вцепиться в него.
   - Неужто у вас планы на мою жену? Тогда я могу вам посочувствовать, ибо она презирает вас, и в этом я уверен.
   - Если женщине перестанут внушать, что кто-то желает ей зла, то через некоторое время у этого кого-то появятся шансы вернуть ее расположение.
   - Значит, все-таки мои догадки были небеспочвенны. И на Урал меня хотели отправить с вашей помощью...
   - Продолжайте, мсье, и я смогу оценить всю степень ваших заблуждений.
   - Вы в самом деле положили глаз на мою жену. Отказом и пренебрежением к вашим ухаживаниям она только разожгла в вас азарт. Так кто же из нас негодяй?
   - Осторожней, мсье. Не провоцируйте меня.
   - Похотливый мерзавец!
   В воздухе повисло напряженное молчание. Шале понял, куда клонит Топорин.
   Желая избежать ситуации, в которой один позор сменялся другим, Роман Степанович готов был пойти на крайние меры. Дуэль могла решить их спор окончательно. Смерть маркиза была бы лучшим вариантом для отчаявшегося отца семейства, но даже если погибнет сам Топорин, то это спасло бы его от грозившего унижения.
   - Вы ошибаетесь, мсье. Принесите извинения немедленно, - сказал Шале, хоть и не верил, что перед ним намерены извиняться.
   - Выбор оружия за вами, - вставая, решительно заявил Топорин.
   - Вы надеетесь убить меня? - Шале тоже поднялся во весь рост.
   - Надеюсь... как и на то, что оружием вы владеете гораздо хуже, чем картами.
   - А вы все злитесь, что я обыграл вас? Жадность затмила ваш разум и лишила всякой наблюдательности, иначе вы обратили бы внимание на то, что я поддавался вам с первой нашей игры. Или вы хотели, чтобы так было всегда?
   Топорин стиснул челюсти.
   - Не ждите пощады, маркиз.
   - А вы подумали об Ольге?
   - Стыдно прятаться за женскую юбку, - Роман Степанович мрачно улыбнулся.
   - Она пока что ваша жена, а не моя.
   Роман Степанович не ответил. Он увидел направлявшегося к ним князя Артемьева. Одно появление Георгия Павловича вселило в него надежду на благополучный исход дела. Топорин почему-то был уверен, что в случае конфликта между ним и маркизом, князь несомненно примет сторону Топорина. Ведь в случае скандала будет задета и честь Ольги Ильиничны...
  
   Таня первой заметила возвращающихся мужчин.
   - Идут! Хмурые все трое.
   - Ваш супруг, наверное, успел испортить настроение и себе, и другим, - усмехнулась Мари, взглянув на кузину.
   Ольга не ответила.
   Шале и Топорин почти одновременно оказались возле виновницы беспокойств, а Мари, воспользовавшись моментом, увела князя в сторону.
   - Моя кузина забыла зонтик там, где отдыхала. Вы не могли бы проводить меня на то место, - попросила она, не пряча легкой улыбки.
   - Я тоже составлю вам компанию.
   Мари оглянулась на Татьяну, которая незаметно подошла к ним.
   - Это недалеко, - сказал Артемьев. - Пять минут прогулочного шага.
   - А мне показалось, что мы преодолели путь бесконечно долгий, - вздохнула Маша и многозначительно посмотрела на него.
   - Расстояние бывает обманчивым.
   Через некоторое время, протекшее для каждого со своей пользой, все разъехались по домам. Этот пикник для некоторых стал той высотой, с которой пришлось оглянуться на всю свою жизнь.
  
   Дуэль между Топориным и маркизом де Шале все-таки состоялась.
   Секундантом первого был господин Лавров, деливший некогда студенческий хлеб с Романом Степановичем, а секундантом второго стал Стеглов.
   Артемьев участвовать в этом событии отказался. Он приехал к Стегловым накануне дуэли поздним вечером, когда Елена уже легла спать. О вежливости думать не приходилось.
   - Ты в своем уме, Петр Петрович? - князь был зол. - При любом исходе, наказуемы будут все оставшиеся в живых. Пашка выкрутится, а ты...
   - А я не мог ему отказать, - Стеглов развел руками.
   - Я должен отлучиться на некоторое время, - Артемьев сдерживал раздражение. - Меня не будет в столице. Понимаешь?
   - И далеко ты собрался?
   - В Киев.
   - Не близко... Потом в Харьков?
   - Не получится. Дело безотлагательное, времени мало.
   - Ты же на могилу матери который год собираешься съездить!
   - Я помню. Осенью, может, вырвусь... Ты сейчас за себя думай, а если за себя не получается, то подумай хотя бы о Елене.
   - Лена поймет.
   Георгий странно усмехнулся.
   - В минуте вся жизнь. Ну, Пашка... стервец.
  
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XXVI
  
   ТАК И БУДЕТ
  
  
   - Оленька, это все правда? - Лена была взволнована.
   Кузина приехала, как только узнала о дуэли и последствиях таковой.
   Ольга провела гостью в свою комнату, чтобы их никто не услышал.
   - Боже мой, - голос Елены подрагивал, - я так благодарна князю за то, что он отвел удар от Петра Петровича... но сердце мое полно тревоги за вас и вашего мужа.
   - Роман Степанович ранен не столь серьезно, чтобы вы так переживали о нем.
   - Да, да. Я знаю.
   - Если знаете, то в чем тогда причина вашего волнения?
   Лена вглядывалась в лицо Ольги как в нечто новое и необъяснимое.
   - Чаю хотите?
   - Нет, благодарю... Оленька, Петр Петрович сказал, что ваш муж... разводится с вами. Я не могла поверить... Вы молчите. Значит, это правда?
   Ольга подошла к окну. От липы, в которую когда-то попала молния, остался лишь низкий пенек. Но даже этот пенек напоминал о чудом зацветшем дереве. Лилии, белые и розовые. Сколько их было на ветвях! Это было действительно чудо, озарившее одно-единственное утро...
   - Я, конечно, не смею вмешиваться в вашу жизнь, Оленька, но, по-моему, еще можно все исправить.
   - Что вы имеете в виду? - взгляд Ольги вернулся к кузине.
   - Развод можно остановить. Ваше положение не оставит равнодушным... Роман Степанович одумается, я уверена.
   - Вы полагаете, что у него не было времени одуматься?
   - Мы все можем ошибаться.
   - Известие о дуэли едва не стоило жизни моему малышу... А стрелялись они, знаете, из-за чего? Из-за того, что мой муж проиграл маркизу сумму, которую обещала Антонина Дмитриевна на покупку дома! Он проиграл то, чего еще даже не имел.
   - Оленька... - Лена подошла к ней и нежно обняла. - Ради Бога, только не отчаивайтесь. Мы с Петром Андреевичем не оставим вас.
   - Я знаю, - совсем тихо сказала она и вежливо отстранила кузину. - Андрей Васильевич тоже приезжал. И тоже уговаривал.
   - Вот видите... И все потому, что брошенная жена вызывает осуждение даже со стороны тех, кто сам несчастлив в браке.
   - Не я подала прошение о разводе.
   - Поговорите с Романом Степановичем.
   - А где он? Разве только долги легли между нами?!
   Лена испугалась, что огорчила ее еще больше.
   - Я не знаю, что толкнуло моего мужа к решению развестись со мной, но сомневаюсь, что им двигало благородное чувство, - Ольга быстро смахнула слезу и глубоко вдохнула воздух.
   - Вам плохо?!
   - Не беспокойтесь... Год назад я бы восприняла эти события как роковой удар... год назад, но не теперь.
   - Оленька, вы не боитесь...
   - Нет. Трусливость имеет много обличий, и хуже всего, когда она надевает маску, угодную другим.
   Сострадание Елены сменилось чувством гораздо менее объяснимым.
   - Оленька... вы... - она приложила руку к губам, словно боясь произнести лишнее.
   Ольга вопросительно посмотрела на нее.
   - Родная моя, наивная девочка! Неужели вы отбросили последнюю возможность уберечь семью, лелея надежду, которая заранее обречена?
   - О чем вы, Лена?
   - Вы говорили, как князь Артемьев. Не он ли вселил в вас пагубную мысль? Припоминаю тот странный разговор у нас за чаепитием... Господи, Оленька, вы все восприняли буквально!
   - Вам не понять.
   - Да что же тут понимать? - Елена взяла ее за руку, заглядывая прямо в глаза. - Маша тоже питает надежду...
   Ольга с неприязнью отняла руку.
   - Я - не Маша. Не о той надежде вы подумали.
   - Он так легко влияет на людей, что даже не задумывается, чем это может обернуться!
   В комнате стало тихо. Ольга снова испытала тоскливое чувство одиночества. Пол покачнулся под ногами...
   Лена успела ее подхватить и помочь добраться до кровати.
   - Воды?.. Простите меня, Оля. Я не стану больше тревожить вас такими разговорами.
   - Мне не за что вас прощать, - облокачиваясь о высокие подушки, сказала она. - Вы ведь тоже видели умирающего графа Радневского...
   Не поняв, к чему кузина вспомнила графа, Елена неопределенно качнула головой.
   - Я была возле него недолго, - продолжила Ольга, - но этого мне хватило...
   - Мне тоже было жаль...
   - Нет, я не о жалости. Граф знал, что умрет. Он прожил жизнь, даже не почувствовав жизни, и отчаяние охватывало его от того, что все могло бы быть и по-другому. Понимаете, о чем я сейчас говорю? Я не хочу, чтобы моя жизнь тоже прошла мимо меня. Я не хочу когда-нибудь пожалеть о том, что не решилась принять свое право быть счастливой.
   - Ваши дети - это и есть счастье.
   - Я знаю. Но кроме материнских чувств во мне сидит необъяснимая потребность найти что-то еще, чего я пока не осознаю. Обычно женщина, выйдя замуж, уверена в том, что ее судьба свершилась. Каждую девочку воспитывают как будущую жену и мать. Муж, дети, хозяйство. И если муж оказывается человеком достойным, то у жены могут и не возникнуть в голове странные мысли... А я много думала, Лена. И чем больше я думала, тем отчетливей понимала, что события начинают выстраиваться в цепочку, которая не дает мне свернуть ни вправо, ни влево, но которую я упорно не вижу, и все время о нее спотыкаюсь... Так не может продолжаться. В конце концов, имея разум, нужно прислушиваться к его голосу... Я знаю, что все произошло так, как должно было быть.
   - Ах, Оленька... если бы вас тогда не отдали за Топорина... - неосторожно проронила Лена.
   - Ничто не происходит без причины на то. У меня есть Соня, у меня будет сын. Может, ради этого нам с Романом Степановичем и стоило прожить эти годы. Кто знает... - в глазах Ольги скользнула неожиданная ирония. - А может, еще и потому, что иначе я не научилась бы думать.
   Лена не могла ни согласиться, ни возразить.
   - Я найду чем заняться... Сделаю, наконец, что-нибудь полезное, как советовал мне когда-то один удивительный гость, - сказала Ольга, снова глянув в окно. - Я не смогу вам передать все содержание моих мыслей за последнее время, поэтому мои слова могут удивлять и настораживать... Я приняла решение. Это мой выбор.
   - Вы уедете к родителям в Москву?
   Ольга положила руку на живот. В ее ладонь уперся упругий холмик. Толчок... еще. Она улыбнулась ласково, нежно.
   - В Москву? Нет... Мама никогда не смирится с моей судьбой, - она удивилась, насколько спокойно говорит об этом. - В Петербурге я тоже не могу остаться... Возьмите в секретере, на верхней полке, пакет, адресованный вам. Я не знала, успею ли встретиться с вами.
   Елена достала пакет. Только адрес и короткая приписка о том, чтобы этот адрес не стал известен никому другому. На лице гостьи отразилось изумление.
   - Как же, Оленька... - она не сразу нашла подходящие слова. - Но ведь это так далеко!
   - Я предупреждала, что мое решение может вас удивить... Обещайте писать мне хотя бы изредка.
   Елена в трогательном порыве коснулась ее руки.
   - Я буду писать вам... обещаю.
  
  
   Влажное июньское утро проникло в окно спальни маркиза де Шале. Зуб болел почти всю ночь, и теперь, когда боль, наконец, стихла, спать было особенно сладко...
   - Каким образом вы причастны к разводу Топориных? - Луиза скалой надвинулась над посапывавшим супругом.
   Он не сразу понял, что происходит.
   - Вы слышите меня?
   - Что вы несете, дорогая... - пробормотал Шале и отвернулся.
   Его мозг не хотел включаться.
   - Весь двор говорит об этом!
   - Весь двор - это кто?
   - Какая разница...
   - Бенкендорф, как всегда, осведомлен лучше других.
   Луиза схватила подушку и чуть было не швырнула ее в мужа, но вовремя остановилась. Ее ногти вонзились в наволочку.
   - Если вы сейчас не изволите повернуться ко мне, дорогой, то я...
   - Разве я уже не повернулся к вам? - ехидно отозвался Шале, окончательно просыпаясь. - И заметьте, дорогая, повернулся тем местом, которое вполне достойно общения с вами.
   Подушка полетела в его это место.
   - Подушкой таким образом не навредишь, а если попытаться удушить... - Шале отбросил пуховый снаряд в ноги. - Нет, у вас не хватит сил. Советую воспользоваться ядом.
   Луиза оторопела.
   - Хотя тоже нет, дорогая. Если я умру от неизвестной болезни, то мое завещание вас не обрадует. Так что терпите мое присутствие и то, как я поздно встаю.
   - Да спите хоть целый день! Только скажите, что не причастны к разводу Топориных.
   - Не причастен.
   - И в дуэли вы не участвовали?
   - Нет.
   - Вы все лжете!
   Шале зевнул.
   - Разве вы не знаете о запрете дуэлей? Или вы хотите, чтобы нас выгнали из этой страны? - Луиза упала на край постели. - Почему я обо всем узнаю последней!
   - А что было бы, если б вы узнавали все первой? Вот и я думаю, что вам вообще вредно знать что-либо кроме того, какую побрякушку нацепить в очередной раз.
   - Не дождетесь!
   Он повернулся, но не к жене, а чтобы встать и размяться после сна. Луиза остановила его, положив ему на колено свою ногу.
   - Дорогой, а как же мое имение?
   - Какое имение?
   - Которое вы мне обещали, - она подняла взгляд к потолку, напрягая память. - Это Волково, под... Харьковом. Я все отлично помню. Топорин ведь проиграл вам его, и не без моей помощи.
   - Он проиграл мне имение, которого у него не было.
   Луиза села. Она почувствовала себя обманутой.
   - Но что-то же вы получили с него? Или зря все это затевалось! Зачем вчера приходил Топорин? Я ведь видела, что он уходил не в себе.
   Шале снова зевнул и лениво потянулся.
   - Ответьте мне немедленно! - ее голос сорвался на писк.
   - То, что я получил, вам вряд ли понадобится.
   - Уж не эта ли вертихвостка?
   Глаза маркиза сузились.
   - Не потому ли вы, дорогая, столь заинтересовались моей личной жизнью, что ваша собственная закатилась под кровать?
   Не в силах справиться с прорвавшимися эмоциями, Луиза стремглав покинула спальню. Шале наконец поднялся и принялся делать зарядку. В последнее время это у него вошло в привычку.
   Когда приехал Артемьев, маркиз уже выпил кофе, съел несколько бутербродов с ветчиной и сыром, и настроение его вполне стабилизировалось. В ожидании десерта он пожаловался князю, как устал от суеты, как надоели ему истерики Луизы, вспомнил, что накануне приходил Топорин, и даже рассказал, почему.
   - Жоржи, это просто невероятно! - Шале на всякий случай выглянул за дверь, потом плотно закрыл ее и заговорил тише. - Он притащился сюда раненый только для того, чтобы высказать все накипевшее. Он ненавидит меня за то, что я приехал в чужую страну и удачно пристроился при дворе, что меня все любят... и, о Жоржи... за то, что мне никогда не приходилось испытывать недостатка в деньгах! Он брызгал здесь слюной, когда ставил мне в вину то, что я не знаю цену деньгам, я - избалованный ленивый аристократ!
   Артемьев слушал его со странной гримасой на лице, потом сказал:
   - Кретин. Теперь ты действительно нажил себе врага. Лучше б ты его пристрелил, чем так унизил.
   - Если б я его пристрелил, то он остался бы мучеником в глазах своей вдовы.
   - А так ты стал негодяем в глазах его брошенной беременной жены.
   - Звучит ободряюще, - Шале потер ладонями свое лицо. - Непременно уйду в запой. В творческий. Во мне писательский талант уже начинает-таки бурлить. Как считаешь, стоит объявлять гусям войну?
   Артемьев не улыбнулся.
   - А знаешь, Жоржи, - маркиз щелкнул пальцами, - все сложилось самым лучшим образом. Самые щекотливые вопросы я быстро замял. Все-таки деньги и способность вести переговоры действуют даже там, где шансов на успех практически нет.
   - С Топориным ты уже договорился.
   - Он скорее исключение, чем закономерность. Если б не моя предприимчивость...
   - Твой промах.
   - Не перебивай... Если б не моя предприимчивость... м-м, а что я хотел сказать? - Шале подскочил и позвонил в колокольчик. - Жоржи, сейчас Николя тебя удивит.
   - Я не голоден.
   - А я и не предлагаю тебе баранью ногу.
   Десерт был подан и в самом деле с целью удивить. Собор Парижской богоматери прямо на тарелке.
   Отковырнув шоколадную каплю с безе, Шале долго держал ее на языке под пристальным взглядом повара, пока, наконец, не причмокнул от удовольствия. Николя ушел, довольный своим произведением и тем, что угодил хозяину.
   - Нигде больше не подадут тебе такой вкусноты, - сообщил маркиз, выковыривая из десерта орехи и складывая их на салфетку. - Хочешь орешки?.. А знаешь, Жоржи, о чем я подумал? Почему бы тебе не жениться на Ирэн? Лучшей партии не найти во всей России.
   - Я, возможно, когда-нибудь и предложил бы ей свою руку, если бы она не покушалась на мое сердце, - сказал Артемьев, снимая макушку с десерта и отправляя ее в рот.
   - Неужели ты хотел бы жениться на женщине, безразличной тебе?
   - А кто сказал, что я хочу жениться?
   - Этот десерт нельзя так есть, - Шале покачал головой. - Игра вкусов здесь настолько тонка, что заглатывая все такими порциями, трудно по достоинству оценить заглатываемое. Есть такой десерт - все равно, что познавать женщину. Чем больше тонкостей, тем длительней процесс. Даже если аппетитный вид подталкивает тебя наброситься сразу. Вот в случае с Луизой, например, я так и не понял, что именно съел. А в случае с Ольгой...
   - Оказалось, что орех не по твоим зубам.
   Шале отодвинул тарелку вместе с рассуждениями о чудесах кулинарии. Орехи с салфетки перекочевали в его рот. Артемьев с насмешкой смотрел, как челюсти маркиза перемалывают символ их спора, и слышал, как скрежещет давно знакомое ему упрямство...
   - Тебя ведь это не должно трогать, - Шале так и впился взглядом в его лицо.
   - Она не примет твои условия.
   - Ошибаешься, Жоржи. Я предложу ей то, от чего она не сможет отказаться... только чуть позже. Руку помощи надо протягивать тому, кто уже готов в нее вцепиться. Не думаю, что у нее сейчас настали лучшие времена. Важно вовремя появиться...
   - Или вовремя исчезнуть.
  
   Столица еще досматривала сны, а солнце уже пронизало ее улицы, заиграло в золоте куполов, просочилось теплом в остатки ночной сырости. Набережная отдыхала от ежедневной суеты. Тонконогие фонари скучали... Небо над городом было безбрежным и ясным.
   Ольга шла вдоль Невы, поглощая жадным взглядом всю ее красоту, вбирая в себя каждый оттенок утренней палитры. Она хотела запомнить этот город именно таким - жизневдохновляющим, ярким, вечным. Легкий ветерок щекотал Ольгину щеку выбившеюся из-под шляпки прядью волос, но она этого не замечала. Ее мысли, не сдерживаемые больше ничем, оторвались от видимого и понеслись вслед за переменами в ее жизни.
   Она получила свободу - свободу, которой еще не умела распоряжаться. Возможность поступать по своему усмотрению кружила голову сильней высоты. Сначала отчий дом, потом замужество... Впервые некому было стоять над ней, контролировать ее поступки и решать за нее, что будет завтра, послезавтра, потом. Стены, давившие со всех сторон, будто раздвинулись. Холодным, отрезвляющим светом залило все вокруг. Страх - потому что мир стал безграничен. И радость - потому что ей не нужно было возвращаться назад.
   В последние дни Ольга часто вспоминала Артемьева. Она не видела его после пикника ни разу, но его присутствие в ее мыслях обрело реальную сторону, словно он и в самом деле был рядом. Дуэль, скандал, развод, шум вокруг всего этого... Как бы она пережила такое, если бы не была убеждена в том, что князю наплевать на слухи и на общественное мнение. Почему-то в ней сидела твердая уверенность в нем как все в том же человеке, на которого можно положиться. И уверенность эта нужна была ей скорее для поддержания духа, чем для востребования в жизни... Завтра она уезжает.
   Петербург, к которому Ольга так привыкла, стал для нее городом, из которого больше всего хотелось бежать. Нева несла свои воды все в том же направлении, все так же лился колокольный звон церквей и соборов, такими же безлюдными были утренние набережные... Но в этом городе она оставаться не могла. Уже были собраны почти все вещи.
   "Уехать и не оглядываться, - мрачно подумала Ольга, глядя на мирную красоту утренней Невы. - Моя свобода - это моя свобода".
   - Доброе утро, Ольга Ильинична.
   Она обернулась.
   - Доброе утро, Георгий Павлович, - улыбка сама собой раздвинула уголки ее губ.
   - Я получил вашу записку.
   Стоять было неловко, и Ольга предложила пройтись. Артемьев согласился. Долгую минуту они молчали. Потом князь спросил:
   - О чем вы хотели поговорить?
   Она колебалась. Прощаться с князем оказалось гораздо тяжелей, чем она думала.
   - Что вы намерены делать дальше, мадам?
   - Жить.
   - Это хорошо... Я уезжал. Служба не оставляет за мной права свободно распоряжаться временем.
   Ольга понимающе кивнула.
   - Без меня здесь многое произошло. Могу я что-либо сделать для вас?
   - Сделайте то, что уже обещали: позаботьтесь о судьбе Михаила Ивановича.
   - Звучит, как наставление перед прощанием.
   - Я уезжаю.
   Он заговорил не сразу. Ольга заметила, как его взгляд мимолетно коснулся ее живота и устремился куда-то вдоль Невы.
   - Когда вы едете?
   - Скоро.
   Она не решилась сказать "завтра". А он не спросил, куда...
   - Маркиз об этом знает?
   - А почему он должен об этом знать?
   Артемьев обвел ее изучающим взглядом.
   - Когда-то вы говорили о выборе...
   - Вполне справедливо говорил.
   - Я не раз мысленно возвращалась к вашим словам. И к этим, и к другим. Мне трудно было увидеть, в чем должен заключаться мой выбор, пока события сами не толкнули меня к нему. Так толкнули, что выбили почву из-под моих ног.
   - Это должно было произойти. Один мудрый доктор сказал, что хронику нужно снимать через обострение. Ваша прежняя жизнь перестала вас устраивать, вы сами захотели перемен.
   - Но не таким образом!
   - А каким?
   Она наступила на что-то, что хрустнуло под ногой. Хрустнуло, как ее представление о жизни.
   - Сделать свой первый серьезный выбор всегда сложно, мадам. Но когда он уже сделан, и где-то глубоко в сознании сидит уверенность в том, что сделан правильно, стоит только поднять голову, чтобы увидеть все преимущества произошедшего.
   Они медленно шли по набережной. Артемьев на ходу вынул пузатенький пакет и протянул его Ольге.
   - Что это?
   - Деньги. Они вам понадобятся.
   Ольга покачала головой.
   - Это не от маркиза.
   - Я поняла. Но все равно я их не возьму.
   - Когда-то вы проявили беспокойство о моей дочери. Так почему я не могу хоть что-то сделать для вашей?
   Пока совесть, или то, что мы привычно подразумеваем под этим словом, все еще накручивала варианты возражений, рука приняла пакет и быстро опустила его в сумочку. Но вдруг мысль, пришедшая вовремя, заставила Ольгу вынуть пакет и заглянуть в него.
   Артемьев в недоумении смотрел, как она пересчитывала деньги.
   - Вот. Возьмите, - она протянула ему пачку ассигнаций. - Передайте это маркизу.
   - Что это значит?
   - Просто передайте... пожалуйста. Я была ему должна.
   Князь молча сунул деньги в карман.
   - Спасибо вам, Георгий Павлович...
   Как же не хотелось прощаться с ним!
   - Сущая безделица.
   - Нет, вы не понимаете... - она запнулась.
   Артемьев остановился. Ольга замерла на какой-то миг, потом, чтобы скрыть волнение, стала поправлять кружева на своем рукаве.
   - Мадам, - в голосе князя неожиданно зазвучало нечто отталкивающее, - меня не за что благодарить. И я не оценю чувства, вызванные спонтанной благодарностью.
   Ей почему-то вспомнился театр.
   - Не превозносите мои поступки, мадам. Я поступал так, как считал нужным. Я всегда поступаю так, как считаю нужным. Другой вопрос, что именно я считаю...
   - Зачем вы так...
   - Мне не нравится ваше настроение. Вы сотворили образ героя, которого собираетесь воздвигнуть на пьедестал. Но я хочу вас предупредить: нет такого пьедестала, который бы выдержал всю тяжесть моей биографии. Я не говорю "грехов", ибо тогда я признал бы за собой вину в том, что поступал так, а не иначе. Вы и не догадываетесь, скольким людям я перешел дорогу, скольким помог отправиться в тюрьму или на тот свет; сколько жен и матерей бросили все, чтобы последовать за своими мужьями и сыновьями, сосланными на каторгу не без моего участия. Моя война не только на театре военных действий. И делаю я то, что должен делать, не рассчитывая на чье-либо понимание, - он видел, как она побледнела, и все же безжалостно добавил: - Вы действительно не способны замечать то, что само бросается в глаза. В противном случае, вы бы заметили, что я очень далек от идеала.
   - Зачем вы это говорите мне?
   - Затем, мадам, чтобы вы, не дай Боже, не вздумали в меня влюбиться.
   В Ольге все натянулось. "Обожжет и не заметит". Перед глазами застыла многозначительная улыбка баронессы Кантелли. И так захотелось вернуть его деньги... бросить размашистым жестом...
   - Весьма своевременное замечание, - услышала она свой голос будто со стороны.
   - Это хорошо, что вы едете. Столица раздавит вас.
   Артемьев смотрел мимо Ольги, но когда она вдруг улыбнулась, быстро перевел взгляд на нее.
   - Что веселого я сказал, мадам?
   - Наверное, ничего. Я подумала не о том, что вы говорите, а почему вы так говорите. И почему именно сейчас... Неужели вы опасаетесь, что я поспешу столь примитивно воспользоваться своим разводом?
   - Я опасаюсь, что вместо того, чтобы предпринять полезные действия, вы станете напрасно расходовать свое время, поддаваясь нелепой хандре.
   - Я не сломлюсь... И вам не удастся смутить меня резкими словами. Может, я и не замечаю того, что само бросается в глаза, зато вижу глубже, чем вы позволяете видеть.
   - И что же вы видите глубже?
   - Что у вас тоже есть уязвимые места. Вы тоже обороняетесь, но столь умело, что неискушенному собеседнику сложно заметить, где проходит эта линия обороны.
   Она увидела, как в его темных глазах заиграла знакомая ирония.
   - Значит, мы понимаем друг друга, мадам. Воспринимайте истину в ее наготе, и тогда не придется менять ей платья.
   Ольга вспыхнула.
   - В который раз вы позволяете себе быть дерзким! Не потому ли, что уверены в исходе разговора еще до того, как начали его?
   - Ого! И это вас мне не удастся смутить резкими словами?
   - Не провоцируйте ссору, князь, - она отбросила последние сомнения. - Хотели вы того или нет, но разговоры с вами приобрели для меня особый смысл. Если бы вы знали, как я цеплялась за ваши слова, когда привычка бояться и паниковать в очередной раз подбиралась к горлу! В слова, произносимые вами когда-то с невозмутимой убежденностью, - в слова, становившиеся моими мыслями. Вы стали единственным человеком, чье мнение для меня играло весомую роль, кому я доверяла, и чью дерзость прощала всякий раз. Если бы не вы, я ни за что не осмелилась бы сказать то, что сейчас говорю! - и после короткой паузы добавила: - Вы были правы: весна всегда начинается с марта. Его надо пережить, и тогда наступит апрель.
   В лице князя ничего не изменилось, только взгляд очень быстро ускользнул.
   - И когда вы догадались, мадам?
   - Не так давно, как хотелось бы. Слишком несопоставимы были образы. Зато теперь все стало на свои места, и я нашла ответ на вопрос, не дававший мне покоя... Теперь я знаю, почему вы вторглись в мою жизнь. Я сама позволила вам это сделать.
   Они снова пошли по набережной. Артемьев молчал.
   - Я ни о чем не жалею, князь. Вам, наверное, сложно в это поверить, как сложно вызвать в вас уважение к женщине...
   - Что вы хотите этим сказать?
   - Правду, Георгий Павлович, - ее голос выровнялся. - Вокруг вас есть женщины и умные, и красивые, и талантливые. Есть женщины, готовые многим пожертвовать, чтобы быть рядом с вами. Вы это знаете, но не цените, думая, что так будет всегда. Если бы вы уважали женщину, разве заставили бы ее музицировать лишь для того, чтобы музыка позволила вам говорить с другой? А говоря с другой, разве вы думали о том, что унижаете тем самым ее мужа, которого тоже принудили участвовать в этом спектакле? И вдова, принявшая вашу опеку, стала зависеть от вас не только материально...
   - А вы зачем говорите мне это? - он смотрел в сторону, но настроение его легко угадывалось.
   - А затем, князь, чтобы вы, не дай Боже, не подумали, что я не знала, кого сейчас благодарила!
   Артемьев повернулся к Ольге. Светлые глаза смотрели на него в упор. Ни слезинки в них, ни сожаления. Где-то под смелым блеском спряталась недавняя грусть, спряталась от его неосторожных слов. А губы сомкнулись, выбросив последнюю колкость. Красивые губы, которые он так и не поцеловал...
   Он кашлянул, поймав себя на мыслях, забредших в запретный сад.
   - Ни о чем я не жалею, - повторила она, вряд ли догадываясь о причине его кашля. - Мне приходится думать сейчас о другом. Как вы говорите, мыслить конструктивно. Так что нет необходимости вам опасаться за свою свободу - моя мне дороже всего.
   Он знал, что она говорила правду. Ему захотелось сказать в ответ что-нибудь теплое, едва ли не ласковое, но это что-нибудь не приходило на ум. Трогательные сцены не столько затрагивали в нем струны сердца, сколько вызывали настороженность ума. И хоть он понимал, что Ольга не рассчитывала на его признания, никаких волшебных перемен в нем не произошло.
   Набережная оживала. Два экипажа, один за другим, с грохотом промчались мимо.
   - Я должен ехать во дворец.
   Ольга только сейчас заметила карету, ожидающую князя.
   - Да, конечно...
   - Кстати, мадам, у вас моя книга, - напомнил он.
   - Я пришлю ее вам сегодня же.
   - Не торопитесь. Когда она мне понадобится, я вас найду.
   - Но я уезжаю...
   - Вы не поняли меня, мадам. Если я говорю, то так и будет.
   Едва заметно поклонившись, он легким быстрым шагом направился к своему экипажу.
   - Вы ошибаетесь, князь. Там, куда я еду, меня никто не найдет.
   Артемьев остановился.
   - Надеюсь, вы не поедете на Урал?
   Она подошла к нему.
   - Не могу же я вас так отпустить, - и с этими словами, взяв его за плечи, трижды расцеловала в обе щеки, как когда-то он расцеловал ее в своем кабинете.
   Георгий схватил ее за руки, не решаясь ни притянуть, ни оттолкнуть.
   - У вас крепкая хватка, князь.
   - У вас тоже, мадам. Хотите не отпускать даже на расстоянии.
   Он резко разжал пальцы. На лице Ольги появилась растерянность.
   Они больше не сказали друг другу ни слова.
   Уже из окна кареты Артемьев увидел, как она недоверчиво покачала головой и сжала пальцами виски. Он не хотел вселять в нее надежд. Необдуманные слова и поступки давно перестали входить в число его привычек, а тут вырвалось само собой... впервые за столько лет. Он смотрел, как она поправляет шляпку. Потом Ольга пошла дальше по набережной, так неспешно, будто раздумывала: уходить или нет. Но она не остановилась и не оглянулась.
   Карета тронулась в противоположном направлении, отдаляя Георгия от женщины, о которой он не хотел думать тем больше, чем отчетливей она впечатывалась в его жизнь... Через четверть часа он будет во дворце. Предстоит насыщенный день.
   "Храни вас Бог, мадам, - пронеслась запоздалая мысль. - И что вы забыли в этой Кругловке!"
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   1
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Чернованова "Посланница.Наследие Велены" А.Одувалова "Опасное притяжение" А.Буревой "Одержимый.Страж Империи" Е.Гордеева "Естественный отбор" О.Говда "Беспокойное наследство" М.Далин "Слуги Зла" В.Кувшинов "Пирамиды астрала" М.Абина, Д.Ткаченко "Я демон!Что это меняет?" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Сны и явь" Е.Лифантьева "Орк.Воин и лекарь" В.Корн "Артуа.Золото вайхов" О.Шалюкова "Заговор теней" П.Корнев "Там, где тепло" И.Эльтерус, Е.Белецкая "Вечер Черных Звезд" Ю.Фирсанова "Месть богини" А.Спесивцев "Есаул из будущего.Казачий Потоп" М.Николаева "Академия для Королевы" М.Лероев "Про Ляльку и Гришку"(детск.) Т.Коростышевская "Внучка бабы Яги" Н.Кузьмина "Наследница драконов:Добыча" В.Афанасьев "Стальная опора" А.Шевченко "Последний рейдер" А.Уралов "Долгий дозор" Я.Алексеева "Охотящиеся в ночи" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Зачем вы, девочки, красивых любите..." Е.Звездная "Академия Ранмарн" Ю.Иванович "Миры доставки-4.Торжество справедливости"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"