Жанайдаров Олжас : другие произведения.

В середине дождя (роман, главы 1-5)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:

  
  Глава 1
  
  Это история об одном годе из моей жизни. О том времени, когда каждый из нас бывает очень беден и очень счастлив.
  
  *
  
  В том году мне исполнилось 19 лет. Странный возраст. Кажется, именно в этом возрасте у людей заканчивается юность и начинается молодость. Хотя чем отличается одно от другого, я никогда не понимал.
  Как-то я спросил об этом одного моего знакомого. Сам себя он в шутку называл - "ходячая энциклопедия в глянцевой обложке". Оторвавшись от учебника и подумав секунд десять, он изрек:
  - Юность - это когда любви в твоей жизни нет, но ты в нее веришь. А молодость - это когда любовь появляется, но не та, в которую ты верил. Понял?
  Я немного подумал.
  - А когда появляется именно та любовь, в которую ты верил, - это зрелость? - спросил я.
  - В зрелости и старости уже ничего не появляется. Лишь исчезает. Вера в любовь в том числе.
  И он снова уткнулся в учебник.
  
  *
  
  В том же году Санкт-Петербургу исполнилось 300 лет. Юбилей города в стране отмечали так, словно это был последний юбилей в нашей жизни. Но тот год запомнился мне вовсе не поэтому, хотя сама северная столица имеет непосредственное отношение к тем событиям, о которых я хочу рассказать.
  
  Весной того года я познакомился с девушкой, жительницей Питера. Мы общались с ней на протяжении десяти месяцев. С марта по январь следующего года. Ездили друг к другу: три раза она была у меня, в Москве, два раза я был у нее, в Питере.
  В феврале она попала под машину и погибла.
  
  *
  
  Обычно в романах читатели любят интригу. И писатели этим пользуются. Если кто-то из героев должен по сюжету умереть, то автор никогда не пишет об этом сразу, оставляя читателя в неведении до самого финала. Писатель постепенно и осторожно подводит свою историю к логическому, как он предполагает, концу. Лишь на финише повествования, когда читатель полон тягостных, томительных предчувствий, и наступает кульминация, она же развязка. Герой или героиня умирает. И читатель немедленно испытывает странное облегчение с оттенком грусти. Он испытывает катарсис.
  В жизни же все не так. Смерть не делает намеков и не выводит на линии судьбы предсмертных узоров, по которым можно сказать: "Ага, все к тому и шло". Она просто наступает и все. Сколь ни ожидаема смерть была, она все равно неожиданна. И найти ей логическое объяснение тоже невозможно. В книге смерть является закономерным итогом повествования, служит одновременно и оправданием, и назиданием, а в жизни - дает обухом по голове и ножом по сердцу. Никакого облегчения окружающим она и связанные с ней страдания не приносят. И ничему не учит. Очистительный катарсис возможен только в искусстве.
  
  Поэтому я сразу написал, чем все закончилось. Как в жизни: интриги не будет.
  
  *
  
  После смерти питерской подруги я две недели не ходил в институт, выбросил все свои диски с компьютерными играми и сжег на балконе сто пятьдесят этикеток из-под пива, которые до того собирал.
  
  Ее звали Аней.
  
  
  Глава 2
  
  *
  
  Вся наша жизнь - это цепь случайностей, которую мы пытаемся выковать сами. Но в звенья наших случайностей странным образом оказываются вплетены случайности других. Так и получается всеобщая цепная реакция. Потянешь за конец своей цепи - ненароком заденешь цепь другого, которую тот старательно выковывает. Все мы думаем, что куем счастье и несчастье для себя. Но, оказывается, мы куем его, не ведая того, и для совершенно незнакомых людей.
  Невозможно предугадать, когда твоя случайность сцепится со случайностью другого человека.
  
  *
  
  Когда я перешел на второй курс, родители купили мне компьютер. На нем я играл, а также печатал разные тексты. Где-то в конце ноября я приобрел себе простенький модем и стал полноценным пользователем Интернета. Меня не интересовали ни игровые сервера, ни порносайты - Интернет мне нужен был в первую очередь для учебы. Как всякий студент, я был завсегдатаем сайтов, где можно скачать себе на компьютер реферат по нужной теме. В период сессии в поисках материала я, занимая телефон, часами исследовал виртуальное пространство.
  В это же время я начал пользоваться электронной почтой. Периодически я просматривал свой почтовый ящик, хотя ждать писем мне было, в общем-то, не от кого. Как и писать кому бы то ни было. Иногда я получал стандартные поздравительные открытки от почтового провайдера - на государственные праздники, Новый Год, или его же предложения улучшить работу своей электронной почты. Изредка доходил разный "спам" - реклама средств от импотенции, туристические предложения, услуги автошкол. Свой электронный адрес я сообщил своим немногочисленным знакомым, но писать мне они не собирались - к чему, если есть телефон? В анкетах я стал указывать свой почтовый ящик, а также несколько раз, находясь в поисках работы, я отправлял свое резюме отдельным организациям, правда, безуспешно. Вот собственно и все.
  Поэтому неудивительно, что вскоре я свой ящик забросил и проверил его содержимое лишь в начале марта.
  
  Открыв почту, я нашел у себя несколько писем. Пара открыток с поздравлениями с днем рождения от провайдера, немного "спама", давным-давно заказанная детализация счета сотового телефона. Все как обычно. Но, просматривая непосредственно каждое сообщение, я наткнулся на одно письмо, которое привело меня в недоумение.
  Обратный адрес мне был неизвестен. Датировано письмо было серединой февраля, тема сообщения гласила: "Мои фотки". В самом письме не оказалось ничего кроме короткой и непонятной фразы "Это в последний раз, больше ни о чем не проси" и двух приложенных файлов. Ни приветствия, ни подписи не было.
  Открыв файлы, на всякий случай предварительно проверенные мной на наличие "вирусов", я обнаружил там две фотографии очень хорошего качества. На обеих присутствовала неизвестная мне девушка лет двадцати на фоне городских пейзажей. Присмотревшись к пейзажу одной из фотографий, я узнал скульптуру Медного всадника. Пейзаж другой фотографии, состоявший из аллеи, полной деревьев призрачной красоты, мне ни о чем не говорил. Судя по одежде и состоянию окружающей природы, фотографии были сделаны в середине осени.
  Теперь о девушке.
  Симпатичная. Волосы каштановые, глаза разглядеть было сложно - не то серые, не то зеленые. На той фотографии, где был Медный всадник, она чуть щурится, наверное, от солнца. Также, видимо, дул сильный ветер, так как волосы сильно развеваются. Несмотря на это обстоятельство, девушку это ничуть не смущает. Свободная, непринужденная поза, голова склонена чуть набок, легкая улыбка. Одета она в темно-красный плащ и изящные черные брючки. Вторая фотография была темней - скорей всего, после дождя. Нависшие тяжелой листвой деревья стоят вдоль покрытой земляной насыпью аллеи, сквозь них пробивается хмурое небо. В руках девушка держит сложенный зонтик. Легкая бежевая куртка, темно-синие джинсы, вокруг шеи повязан клетчатый платок. Такая же легкая улыбка, но почему-то с оттенком грусти - так мне показалось.
  Минут пять, щелкая "мышкой", я смотрел то на одну, то на другую фотографию. Снимки вызывали странное ощущение - будто ты без спросу залез в чужую жизнь. Мне стало не по себе. В какой-то момент мне даже показалось, что девушка осуждающе покачала головой. Я еще раз перечитал единственную фразу письма, намереваясь найти в ней скрытый смысл. Может, кто-то из знакомых пошутил? Вряд ли.
  
  Анализируя возможное происхождение письма, я пришел к единственно объяснимой версии. Письмо явно предназначалось не мне. Девушка с фотографии (а именно она являлась автором письма, судя по теме сообщения), видимо, неправильно набрала адрес, либо случился сбой в отправке. Так или иначе, но письмо попало ко мне, а не дошло до адресата. Особой беды в том не было, так как адресат, не получив ожидаемого, как представлялось, письма, мог поставить об этом девушку в известность. Значит, эту ситуацию мне можно было считать рядовой случайностью. По крайней мере, беспокоиться из-за чьего-то недошедшего письма я должен был в последнюю очередь.
  Придя к такому выводу, я закрыл файлы и решил заняться более насущными делами.
  Как мне казалось, о письме и фотографиях я забыл.
  
  *
  
  Через пару дней я снова залез в свой почтовый ящик и открыл фотографии. Мне все больше не давала покоя эта девушка. Сам адресат, к которому была обращена ее фраза "Это в последний раз, больше ни о чем не проси", меня совсем не интересовал. Просто меня странным образом взволновал образ этой девушки. Он почему-то не хотел выветриваться из памяти. Будто кто-то пришел в гости и не ушел в положенный час, а остался на неопределенное время.
  Вскоре я сохранил фотографии у себя на компьютере в отдельной папке. Время от времени я открывал и глядел на них. Дней через пять, купив фотобумагу, я распечатал на принтере оба снимка и положил к себе на стол под стекло. Теперь я глядел на девушку не время от времени, а почти постоянно - когда писал реферат, играл в компьютерные игры или слушал музыку. Через неделю после получения странного письма я уже был уверен, что знаю ее тысячу лет.
  
  Не понимаю, почему она привлекла меня. Каждый день кто-то кому-то отправляет свои фотографии, сотни девушек и покрасивее позируют на фоне Медного всадника. Но что-то в ее глазах, фигуре, легкой улыбке говорило о какой-то удивительной загадке, тайне. Казалось, она сейчас сойдет с фотографии и расскажет о чем-то очень-очень важном. И мне хотелось узнать, о чем.
  Недели через две я не выдержал и решил написать ей письмо.
  
  *
  
  Письмо я писал мучительно - начинал, писал несколько фраз, затем все стирал и начинал снова. Большую часть времени я просто сидел и смотрел в экран на пустой лист - нужные слова никак не хотели приходить в голову. То и дело я бросал взгляды под стекло, на фотографии, словно эти самые нужные слова могли проступить сквозь снимки, как водяные знаки.
  Одна из трудностей состояла в том, как мне следовало обращаться к незнакомке. Имени я не знал, приветствие "Уважаемая" казалось чересчур официальным, "Привет!" - фамильярным. Также слишком официальным было бы обращение на "вы", но и "тыкать" незнакомому человеку, пусть даже девушке-ровеснице, я не желал. Самое же главное, я не мог внятно сформулировать, а что собственно я хочу у нее узнать. Имя? Род занятий? Семейное положение? Нужен был какой-нибудь вопрос, но как раз конкретизировать свои желания я не мог. Мне она была просто интересна. Вся, в целом.
  В конце концов, изрядно помучившись, я написал следующим образом:
  "Здравствуйте!
  К сожалению, я не знаю, как вас зовут.
  16 февраля вы отправили по электронной почте письмо (прилагается), которое необъяснимым образом пришло на мой адрес. Видимо, произошел сбой в отправке.
  Проверяя содержимое письма, я не мог не открыть фотографии, которые прилагались к нему. Поэтому простите мое любопытство.
  Я смотрел на ваши фотографии каждый день, и с каждым днем мне все больше казалось, что вы - необычная девушка. В вас есть что-то особенное. Что именно - словами выразить трудно. Поймите меня правильно. Со мной такого не было ни разу.
  Я понимаю, что это выглядит странно и глупо. Поэтому я не написал сразу, а решился написать только сейчас. Но и не написать я не мог.
  Мне хочется узнать о вас чуть больше.
  А правда, что Санкт-Петербург хорош осенью?".
  
  В конце я подписался своим именем. Этот вариант письма мне не нравился, но другие были еще хуже. Поэтому, вздохнув ("что я теряю?"), я отправил письмо по адресу девушки и стал ждать ответа. А точнее на этот ответ надеяться. В том, что он придет, я уверен не был.
  
  *
  
  Ответ пришел через два дня.
  В теме сообщения так и стояло "Ответ", и я, все не решаясь открыть письмо, с минуту бессмысленно водил "мышкой" по экрану. Я до того свыкся с мыслью, что девушка живет лишь на фотографии и в моем сознании, что, получив ответ, я немного растерялся - я убеждался в реальности ее существования. А, может, мне просто не хотелось разочаровываться.
  Наконец открыв письмо, я прочитал:
  "Здравствуйте!
  Прочитала ваше письмо. Честно признаюсь, сначала решила, что вы сумасшедший. Но для сумасшедшего вы поразительно грамотны - ни одной орфографической ошибки. Впрочем, в сумасшедших я разбираюсь мало.
  Да, это письмо отправляла я. Спасибо за вашу внимательность, хотя это уже не важно.
  Ваше любопытство я прощаю. Насчет фотографий - тронута. Хотя мне казалось, что я не фотогенична.
  Меня зовут Аня.
  Учусь, работаю, живу.
  Санкт-Петербург хорош всегда.
  Вам нужны подробности?
  P.S. Не сочтите меня легкомысленной".
  
  Я перечитывал письмо снова и снова. Написано легко, изящно, не без доли юмора. Она не выказывала явного желания переписку продолжить, но и того, что ей мое внимание неприятно, из письма не следовало. Информация о себе была подчеркнуто краткой, но вопросом в конце письма она оставляла мне шанс.
  Самое главное, ни одно из ее слов не разрушало тот образ, который уже сложился в моей голове. Более того - именно такое письмо я и надеялся получить.
  Я сразу же написал ответное письмо. Я уже не мучился поиском нужных слов - они сами просились на бумагу. Я писал про себя, про ее фотографии, про погоду в Москве. И почему-то был уверен - она снова ответит.
  Так и получилось. На следующий день пришел ее ответ.
  В ту неделю мы отправили друг другу по три письма и перешли на "ты".
  Так я с Аней и познакомился.
  
  *
  
  Уже позже я спросил ее, почему она все-таки решила ответить. Мы сидели в небольшом кафе. Был вечер, но кроме нас в кафе находилось всего два посетителя. По радио пела Земфира, у стойки официант и бармен о чем-то между собой переговаривались. Аня медленно водила чайной ложечкой по блюдцу.
  - Представляешь, я сначала подумала, шутка какая-то. Знакомые девчонки разыгрывают. Или просто кому-то стало скучно, и он решил с незнакомой девушкой потрепаться. В сети полно всяких странных типов, сам знаешь. В общем, отвечать не было никакой охоты. Но приложенное письмо было действительно моим, да и твои слова были такими... трогательными, что ли. И искренними - так мне показалось. И потом я сто лет ни с кем не переписывалась, а тогда вообще хотелось выть от одиночества.
  - Так плохо?
  Она не ответила. Земфиру сменили U2. Кажется, с песней "With or Without You".
  - То письмо, которое к тебе попало, предназначалось моему бывшему парню. Расставались мы очень плохо. Никогда не думала, что кого-то могу так ненавидеть. А ведь мы с ним почти два года встречались.
  Аня вновь замолчала. В кафе зашла какая-то шумная компания, и обстановка сразу же оживилась. Послышался разговор, смех, официант отошел от барной стойки.
  - А фотографии? - спросил я.
  - Он попросил. Честно говоря, не знаю, зачем.
  Мы опять замолчали на некоторое время. Официант стоял у столика компании, принимая заказ. А потом Аня сказала:
  - Помнишь наш разговор о предопределенности? Знаешь, я не хочу считать наше знакомство случайным. Случайность - это то, что происходит с одним человеком. А когда двое сталкиваются с одной и той же случайностью, это уже не случайность.
  
  Невероятно, но в тот момент я подумал о том же самом.
  
  *
  
  Те первые два месяца были сплошь наполнены нашими письмами. Я посылал Ане письма, не зная, что уже влюблен. Я не знал, что влюбился в нее сразу же, как только увидел ее фотографии. Да и откуда мне было это знать? Ведь в сущности до этого я никогда и не любил.
  
  
  Глава 3
  
  *
  
  Все свое детство я провел в небольшом городке на Волге. Обычное беззаботное детство. Летом я катался на трехколесном велосипеде, купался в реке, лазил по яблоням, а зимой - играл в снежки с соседскими ребятами и лепил снеговиков. В Москву наша семья переехала после того, как туда перевели моего отца, находившегося на военной службе. Мне тогда исполнилось семь лет. То было неспокойное время. Страна ходила ходуном от всяких событий, люди находились в нетерпеливом ожидании перемен. Впрочем, лично меня это мало волновало. Я ходил в детский сад, потом пошел в школу. Появились друзья. Чуть изменились детские игры да цены в магазинах, куда меня посылала мать, стали выше, а так все было то же самое.
  Лет в четырнадцать у меня произошел первый внутренний надлом. Кто-то называет это переходным возрастом. Может быть. Просто я вдруг почувствовал ужасное одиночество. Как будто кто-то дернул рубильник, и я оказался в кромешной тьме. Все, что раньше казалось светлым, простым и ясным, вдруг погрузилось во мрак и приобрело смутные, пугающие очертания. Чужими мне стали родители, друзья, школа. Фонарика, чтобы осветить окружавший меня мрак, у меня не было - мне пришлось искать дверь в соседнюю комнату, где могло быть посветлей. Я стал сдержан с родителями и старшей сестрой, бросил надоевшие игры с друзьями и занятия рисованием, научился играть на гитаре, завел себе рыбок, и именно в этом возрасте стал заядлым книгочеем. Соседняя комната, в которую я попал, занимаясь поисками себя, оказалась уставлена книгами и завалена музыкальными дисками.
  До окончания школы я зрел, принимая или отвергая отдельные принципы, подбирая их для себя, как добросовестный хозяин подбирает материал для постройки уютного дома. Тогда мне казалось, что дом я строю на века - лишь изредка придется подкрашивать его стены. Я читал без конца и без конца слушал музыку.
  Окончив школу, я закончил постройку своего дома. Я был готов к покорению вершин и изобретению вечного двигателя. Поступив в не самый плохой институт, я окунулся в студенческую жизнь. Мое будущее было расписано на пять лет вперед. Я же полагал, что лет на двадцать обезопасил себя от неприятных неожиданностей.
  
  Но по окончании первого курса я почувствовал второй внутренний надлом. Не такой сильный, как первый, но довольно ощутимый. Дом, который я у себя внутри построил, был красив и прочен. Но он был пуст.
  
  *
  
  Нельзя сказать, что мой внутренний дом был пуст всегда. Время от времени в нем появлялись люди. Кто-то задерживался, кто-то уходил сразу. С некоторыми я был приветлив, с некоторыми - осторожен.
  Были и такие, которые оставались в моем внутреннем доме на ночь.
  
  Первая девушка у меня появилась в шестнадцать лет. Она училась классом младше, и как-то на одной из школьных дискотек я пригласил ее на танец. Не то чтобы я целенаправленно хотел пригласить именно ее. Просто включили медленную музыку, и я захотел пригласить какую-нибудь девушку. Она оказалась свободной, и мы сплелись в танце.
  Во время танца мы разговорились. Точнее разговорилась она - моя первая девушка любила потрепаться. Кажется, я лишь улыбался и поддакивал. Тем не менее, почему-то ей понравился. Она сказала, что я похож на молодого Аль Пачино. Потом я пригласил ее еще на пару танцев. А после дискотеки проводил домой. Так мы и стали с ней встречаться.
  Она не была красавицей, но, как говорится, не без обаяния. Ее отец, как и мой, был военным, и это сыграло определенную сближающую роль. Она рассказывала про многочисленные переезды из города в город, о каждом из которых она могла говорить часами. География была действительно потрясающей: Оренбург, Казань, Усть-Каменогорск, Дрезден, Берлин, Варшава. Я внимал ее рассказам, и в свою очередь немногословно поведывал о своем прошлом. Как правило, мы встречались после уроков, я провожал ее до дома, а потом мы гуляли в парке или шли в кино. Иногда она брала с собой подружку. Не знаю, откуда у всех девчонок эта привычка брать на свидания своих подруг. Может быть, для уверенности. Но лично мне приглашать приятелей на свои встречи с девушкой никогда в голову не приходило.
  Она во всем любила порядок. Возвращались домой мы в строго назначенное ее родителями время, из алкоголя она предпочитала вино в умеренных количествах, праздники она встречала в кругу семьи. Но у нее хватало ума, чтобы не быть занудой. Она была интересной рассказчицей, и с каждой встречей я проникался к ней симпатией. Я не курил, и как-то она мне сказала, что курильщиков терпеть не может. В этом плане я в своем окружении считался приятным исключением.
  Поцеловались мы лишь через месяц. До этого я не настаивал, а она считала, видимо, что еще рано. До меня она, как и я, ни с кем еще не встречалась. Как-то вечером, проводив ее до дома, я дольше обычного задержался на лестничной площадке перед ее квартирой. Мы болтали о всякой ерунде, она как-то странно поглядывала на меня. Я вдруг почувствовал, что она чего-то ждет. Когда в разговоре возникла пауза, я обнял ее и ткнулся губами в ее раскрытые губы. Это был мой первый настоящий поцелуй. Тем вечером мы целовались допоздна.
  Теперь, гуляя по парку или сидя в кино, мы держались за руки. Моей подруге это доставляло огромное удовольствие, и она хваталась за мою руку при каждом удобном случае. Держаться за руки было действительно приятно. Будто целуешься ладонями.
  Секс, случившийся позже, сблизил нас еще больше. Отдавая друг другу свое тело, мы скрепляли наши отношения словно печатью - древний манускрипт. Только я не сразу понял, что манускрипт был написан на двух разных языках.
  
  Как-то мы сидели с ней в кино. Смотрели фильм "Мулен Руж". Вообще, моя первая девушка обожала кино. При этом она стремилась не просто прийти посмотреть на спецэффекты, но и еще подумать над сюжетом или оценить работу актеров. Никто ведь никогда не обращает внимания на титры. Если спросить, кто поставил легендарный "Титаник", многие придут в замешательство. Моя подруга же разбиралась не только в режиссерах, но и в композиторах и даже операторах. Фильмы для наших походов в кино выбирала всегда она. На ее вкус можно было положиться. Именно она приучила меня смотреть качественное кино, арт-хаус, - до нее я смотрел одни американские блокбастеры.
  Так вот в кинотеатре она мне сказала:
  - Знаешь, я только сейчас подумала. Ты ведь никогда не говорил мне, что любишь меня.
  Сеанс еще не закончился, на экране пели Николь Кидман и Эван МакГрегор. Я удивленно на нее посмотрел: не столько из-за самой фразы, сколько из-за обстановки - она терпеть не могла, когда кто-либо отвлекал ее от просмотра. "Только после фильма", - говорила она.
  Я немного растерялся. Действительно, шел уже седьмой месяц наших отношений, а вслух я ей не признавался. Покупал романтические открытки, дарил цветы, но заветную фразу я ей ни разу не говорил.
  Мне с ней было хорошо. Можно ли это назвать любовью? Не знаю. Но тогда я ей сказал:
  - Я люблю тебя.
  Она долго-долго на меня смотрела, затем снова повернулась к экрану. И сказала, словно подумала вслух:
  - Как бы я хотела, чтобы ты это говорил без подсказки.
  До конца фильма мы молчали.
  Тогда я и понял, что она любит меня больше, чем я ее. И этот дисбаланс в чувствах друг к другу был неизменен.
  И еще я понял - для нее я все равно останусь загадкой, шкатулкой с двойным дном. Человеком, погруженным только в самого себя.
  
  Может быть, то открытие и стало началом нашего постепенного отдаления друг от друга. Я вдруг осознал, что эта девушка, в конце концов, может стать моей женой, что вполне вписывалось в ее рациональную систему взглядов.
  Возможно, это, в конце концов, и стало причиной нашего расставания. Одному мне было гораздо легче существовать, чем с кем-нибудь вдвоем.
  
  *
  
  Тем не менее, на первом курсе института я познакомился со своей второй девушкой. Она училась на одном со мною потоке, и на лекциях мы с ней пересекались. Так получалось, что мы все время оказывались рядом. Мы переглядывались и улыбались, не говоря друг другу ни слова. Симпатия у нас возникла внезапная и взаимная. Через месяц переглядываний я попросил у нее конспект лекции, которую не успел записать. Она, улыбаясь, протянула мне свою тетрадь.
  В отличие от моей первой девушки она была такой же молчаливой, как и я сам. Иногда мы могли сидеть и за полчаса произнести от силы пару-тройку фраз. Тем не менее, вместе нам было хорошо. Нас связывала какая-то трансцендентальная сила. Как две половинки яблока, мы соединялись в единое гладкое целое. Без трещин и острых углов.
  Она жила в общежитии, и с местом встреч проблем не возникало. После занятий я приходил к ней в комнату, и мы ели купленные в магазине пельмени, слушали музыку и занимались любовью. Выходили мы редко, тем более что вскоре наступила зима. К кино она относилась прохладно, книги ее не интересовали, и мы ограничивались едой, музыкой и сексом.
  Лишних слов мы не произносили, в любви друг к другу мы не признавались. Это обязывало, а нам меньше всего хотелось иметь дело с обязанностями. Наш союз не признавал розовой романтики. Тем более, я не был уверен, что испытываю к ней именно любовь. Однако мы и без нее чувствовали себя счастливыми.
  У моей второй девушки было несколько отличительных черт. Во-первых, она обожала группу Prodigy, которую в то время уже мало кто слушал. Глядя на нее, ни за что нельзя было подумать, что это так. Приходя к себе в комнату, она первым делом включала альбом "Fat of the Land". Во-вторых, она увлекалась хиромантией и перечитала по этой теме кучу книг. Это когда по линиям на руке судьбу предсказывают.
  Ну, а в-третьих, и это было самым поразительным ее свойством, во время оргазма цвет ее глаз менялся с серого на зеленый. Обнаружил я это почти случайно - как-то она не выключила свет. Скорей всего, специально. Это был удивительный эффект - будто стон удовольствия, который каждый раз несся из ее уст в момент наивысшего наслаждения, словно малярным валиком окрашивал ее очи в густой зеленый цвет. Но насколько свойство было поразительным, настолько бесполезным. Как шестой палец на ноге.
  - Видимо, Богу было невероятно скучно, когда он решил наградить меня этим даром, - как-то сказала она.
  Мы лежали на измятой постели в кромешной темноте. Магнитофон на пониженной громкости играл бессменных Prodigy. В окне плыли какие-то тени - шел снег.
  - Твой дар делает тебя единственной в своем роде.
  - Только о нем не станешь кричать на каждом углу.
  Она перевернулась на живот и заглянула мне в лицо. Не видать было ни черта. Но ее глаза, скорей всего, уже приняли привычный серый цвет. Она молчала, я слушал ее дыхание.
  - Когда мне плохо, я жалею, что Бог так обошелся со мной. Мне бы чуть больше ума или ноги длинней. Сейчас без длинных ног никуда.
  Я спросил:
  - А ты веришь в Бога?
  - Наверно. Не должно же быть все вокруг просто так. К тому же - так мне спокойней.
  Она снова замолчала. Больше трех фраз за раз она не произносила. Что и говорить, сотрясать воздух словами мы с ней не любили.
  - Как в хиромантии, - сказала она. - У каждого своя судьба.
  - И какая твоя судьба?
  Она призадумалась, легла, и мы с минуту глядели в казавшийся черной бездонной дырой потолок. Я подумал, что мой вопрос так и повиснет в воздухе. Но она, наконец, ответила:
  - Менять во время оргазма цвет глаз.
  
  Расстались мы так же спокойно и гладко, как и познакомились. Не было ни ссор, ни выяснения отношений. Просто мне внезапно стало скучно. Такая иссушающая, тоскливая скука. Скучать один я еще мог, но скучать с ней вдвоем было невыносимо. Об этом я своей девушке и сказал. В тот день мы позанимались любовью в последний раз, я в последний раз взглянул в ее зеленеющие глаза, и больше мы с ней никогда не встречались.
  Было это в начале весны. Я тогда как раз стал совершеннолетним. Пора настоящих чувств и полной за них ответственности.
  
  Но после расставания со своей второй девушкой я засомневался, способен ли я вообще на любовь.
  
  
  Глава 4
  
  *
  
  В то время я любил искать друзей по принципу "Скажи мне, какая книга тебе нравится, и я скажу тебе, кто ты". Знакомясь с каким-нибудь своим ровесником, я будто бы невзначай спрашивал его: "А что ты сейчас читаешь?" Если новый знакомый помимо учебников и развлекательного чтива больше никакой литературой не интересовался, я разочаровывался. Я с ним продолжал общаться, но на дружбу со мной он рассчитывать не мог. Позже, повзрослев, я осознал условность подобной методики, но в пору юности я с трудом впускал в свой мир человека, не знакомого с романами Достоевского или Хэмингуэя.
  В институте я таким образом познакомился с двумя парнями.
  
  Вадим был старше меня на год и, когда мы познакомились, учился на втором курсе. Встретились мы осенью, на одной из студенческих конференций, которую проводило руководство нашего факультета. Явка была обязательной, и наша группа, маясь от скуки, вяло слушала лекцию профессора из Швейцарии. Дело осложнялось еще и отвратительным переводом - транслировал речь ученого аспирант первого года обучения. Аспирант долго думал, запинался и без конца пил минеральную воду, предназначенную для профессора. Во время его потуг ученый, больше похожий на шеф-повара итальянского ресторана, улыбался и постоянно кивал, как китайский болванчик. Зрелище было нудным.
  Вадим сидел рядом со мной, на соседнем кресле. Видел я его в первый раз. И сразу выделил среди всех присутствующих студентов. В его облике не было ничего необычного, и, тем не менее, он обращал на себя внимание - казалось, от Вадима исходят определенные флюиды. Сильная и неглупая личность - думалось при взгляде на этого студента. Свое отличие от других он как будто подчеркивал и своей одеждой: на нем были черные брюки, черные туфли и черная рубашка с воротником-стойкой. Впоследствии я узнал, что черный цвет является его любимым цветом.
  В руках студента я заметил две книги. Одну из них он положил на стол, в чтение другой он углубился. Приглядевшись, я с интересом обнаружил, что одно из произведений мне знакомо. "Нарцисс и Голдьмунд" Гессе - именно ее читал незнакомый мне студент. Присмотревшись к другому произведению, лежавшему на столе, я увидел, что это "Золотой храм" Юкио Мисимы. Эту книгу я не читал. Периодически студент отвлекался от чтения, устремлял свой взор на профессора и аспиранта - в его взгляде чувствовалась ирония и снисходительность - и вновь погружался в чтение.
  После первой части конференции к студенту подошел пожилой преподаватель. Он был мне знаком - это был заместитель декана нашего факультета.
  - Вадим, выручишь? - обратился он к моему соседу. - Дали какого-то слабенького аспиранта, двух слов связать не может.
  Вадим чуть помедлил - видимо, особого желания у него не было - но кивнул:
  - Хорошо.
  Он оставил на столе книги и направился к главному столу. Вскоре началась вторая часть конференции, и слова профессора переводил уже он.
  Это был образцово-показательный перевод. Вадим вежливо выслушивал кусок речи профессора и затем на великолепном русском языке доводил смысл услышанного до присутствующих в зале. Если что-либо ему было непонятно в выражении, он обращался к профессору и после уяснения нюансов продолжал перевод. Ему каким-то образом удавалось передать вместе со смыслом и атмосферу речи профессора. Оказалось, что швейцарец не лишен чувства юмора. От былой скуки в зале не осталось и следа. Точный, выверенный и вместе с тем доходчивый перевод Вадима, сдобренный шуточными узорами, воспринимался с интересом. Слушать его было приятно - и на дородном лице швейцарца возникла благожелательная улыбка: не понимая слов Вадима, по реакции зала он чувствовал, что новый переводчик спас его репутацию.
  После окончания лекции профессор ответил на вопросы присутствующих. Вадим и здесь проявил себя уверенно - великолепной была не только его русская, но и английская речь.
  Вскоре вопросы закончились, профессор попрощался и ушел в сопровождении руководителей нашего факультета. Студенты потянулись на выход. Аудитория постепенно пустела. Проходя по ряду, я вдруг заметил, что книги моего соседа так и остались лежать на столе. Их владельца поблизости не наблюдалось.
  - Быстрее, я запираю зал, - крикнул мне и другим задержавшимся студентам стоящий у дверей преподаватель.
  Немного помедлив, я вернулся к столу, взял книги и двинулся в сторону выхода. Выйдя в коридор, я посмотрел по сторонам. Но и там забывчивого студента я не обнаружил. Преподаватель закрыл дверь и ушел. Подождав еще минуты три, я направился на выход.
  Я увидел его на следующий день у деканата. В стороне от других, он стоял на площадке у лестничного пролета и молча наблюдал за рекой студентов, спускающихся вниз. Держа в руках книги, я подошел к нему.
  - Твои?
  Он взял книги.
  - Да, мои. Спасибо, что захватил вчера. - Он помолчал. - Когда я вчера пришел обратно, было уже закрыто. Подумал, что ты их мог захватить.
  - Я?
  - Да.
  Я растерялся. Уже позже Вадим сказал мне, что так же, как и я его, он выделил меня сразу. "Рыбак рыбака видит издалека. В тебе я с самого начала почувствовал родственную душу. Поверь мне, это я чувствую очень редко", - так сказал он мне.
  Он перебирал в руках книги.
  - Читал? - спросил он меня.
  - "Нарцисс и Гольдмунд" читал. О второй книге не слышал.
  Он внимательно на меня посмотрел. Хотя смотрел он всегда внимательно. У него был прямой и пронизывающий взгляд.
  - Можешь взять ее почитать. Книга не менее интересная, чем "Нарцисс и Гольдмунд". Прочитаешь - вернешь.
  - Спасибо.
  Я взял одну книгу обратно.
  - Как тебя зовут? - спросил мой новый знакомый.
  - Костя.
  - А меня Вадим.
  Мы пожали друг другу руки и поговорили еще минут пять. Затем - разошлись по аудиториям. Так мы начали с ним общаться.
  
  Это были странные отношения. Я могу сказать, что был с Вадимом дружен, но дружбой в полном смысле этого слова наши отношения я назвал бы вряд ли. Обычно мы встречались после учебы в скверике института и отправлялись пешком в центр. Мы гуляли, пили пиво, сидели в кафе или шли в кино. Как правило, встречи носили спонтанный характер - ни я, ни Вадим заранее не уславливались о том, в каком месте и в какое время будем ждать друг друга. Мы, вообще, друг друга нигде и никогда не ждали. Обязательный характер чего бы то ни было в этой жизни Вадиму нравился менее всего. Порой нам доводилось встречаться ежедневно в течение недели, а иногда я и по месяцу его не видел.
  Вадим не оставлял мне своих телефонных номеров. Ни домашнего, ни сотового. Меня он попросил о том же. Как-то он показал мне телефонную книжку своего мобильника. В нем не значилось ни одного номера. Я заподозрил Вадима в лукавстве. Предположил, что телефонная книжка все-таки существует, но в ином виде.
  - Так не бывает, - сказал я. - Должны же быть телефонные номера, которые тебе нужны.
  - Нет. Таких номеров нет. - Вадим сделал маленькую паузу. - Как и людей.
  Произнес он эти слова спокойно. Без всякой горечи. Горечь как чувство вообще не была свойственна Вадиму.
  - Ты не представляешь, насколько свободным я себя чувствую, - сказал он. - Я в отличие от многих - хозяин своего мобильника, а не раб.
  Тогда же я осознал - Вадим не знает, что такое привязанность.
  
  В нем ощущалось то, что мне только хотелось обрести, - сила самопознания. Вооружившись знанием о себе, он мог судить о людях, точно подмечая их слабые и сильные стороны.
  Уже на второй день общения со мной он сказал мне, в чем моя главная проблема.
  - Ты слишком много думаешь о себе.
  Я промолчал. Мы стояли у буфетного столика. Вадим помешивал кофе.
  - Людям не нравится, когда кто-то о себе слишком много думает. Такой человек вызывает подозрение. Никогда не знаешь, чего можно от него ожидать.
  Форма высказываний была назидательна и даже заносчива, но в устах Вадима слова, которыми он пользовался, имели магический эффект: то, что он говорил, почему-то не вызывало ни сомнений, ни обиды.
  - Тебе нравится Достоевский или Толстой? - спросил он.
  - Достоевский.
  Он удовлетворенно кивнул головой, как врач во время определения диагноза:
  - Все правильно.
  
  Он, несомненно, вызывал уважение. При этом Вадим с каким-то упрямством игнорировал регулярно появлявшиеся в его жизни возможности заслужить восхищение и любовь окружающих. Он в совершенстве знал английский язык, отлично играл в большой теннис, умел играть на фортепьяно. Но об этом мало кто знал. Он демонстрировал свои достоинства лишь тогда, когда считал это необходимым. Вадим не без оснований мог рассчитывать на место в престижном Научном Совете нашего института, он мог бы принять участие в студенческом теннисном чемпионате и выиграть его, но он уклонялся от любых возможностей продвинуть себя, выделиться. Вначале я заподозрил его в отсутствии честолюбия, но, узнав его ближе, я понял: Вадим честолюбив, но при этом необычайно самодостаточен. Он знал себе цену. Его не устраивала роль первого парня на деревне - он заранее от нее отказывался. Так прыгун в высоту на соревнованиях пропускает отметку, давая прыгать другим, считая, что способен на большее, ожидая своей высоты.
  
  Его отношение к девушкам удивляло. Казалось, Вадиму было все равно, какое впечатление он на них производит. При этом если бы он захотел, он мог бы стать дамским угодником, непревзойденным ловеласом. Несмотря на весь свой неприступный вид и пренебрежение моральными устоями, девушкам он нравился. В нем было все то, что могло им нравиться, - ум, уверенность в себе, сила воли, независимость. Но в отношениях с противоположным полом он был похож на удачливого картежника, родившегося неазартным человеком.
  
  Время от времени Вадим пользовался услугами проституток. Обычному студенту это не было свойственно. Откуда он брал деньги на платную любовь, я не знал. У него были отец с мачехой, но жил Вадим уже отдельно от них, а подработка, которой он занимался, вряд ли приносила большие деньги. О том, какой работой он занимается еще, Вадим не распространялся.
  Я не понимал, зачем это ему нужно. Постоянной подруги он не имел, но я то и дело видел его в компании с какой-либо симпатичной студенткой. У Вадима не было необходимости платить за любовь. Как-то я спросил его об этом.
  - Я не хочу себя ограничивать, - ответил Вадим. - Для меня нет ничего важней свободы и, в частности, свободы выбора. Только не говори мне про любовь. Я не допускаю привязанностей.
  - Ты говоришь своим подругам о том, что ходишь к проституткам?
  Он ответил не сразу:
  - Нет.
  - Ты их обманываешь?
  - Это не обман. То, что я делаю, я обманом не считаю. Когда я хочу есть, я иногда иду в ресторан. Обманываю ли я тем самым человека, который обычно готовит еду мне дома?
  - Это совсем другое.
  Несколько раз Вадим предлагал мне составить ему компанию в посещении проституток, но я отказывался.
  
  В Бога Вадим не верил.
  - Я верю в здравый смысл. К сожалению, между тем Богом, о котором все говорят, и здравым смыслом поставить знак равенства нельзя. Религиозной моралью мне служит мой ум. А в совесть я не верю. Чтобы следовать внутренним порывам, мне не нужен надсмотрщик. Я не вкладываю в десять заповедей божественный смысл. Читал "Аристос" Джона Фаулза?
  - Нет.
  - Я тебе принесу. Фаулз объяснит тебе мою позицию лучше, чем я.
  
  Казалось, что жизнь свою Вадим не рисовал вчерне - как делает большинство, - на холст своей судьбы он сразу наносил четкие, уверенные мазки. И я ни разу не видел, чтобы его рука, зажавшая кисть, дрогнула. Он был больше похож на литературного героя, чем на живого человека.
  - Ты когда-нибудь совершал в жизни ошибки? Было ли в твоей жизни что-то, о чем ты жалеешь? - спросил я его через три месяца после того, как с ним познакомился.
  - Да. Совершал. Жалею.
  Я молчал. Вадим понял, что я жду продолжения, и сказал:
  - Я никогда не рассказываю о тех поступках, о которых жалею. Наверно, потому, что не умею примиряться с ошибками. Мне кажется, озвучив их, я лишу себя надежды на то, что все можно еще исправить. О том же, о чем не жалеешь, рассказывать неинтересно. К тому же, это отдает показухой и лицемерием.
  - Получается, у тебя нет прошлого.
  - В обычном понимании - нет.
  
  *
  
  Мой второй знакомый Сергей был, на первый взгляд, полной противоположностью Вадима. Их различало желание нравиться людям. Вадим умел, но совершенно не стремился нравиться людям. Сергей нравиться людям тоже умел и делал это с большим желанием.
  Он был умен, начитан и обаятелен. В любой компании он становился ее лидером. Поступив в институт, Сергей сразу же стал старостой группы и председателем студенческого совета. Он вел активную общественную жизнь: редактировал вузовскую газету, проводил дискотеки, возглавлял местную команду КВН. Читая информацию о жизни института на многочисленных стендах, висевших в коридорах, я то и дело натыкался на его фамилию; на самых видных местах красовалась его фотография.
  При этом Сергею удавалось поддерживать одинаково хорошие отношения со всеми. Его уважали как преподаватели, так и сокурсники. Он ни разу не был замечен в участии в делах сомнительного свойства. Несмотря на то, что его жизнь складывалась удивительно гладко, назвать Сергея подхалимом, лицемером или карьеристом никому в голову не приходило: чувство зависти и раздражения, Сергей ни у кого не вызывал. Любой, кому удавалось пообщаться с этим человеком, убеждался воочию: Сергей - открытый и приятный человек, не способный на подлость или обман.
  
  Познакомился я с Сергеем через студенческий совет. Это случилось зимой, после моей первой сессии, когда распределялись путевки в дома отдыха. Заявок от студентов, как обычно, было намного больше, чем мест, поэтому путевки доставались не всем. Я подал заявление на путевку, не особо рассчитывая на то, что ее получу - скорее наудачу. Я тогда не знал, чем занять свои первые студенческие каникулы: моя молчаливая подруга уехала к себе домой в Липецк, а родители неожиданно затеяли дома ремонт.
  Сдав последний экзамен, я подошел к студсовету, где вывешивались списки студентов, получивших путевки. Я долго высматривал свою фамилию, но так ее и не нашел. Я не был расстроен, как не был удивлен: мне было известно, что большая часть студенческих путевок обычно достается по блату. Я медленно брел по коридору, а, увидев дверь студсовета, зашел туда.
  Сергея я увидел сразу. Не заметить его было сложно - Сергей всегда притягивал к себе взгляд. Он сидел за главным столом и о чем-то разговаривал с двумя студентами - парнем и девушкой. Иногда он поворачивался и обращался к кому-то из присутствующих в помещении. В комнате царило оживление - кто-то постоянно входил и выходил, ребята и девушки студсовета носились с большими папками из угла в угол, одна группка столпилась у компьютера, где черноволосый парень в очках показывал фотографии. Оттуда то и дело раздавался взрыв смеха.
  Я стоял в непонятном ожидании. Я и сам не понимал, зачем зашел. Я уже собирался пойти обратно, на выход, когда меня окликнул Сергей.
  - Вы что-то хотели?
  Он был старше меня на три года, но на "Вы" Сергей обращался ко всем незнакомым людям - независимо от возраста.
  Я подошел к столу.
  - Я подавал заявку, но в списках себя не нашел, - сказал я.
  Сергей понимающе кивнул.
  - Какой курс? - спросил он.
  - Первый.
  - Понятно. Еще никуда не ездили?
  Я покачал головой. Сергей повернулся к группке у компьютера и обратился к черноволосому парню в очках:
  - Леш, сегодня отказы были?
  - Нет, пока ни одного, - ответил Леша, не оборачиваясь.
  - А та девушка со второго курса, которая заходила утром? Она ведь отказалась?
  Леша ничего не ответил.
  - Леш, я все видел. Я же вчера всем говорил, чтобы больше двух путевок никто брать не смел. Не наглей.
  Леша наконец обернулся.
  - Серег, я просто обещал одному человеку.
  - Ты едешь туда уже третий год подряд. Для тебя и две путевки - великая честь.
  Леша промолчал. Сергей повернулся ко мне:
  - Как тебя зовут?
  Я назвал свое имя.
  - Оставь свой телефон. Вечером я тебе позвоню. Сколько ты заказывал путевок?
  - Одну.
  - Путевка у тебя будет.
  Я написал на листочке свой домашний телефон. Затем попрощался и вышел.
  Сергей позвонил, как и обещал, тем же вечером. На следующий день я приехал в институт, и мне оформили путевку в дом отдыха под Костромой. Так началось наше знакомство - продолжилось оно в самом доме отдыха, куда Сергей приехал вместе со своей девушкой Катей.
  
  Позже я еще не раз убеждался: Сергей не из тех людей, кто пользуется своим положением, берет лишнее или то, что им не положено. В нем начисто отсутствовало то, что человек, не знакомый с ним, мог в нем предполагать, - снобизм и высокомерие. Так, на студенческих субботниках он присутствовал всегда, хотя мог спокойно эти мероприятия игнорировать. И убирался Сергей наравне со всеми - он считал, что, как организатор, отлынивать от работы просто не имеет права.
  
  Он был удивительно работоспособен. Энергия так и била из него ключом. Ни одно вузовское мероприятие не обходилось без участия Сергея. Казалось, он успевает везде. Я удивлялся, как ему при такой жизни еще удается нормально учиться.
  - Преподаватели делают поблажки, да и на старших курсах учиться уже легче, - объяснил мне Сергей. - Знаешь, я нисколько не устаю. Наоборот, организация любого дела приносит мне радость. Меня заводит сам процесс. Я по натуре трудоголик - весь в отца. Возможно, это недостаток - мне всегда хочется сделать сто дел сразу.
  
  Сергей был единственным ребенком в семье. Его отец состоял на дипломатической службе, мать была фармацевтом. Почти все время родители Сергея проводили в заграничных командировках. Сергей признавался, что с детства привык рассчитывать только на себя. Так его воспитывали родители.
  - Помнишь сказку Успенского про дядю Федора? В четыре года он научился читать, а в шесть лет уже варил суп. Вот у меня точно так же, - говорил Сергей. - Мне отец как-то сказал: "Ты должен быть готовым к тому, что однажды меня с твоей матерью не окажется рядом". Я живу самостоятельной жизнью с семи лет. Не преувеличиваю. У меня, например, родители никогда не проверяли домашнее задание. А на родительском собрании были, по-моему, лишь один раз. Что не помешало мне окончить школу с золотой медалью.
  - А как тебе живется без обычной родительской опеки? - спросил я.
  - По правде говоря, я привык. Тем более, если ты знаешь, в западных странах так живут все - а родители мои до мозга костей западники. Я и не переезжаю в отдельную квартиру лишь потому, что квартира отца и матери и так по большей части пустует. Но я не чувствую себя одиноким в семье. Мои родители в любой момент готовы прийти ко мне на помощь, поддержать, дать совет. И именно поэтому я стараюсь жить самостоятельной жизнью.
  
  Сергей любил выступать на всяческих межвузовских конференциях. Неудивительно - он обладал даром красноречия. Он никогда не готовил свою речь, а выступал экспромтом. И каждый раз у него это получалось блестяще. Сергей говорил, что ораторские способности ему передались вместе с генами отца-дипломата.
  - Я многим обязан своим родителям, - сказал он как-то мне. - Я прекрасно осознаю, что мне во многом повезло. Я рос, не зная нужды. У меня всегда был выбор. И именно поэтому я требователен к себе. Я понимаю, что сам я в этом мире толком еще ничего не добился. Просто судьба уже в самом начале выдала мне щедрый аванс.
  
  К чести Сергея, он никогда не стеснялся признаваться в своих слабостях и недостатках:
  - Знаешь, какое у меня самое слабое место? Я падок на лесть. Катя мне говорит - "Типичный Лев". Не могу ничего с собой поделать. Когда меня хвалят - таю, как тургеневская барышня. Я стремлюсь к успеху в любом деле, за которое берусь. Я люблю видеть восхищение в глазах людей и слышать аплодисменты. Я хочу быть в центре внимания. Но это не значит, что я готов ради признания на все.
  - Но готов на многое? - спросил я.
  - Есть черта, которую я не переступлю никогда. Мое честолюбие могло спокойно перерасти в грех гордыни, но я всегда себя стараюсь сдерживать. Я работаю над собой. Стараюсь жить по совести.
  
  Сергей был верующим человеком. Он не любил распространяться на эту тему, но я знал - для него не стоит проблема веры или неверия. Он в Бога верил и Бога принимал.
  - Это очень просто, - как-то сказал мне он. - Я никогда не спорю о его существовании. Если кто-то требует доказательств - это его проблема. Скажу больше - никаких доказательств в полном смысле этого слова не существует.
  - И все-таки ты веришь?
  - Да. - Он на мгновение задумался. - Если бы все люди были слепыми, могли бы они доказать существование солнца?
  Я пожал плечами.
  
  Не знаю, чем я привлек его, и почему он начал со мной общаться. Ведь мы были совершенно разные. А может, это как раз и способствовало нашей дружбе. Ораторские способности Сергея удачно сочетались с моей способностью слушать.
  Дружбе способствовало и еще одно обстоятельство - Сергей любил читать. Несмотря на всю свою занятость, у него находилось время на чтение. Встречаясь, мы часто обсуждали с ним те или иные книги. Как-то он сказал мне:
  - Литературу я еще со школы любил. Я ведь сначала хотел на журфак поступать. Да потом передумал. Я не смог бы писать или говорить с экрана то, во что сам не верю, делать что-то по заказу. А именно этим приходится заниматься большинству современных журналистов.
  - По-моему, так обстоит дело не только в журналистике.
  - Но именно журналистика дает власть над людьми - пусть и четвертую по счету. Себе я еще могу соврать, но тысячам других людей - нет.
  
  В его руках я часто замечал книги Ремарка. Что и говорить - от этого я проникался к Сергею еще большей симпатией.
  - Ремарк - мой любимый писатель, - однажды сказал он. - Да и человек был отличный. Я читал его биографию. Таких, как он, как Хэмингуэй, как Фицджеральд, сейчас уже, как говорится, не делают.
  - Почему?
  - Не знаю. Раньше вся наша страна каждого космонавта знала в лицо и по имени. Это было время героев, время личностей. А сейчас? Мир полон профессионалов, а личностей нет. И подвигов совершают все меньше и меньше. А точнее - подвиг перестал быть событием. Понятие подвига стало архаизмом. Что, по-моему, не очень правильно.
  
  *
  
  Думая над своими двумя знакомыми, я каждый раз находил в них что-то общее. Более того, мне иногда казалось, что, по сути, они слеплены из одного теста. Как алмаз и графит, они имели в своей основе одну химическую формулу - и именно эта формула и влекла меня к ним. Я приходил к выводу, что каждый из них, сложись обстоятельства иначе, мог бы пойти по стопам другого: Сергей стал бы немногословным и самодостаточным циником, а Вадим - общительным организатором, гордостью института.
  Со временем мне стало чудиться в этой диалектике характеров что-то более глубокое. В Вадиме я видел стремление к чему-то темному и дурному, в Сергее - к светлому и позитивному. Но кажущийся естественным вывод о том, что таким образом Сергей лучше Вадима, у меня никак не получался. Они оба на тот момент были мне интересны и в чем-то близки. Часто и в Вадиме, и Сергее я узнавал собственные черты. Все это рождало странное противоречие в моей душе: разговоры с каждым из них стали восприниматься мною как общение с ангелом и демоном - и тот, и другой будто бы склоняли меня на свою сторону. Внешнее же различие Сергея и Вадима словно подтверждало эту мысль: темноволосый и смуглый, с черными, как смоль, глазами Вадим и голубоглазый Сергей, светловолосый, с белой кожей.
  При этом их сложно было представить вместе. Мне кажется, что случись им оказаться вдвоем наедине, дружеские отношения у них бы не сложились. Несмотря на все ненавязчивые попытки Сергея расположить Вадима к себе, у него бы это не получилось. Вадим бы проявил полное равнодушие к таким попыткам. Как две однополярные магнитные частицы, их бы оттолкнуло прочь друг от друга.
  
  *
  
  Перейдя на третий курс, я узнал, что Вадим уехал на стажировку в Америку. Меня он об этом не предупредил - чему я, впрочем, не удивился. Больше я о нем ничего не слышал. Мы расстались с ним так же, как и встретились - совершенно случайно.
  Тем же летом Сергей окончил институт и женился на своей подруге Кате. Я был на его свадьбе, а также один раз побывал у них в гостях на новой квартире. Они вселились туда осенью. Я же приехал к ним только в следующем году, в марте, спустя месяц после смерти Ани.
  
  
  Глава 5
  
  *
  
  У героя романа Харуки Мураками "Слушай песню ветра" одно время была привычка все на свете переводить в численный эквивалент. Когда герой ехал на электричке, он подсчитывал количество пассажиров, когда поднимался по лестнице - число ступенек. Он знал, сколько сигарет он выкурил и сколько половых актов совершил. Таким способом он постигал свой raison d`etre - "смысл жизни". Ему казалось, что числами, в силу их строгости и неизменности, легче всего объяснить мир окружающий и мир внутренний.
  
  *
  
  До того, как в первый раз встретиться с Аней, я послал ей 27 писем и получил в ответ 28 писем. На улице таял последний мартовский снег, блестели лужи-зеркала, с крыш свешивались сосульки, - я же, придя домой из института, первым делом включал компьютер и проверял свою почту. Получив письмо от Ани, я читал его быстро, наспех - словно мучимый жаждой, большими глотками пил холодную воду. Потом я переодевался, обедал, возвращался к себе в комнату и читал письмо повторно - уже медленно, наслаждаясь каждой строчкой. Я перечитывал его три или четыре раза. Писал ответ я не сразу - весь следующий день, в институте и дома, я только обдумывал свое письмо. И лишь вечером садился писать.
  У нас с Аней сразу же, как-то сам собой, сложился определенный график переписки. Как правило, мы писали друг другу через три дня на четвертый. Получалось, что два дня каждый из нас ждал письмо, и два дня каждый из нас обдумывал ответ. Мы соблюдали строгую очередность; а я незаметно для себя стал жить от письма до письма. Кажется, так рождается привязанность - когда соединяются привычка и ожидание.
  
  *
  
  Когда люди знакомятся на улице, они оценивают друг друга по внешнему виду, жестам, голосу. В этой оценке задействованы все пять органов чувств. Так складывается впечатление о человеке и его характере, и соответственно строится отношение к нему.
  У нас с Аней все было не так. Свое первое впечатление о ней я черпал из ее писем. Я собирал по маленьким кусочкам Анин образ, как паззл. Письма тоже могут быть живыми. Даже если они - электронные.
  
  У писем Ани было несколько особенностей. Так, она очень любила постскриптумы: в конце Аня обязательно ставила хоть одну приписку. Она говорила, что постскриптум в каком-то смысле символизирует надежду. "Я не люблю заканчивать письмо обычными прощальными словами. Будто закрываешь дверь. Постскриптум - это мостик к следующему письму. Я люблю оставлять дверь приоткрытой".
  Писала Аня, иногда сбиваясь на сплошной "поток сознания". Она могла начать одну мысль, оборвать ее, задумать новую, вернуться к предыдущей. "Ты знаешь, я впервые перечитала свое письмо перед отправкой, - однажды написала мне она. - И ужаснулась. Какой-то бессвязный лепет с множеством грамматических ошибок и ляпов. Знаешь, раньше я читала твои письма, всегда такие логичные и последовательные, и мне казалось, что у меня получается так же. Ан нет. Тебе, наверно, читать мой бред неинтересно?" Я отвечал, что в этом нет ничего страшного.
  В многоточии она всегда ставила лишь две точки. Казалось, что она все время забывает поставить последнюю точку - или ей просто лень это делать. Как-то я спросил у Ани об этом. "Ты ограничиваешься двумя точками в многоточии специально или по небрежности?" - написал ей я. "О, это давняя история, - отвечала Аня. - Я так печатаю, а точнее, пишу еще со школы. Мне почему-то всегда нравилось писать именно так. Необычно и оригинально. Я и название новому знаку препинанию придумала - "недоточие". А вот моя учительница по русскому языку моих пунктуационных забав не понимала - она была очень въедливой и строгой. Каждое мое "недоточие" считала за ошибку. Представляешь? Поэтому она очень часто снижала мне из-за этого отметки. Но себе я так и не изменила".
  
  *
  
  Мы обсуждали книги, музыку, учебу. По большому счету, что именно обсуждать, нам было не важно. Радовал сам факт переписки. Нет ничего приятней, когда открываешь свой электронный почтовый ящик, а там - "У вас одно новое письмо". Это как мороженое в морозильнике.
  
  Первым делом я спросил Аню про те фотографии, которые попали ко мне столь странным образом. Мне было интересно, где, когда и кем они были сделаны.
  "Снимки сделаны в прошлом году, в конце октября, - написала мне Аня. - На первой фотографии, как ты, наверно, догадался, я стою у Медного всадника. Тогда, помнится, ветер сильный поднялся - всю прическу мне сбил. А вторая фотка - одна из моих любимых. Снята она неделю спустя. Это Летний сад после дождя. Кем снято? А кем снято - не важно. Совсем не важно".
  
  Через некоторое время я попросил у Ани еще фотографий. В ответном письме она прислала мне три снимка. "Это мои любимые. Самые любимые. Хотя в большинстве случаев на фотках я себе не нравлюсь. Скорее всего, потому, что я прекрасно вижу все свои недостатки. Ну, да ладно".
  Наверно, стоит рассказать об этих снимках подробней. Так получилось, что у меня, кроме них, больше фотографий с Аней нет. Если не считать те два снимка, с которых началось наше знакомство.
  
  Первая фотография снималась летом - это было видно сразу. В кадре - только ее лицо. На Ане большие оранжевые солнечные очки и изящная белая панамка. Она смотрит вверх и, чуть сощурив глаза ("не от солнца - а от удовольствия"), улыбается. Волосы ниспадают у щек, закрывая уши, по лбу вьется курчавый локон. "Мне здесь 17 лет, - объясняла Аня. - Снято почти три года назад, в конце июля. Я тогда как раз поступила в университет. Видишь, какая я радостная? Счастливое было время...".
  Второй снимок был черно-белым. Аня сидит в комнате вполоборота к объективу и задумчиво смотрит в окно. Кажется, зима. Точно не знаю - про время года Аня не написала. В кадре кроме Ани поместился кусок дивана, настенный ковер и подоконник с цветочным горшком. Окно задернуто прозрачной ситцевой занавеской. "Снимала моя подруга, причем я об этом не знала - она щелкнула незаметно. Может, поэтому фотография получилась удачной? Кстати, комната моя. В горшке - кактус. А ковра больше нет. Теперь там висит большая карта мира. У меня два семестра была экономическая география".
  На третьей фотографии Аня находится на крыше какого-то здания. Высоко. Аня, скромно улыбаясь, прислонившись к кирпичному выступу и заложив руки за спину, смотрит прямо в объектив. На ней белое платье со светло-зеленым узором. Настоящий ангел - только крыльев не хватает. За спиной Ани видны крыши соседних домов - серебристо-ржавые, с антеннами и чердаками, расположенные большой причудливой лесенкой. Над плечами Ани красуется синее небо без облаков. Если присмотреться, то справа можно будет увидеть шпиль Адмиралтейства. "Я люблю высоту, и чем выше, тем лучше. Ты разве не знаешь, что вся питерская молодежь обожает гулять по крышам? А еще в Питере очень любят наверху загорать. Летом ходишь по крышам, как по пляжу, - все лежат в трусах и купальниках".
  
  Я тоже послал ей свою фотографию. "Странно, но я почти таким тебя и представляла", - ответила Аня. Почему странно? "Потому что так бывает очень редко".
  
  *
  
  Удивительная вещь - виртуальная реальность. Человек, по сути, живет только в твоем воображении, но тебе он кажется живей, чем все реальные люди из твоего окружения. И занимает он твои мысли больше, чем они.
  
  "Я любила переписываться с самого детства, мне всегда нравилось писать на листочках в клеточку, засовывать их в конверты, наклеивать яркие марочки, а потом идти на улицу и кидать письмо в почтовый ящик. Писала родственникам в других городах и друзьям по переписке, которых у меня почему-то всегда было много. Помню, когда мне было десять лет, я познакомилась с одним китайским мальчиком. Я тогда жила еще в Архангельске.
  Так вот, к нам в школу прислали нескольких детей по культурному обмену из Китая (представляешь, из какой дали!) - их поселили в некоторых семьях моих одноклассников. Я тоже упрашивала своих родителей кого-нибудь у нас поселить, но они не разрешили. Как не разрешили раньше завести мне собаку или кошку. До сих пор у меня детская обида на маму за это. Кошки, вообще, - моя слабость. Пишу тебе, например, сейчас, а напротив на стенке, висит картинка - на ней толстый и ужасно симпатичный кот ест бутерброд. Ира, моя подруга, подарила в прошлом году на день рожденья. А сколько у меня мягких игрушек-кошек - вся кровать завалена.
  Он знал по-русски только "спасибо", "учитель", "да", "нет" и "пешком". Конечно, только поначалу. Когда он от нас уезжал, его словарный запас был намного больше. Наши хулиганистые мальчишки учили его мату, китайский язык к этому располагает. Так вот его звали Лю. Когда он рисовал свои иероглифы, я, помню, ему говорила: "Как смешно ты пишешь. У нас такие значки на автомобильных шинах". Я тебе не рассказывала, как мы однажды с подружками (нам было по 6 лет) выловили в местной речке автомобильную шину и подумали, что это какое-то зашифрованное письмо? Сидели долго на берегу и изучали линии на поверхности. Они были очень похожи на иероглифы.
  В школе я донимала Лю своей болтовней. Он ничего не понимал, а только, улыбаясь, кивал в ответ. Кстати, я научилась говорить очень рано, в полтора года. Моим первым словом было слово "часы" - я говорила "тя-сы". В детском садике я приставала к другим детям, я хотела с ними общаться - а они-то говорить еще не умели. Мне тогда, казалось, что они просто не хотят со мной разговаривать, и я на них обижалась. Так и ходила, болтая сама с собой.
  Может, я в него влюбилась. Такая детская любовь. Не знаю. Я вообще в детстве была очень болтливой. Но только в детстве. Наверно, выговорилась в свое время, и лет с 12 решила быть чуть скромней. А, может, просто наступило такое время; к тому же, я была тогда отличницей, а отличниц многие не любят. Я, помню, очень переживала, чувствовала себя "белой вороной". Сказывался переходный возраст, я даже одно время хотела порвать со своим "ботанством", стать "клевой девчонкой", быть как все, обсуждать мальчиков. Старалась, как можно меньше делать домашнее задание, участвовала в девчачьих разговорах, завела себе глупых подруг. Даже вспоминать смешно.
  Я взяла у Лю адрес, и как только он уехал, села писать письмо. Писала по-английски. Для этого взяла у брата с полки большущий русско-английский словарь. Сначала написала письмо по-русски, а затем старательно перевела на английский язык, в меру своих способностей. У нас же английскому языку в школе толком-то и не учили, учителей просто не хватало. Получилась, наверно, белиберда, но я была довольна. Наклеила кучу разных и нужных марок и отправила. Только мое письмо не дошло. Вернулось обратно через две недели с пометкой на английском языке "Адрес неверен". Видимо, записала адрес Лю я неправильно.
  Я очень расстроилась. Еще Пашка, мой брат, вскрыл конверт и со смехом стал комментировать маме мои английские потуги. Кажется, я тогда разревелась. Писем после того случая я не писала еще долго.
  ..Что-то я все рассказываю, рассказываю.. А ведь я тебя почти не знаю. Нельзя быть такой доверчивой! *) "
  
  Это отрывок из ее 17-го письма. Когда я учился на пятом курсе, на мой компьютер попал вирус. Словил его я, кажется, с каким-то "спамом". В результате почти все текстовые документы на жестком диске, включая Анины письма, пропали. У меня сохранилось только два ее письма. В том числе и это, 17-е по счету.
  
  *
  
  На нашей второй встрече, в Москве, Аня мне сказала:
  - Знаешь, перед своим отъездом я перечитала все свои письма из нашей весенней переписки. Почему-то захотелось это сделать. И только теперь поняла, насколько я за это время раскрылась. Рассказывая о себе, я словно заново осмысляю свою жизнь. Я же по сути никогда до этого не задумывалась над тем, что я из себя представляю. Нет, конечно, думала, но как-то не так... Когда я тебе пишу, да и вообще когда что-то тебе рассказываю, мне легче себя анализировать. Себе, как всякая девушка, я еще могу солгать, а вот тебе...
  Мы стояли на смотровой площадке Воробьевых гор. Аня задумчиво глядела на Москву-реку. А потом она спросила меня:
  - Помнишь тот мой список "что я люблю" и "что не люблю"?
  Я улыбнулся.
  
  *
  
  Конечно, я тот список помнил. Как-то я попросил Аню написать мне в двадцати пунктах то, что она любит, и что не любит. Кажется, у Драгунского в "Денискиных рассказах" было что-то подобное. Перечень любимых и нелюбимых вещей и занятий Аня прислала в ответном письме.
  
  "Итак, я люблю:
  - манную кашу в любом виде, лучше всего холодную виде пудинга, политую медом или йогуртом
  - танцевать перед зеркалом, когда никто этого не видит (иначе - стесняюсь)
  - разгрызать, а не рассасывать, леденцы
  - слово "obsession"
  - в сумерках стоять у окна и наблюдать, как меняются краски в небе
  - читать книжку в дождливую погоду, укутавшись в плед, попивая кофе с молоком, когда никуда, никуда не нужно спешить
  - шуршать при ходьбе опавшими на землю листьями в лесу
  - переворачивать в полудреме подушку и припадать головой к прохладной стороне
  - кошек - живых и игрушечных
  - шерстяные носки и мужские свитера с воротом
  
  Я НЕ люблю:
  - оливки, маслины, селедку и сыр с плесенью
  - гречку (терпеть не могу)
  - прокуренную одежду
  - красные розы
  - целоваться с открытыми глазами
  - ездить в транспорте без билета
  - когда в туалете подвешивают туалетную бумагу лентой к стене (всегда переворачиваю!)
  - окна без штор
  - тупые ножи
  - входить в поезд метро, если он подошел раньше, чем я зашла на платформу".
  
  В конце она приписала: "На самом деле, я могла написать и больше. Но ты попросил именно двадцать пунктов, поэтому пришлось выбирать. Кстати, люблю подобные списки еще с детства: я тогда любила составлять перечень подарков на свой день рожденья. Списки!.. Прямо как у Эрленда Лу в романе "Наивно. Супер".
  
  *
  
  55 наших писем той весной - это около пятисот "смайликов", ста пятидесяти "недоточий", восьмидесяти постскриптумов, двадцати приложенных файлов. Двенадцать разных шрифтов и примерно десять часов чтения. Пять Аниных фотографий и две мои.
  Я, как и герой Мураками, тоже когда-то пытался найти в числах raison d`etre. Но не все в этой жизни можно объяснить числами.
  
  Один Анин постскриптум из наших восьмидесяти я вспоминаю больше всего. "P.S. Когда я читаю твои письма, я улыбаюсь. Глупо, наверно, со стороны выгляжу. *) А ты, читая мои письма, улыбаешься?".
  
  *
  
  Однажды Аня не прислала мне ответ в положенный срок. Шел третий день, как я отправил ей свое письмо. Я сидел, вяло играя в компьютерную игру, и каждые двадцать минут проверял свой почтовый ящик. "На сервере нет новых писем". Ужасная фраза. По-моему, именно она, как никакая другая, в нашем современном мире символизирует одиночество.
  
  Не было ответа и на следующий день. Я проверил настройки почтового ящика, убедился в том, что мое письмо было отослано, на всякий случай добавил еще пять долларов на свой счет. Все вроде было в порядке. Вечером я завел себе еще один почтовый ящик и отослал с него пробное письмо на ящик основной. Мое пробное письмо до меня дошло, а письма от Ани не было.
  На другой день все повторилось. Когда, придя домой с института, я вновь нашел свой ящик пустым, я задумался. Аня не пользовалась ICQ и не сидела в чатах. Я не знал ее фамилии. Я не знал ее точного адреса. У меня не было номера ее сотового телефона - взять его я до сих пор не удосужился. Получалось, я не знал об Ане вообще ничего, что могло бы мне помочь ее найти. Придя к такому выводу, я лег на кровать и долго глядел в белый потолок. Тем вечером я не подходил к компьютеру до следующего утра. Утром, едва проснувшись, я его включил. Когда я заходил в свой почтовый ящик, мое сердце отчего-то сильно застучало. Я дождался, пока загрузится страница. "На сервере нет новых писем".
  Она прислала ответ через день. В письме Аня очень извинялась за задержку: оказалось, что деньги на ее интернет-счету кончились, а новую карточку она купить не успела. "Хотела тебя предупредить и послать смс-ку. Вдруг ты беспокоишься? И только тут обнаружила, что у меня нет номера твоего мобильного телефона. Может, обменяемся на всякий случай?" - спрашивала она.
  Дочитав до этого места, я улыбнулся.
  
  Об одиночестве Аня как-то в одном из писем написала:
  "Человек, который действительно одинок, у которого нет никого в жизни, как правило, с помощью определенного защитного механизма, не чувствует себя одиноким, он привыкает к такому положению дел. Но если он одинок недавно или одинок только в данный момент, то есть если у него есть кто-то близкий, но сейчас его нет рядом, он чувствует одиночество наиболее остро. Такому человеку есть, с чем сравнивать, он невольно думает: "А что если бы близкий человек сейчас был рядом?" И, естественно, он думает, что с этим человеком ему было бы лучше".
  
  *
  
  Мы переписывались весь март и апрель. А в своем 23-м письме я предложил Ане встретиться. В Питере.
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"