Не гусар
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
Попытка НФ. Физики, не плачьте! Это всего лишь рассказ :) На конкурс "ФД-2(2009)", итог: ровно посередине
|
"В год 6480 (972). Когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него"
"Повесть временных лет"
1. Шестое ноября 2009 года
Вилен Алексеевич Галкин еще помнил время, когда в этих местах можно было поймать настоящего сазана. Рыбаком, в общем понимании этого слова, он не был, просто всегда рядом с ним по жизни оказывался кто-то, кому приятнее было сидеть в сырости и часами пялиться на поплавок, чем лежать дома на диване. Сначала этим кем-то был брат, потом сокурсники и коллеги. Галкин сопровождал всех. Но когда кислотные дожди в средней полосе стали нормой, он стал выезжать на природу в одиночку, по традиции не забывая рыболовные снасти. Забрасывая единственную донку, Вилен Алексеевич забирался под навес и читал книгу. Времена, когда пойманную рыбу можно было без вреда для здоровья употребить в пищу, безвозвратно прошли, поэтому вся добыча доставалась кошкам. Те, правда, почему-то долго у Вилена Алексеевича не задерживались, и чахли на глазах. Самые догадливые из них просто убегали.
Пару лет назад в водохранилище завелись угри. В один прекрасный день сматывая леску и гадая - что же это ему такое попалось - при виде новой добычи, которая извивалась, словно жирный червяк, Галкин великодушно подарил природе все свои снасти. После того случая он стал несколько грубоват с теми, кто имел неосторожность спрашивать его о рыбацких трофеях.
Именно поэтому он с трудом сдержался, когда молодой человек из подплывающей лодки крикнул ему вместо приветствия:
- Ну и как ваш улов?
Аспирант Воронок, машинально отметил про себя Вилен Алексеевич. Кого же еще мог прислать Тауберг? Только самого молодого и невоспитанного.
Не ответив, Галкин вывернул по самые бедра голенища непромокаемых сапог, поправил рюкзак и без колебаний вошел в воду.
Молодой человек подождал, пока Галкин заберется в лодку, и после этого осторожно начал грести. Весла протяжно поскрипывали в уключинах. Над водой стелился туман.
- Когда плыл к вам, нашел днищем какой-то дурацкий столб, - сообщил аспирант. - Наверное, тот самый, на котором в прошлом висела табличка "стой, стрелять буду!" Спасибо, обошлось без пробоины, а то бы хорош я был. Кстати, позвольте отрекомендоваться...
- Не надо рекомендоваться, - остановил его Галкин. - Я вас прекрасно помню.
- А-а... - протянул Воронок. - Я считал, что на пенсии люди быстро забывают о работе, как о страшном сне.
Три месяца назад в жизни Вилена Алексеевича случилось то, чего он втайне боялся - пенсия. Его обязанности старшего уполномоченного чрезвычайного комитета, в том числе функции куратора филиала НИИ Природы Времени, легли на плечи шэфа. Филиал, однако, много хлопот не доставлял, поскольку был почти полностью расформирован, за исключением лаборатории Тауберга.
- Не устану восторгаться светлым умом, - заявил Воронок. - Придумавшим построить наш корпус на мысу. Теперь раз в год водохранилище обязательно заливает дорогу, и мы превращаемся в дикарей-аборигенов. До людоедства, правда, еще не доходило.
"Шутник", подумал Галкин.
Ежегодный разлив и происшествие в лаборатории не могли совпасть случайно. В такие дни не меньше половины сотрудников покидали корпус, чтобы не быть отрезанными от всего мира водой, и преступнику было проще осуществить свой замысел. Кроме того, было время уничтожить улики, пока не явятся те, кого они заинтересуют.
Если только будет, что уничтожать и кому. И если к тому времени будет, от кого прятать. Своему информатору Галкин верил.
- И как на все это отреагировал Тауберг? - осведомился он.
Воронок не стал уточнять, о чем его спрашивают, поскольку это было очевидным.
- Он в бешенстве, - убедительно ответил аспирант. - Просто рвет и мечет. Не хотел бы я сейчас ему попасться.
2.
- Здравствуйте, Вилен, - тихо и флегматично поприветствовал Тауберг. Он специально вышел к ним навстречу. - Это невероятная удача, что вы удили рыбу неподалеку. Как ваш улов?
- Надеюсь, улов у меня будет здесь, - перевел тему Галкин.
- А уж как я на это рассчитываю, вы просто себе представить не можете, - искренне ответил Тауберг.
Он работал в этом месте более пятнадцати лет, с момента монтажа установки, сконструированной под его непосредственным руководством, и очень не любил, когда его детище назвали по обывательски - машина времени. Однако от названия ничего не менялось - установка все равно не работала. Свои положенные мегаватты она жрала за милую душу и иногда даже громко гудела. Вокруг суетились разные умники, развивали кипучую деятельность и выстраивали всевозможные теории, однако ни один эксперимент не давал положительного результата.
До сегодняшнего утра.
- Сколько человек находится в здании? - спросил Галкин, обращаясь к Таубергу.
- Приблизительно пятеро, - ответил за него Воронок.
- Что значит приблизительно? - не понял Галкин. - Неужели ваша реплика о людоедстве имела под собой основание?
- Что, как? - испугался Тауберг. Все оцепенение с него как рукой сняло.
- Мы ученые, - пояснил Воронок с абсолютно серьезным выражением лица. - Любые данные мы обязаны сообщать с погрешностью. Впрочем, - он позволил себе хитро улыбнуться. - В нашем случае можно утверждать более точно. Нас ровно пять человек. А вы - шестой.
- Костя, не паясничайте, - попросил Тауберг.
Пока аспирант вытаскивал лодку на сухое место, Галкин с Таубергом зашли в здание.
- У вас только один молодой специалист? - спросил Вилен Алексеевич.
- Хорошо, хоть этот есть, - ответил завлаб. - Темы у нас, как вы знаете, не самые перспективные. Костя делал диплом у Рабиновича, а теперь ассистирует Никоненке. По-моему, он сам толком не понимает, чем хочет заниматься. Усидчивости нет. Вилен, вы не хотите взглянуть на установку?
- С ней что-то не в порядке? - уточнил Галкин.
- Как наконец-то доказано, она в полном порядке, - гордо ответил Тауберг, и добавил несколько смущенно. - Вилен, может, это не мое дело. Но каким образом вы собираетесь найти того, кто все это сделал.
Галкин улыбнулся:
- Вы, конечно, слышали историю о трех строителях?
- Как? - Тауберг растерялся. - Ах, эту притчу... Ну, как же. Прохожий спросил у троих каменщиков, чем они заняты, и первый ответил, что он месит глину, второй, что он лепит кирпичи. А третий сказал, что он строит дом. Только... я не совсем вас понимаю.
- Мы будем искать того, - глубокомысленно сообщил Вилен Алексеевич. - Кто строит дом.
Тауберг засмеялся, хотя явно ничего не понял.
- Да, действительно. Глупо было предполагать, что решить проблему можно кавалерийским наскоком.
- Нет, - покачал головой Галкин. - Я не гусар.
Спускаться в подземный этаж, где была смонтирована установка, Галкин не стал, лишь уточнил:
- Терминалы по-прежнему находятся во всех рабочих отсеках?
- Разумеется. Мы давно отказались от единого информационного зала. Коллегам удобнее работать в своих блоках.
- Значит, установку могли запустить с любого места, - заключил Галкин.
- Воистину, - согласился незаметно подошедший Воронок.
То, чего многие годы пытались добиться в институте, свершилось сегодня с утра пораньше. В результате очередного эксперимента некое материальное тело было перемещено относительно условной временной шкалы, после чего возвращено обратно в точку старта. Оркестр мог бы уже играть туш, а Тауберг - ладить себе дырочку в пиджаке для лауреатского значка, если бы не два "но".
Первое - еще в те времена, когда никто не знал, что у Тауберга есть лысина, и его установка существовала лишь на уровне эскизного проекта, раз и навсегда временные переходы были жестко запрещены, ибо никто не мог предсказать, чем обернуться подобные опыты. Схожие табу калькой были восприняты и у заморских друзей-соперников. Проект международного запрета собирались провести даже через Лигу Наций в Париже, но в последний момент решили не смешить кур. Поэтому все работы сводились лишь к созданию условий перемещений во времени.
И второе "но". Имя гения, который решил все-таки не решаемое, уже несколько часов оставалось неизвестным.
- И как отреагировали на это ваши коллеги? - спросил Галкин.
- Ооо...- радостно потер руки аспирант.- Это надо было видеть и слышать.
Тауберг грустно вздохнул.
Первую арию утром исполнил Рабинович. Для начала он разнес в пух и прах компетентность составителя программы временного перехода и заочно посоветовал скорее переквалифицироваться в продавцы арбузами, пока эти места не занял кто-то более одаренный. По его словам, такой алгоритм мог написать только человек с ампутированным головным мозгом.
- Потом пришел Никоненко, - радостно сообщил аспирант.
Никоненко первым делом объявил программу гениальной, к жуткой радости Рабиновича, и тут же пришел к неожиданному выводу, что вся эта история - сплошная фальсификация. И что если бы не прекрасно составленный алгоритм программы, то напрашивалась бы априорная причастность к этому подлогу Рабиновича.
- А когда пришла Полина Игоревна, сразу стало скучно, - закончил Воронок. Тауберг снова грустно вздохнул.
Полина Рузская была самой верной его сотрудницей, прошедшая с Таубергом все этапы создания установки. Все последующие бесплодные годы она всегда была рядом, безропотно тянула самую бесперспективную тему, и только она восприняла случившееся, как триумф. Правда, как триумф именно Тауберга, в чем не смог ее разубедить даже он.
- Фальсификация действительно исключена? - осведомился Галкин.
- Полностью. Боюсь, что не смогу вам объяснить физику процесса, но попробую...
- Не надо, - быстро сказал Галкин. - Не надо пробовать. Предпочитаю вам верить. А что вообще известно об этом переходе?
- Очень мало, - ответил Тауберг. - Только то, что он состоялся, и то, что он был осуществлен при помощи нашей установки. То есть, в силу особенностей ее конструкции, объектом перехода мог быть только сам экспериментатор.
- А какую мощность потребила установка?
- В пределах нормы, - встрял аспирант. - Вся энергия уходит на разогрев и начальный импульс. Основное движение должно происходить по инерции до полного затухания.
- А возвращение?
- С этим сложнее, - сказал Тауберг. - На этот счет были две равновесные теории. Согласно первой, объект перемещения после отправки оказывается для нас навсегда утраченным. Но, как мы видим, верной оказалась вторая теория, согласно которой сама структура времени требует обоюдного обмена материей, чтобы движение в обе стороны было уравновешено.
- Вы хотите сказать, что об этом не было известно точно? - изумился Галкин. - Наш скрытный гений рисковал своей шкурой?
- И не зря рисковал, - торжествующе заявил Тауберг. - Я делаю такой вывод из того, что все мои сотрудники живы и здоровы.
Они поднялись на второй этаж, и еще на лестнице услышали громкие голоса, доносящиеся из кабинета Тауберга. Галкин прислушался, и согласился с тем, что эти люди живы и здоровы. И несколько возбуждены.
- Последний вопрос, Яков Наумович, - сказал Вилен Алексеевич. - Каковы были дальность и направление сегодняшнего перехода?
- Направление возможно только одно - в прошлое, - ответил Тауберг. - Дистанция сравнительно небольшая, примерно три сотых террасекунды в одну сторону.
- А сколько это будет в обычном обывательском представлении? - невинно поинтересовался Галкин.
- Около тысячи лет, - пренебрежительно ответил Тауберг.
- Действительно, пустячок, - согласился Вилен Алексеевич.
3.
- Все это прекрасно, коллега, - иронично заявил худой и чернявый человек толстому и лысоватому. - Однако не объясняет, почему не было того, что было.
- Потому что это невозможно в принципе! - ответил толстый и лысоватый чернявому и худому. - И произошло что угодно, но только не то, во что вы так свято верите.
Посторонний наблюдатель ни на секунду не усомнился бы в том, кто из них кто, потому что если лысина и усики еще могли принадлежать Рабиновичу, то таким специфическим носом, как у худого, вряд ли мог обладать Никоненко.
Кто из присутствующих - Полина Рузская, тоже гадать не приходилось, ибо женщина в комнате была в единственном числе.
Появление Галкина встретили без энтузиазма. Мужчины прервали спор и в меру холодно поздоровались. Рузская не снизошла.
- Теперь зло будет наказано, - неприветливо пробормотал Рабинович, покосившись на Никоненко. - Вопрос только, какими методами.
- У нас методы самые гуманные, - успокаивающе произнес Галкин. - Но эффективные.
- Как? - удивился Рабинович. - Извините, я вас уважаю (за этими словами явно скрывалось: "а ты кто такой?"), но тут нужны специалисты несколько другого профиля. Примерно, как мы.
Галкин улыбнулся.
- Я слышал начало вашего расследования. По-моему, вы далеки от согласия.
Рабинович скривился. На лице же Никоненко можно было прочитать - согласие? С этим человеком? Ну-ну...
- Не волнуйтесь, - сказал Галкин. - Я не питаю иллюзий насчет своей компетенции в вопросах физики. Когда-то вы, Рабинович, любезно согласились просмотреть черновик моего доклада руководству. По-моему, потом вы дня три проплакали.
При этих словах Никоненко развел руками и воскликнул:
- Коллега! Я и не знал, что вы сотрудничали с чрезвычайным комитетом!
- Вы что-то имеете против наших уважаемых органов? - осведомился Рабинович. Никоненко задумался. Паузой воспользовался Тауберг.
- Костя, будьте так добры, сделайте всем чаю, - вежливо попросил он и обратился к остальным. - Коллеги, я хочу прояснить. Нашим коллективом совершено открытие, значимость которого трудно переоценить. Однако мы в глупейшем положении, потому что не можем ответить на элементарный вопрос, как у нас это получилось. Было бы проще, если б наш великий экспериментатор честно признался в своем авторстве. Но поскольку он упорствует, мы вынуждены прибегнуть к помощи нашего друга Вилена.
- Простите, что перебиваю, - встрял Рабинович. - Но если мне не изменяет память, наш друг уже в отставке. Или она мне изменяет?
- Как сказал старый раввин, "вы тоже правы", - ответил Галкин. - Но уполномоченные лица прибудут с некоторым опозданием из-за разлива. Я случайно оказался поблизости, и теперь на короткое время снова являюсь куратором филиала. И вашим тоже, Рабинович.
- Я рад, - сухо ответил тот. - Жаль, что такой незначительный инцидент прервал вашу рыбалку. Как ваш улов?
- Плавает, - неопределенно ответил Галкин. - Ценю ваше чувство юмора. Подумаешь - вы совершили путешествие во времени!
- Простите, я совершил? - осведомился Рабинович.
- Вы, не вы, какая разница для науки? - махнул рукой Галкин. - Однако, понимаете ли, я по роду своих занятий скептик, и верю в то, что все самые сложные вещи могут быть объяснены самыми простыми словами. Если простого объяснения нет - то нет никакого. А значит, перемещение во времени - это миф, и прав ваш оппонент, - он кивнул в сторону Никоненко.
- Вы серьезно? - Рабинович встал со своего места, и у него тут же отстегнулись подтяжки. - Иван Андреевич у нас известный друг парадоксов. Ему приятнее заниматься тем, чего нет, и на этой шаткой базе выстраивать всю свою работу. На самом же деле техническая сторона вопроса элементарна. Вы понимаете, что такое время?
- Я нормальный человек, - строго сказал Вилен Алексеевич. - Разумеется, не понимаю.
- Этого никто не понимает, - успокоил его Рабинович. - Даже дорогой коллега Никоненко. Но каких бы теорий мы не наворотили, очевидно, что структура времени линейна. Мы последовательно движемся из прошлого в будущее, и при этом наше прошлое не перестает быть нашей реальностью. Наша задача заключалась в том, чтобы найти способ вернуться.
- А как быть с причинно-следственными связями? - спросил Галкин. - Допустим, мои действия в прошлом приведут к тому, что я не родился? Тогда как же я окажусь там-то и сделаю то-то, если меня уже нет?
- Вы путаете причину и следствие, как же так можно! - Рабинович звякнул подтяжками. - Вы повлияете на факт своего существования в дальнейшем, но это не значит, что вас вообще никогда не было. Просто возникнет временная развилка, в которой родится новая реальность без вас, вытеснившая реальность текущую, где вы есть. Только и всего.
- Действительно, это просто, - ошарашено согласился Галкин, почувствовавший повышение температуры в голове. - Одно настоящее - вместо другого. Все понятно, как тут не понять.
- Какое тут может быть второе настоящее? - радостно возразил Рабинович. - Если представить себе временную шкалу, то - первое - надо учесть расстояние, которое преодолел путешественник. Второе - зафиксировать точку, в которую он попал, и вместе с ним вернуться уже в момент, из которого и было произведено перемещение. То есть мир, который возникнет на месте нашего, будет старше ровно на то время, на которое было произведено перемещение, умноженное на два с учетом возвращения. Если вы переместитесь на сто лет назад, то новая реальность, порожденная вашим перемещением, относительно нашего настоящего будет в будущем на два века.
- И если я вернусь, то попаду не к себе домой, а ни пойми куда? - спросил Галкин.
- Не верно, - Рабинович снова звякнул подтяжками. - Вы вернетесь туда, откуда отправились. Просто возникнет новая реальность, и есть риск для двух миров быть взаимно поглощенными.
- Ерунда, - категорично встрял Никоненко. - Какое взаимное влияние могут испытывать реальности, отстоящие на какое-либо время друг от друга? Это раз. И второе - если предположить факт существования второй реальности, то почему не может быть третьей, и дальше, до бесконечности? Следовательно, вернуться обратно будет не так легко, вероятность такого исхода обратно пропорциональна числу этих миров. То есть нулю.Но если утверждать, что один из нас совершил это перемещение, то значит - он вернулся. Что противоречит здравому смыслу, и заставляет сделать вывод, что перемещения не было.
- Я же говорил, что вы - друг парадоксов, - иронично отметил Рабинович.
- Подтяжки, - сказал ему Никоненко.
- Что, простите?
- Вы сейчас на них наступите.
- Спасибо, коллега, - смутился Рабинович. - Вечная с ними история.
В это время аспирант объявил о том, что готов чай, и оперативно снабдил всех чашками.
- Спасибо, юноша, - не без ехидства заметил Рабинович. - В науке вы еще себя не проявили, но чай подавать вы умеете неплохо.
- Парамошка свое дело знает, - заносчиво ответил Воронок.
- Но ведь, - сказал Галкин, пытаясь привести в порядок свои мысли после выступления Рабиновича. - Последствия могут быть незначительны.
- Спорно, - заявил Никоненко. - Вспомните о роли личности в истории. Любое фатальное изменение в биографии великого человека может отозваться совершенно непредсказуемо. Человек неожиданно умер, не изобрел колесо и не завоевал Рим. И не родил сына, который написал бы "Божественную комедию".
- Боже мой, какая трагедия для человечества! - ехидно прокомментировал Рабинович. - Папа Данте Аллегьери не завоевал Рим. Если бы я такое ляпнул на вступительном экзамене в МГУ, меня бы взяли только на цирковое отделение.
- Или наоборот, - Никоненко бросил на коллегу такой испепеляющий взгляд, словно хотел прожечь в нем дырку, - Полагалось лечь в сырую землю, а человек взял - и не лег. Представьте, куда бы еще завел свою армию великий Александр, если бы не помер от малярии накануне похода в Аравию? А князь Святослав, убитый печенегами! Если бы этого не случилось, как бы тогда повернулась судьба Киевского государства и всей Европы? Вернись он благополучно в Киев, то собрался бы с силами и, быть может, покорил бы сначала Болгарию, а затем и всю Византию. Полный триумф язычества и полный разгром восточной ветви христиан. Но нет, Святославу было уготована другая участь - он попал в засаду, и из его черепа печенежский князек сделал себе чашу.
- Иван Андреич, это очень далекий пример, - заметил Воронок, до этого времени молчавший. - Если бы в пределах столетия...
- Константин, а на что вам дано воображение? - осведомился Никоненко, явно недовольный тем, что его перебили. - Подумайте самостоятельно. Но, советую вам быть осторожным в суждениях. Сто лет для истории - очень короткий срок, почти вчера. Лицом, как говорится, к лицу лица не увидать.
- Зато больше деталей видно, - возразил Воронок. - Примеров же - масса. Если бы в шестьдесят третьем китайцы не сбили тот "боинг" над Тайванем, то не началась бы третья мировая, и мы бы имели совсем другую картину мира... - он потянул носом и покосился в сторону окошка. - Да и экологию - тоже.
Галкин посмотрел на Тауберга. Тот грустно уставился в свою чашку с чаем. "А ведь мы с ним единственные в этой комнате", подумал Вилен Алексеевич, "кто еще помнит, как было ДО третьей мировой, и как можно было просто так попить из колодца. Черт бы подрал этого аспиранта с его примерами!"
- Или взять ситуацию с нашим вождем, - добавил Воронок. - Слышали гипотезу, что могло случиться, если бы он все-таки умер в двадцать четвертом?
- Юноша, - прервал его Рабинович. - Не шутите святыми вещами. Тем более, в присутствии наших уважаемых органов, - и он вежливо склонил голову в сторону Вилена Алексеевича.
- Да, - неожиданно согласился Никоненко. - Конечно, мы знаем, что в тот страшный январь двадцать четвертого года только мастерство и энтузиазм группы молодых врачей спасли нашу страну от невосполнимой утраты, - Иван Андреевич выпрямился, как на митинге, и стал словно выше ростом и шире в плечах. - Однако мы не позволим спекулировать на вещах, которые для каждого из нас...
- Не позволим, - присоединился Рабинович. - Ибо еще мой папа говорил, что вождь оказал миру неоценимую услугу, развязав вторую мировую до изобретения атомной бомбы.
- И после этого вы обвиняете меня в склонности к парадоксам? - возмутился Никоненко.
- Отбой, - тихо сказал Тауберг, и все замерли. Завлаба уважали, словно от одного слова этого маленького человека останавливалось время.
- Мы отвлеклись, - сказал Яков Наумович. - Вернемся к основной теме.
- Я бы хотел услышать, - Галкин повернулся к Рузской, которая до этого не принимала участия в беседе. - Что думает Полина Игоревна.
Рузская не стала притворяться, как ей приятно, что именно Галкин обратился к ней с вопросом.
Пятнадцать лет назад она отнеслась бы к этому иначе. Тогда Полина Игоревна еще ждала, что Галкин кавалерийским наскоком увезет ее от мужа, декана университета, несмотря на то, что это означало бы конец карьере Галкина. Но Вилен Алексеевич не был гусаром, он малодушно и наивно предпочел "остаться друзьями". Разумеется, что Рузская после этого не питала к нему теплых чувств.
- Хотите знать, верю ли я в необратимые последствия от перемещений во времени? - спросила она. - Да, верю.
- Вера для ученого - первое дело, - встрял Воронок.
- Наша реальность, - продолжила Рузская. - Как замкнутый круг. Она породила нас, и теперь мы поддерживаем ее своим существованием и своей верой в нее. Да, именно верой, - она строго посмотрела на аспиранта. - Для человека вера всегда была на первом месте. Люди верили в чудеса, и они происходили. И самое большое чудо, в которое верят люди, это некий первоначальный толчок к возникновению Вселенной - вне зависимости от его природы, божественной или вероятностной.
- То есть, - Галкин посмотрел на свою чашку с чаем. - Я гляжу на предмет и верю, что он есть, и он есть, потому что я в него верю. Но откуда же он тогда взялся?
- Я же сказала - был некий начальный импульс, - строго ответила Рузская. - Мы же лишь поддерживаем движение, делясь своей энергией. Мы - часть этой реальности, следовательно, мы и есть реальность, живем по ее законам, и должны не только брать, но и отдавать.
- Грандиозно, - сказал Галкин. Идея тождества со Вселенной ему понравилась. - Но как такой реальности может повредить машина времени?
- Элементарно. Изменив прошлое, мы тем самым убираем первоначальный импульс, причину. Мир будет жить по инерции и лишь благодаря нашей вере. Как знать, насколько ее хватит?
- А вы как думаете?
- Боюсь, ненадолго. Дело не в том, что мы утратим свою веру в реальность, - сказала Рузская. - Быть может, каждый из нас перестает ее поддерживать, банально отходя ко сну. В обычных условиях человек проснется и снова участвует в этом вечном обмене энергией. Но если исчезнет сама причина возникновения нашего мира, то человеку уже не к чему будет подключиться снова.
- И так мы все будем засыпать..., - подытожил Галкин.
- И последние увидят, как небо рушится на Землю, - встрял аспирант. - Полина Игоревна, каждый раз мне жутко интересно вас слушать. Нынче не ложусь - вдруг, что интересное пропущу.
Галкин отставил чашку в сторону и оглядел всех присутствующих. Уж кто, а он сегодня точно не будет спать, потому что набрался разнообразных истин на всю оставшуюся жизнь. Выслушав их, он только косвенно подтвердил свои первоначальные предположения.
Но высказать свои умозаключения Вилен Алексеевич не успел. Его опередили.
- Что вы собираетесь делать дальше?
4.
Не сам вопрос, но интонации в голосе Полины Игоревны удивили Галкина.
- Так, - он с интересом посмотрел на Рузскую - Насколько я понимаю, у вас имеются на этот счет соображения.
Рузкая встала и подошла к зеркалу, висевшему на дверце шкафа, повернулась боком и строгим взглядом оценила свои кондиции. Затем слегка исподлобья посмотрела на Галкина. У того захватило дух.
- Никто не должен узнать о том, что установка работает, - заявила Рузкая.
- Конечно, - прошептал Галкин. Фантастика! В последний раз так она смотрела на него пятнадцать лет назад. Не разучилась...
Потом до него дошел смысл ее слов.
- Что? - прищурился Галкин. - Боюсь, что хотел бы услышать еще один ваш комментарий.
- Никто не должен узнать о том, что случилось сегодня утром, - повторила Рузкая, глядя прямо в глаза Вилену Алексеевичу. - Кроме нас шестерых.
Теперь на Рузскую смотрели все.
- Кто-то должен был об этом сказать первым, - сказала она. - Пока не будет поздно что-либо изменить. Может быть, времени у нас осталось совсем немного.
Галкин начал понимать, к чему она клонит.
- Видимо, - сказал он. - Вы хотите представить все, как шутку?
- Скорее, как сбой программы, - ответила Рузская. - Так будет реалистичнее. Коллеги могут меня поправить и предложить свои варианты.
- О чем вы говорите? - воскликнул Тауберг.
- Кажется, я начинаю вас понимать, - тихо сказал Рабинович.
- Все ужасно просто, - пояснила Рузкая. - Сегодня мы подошли к краю пропасти. Мы получили в свои руки знание, с которым не способны совладать. Одна попытка не привела к фатальным последствиям, я надеюсь. Но если этих попыток будет много, то рано или поздно мы погубим сами себя, и скорее всего - рано.
- Вы боитесь? - заключил Галкин.
- Я? - Рузкая усмехнулась. - Вилен, бояться можно за себя или близких людей. Но у нас в руках не просто знание. Это абсолютное оружие самоуничтожения. Не каждый способен понять, что оно не будет действовать избирательно. А если оно станет доступным людям, имеющим намерение его использовать, то погибнет все. Вообще. Если это можно назвать страхом - то пускай будет страх.
- А как же установка? - взволновано спросил Тауберг.
- Придется уничтожить, - неумолимо отрезала Рузская.
- Полина Игоревна, вы превзошли всех, - заявил аспирант Воронок.
Галкин с этим согласился. Она сумела его удивить, раздраженно понял он. Но зачем тогда утром она отправила ему отчет? Зачем сделала то, что делала все предыдущие годы, для чего ее и внедрили в группу Тауберга?
Ясно - зачем. Она хотела, чтобы решение принял он.
- Невозможно, - заявил Тауберг. - Все, что вы наговорили - лишь домыслы. Вилен, вы же не принимаете всерьез слова Полины Игоревны?
- А можно мне сказать? - попросил Рабинович.
Он привстал со своего места.
- Коллеги, вы все знаете, что такое для меня моя работа. Она мне даже дороже, чем эти вечно сползающие подтяжки, которые подарила мне моя мама. За эту свою работу я готов рискнуть всем, даже человечеством, каким я его понимаю. Но не мирозданием. Оно такое логичное, что мне его будет не хватать. Я согласен с Полиной Игоревной.
- Как? - задохнулся Тауберг. - Вы тоже ударились в этот нигилизм?
- Я просто не хочу ставить выше здравого смысла свои местечковые интересы, в худшем понимании этого слова, - пояснил обладатель подтяжек от дорогой мамы.
- Рабинович, откуда у вас этот антисемитизм? - спросил Воронок.
- Иван Андреевич, - взволновано обратился Тауберг к Никоненко. - Но хоть вы не будете сходить с ума? - и он осекся. Никоненко выглядел сконфуженно.
- Извините, Яков Наумыч...- толстячку явно было неудобно. - Но... Даже если есть хоть одна сотая процента за то, что наша установка сработала по своему назначению, то боюсь, что мы и впрямь должны заколотить эту дверь, чтобы никто туда больше не заглядывал. Человечество не готово к этому.
- Занавес, - резюмировал Воронок. - Свет гаснет. Стук падающего тела.
- Коллега, - изумился Рабинович. - Уж кто меня сегодня удивил, так это таки вы. Вы разделили ту же точку зрения, что и я. В первый раз с того счастливого дня, как нас имели честь представить друг другу.
- Мне это тоже не нравится, - кивнул Никоненко. - Но еще Сократ сказал...
- Тогда давайте договоримся так, - предложил Рабинович. - Каждый из нас согласился с Полиной Игоревной по отдельности. И все будут довольны.
Вилен Алексеевич глядел на них, и находил, что они - как дети. Можно подумать, что подобные вещи решают коллегиальным голосованием. Но теперь, когда у детишек появилась новая погремушка и они хотят сломать старую, лучше с ними не спорить. Только вот как убедить не спорить с ними Тауберга?
Завлаб сидел, спрятав лицо в ладонях.
- Яков, вы в порядке? - спросил Галкин.
- В абсолютном, - гнусаво ответил Тауберг, не отнимая рук от лица. - Просто сегодня мои сотрудники открылись мне с совершенно новой стороны. Это потрясение.
Галкин не мог с ним не согласиться.
- Вы хотели найти того из них, кто строит дом, - сказал Тауберг, явив наконец миру свой грустный лик. - Но вы ошиблись коллективом. Здесь собрались одни варвары и Геростраты.
- И я тоже? - возмутился Воронок. - Зачем же причислять меня к этой одиозной категории автоматически? Я хочу аргументировано.
- Вилен, - продолжил Тауберг, не обращая внимания на аспиранта. - Я осознаю свою ответственность за подчиненных, и считаю своим долгом разделить с ними их заблуждения.
Повисла пауза.
- Логично, - только и смог сказать Галкин.
И этот из того же детского сада. Сапожники без сапог, ученые без мозгов. Никому не расскажем, машину сломаем, чертежи закопаем в песочнице. Ну, что же, поиграем по вашим правилам.
- Вы правы, - сказал Галкин. Он посмотрел на Полину. Она хотела от него поступка? Она его получит. Несмотря на то, что он, по ее же выражению, "не гусар".
- Предлагаю вам следующую версию. Сегодня утром один из вас с целью розыгрыша активировал модуль программы, призванной имитировать работу установки. Программа смоделировала процесс перемещения во времени, после чего дополнительная программа полностью уничтожила рабочую, подав на носитель высокое напряжение и уничтожив его. Техническую сторону вы обеспечите сами. Пусть этим займется кто-нибудь один, иначе вы передеретесь в стремлении сделать все подостоверней.
- День шока, - тихо констатировал аспирант.
- О, Вилен, - потрясенно выдохнула Рузкая.
- Я верил в вас, - грустно сказал Тауберг. - Но в очередной раз ошибся. Впрочем, оно к лучшему.
- Поймите меня правильно, - подал голос Рабинович. - Но остался открытым вопрос, кто именно это мог сделать. Теоретически.
- Это для вас вопрос открыт, - сказал Вилен Алексеевич. - А мне кандидатура очевидна. Разве в этой комнате есть некто второй, кто годится на роль шутника?
Все молча согласились, что второго нет. И посмотрели на первого.
- Э-эй, вы чего? - встревожился аспирант, обнаружив, что стал наконец-то объектом всеобщего внимания.
- Но вы ведь понимаете, Костя... - тихо возразил Тауберг.
- Вы ведь нас понимаете? - спросил Никоненко.
- Но поймите нас правильно, - попросил Рабинович.
- Дурдом на веслах, - выдохнул Воронок. Чувство юмора на этот раз ему изменило.
- Ну, так как? - спросила строго Полина Игоревна.
- Гулять, так гулять, - мрачно ответил аспирант после короткой паузы. - Согласен, все равно не отвяжетесь. Надеюсь, муки мои будут не напрасными. Мне было приятно работать со всеми вами.
- Спасибо, - прочувственно поблагодарил его Никоненко. Остальные смущенно молчали.
- Я не сомневался, - заявил Галкин. - Тогда, товарищи, нам стоит закончить. Константин поможет мне покинуть ваш милый остров, заодно мы обговорим детали этого поистине глупого розыгрыша.
Воронок молча открыл дверь и остановился в ожидании.
- До свидания, - попрощался Галкин. - Яков Наумович. Полина... - он запнулся, затем добавил, - Игоревна. Надеюсь на вашу изобретательность. - И он вышел вслед за аспирантом.
Они успели услышать, как Рабинович негромко сказал Таубергу:
- Эх, Воронок... Как быстро он согласился! Я давно подозревал, что он - их сотрудник.
Аспирант споткнулся.
5.
Вилен Алексеевич с интересом вгляделся в надпись на борту лодки.
- Скажите, а что это значит?
- НИИ, запятая, пять, - прочитал аспирант. - Предполагаю, это порядковый номер. Правда, никто не знает, где другие четыре. Вероятно, уплыли искать свое предназначение. Или их никогда и не было.
- Все, как у вас, - заметил Галкин.
- В смысле? - не понял Воронок. - Залезайте, а я оттолкну и запрыгну.
- В том смысле, что четверо нужны были лишь для того, чтобы не дать обнаружить пятого.
- Туманно выражаться изволите, - заметил Воронок.
Когда они оба разместились в лодке, и аспирант установил весла в уключины, Галкин спросил:
- Вы знаете притчу о трех строителях?
- Приблизительно, - ответил Воронок. - Один ваял кирпичи, второй зашибал деньгу, а третий возводил собор. А что?
- Ничего, - сказал Галкин. - Вы, значит, предпочитаете возводить собор.
Воронок развернул лодку, и медленно стал грести прочь от института.
- Ваши коллеги - увлеченные люди и достаточно узкие специалисты, - продолжил Галкин. - Для каждого из них важен маленький кусочек своей науки. У каждого из них - своя специфика, с которой они знакомы лучше других.
Весла с тихим плеском входили в воду.
- У вас же нет такой зависимости, - продолжал Вилен Алексеевич. - У единственного из пятерых. Вы не хотели делать кирпичи и гордиться этим. Использовать эти кирпичики для решения большой задачи - это да, для вас. Вашей настойчивости надо отдать должное. Вы работали с несколькими специалистами в институте, и смогли взять у них ровно столько, чтобы претворить свои идеи в жизнь.
Воронок с интересом смотрел на Галкина, не переставая грести.
- Я надеюсь, вы не станете бить меня веслом по голове, - сказал Вилен Алексеевич. - Это меня бы расстроило.
- Это неспортивно, - ответил аспирант. - Вот если бы вы тоже взяли весло...
- В другой раз, - отказался Галкин. - Мне интересно - когда вы в первый раз решили использовать установку Тауберга, и какую цель вы себе определили?
- На третьем курсе, - сказал Воронок спокойно. - Хотел спасти человечество от самого человечества.
- Благородно, - оценил Галкин. - Думаю, вы сможете реализовать свои мечты. Установка будет в вашем распоряжении вместе с весьма квалифицированным персоналом.
- Думаете, аксакалы не смогут разнести машину по винтикам? - спросил аспирант.