# Тайна пожелтевших страниц

Юрий Васильевич Жаров

ПРЕДИСЛОВИЕ


Причиной, побудившей меня вспомнить и по-новому отнестись к событиям более, чем сорокалетней давности, послужили три старые общие тетради с разрозненными пожелтевшими страницами, которые случайно попали ко мне во время одного из отпусков, проведенных мною в городе Шомске Новгородской области. При первом же взгляде на них меня сразу заинтересовал способ произведённых на этих страницах записей, напоминавших стенографическое письмо. Так как я сам в некоторой степени владею системой Соколова /в юности окончил курсы ГЗОС/, то у меня появился чисто практический интерес воспользоваться своими знаниями и расшифровать загадочные страницы. К моему удивлению, ни в одной из строчек я не нашёл знакомого мне слова или словосочетания. Поскольку Шомск был оккупирован немцами во время ВОВ, возникло предположение, что записи сделаны на немецком языке. Но и это не подтвердилось при дальнейших исследованиях.

Возможно, содержание записей так и не было бы раскрыто, если бы не встреча с товарищем по давней службе на флоте Н.Г.Харламовым. В разговоре с ним я коснулся заинтересовавших меня тетрадей, и он тут же предложил мне свои услуги, так как работал непосредственно с ЭВМ и хотел бы проверить её возможности в расшифровке текстов. А спустя месяц на моём столе уже лежали расшифрованные и отпечатанные листы рукописи.

Первое, что мне сразу бросилось в глаза, когда я перебирал страницы, написанные от первого лица, это промелькнувшая в них знакомая фамилия, очень редкая для наших краёв, принадлежавшая человеку, который в годы оккупации немцами Шомска вырвал меня из рук смерти своим искусством врачевания. Упоминание этой фамилии вызвало у меня ещё больший интерес к их содержанию и заставило отнестись к ним более внимательно. Для начала я собрал страницы в хронологическом порядке, и, просмотрев их, убедился, что они являются дневником, причем некоторые его страницы содержали в себе записи, явно свидетельствовавшие о безудержной фантазии автора, якобы раскрывшего тайну продления жизни человека. Но в то же время страницы дневника, описывающие жизнь его автора в селе Высоком и в Шомске в период оккупации, не вызывали никаких сомнений в правдивости изложенного, так как подтверждались известными фактами. Естественно, возник вопрос о достоверности содержания остальных страниц, и к ним следовало отнестись более критично.

И вот, наконец, последующее сопоставление записей в дневнике с изученными мною лично архивными материалами в Ленинграде, Свердловске, Иркутске и других местах, упоминавшихся в нём, постепенно подтверждало достоверность удивительных и невероятных фактов и событий.

По возращении в Ленинград я уже другими глазами смотрел на историю жизни героя военной кампании 1904-1905 гг., бывшего поручика 17-го полка Маньчжурской армии Шарапова В.И., человека с необыкновенной судьбой, ещё в 1909 г. раскрывшего тайну продления жизни.

Предлагая читателям роман "Тайна пожелтевших страниц", я всё же должен предупредить, что, хотя он и основан на фактах, изложенных в дневнике, мне приходилось заполнять пробелы, вводить новых действующих лиц, воссоздавать ход мыслей главного героя, чтобы придать повествованию последовательную и законченную форму. Недостаточно освещены в романе и события с 1919 по 1941 годы, поскольку многие страницы дневника, по всей вероятности существовавшие, так и не были найдены, а других источников о жизни Шарапова В.И. за этот период я, к сожалению, не имел.

Прошло более 20 лет после написания романа. За это время я тщетно пытался опубликовать роман через какое-нибудь из существовавших в советское время издательств, однако не смог пробиться сквозь различные идеологические и бюрократические препоны. Меня упрекали в восхвалении подвигов белогвардейского офицера и в недостатке, по мнению цензоров, патриотизма у главного героя, что не соответствует действительности. На самом деле, несмотря на тяжкие испытания, которые выпали на его долю, главный герой не только является нестоящим патриотом своей Родины, но на протяжении всего романа проявляет высоко моральные человеческие качества, посвятив всю свою жизнь служению людям.

Моё последнее обращение в очередное издательство закончилось получением рецензии на шестнадцати машинописных страницах, в конце которой дотошный рецензент проявил повышенный интерес только к дальнейшей судьбе изобретённого героем романа препарата БС /биологического стимулятора/. Получив последнюю отрицательную рецензию, я всё-таки испытал чувство морального удовлетворения, так как реальность описываемых в романе событий не вызывала у рецензента сомнений. После подобных рецензий я сдался и на долгие годы прекратил попытки издания романа.

В настоящее время, когда в некоторых странах и в России уже появились препараты, предупреждающие старение и даже омолаживающие организм, я полагаю, что тема моего романа стала более актуальной, и надеюсь, что роман будет с интересом воспринят читателями.

Пользуясь случаем, выражаю благодарность Н.Г.Харламову за оказанную мне помощь при расшифровке рукописи.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.


Зал был наполнен музыкой вальса.

Его мерные объёмные звуки волнами растекались над танцующими парами, окутывая их нежной мелодией, незримо кружились вместе с ними и, вновь вспорхнув, плыли дальше, в другую часть зала. Они проплывали над сидящими за столиками ресторана офицерами в парадных мундирах, на которых то у одного, то у другого в свете электрического освещения вспыхивало золото наград, над нарядными дамами в драгоценностях, дополнявших их красоту, и, наконец, над изысканно одетыми холёными мужчинами в штатском с дорогими сигарами в зубах, бросающими снисходительные взгляды на военных и всех остальных, которых они не считали людьми своего круга.

Оркестр играл вальс.

Усатый капельмейстер в расшитом золотом мундире, откинув назад посеребрённую сединой голову и, весь отдавшись своему искусству, размахивал дирижёрской палочкой, иногда с осуждением поглядывая на какого-нибудь незадачливого музыканта, если его слух улавливал лишний бемоль или диез, допущенный им в своей партии. Но вот он снова преображался и, слегка прикрыв глаза, чтобы полнее чувствовать музыку, продолжал вдохновенно руководить оркестром, добиваясь от него мельчайших нюансов, заложенных композитором в партитуре и тех, что подсказывало ему его собственное чутьё. Мелкие бисеринки пота, выступившие у него на переносице, говорили о том, что капельмейстеру приходилось затрачивать много энергии на, казалось бы, лёгкую работу, и лишь сведущий человек мог понять, каких усилий стоило подчинить себе оркестр из военных музыкантов, специализировавшихся на гимнах и маршах, а теперь привлечённых для игры в ресторане, чтобы услаждать слух изысканной публики.

А музыка действительно была прекрасной. Уже с первых её тактов стал постепенно смолкать разноголосый шум, создаваемый посетителями ресторана. Их взгляды непроизвольно обращались в сторону оркестра и танцующих пар, на губах застывали невысказанные слова, а в памяти всплывали картины уже, казалось, далёкого прошлого, навеваемого звуками вальса. Многие слушали с бокалами в руках, не прикасаясь к ним губами, чтобы слишком прозаическими действиями не вспугнуть восприятие прекрасной музыки, уносящей в то время, когда большинство из присутствующих ещё не думало о том, что вскоре судьба забросит их далеко от родных мест. И сейчас картины мирного прошлого медленно проплывали в сознании, сменяя одна другую, воспроизводя самое дорогое и знаменательное в памяти тех, кто был очарован льющейся музыкой.

Кружились пары.

Небольшого пятачка перед оркестром явно не хватало для всех желающих, и те, кто чувствовал себя в танце неуверенно, предоставили его хорошо танцующим, а сами довольствовались проходами между столиками, ограничиваясь несложными па. Наслаждаясь не столько вальсом, сколько близостью партнёра, они обменивались друг с другом взглядами, говорящими иной раз то, что невозможно выразить словами, нежными пожатиями рук, заставляющими трепетать сердца, и лёгкими движениями губ, шёпотом произносящих слова, совершенно неразличимые в звуках царившей над залом мелодии вальса.

А на пятачке кружились пары, словно соревнующиеся в лёгкости и красоте исполнения танца, в этом бесконечной вихре, от которого слегка кружится голова, а сам как бы находишься в состоянии невесомости. Видя перед собой только лица друг друга, пары безостановочно вальсировали, изредка включая в однообразный рисунок танца красивые па, поражающие художественностью исполнения.

Но вот то одна, то другая пары, не выдержав непрерывного темпа вальса, переходили на упрощённые движения и освобождали место на пятачке тем, кто продолжал вальсировать. Постепенно танцующих пар становилось всё меньше и меньше. Наконец, наступил момент, когда осталась только одна, приковавшая к себе всеобщее внимание. Почувствовав, что уже никто не стесняет их движений, партнёры начали с ещё большей лёгкостью вальсировать, заполняя собой всё оставшееся пространство.

Ведущим в этой паре был молодой офицер в звании поручика, который легко управлял своей партнёршей даже в самых сложных па, демонстрируя окружающим слитность исполнения танца. Портупея с широким поясным ремнём плотно облегала его спортивную фигуру, а идеально сидевший на нём мундир говорил об отношении офицера к своей форме. Лицо поручика было несколько смугловатым, но видимая иногда из-под воротника мундира белая полоска шеи свидетельствовала о том, что эта смуглость лишь результат длительного пребывания офицера на открытом воздухе. Привлекали к себе внимание тёмные глаза поручика с заметным прищуром и густые, чёрные, резко выделявшиеся даже на смуглом лице, брови, раскинувшиеся к вискам как крылья неведомой птицы. Брови придавали его лицу резкое, даже несколько жестокое выражение, но губы, подвижные и приветливые, с мягкой улыбкой, спрятавшейся в уголках, говорили о другом, как и открытый взгляд тёмных глаз, видевших в настоящее время только свою партнёршу. Нежно и в то же время уверенно, незаметным движением рук он заставлял её полностью подчиняться себе, проявляя подлинное искусство партнёра. Окружающие, кто с искренним восхищением, а кто и с чувством лёгкой зависти, наблюдали за ними, не в силах оторвать глаз от искрящейся весельем пары, от их милых улыбок и от самого танца, отличавшегося артистичностью исполнения. Иногда густая прядь тёмно-каштановых, слегка вьющихся волос спадала на глаза поручика, и он интуитивно, но в то же время не отрывая взгляда от партнёрши, делал резкое движение головой назад, отчего грудь его поднималась, и на ней в свете яркого электрического освещения, льющегося со всех сторон от хрустальных люстр и позолоченных канделябров, переливаясь золотом и бросая отражённые лучи на лицо и платье партнёрши, сверкали ордена и медали, подобно панцирю, прикрывавшему мундир поручика. Четыре золотых Георгиевских креста, орден Владимира и другие награды, - таков был "иконостас" знаков доблести молодого офицера, поражавший каждого, кто впервые видел поручика в парадном мундире.

Его партнёрша, миловидная блондинка лет девятнадцати, с простой, но аккуратной причёской из чистых золотистых волос, крупными локонами ниспадавшими на плечи, в светло-голубом платье, так гармонировавшем с её глазами, прикрытыми длинными густыми ресницами, казалось, с ещё большей страстью, чем поручик, отдавалась танцу, не сводя своего влюблённого взгляда с лица партнёра. Иногда её тронутые улыбкой, ещё не познавшие помады, губы шептали какие-то нежные слова, никому не слышные, но понятные одному поручику, и тогда с замиранием в сердце девушка чувствовала ответное пожатие его руки.

Даже капельмейстер, вначале стоявший спиной к танцующим, сейчас, насколько мог, повернулся к ним и, с явно выраженным удовольствием наблюдая за танцующей парой, старался извлечь из подвластного ему оркестра всё, что только можно было достигнуть чудесным мановением дирижёрской палочки. Нежнейшее пианиссимо, как бы переливавшееся всеми цветами радуги, постепенно переходя в крещендо, заканчивалось могучим форте и даже фортиссимо, напоминавшим собой раскаты грома, от которого начинали дрожать роскошные люстры, освещающие эту часть зала, и зайчики отражённого ими света казались лёгкими порхающими пушинками.

Оркестр играл вальс.

Молоденький мичман, нерешительно топтавшийся при входе в зал, с плохо скрытым волнением, пощипывая едва начавшие пробиваться усики, несколько минут робко выискивал прищуренным взглядом самый скромный столик, за которым можно было бы приобщиться к ресторанной публике. Наконец, недалеко от входа, в правом углу зала, мичман заметил столик, за которым в одиночестве сидел офицер лет сорока с погонами капитана медицинской службы. Облокотившись на скатерть обеими руками, он с пристальным вниманием наблюдал за оставшейся на пятачке танцующей парой, причём его брови сползли к переносице, а губы кривились в непонятной усмешке, открывая плотный ряд прокуренных зубов. Убедившись, что место рядом с офицером свободно, мичман слегка одёрнул, вероятно недавно сшитую, морскую тужурку, чтобы она, не дай бог, не оставила на себе складки, лёгким щелчком пальца стряхнул с неё несуществующую пылинку и слегка покачивающимся, неторопливым шагом "морского волка", для которого рестораны и кабачки были вторым домом после "коробки", подошёл к медику.

- Прошу прощения, господин капитан, - голос мичмана прозвучал глуховато и с хрипотцой, /после окончания Морского корпуса в Петербурге мичман значительную часть своего отпуска посвятил отработке этого хрипловатого тембра, который, как он считал, присущ настоящему моряку/, - у Вас не найдётся свободного места?

При этом он слегка склонил голову с короткой, но элегантной причёской и лихо щёлкнул каблуками.

Капитан не реагировал...

В отличие от окружающих, со снисходительными улыбками обратившими своё внимание на бравого мичмана, капитан-медик был полностью поглощён наблюдением за танцующей парой и, не заметив подошедшего мичмана, не расслышал его голоса. Он даже слегка наклонился в противоположную от мичмана сторону, выбирая себе более удобную позу для наблюдения.

- Господин капитан!

На этот раз петушиная нотка, проскользнувшая в тренированном баритоне мичмана, была услышана капитаном. Мельком взглянув на него, капитан доброжелательно махнул рукой, указывая на стоявший по соседству слева стул.

- Садись, мичман. Я здесь один.

Требовать сатисфакции за обращение к офицеру на "ты" мичман не решился. Тем более, что он только второй раз в жизни переступил порог ресторана. Первый раз это случилось в Петербурге, после окончания корпуса, когда его туда затащили друзья. Вполне возможно, что в среде боевых офицеров, уже понюхавших пороха, так принято. Всё же несколько шокированный оказанным приёмом, но, не желая портить отношения с капитаном, мичман, ещё раз окинув взглядом зал ресторана, как бы как бы выбирая наиболее удобное место за столиком, присел на указанный ему капитаном стул. И только тогда по настоящему огляделся. Столик оказался в торце одного из проходов к танцплощадке, а мичман сидел к ней лицом, так что он оказался даже в более выгодном положении, чем капитан, которому приходилось сидеть в вполоборота к танцующим, чтобы иметь возможность наблюдать за ними. Своё первое появление в "свет" мичман решил посвятить только знакомству с рестораном и его публикой, а танцевать он ещё стеснялся. Смотреть же отсюда на танцующих было удобно, да и вообще весь зал перед ним был как на ладони. Заняв место за столиком, мичман несколько растерялся, не зная, как он должен вести себя дальше, но его выручил появившийся откуда-то сбоку официант-китаец, в белом фартуке, с косичкой и неизменным полотенцем на сгибе левой руки.

- Чито желает господина капитана? - китаец изогнулся и уже в поклоне обратился к мичману на вполне понятном русском языке, но с присущим всем китайцам акцентом. - Шампанская, ликёра, наливка, - китаец выпрямился и заученным монотонным голосом перечислял ассортимент имеющихся в наличии вин. - Можно водка, - добавил он, заметив, что мичман не реагирует на вина.

- Водки и..., - взгляд мичмана упал на остатки закуски, стоящей перед капитаном. - Водки и крабов...

- Попить капитана хочет? - вновь изогнулся в поклоне китаец. - Чай, лимонада есть.

- Не хочу, - брезгливо скривил губы мичман, внутренне польщённый, что его повысили в звании. - Водки и побыстрее! - начальственным голосом добавил он, покосившись на капитана. Но тот, кажется, ничего вокруг себя не замечал, по-прежнему устремив свой взор на танцующую пару.

- Холосо! - официант исчез так же внезапно, как и появился.

В ожидании заказа мичман достал из кармана своей флотской тужурки массивный серебряный портсигар и стал медленно вертеть его в руках, загорелые кисти которых резко контрастировали с ослепительной белизной манжет, выпроставшихся из рукавов тужурки. Но это бесцельное занятие было непродолжительным. Уже в следующую минуту деланно равнодушный взгляд мичмана внезапно остановился на танцующей паре, ослеплённый блеском наград, сверкавших на груди поручика. Видение оказалось для мичмана столь неожиданным, что от удивления он даже приоткрыл рот, как бы произнося букву "а". И лишь спустя несколько секунд мичман догадался сжать губы, но не в силах сдержать появившееся в глазах любопытство, склонился к соседу:

- Простите, господин капитан. Вы не знаете, кто этот офицер, что танцует с девушкой? Надо же, столько наград! Случайно, это не Шарапов? Очень похож по портретам в газетах.

Вопрос был задан вполголоса, но, несмотря на заглушавшие его звуки вальса, сразу достиг слуха капитана. Он медленно отвёл свой взор от танцующих и повернулся к мичману.

- Спрашиваете, не Шарапов ли это? - повторил капитан заданный ему вопрос, и лёгкая усмешка тронула его плотно сжатые губы. - Да, это Шарапов. Именно тот. Портретов других Шараповых и я не встречал...

Считая, что дал исчерпывающий ответ, капитан отвернулся от мичмана и склонился к накрытой перед ним сервировке. Машинально взяв вилку и, зажав её между указательным и средним пальцами, стал постукивать её ручкой по поверхности стола, погрузившись в свои мысли. Слова капитана ещё больше заинтриговали мичмана. Нескрываемое восхищение засветилось в его широко раскрытых глазах, видящих наяву легендарного героя, о котором он так много читал и слышал, ещё будучи в родном Петербурге.

- Так это действительно Шарапов? - тихо воскликнул мичман, восторженно поедая глазами своего кумира. - Давно мечтал его увидеть. Какая удача, что он здесь!!!

Неподдельный восторг мичмана чем-то резанул ухо капитана, и он уже сам обратился к мичману:

- А чему тут удивляться? - голос капитана звучал как-то приглушённо и снисходительно. - В этом заведении он бывает довольно часто. До позиций недалеко, а начальство к нему благоволит. Вот и старается взять от жизни всё... Сегодня он здесь, а завтра..., - капитан не договорил и, несколько подумав, продолжил: - Если учесть стремление поручика к славе, то это завтра может оказаться для него последним днём. Не думаю, чтобы ему всё время так исключительно везло... Везение всегда было временным явлением... И он не исключение...

Капитан говорил отрывисто и, как показалось мичману, с какой-то неприязнью к поручику. Последние слова он произнёс как бы про себя, уже отвернувшись от мичмана, чтобы скрыть промелькнувшую на его губах саркастическую усмешку, но мичман всё же услышал их.

- Почему же так пессимистически, господин капитан? - мичман грудью стал на защиту своего кумира. - Ещё Суворов говорил: "Везение, везение, но, помилуй бог, а где же умение?" Нельзя же отказать поручику в индивидуальных способностях? В интуиции, как писали газеты, трезвом расчёте, самообладании и смелости, в конце концов? Смелого пуля боится, смелого...

Но мичман не успел до конца процитировать фразу Суворова. Музыка окончилась, и тут же раздался гром рукоплесканий, сопровождавших танцевальную пару, шествующих через зал к двум составленным столикам, за которыми уже сидело несколько пехотных офицеров. Мичман тоже хлопал в ладоши, пока пара не села на свои места, и повернулся, было к капитану, но появившийся между ними с подносом в руках официант с присущей ему ловкостью стал расставлять на столике перед мичманом заказ, предварительно протирая каждый прибор салфеткой. Разговаривать через него было неудобно и, откинувшись на спинку кресла, мичман с удовольствием закурил, изредка поглядывая на расположенный недалеко от них столик, где в компании друзей сидели поручик с девушкой.

Наконец, официант завершил сервировку и, наполнив из принесённого графина сверкающую чистотой рюмку мичмана, с лёгким поклоном удалился, лавируя между столиками.

- В вас говорит молодость, мичман, - первым вернулся к прерванному разговору капитан, снисходительно поглядывая на мичмана. - Чертовское везение, не больше. Но всё-таки везение. А это значит до поры до времени. Вы поняли мою мысль?

Не ожидая ответа, капитан вдруг решительно схватил стоявший перед ним наполненный бокал и залпом выпил, слегка поморщившись. - Не верю, чтобы человеку, кто бы он ни был, бесконечно везло в игре со смертью, и уверен, что ваш герой это отлично знает, но какие-то причины вынуждают его поступать именно так. Время фаталистов кончилось...

Капитан замолчал и, отставив бокал, стал ковырять вилкой в тарелке с закуской, выуживая из неё остатки крабов. Время от времени он слегка поднимал голову и бросал пронзительный взгляд в сторону поручика, за чьим столом царило безудержное веселье. Мичману показалось, что капитану неприятен разговор об его кумире, и тоже примолк, не желая ему надоедать. Оркестр по просьбам посетителей снова заиграл вальс, и поднявшиеся из-за столиков пары, в том числе и поручик с девушкой, осторожно начали пробираться к "пятачку". Предоставленный самому себе, мичман вспомнил об ожидавшей его сервировке и уже протянул руку к наполненной официантом рюмке, но тут же передумал и взялся за графин.

- Разрешите? - немного волнуясь от собственной смелости, обратился он к капитану. - За компанию?

- А? Вы мне? - капитан оторвался от своих дум и посмотрел на мичмана. - Что вы сказали?

- Разрешите? - мичман поднял над столом графин. - За компанию?

- Ну что ж, за компанию можно, - капитан отложил вилку и, согласно кивнув головой, выпрямился. - По правде говоря, я уже изрядно нагрузился, но с вами не откажусь. - Достаточно, - сделал он предостерегающий жест рукой, когда мичман до половины наполнил его бокал.

Поставив графин, мичман первый предложил тост.

- За знакомство! - он приподнял бокал до уровня груди, следя за тем, чтобы водка случайно не выплеснулась через край. - Я здесь человек новый и ещё почти никого не знаю. Мичман Иванов, - отрекомендовался он, сделав ударение на втором слоге фамилии, после чего замолчал, выжидая, когда капитан назовёт себя.

Тот сидел, снова облокотившись на стол, казалось погружённый в свои мысли, но, заметив выжидательную позу соседа, чокнулся с ним бокалами, издавшими хрустальный звон.

- Моя фамилия Ващинин, - представился капитан. - Тоже не могу похвастаться, что я здесь известная фигура, хотя по сравнению с вами, наверняка, являюсь старожилом. Не люблю заводить знакомств, - как бы объяснил он причину отсутствия друзей. - Всегда это к чему-нибудь обязывает.

Ващинин замолчал, словно хотел выслушать мнение мичмана на этот счёт, но так как мичман ничего не ответил, то, запрокинув голову, вылил в себя содержимое бокала.

- Хо-ро-шо! - произнёс он секунду спустя, растянув слово на слоги и аппетитно нюхая корочку хлеба. - Вот всегда, прихожу сюда с благими намерениями, отдохнуть и чуть-чуть выпить, а набираюсь, чёрт знает как. Тоска!

Он облокотился на стол и, подперев голову рукой, о чём-то задумался.

Последовав примеру Ващинина, мичман попытался залпом выпить водку, но поперхнулся и, прикрыв рот салфеткой, делал отчаянные усилия, чтобы не закашлять, отчего лицо его покраснело, а на глазах выступили слёзы. Капитан искоса взглянул на него, но, сделав вид, что ничего не заметил, опять погрузился в свои мысли.

- Случайно не в то горло попало, - отдышавшись и покраснев ещё больше, проговорил мичман, стараясь как-то оправдаться за свою неловкость и опасаясь, как бы сосед не принял его за новичка.

- Ничего, это просто с непривычки, - капитан не принял объяснений мичмана, наблюдая как тот, уже не спрашивая разрешения, разливает водку по бокалам. - Мне-то вроде бы уже и достаточно, ну да чёрт с ним. - Махнув рукой, он пододвинул к себе наполненный бокал и повернулся лицом к танцующим.

Мичман тоже последовал примеру капитана, отыскивая глазами поручика с девушкой, но сейчас танцующих было много, и они лишь изредка попадали в его поле зрения. В душе мичман лелеял надежду познакомиться с поручиком, но не представлял себе, как это можно осуществить. Но провидение словно вняло его мечте...

"Его" пара в этот момент оказалась у самого края пятачка со стороны прохода. Сейчас они не вальсировали, а, пользуясь несложными па, медленно передвигались по пятачку, причём взор девушки был устремлён в зал. На какое-то мгновение глаза мичмана и девушки встретились. В следующую секунду она одарила его ослепительной улыбкой и, оторвав руку от плеча партнёра, приветливо помахала ему кончиками пальцев. Польщённый мичман покраснел до кончиков ушей от оказанного ему знака внимания, но догадался в ответ галантно склонить свою голову, как бы благодаря девушку. Правда, та уже повернулась в танце, и его поклон, скорее всего, не был ею замечен. Но это уже не имело никакого значения, так как мичман уже задумался о том, как в перерыве между танцами он подойдёт и представится девушке и её партнёру, и тогда мечта его будет осуществлена. Дождаться только конца танца, когда они направятся к столику...

- А девушка у Шарапова симпатичная, - втайне лелея предстоящее, мечтательно произнёс мичман. - Да и вообще, посмотрите, какая прекрасная пара? Вы не находите?

Мичман задал этот вопрос не только с целью продолжить беседу, но и, желая услышать от капитана подтверждение своего впечатления о девушке, которая сейчас казалась ему самой прекрасной из всех, находящихся в зале. Но капитан почему-то не разделил его восторженности.

- Девушка? - после некоторой паузы кивнул головой капитан в сторону танцующей пары. - Да, симпатичная, ничего не скажешь. Это Вера Кирсанова, медсестрой у нас в госпитале работает. Мой, так сказать, ассистент при операциях. Сейчас рукой мне помахала, увидела только что. А подойти стесняется, боится поручика одного оставить.

Если бы капитан в этот момент посмотрел на мичмана, он бы заметил, как краска снова залила его лицо, но капитан был поглощён танцующей парой и его рука, лежащая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. Перехватив взгляд капитана, мичман посмотрел в том же направлении и заметил, что в процессе танца поручик лёгкими движениями губ касался висков и щёк девушки, покрывшихся счастливым румянцем. Некоторая догадка промелькнула у мичмана, объясняющая причину волнения капитана, и он сочувственно подумал о нём, мысленно сравнив с поручиком. Похоже, что шансов у Ващинина было мало.

Усмехнувшись чему-то своему, капитан оторвался от этой сцены, рука его разжалась и потянулась за наполненным бокалом.

- Предлагаю тост за наши мечты, мичман, - он поднял бокал и, глядя на мичмана из-под густых бровей, добавил, - если, конечно, они у вас есть... За то, чтобы они сбылись!

- С удовольствием! - принимая тост, восторженно ответил мичман. - Мне даже кажется, что вы умеете читать мысли собеседника. Я лелею одну мечту, правда, едва ли осуществимую, но даже тост за неё вносит как бы душевное удовлетворение. Всегда приятно сознавать, что ты к чему-то стремишься, имеешь перед собой определённую цель. Ведь, в противном случае, даже трудно представить себе смысл жизни. Вы как, согласны со мной?

Ващинин опустил бокал на стол и подозрительно посмотрел на мичмана.

- Я считаю, - ответил он, немного помолчав, - что жить несбыточной мечтой, значит идти на самообман и бесцельно тратить отпущенное тебе природой время. А что касается цели жизни, то не всегда её можно приравнять к мечте, ибо цель - это нечто конечное, осязаемое, в то время как мечты могут быть самыми разнообразными, в зависимости от богатства фантазии. Как вы думаете, - вдруг без всякого перехода спросил он мичмана, кивнув головой в сторону поручика, - какую цель преследует ваш кумир?

- Кто? Поручик Шарапов? - удивился мичман, чья мечта заключалась именно в том, чтобы быть похожим на героя обороны Порт-Артура, - Я, собственно, знаю о нём только по газетам и журналам и поэтому затрудняюсь ответить на ваш вопрос, но могу сделать предположение, что сейчас в своей жизни он, как и все мы, руководствуется патриотическим долгом, обязывающим защищать своё Отечество. Какая ещё может быть у него цель? Она сейчас одна для всех нас...

Мичман замолчал, а на губах Ващинина появилась ироническая улыбка, потом они разжались, и сквозь них прозвучал снисходительный смешок.

- Молодость, мичман! В вас говорит молодость! Голову даю на отсечение, что ваш кумир меньше всего думает о своём долге! Это просто фанатик, одержимый манией славы, чтобы войти в историю, - вот кто такой Шарапов. И только я разгадал его сущность, как психолог. Для всех же остальных он кумир!

- Но позвольте!

- Подождите, мичман, не перебивайте, - прервал Ващинин попытку мичмана защитить своего развенчиваемого кумира. - Вам, кончено, известно, что в первые два месяца войны Шарапов служил в госпитале хирургом. Ещё до меня. Меня позже назначили в госпиталь, и мы с ним не знакомы. Так зачем, спрашивается, он обращался к командованию с рапортами, чтобы его направили в разведку, службу, мягко выражаясь, противоположную медицине?

- Но это же общеизвестно! - горячо воскликнул мичман, почерпнувший все "общеизвестные" факты истории Шарапова из печати. /Газеты и журналы взахлёб писали о патриотизме хирурга, чувство долга которого перед Отечеством превысило инстинкт самосохранения, присущий ещё многим из граждан. Публиковались копии рапортов Шарапова на имя его превосходительства адмирала Алексеева, в которых Шарапов настаивал на своём желании служить в разведке, отказываясь от спокойной должности хирурга в госпитале. Писалось и о том, что главнокомандующий в виде исключения дал своё согласие, и оказался прав. Шарапов на деле доказал, что его рапорт не пустая бравада, а глубоко осознанное стремление, о чём свидетельствуют полученные боевые награды. Писалось и о том, что этот пример всколыхнул сознание тысяч людей, записавшихся добровольцами в действующую армию, а от тех, кто служил в тыловых частях, были получены сотни рапортов с просьбой послать их, по примеру Шарапова, на передовые позиции. Поддавшись общему ажиотажу, мичман тоже подал подобный рапорт с просьбой направить его с бездействующего, как он считал, корабля в разведку, но от своего ближайшего непосредственного начальника получил такой прозаический ответ, что при воспоминании о нём, лицо его заливалось краской.../

- Служба в госпитале не позволяла ему в полной мере проявить себя на пользу Отечеству... - добавил мичман, чувствуя на себе снисходительный взгляд капитана. - Вот я тоже... - разгорячившись, он хотел сказать о своём рапорте, но, вспомнив об ответе на него, тут же залился краской и замолчал на полуслове...

Капитан всё так же снисходительно продолжал смотреть на мичмана. Выслушав его, он медленно протянул руку к стоявшему перед ним бокалу и залпом выпил всю налитую в него мичманом водку.

- Сумбур, сумбур у вас в голове, мичман, - проговорил он, приподнимаясь из-за стола. - Вам всё кажется в розовом свете. Возможно, что этот недостаток молодости и есть ваше достоинство. Всё кажется красивее и понятнее. Но не стремитесь укоротить свою жизнь в погоне за славой, как это делает ваш кумир. Судьбы не повторяются. Спасибо за угощение.

Слегка кивнув на прощание, капитан, провожаемый недоумённым взглядом мичмана, нарочито твёрдой походкой изрядно выпившего человека направился к выходу. Оркестр за его спиной играл вальс.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

Ночь с первого на второе сентября 1904 года, опустившаяся на Ляодунский полуостров, мало чем отличалась от предшествующих ей ночей, если не считать, что она была несколько темнее, чем обычно, благодаря появившимся редким облакам, закрывающим часть небосвода и, конечно, отсутствию луны - этого вечного спутника нашей планеты, по определённому графику выполняющего роль ночного светильника.

Окутанная темнотой природа погрузилась в сон с уверенностью, что ничьё вмешательство не сможет нарушить этот миллиардами лет установившийся порядок.

Так же, как и миллиарды лет назад, небо было усеяно звёздами, их было очень много, и, как в любом механизме, состоящем из множества деталей, чаще встречаются неполадки, так и у них бывали катастрофы. Внезапно, то в одном, то в другом месте небосвода, какая-нибудь из звёзд срывалась и стремительно падала на землю, перечёркивая небо светящейся полоской. Сгорая в какую-то долю секунды, она едва успевала озарить местность мертвенно пепельным светом, после чего всё снова погружалось в темноту.

В эту ночь на одном из участков первой линии русских траншей, прорезавших склоны сопок в районе Кинчжоу, группа офицеров, вполголоса переговариваясь между собой, напряжённо всматривалась сквозь темноту в сторону японских позиций, прислушиваясь к малейшим шорохам, долетавшим с той стороны. На исходе был четвёртый час ночи, и все ожидали возвращения поисковой группы во главе с поручиком Шараповым, ушедшей часа три назад в расположение противника.

Ожидание становилось томительным, но пока не вызывало особых опасений, - в стороне японцев стояла тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, да кваканьем лягушек, выбравших эту ночь для своих вокальных упражнений. Иногда до слуха долетали обрывки японской речи, звяканье металла, даже мелодии русских песен, выводимых на незнакомом инструменте, но эти звуки были привычными, и на них не обращали внимания. Как никак, а до японских позиций каких-нибудь две, две с половиной сотни шагов, а ночью в безветрие слышимость очень хорошая.

С течением времени тревога возрастала. Приближался момент, когда положение группы поиска могло оказаться тяжёлым. Наступало время рассвета.

В последних числах августа передовые посты русских заметили усиленное движение в районе японских позиций, что давало повод к предположениям о концентрации ими своих сил. В то же время сама обстановка на линии фронта была относительно спокойной и лишь изредка нарушалась небольшими стычками на отдельных участках. Скорее всего, японское командование не хотело раньше времени демаскировать себя, но что они замышляли, пока оставалось загадкой. Само собой возникло предположение, что японцы готовятся к решающему штурму русских позиций, потеря которых отрицательно скажется на дальнейшей судьбе Порт-Артура.

Разгадать, к чему готовятся японцы, чтобы в нужном месте и вовремя противопоставить им свои силы, - вот над чем ломало голову русское командование. Но все догадки оставались догадками, и строить на них план ответного контрудара, значит заранее обречь себя на поражение, учитывая большое преимущество японцев в живой силе и технике. Оставалось единственное решение - поиск. Поиск с целью захвата "языка" и документов, раскрывающих замысел противника.

В эту ночь в расположение японских позиций на широком участке фронта командованием было направлено сразу несколько групп поиска. Одна из групп, возглавляемая поручиком Шараповым и состоящая из пятнадцати человек, ушла в расположение японцев в первом часу.

Приказ о проведении поиска был получен два дня назад. Генерал, представитель штаба армии, прибыл в полк вечером 30 августа, и уже через час в блиндаже командира полка была собрана группа из офицеров разведки, одному из которых предстояло возглавить столь ответственную операцию. Срок подготовки был ограничен двумя сутками, и старый генерал понимал, как это мало, чтобы в деталях разобрать её план. Но другого выхода не было, и он лично решил побеседовать с офицерами, объяснить необходимость поиска, какую важность могут иметь добытые сведения и, главное, получение этих сведений, во что бы то ни стало. В ближайшее время второй возможности не будет, так как в случае неудачи противник насторожится.

Конечно, можно было дать команду начальнику разведки, и подготовка к предстоящей операции прошла бы и без генерала. Приказ есть приказ, и любой, назначенный в качестве командира группы поиска, офицер должен был принять все меры к его безусловному выполнению. И генерал не сомневался в преданности и отваге представленных ему офицеров, один из которых должен быть назначен командиром группы. Но кроме горячей головы, необходимо ещё иметь и холодный, расчётливый ум, чтобы не провалить предстоящую операцию и добыть необходимые сведения. Молодёжь!

Беседа с офицерами заняла около часа. Наконец, облегчённо вздохнув, генерал вышел, оставив в их распоряжении десять минут для принятия окончательного решения.

После его ухода офицеры, стеснявшиеся курить при генерале, дружно задымили папиросами.

- Волнуется старик, - первым нарушил молчание Копылов. - Решил лично проинструктировать...

- Да уж не зря сам прибыл. Это нам, господа офицеры, не свободный поиск. Без результата лучше не возвращаться, - добавил прапорщик Литвинов, самый молодой из присутствующих. - Переживает, что не справимся.

- А кто из нас вообще может дать гарантию успеха? - обращаясь ко всем, задал вопрос поручик Огородников. - Да ещё без жертв? Твоё мнение, Вольдемар? - Эта часть вопроса была уже непосредственно адресована к поручику Шарапову, молча, с папиросой в руках, лежавшему на топчане. - Можно гарантировать успех?

- Вопрос не по адресу, господин поручик, - пустив дым колечками, буркнул Шарапов. - Ты у них спроси, - кивнул он головой в сторону японских позиций. - А я не гадалка...

К словам Шарапова офицеры прислушивались. За четыре месяца, проведённых им в "роте охотников", он из офицеров остался единственным её "ветераном", даже, несмотря на то, что он чаще других подвергал себя риску. Опыт подобных вылазок у него был богатый.

Стукнула входная дверь блиндажа, и офицеры примолкли, торопливо бросая в обрез с водой недокуренные папиросы. Генерал возвратился в блиндаж в сопровождении начальника разведки армии полковника Соловьёва, приземистого, с лицом, испещрённым шрамами, и с раздавшимися плечами. При их входе все вскочили, по привычке оправляя гимнастёрки под ремнями поясов и без приказа выстраиваясь в шеренгу.

- Ну что же, Константин Константинович, - обратился генерал к Соловьёву, как бы заново рассматривая стоящих перед ними офицеров, - задача им поставлена. Может, вы ещё сами желаете что-нибудь добавить? Подсказать... Операция предстоит серьёзная... Необходим твёрдый расчёт... А главное - уверенность в успехе! Срыв операции оставит нас слепыми. Да и лишние жертвы... Решайте...

Возраст генерала заставлял его невольно смотреть на стоящих перед ним офицеров как на детей, любой из которых годился ему во внуки, и необходимость послать некоторых из них на смертельный риск вызывала просящие и жалостливые нотки в голосе, никогда не допускаемые им ранее при отдаче приказа, когда он участвовал в войне на Балканах. Но как давно это было...!

Офицеры стояли, потупив взор, чувствуя себя не совсем привычно и испытывая какую-то неловкость перед старым заслуженным генералом.

Дал бы команду, да и всё... Мы же не дети, нечего миндальничать..!

При звуках грубого и хриплого голоса полковника офицеры подтянулись и подняли головы.

- Не беспокойтесь, Пал Иванович! За своих офицеров я ручаюсь. У каждого из них достаточный опыт в подобных переделках и подсказывать им что-либо, не представляя, как может сложиться обстановка, просто неуместно. Пойдут только трое. Разрешите назначить старшего?

- Да, да, действуйте, Константин Константинович, - ответил генерал, доставая из кармана кителя большой клетчатый платок. - Только добровольно... Мы с вами сейчас не имеем морального права... да, не имеем... Необходим успех..., - и, отвернув от офицеров крупное мясистое лицо, генерал стал сосредоточенно сморкаться.

- Ну что ж, орлы, - душевно и отечески обратился к офицерам полковник, - повторяю, что успех операции необходим. Каждый должен критически оценить свои возможности. И особенно правильно меня поймите: - отказ от неё ни в коем случае не будет расцениваться как трусость, поскольку мне доподлинно известна личная храбрость и готовность к самопожертвованию каждого из вас. Но сейчас необходимо отбросить все честолюбивые мечты. Не время!

- Итак, - голос полковника окреп, и он медленно обвёл взглядом стоящих перед ним в шеренгу офицеров, - кто твёрдо уверен, что выполнит поставленную задачу, шаг вперёд!

В следующее мгновение шеренга офицеров качнулась и под чёткий стук каблуков, выдержав равнение, оказалась на шаг ближе.

- Ну вот, - спустя две, три секунды повернулся полковник к словно помолодевшему генералу, - я же предупреждал вас, что бесполезно с ними театр разыгрывать... Видите, что получилось?

- Спасибо, братцы, спасибо, - растроганно промолвил генерал, вновь доставая платок. - Я тоже, бывало, в молодости..., - он не договорил и опять стал сморкаться. - Ну, не буду вам мешать, Константин Константинович, действуйте, как считаете нужным. Я пошёл... Молодцы, ребятки, порадовали меня, старика.

- Минутку, Павел Иванович, - остановил Соловьёв генерала. - И я с вами. Поручик Шарапов! - обратился он к строю офицеров.

- Я! - громко ответил поручик и под завистливые взгляды офицеров сделал шаг вперёд, щёлкнув каблуками.

- Старшим группы назначаетесь вы! Состав её подберёте сами. Утром доложите мне план. А сейчас все свободны.

На прощанье, приложив руку к козырьку фуражки, полковник Соловьёв ещё раз посмотрел в лица стоящих перед ним офицеров, улыбнулся, подмигнул и, молодцевато повернувшись, направился к выходу, где его ждал генерал.

Шарапов лежал на топчане в тесной накуренной землянке, в своей излюбленной позе, закинув руку за голову, а в другой - держа дымящуюся папиросу.

Приближалось утро, когда он должен был доложить полковнику Соловьёву план предстоящей операции, но это его не волновало. При необходимости основы подобных планов рождались в его голове мгновенно, а затем лишь требовалось уточнить кое-какие детали. Да и вообще он больше рассчитывал на интуицию, способность быстро изменить решение в зависимости от складывающейся обстановки. А что она будет не похожа на уже встречавшиеся в его практике, он был уверен. Шаблонов в действии разведчика не бывает, иначе он уже не разведчик. Его действия должны быть неожиданными для противника.

При воспоминании о генерале Шарапов не мог сдержать улыбки, затронувшей уголки губ. "Бедный старик! И нас жалко, и выхода нет! Лет сорок назад, наверное, таким же был, как мы. Вот и переживает... С него тоже требуют..."

И ещё он подумал, что покривил душой, когда после вопроса полковника Соловьёва сделал шаг вперёд, показывая этим, что уверен в успешном выполнении поставленной задачи. Уверенным можно быть только в себе, что сделаешь всё возможное... А какая, к чёрту, может быть уверенность, что японцы нас не прихлопают? Полковник, конечно, тоже понимает, но не показывает вида перед генералом. Не скажешь же ему, что гарантии нет. Старик вконец будет расстроен... Хорошо, что место прохода удачное определили. Может и обойдётся... Только бы там, за линией, шума не наделать. Обратно уж дадут выбраться.

- А как чётко офицеры сделали шаг вперёд! - хохотнул в душе Шарапов, вспомнив этот момент. - Генерал даже прослезился. Действительно, порадовали старика. И это несмотря на то, что каждый из офицеров не больше его, Шарапова, уверен в успехе. А он совершенно не уверен. Офицерская честь! Сколько буйных голов она уже сгубила здесь в его бытность! Конечно, если бы речь шла о свободной охоте и диверсионных налётах, то задача бы упростилась. Там, если подвернётся удобный случай, наделаешь шороху. А если и не подвернётся, тоже ничего страшного, быть бы живу! Здесь же посложнее... Срыв операции насторожит японцев и сделает невозможными дальнейшие попытки...

И вдруг Шарапов поймал себя на мысли, что именно в этот раз ему не хотелось бы идти на задание. Не слишком ли он уверовал в своё везение? Даже мурашки пробежали по спине, хотя он и не мог объяснить себе, почему... Может, предчувствие? Но не заявишь же об этом офицерам?...

Шарапов приподнялся на топчане и швырнул догоревшую папиросу в угол землянки. Машинально достал новую и закурил. Рядом лежали другие офицеры. Некоторые из них спали, кое-кто, как Шарапов, нещадно дымили папиросами, но все хранили молчание. Было не принято нарушать редкую тишину ночного отдыха, тем более, что всегда были такие, кто вернулся с обхода постов и буквально валился с ног от усталости.

До назначенной встречи с полковником оставалось часа полтора. Спать не хотелось. Поднявшись на топчане, он обулся и осторожно, стараясь шумом не нарушить покоя друзей, вышел из землянки под усыпанное звёздами, но уже светлеющее небо, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух.

Для большинства офицеров, хорошо знавших поручика Шарапова, он всё же оставался в какой-то степени загадкой. Трудно было предположить, что заставило молодого двадцатичетырёхлетнего человека, два года назад окончившего медицинский институт, бросить службу в госпитале, где он зарекомендовал себя перспективным хирургом, и буквально, очертя голову, ринуться в самую бойню, где, казалось, он предпринимал всё, чтобы сократить своё пребывание на этой грешной земле. Что это? Неудовлетворённость жизнью, вызванная крушением надежд? Или трагедия безответной любви? А может, искупление одному ему известной вины?

Предположений было много, но ни одно из них не приближало к разгадке Шарапова. Во всём же остальном поручик слыл настоящим товарищем. Бескорыстный, справедливый, честный, в редкие вечера отдыха весельчак, он был душою любого общества, непременно овладевая в нём центром внимания, пересыпая свои экспромтные выступления афоризмами на латинском, которым сразу же давал пояснения. Как и большинство молодых офицеров, он не прочь был поволочиться за девушками, но в последнее время встречался только с Верой, медсестрой, с которой познакомился, ещё проходя службу в Порт-Артурском госпитале. Поговаривали, что у них роман, но никто всерьёз это не принимал, - большинство молодых офицеров уже успели пережить не один "роман" в своей жизни.

Вот таким знали поручика Шарапова офицеры, да и солдаты, твёрдо уверовавшие в "их благородие" за его необыкновенную везучесть. Редко, кто из роты имел на своём счету по три или четыре удачные вылазки, в лучшем случае, отделавшись лёгким ранением, и только поручик, много раз возглавлявший эти рейды, казалось, был заговорён от пуль и осколков. Конечно, ничем это явление не объяснялось, и офицеры придерживались мнения, что всё зависит от случая, однако, среди солдат ходило твёрдое убеждение, неизвестно кем выдвинутое, что у "их благородия" такая "планида". И, хотя смысл слова никому не был понятен, оно вполне объясняло действительность и потому не подвергалось сомнению.

В конце концов, все настолько привыкли к мысли о "везучести" поручика, что его отсутствие в настоящий момент, когда истекал намеченный срок возвращения поисковой группы, вызывало скорее недоумение, чем тревогу. Но с каждой минутой офицеры и солдаты всё чаще и чаще поглядывали на восток, боясь увидеть признак наступающего рассвета. На их лицах появлялась озабоченность и растущая тревога за судьбу группы и операции в целом.

И вот, когда на востоке, где-то на горизонте появилась серая полоска, в расположении японских позиций послышался резкий щелчок пистолетного выстрела, а через секунду - ещё один.

Спустя ещё несколько секунд внезапно нарушенная тишина взорвалась шумом разгоравшегося боя, происходящего, по всей видимости, между первой и второй линиями японских траншей. В беспорядочную винтовочную и револьверную стрельбу вплелись длинные пулемётные очереди, в траурную мелодию которых, как аккомпанемент, вплетались частые разрывы ручных бомбочек. Затем в небо, словно гигантские светлячки, стали взлетать ракеты. Медленно падая, они ярким мертвенно-белым светом заливали простирающиеся внизу заросли гаоляна и изрытую взрывами снарядов землю. В перерывах между взрывами явственно доносились слова русских и японских команд, выкрикиваемых охрипшими голосами, вопли раненых и ругательства, сопровождавшие рукопашную схватку. Так продолжалось минут пять, когда, достигнув кульминационной точки, общая картина ночного боя стала распадаться на отдельные фрагменты и постепенно стихать. Уже не стали слышны глухие разрывы бомбочек, уже пулемёты исполняли не длинные монотонные мелодии, а как бы выплёвывали отдельные короткие фразы. Всё реже и реже доносились ответные выстрелы русских револьверов и трёхлинеек. Прошло ещё несколько минут и всё смолкло. Опять тишина нарушалась лишь стрёкотом цикад, да кваканьем приумолкших было лягушек.

Приподнявшись над бруствером траншеи, офицеры и поднятые по тревоге солдаты вглядывались в раздвигавшуюся тьму. Ждали приказа, чтобы броситься на помощь группе, но приказа не поступало, а в голове у каждого мелькала мысль, с которой трудно было не согласиться, но которую боялись высказать вслух, - группа погибла...

- Разрешите, господин подполковник, - совсем юноша, прапорщик, не выдержав, обратился к подполковнику, стоявшему рядом с ним с биноклем в руках. - Разрешите мне с ротой пойти на выручку?

- Не разрешаю, Виктор Петрович, - подполковник опустил бинокль, который держал у глаз. - Напрасные жертвы ни к чему, а им всё равно не поможете. И вообще, прекратите разговоры, - резко одёрнул он прапорщика, - только ваших советов не доставало.

Подполковник старался придать своему голосу строгость, но вместо неё прозвучала горесть, вызванная явным провалом операции и бесполезными жертвами. Уже безо всякой надежды он поднял бинокль, не замечая, как кое-кто из солдат тайком крестился, поминая имена своих друзей и "их благородия поручика Шарапова", как вдруг...

- Ваше благородие, ползёт кто-то, - послышался голос одного из солдат, указывающего рукой в ещё недостаточно расступившуюся темь. - Вон, глядите, около куста!

Одинокий куст барбариса рос шагах в восьмидесяти от линии траншей и, вскинув бинокли, офицеры действительно заметили около него движение, хотя разобрать, кто там, ещё не представлялось возможным.

- Господин прапорщик! Трёх человек навстречу, живо! - в голосе подполковника появилась надежда.

- Зозуля! - достаточно громко окликнул прапорщик.

- Слушаюсь, ваше благородие, - пожилой унтер-офицер остановился в трёх шагах от прапорщика, оправляя на себе форму.

- Бери двух человек и ползи навстречу, может помощь потребуется, - прапорщик только сейчас оторвался от бинокля и повернулся к унтеру. - Прихвати волокушу.

Через минуту, скользнув как тени над бруствером, солдаты уже ползли к месту, где было замечено движение.

Время, тянувшееся до их возвращения, проходило в томительном ожидании. Сейчас, наконец-то, будет внесена ясность в волнующий всех вопрос о судьбе поиска, неудача которого практически не вызывала уже никакого сомнения. Трудно было предположить, что после ожесточённой схватки в логове японцев небольшой отряд вернётся обратно с выполненным заданием, тем более что план операции исключал завязывание боя с превосходящими силами противника. Похоже, что обстоятельства всё же вынудили группу принять бой, а это означало, что операция сорвана.

Но вот, наконец, впереди послышался шорох, минуту спустя двое солдат, перевалив через бруствер, спрыгнули на дно траншеи, предварительно сбросив в неё какую-то фигуру в форме цвета хаки, опутанную верёвками.

- Гад, - со злостью выдохнул один из прибывших, кивнув на лежащую в ногах фигуру и, вытирая грязным рукавом рубахи обильно струившийся по лицу пот. - Убил нашего.

Смысл сказанных им слов не сразу дошёл до сознания окружающих, и, лишь узнав в солдате рядового Кацубу, одного из участников группы поиска, стало понятно, что за "нашего" он имел ввиду. Просто Кацуба допустил некоторую вольность, принятую среди старослужащих солдат, называя своего командира не по званию, а словом "наш", что как бы уравнивало людей разных сословий перед лицом смертельной опасности и особенно сейчас, после только что пережитого боя.

Значит, убит поручик Шарапов?! Тяжкий вздох и шёпот раздались среди солдат и офицеров, окруживших Кацубу. Кажется, ко всему они были готовы, являясь свидетелями боя группы поиска с японцами, даже к гибели поручика, но в душе каждого ещё теплилась надежда, что поручик жив. Поэтому всех как громом поразило официальное трагическое известие, которое хотя и не выходило из рамок возможного, но не могло восприниматься так же, как гибель любого другого офицера или солдата.

- Где он? - подполковник сделал шаг в сторону Кацубы, едва не наступив на валявшегося в ногах японца. - Почему бросили?

- Да ранены они тяжело, - вместо Кацубы ответил унтер, прибывший с ним и теперь с помощью санитара перевязывающий себе раненое плечо. - Их Зозуля со своими на волокуше несёт, сейчас здесь будут. Да плох он очень, - добавил унтер, всё же осуждающе посмотрев на Кацубу, который неправильно информировал начальство.

Тот стоял перед офицерами, опустив руки, что означало изображение строевой стойки, и испуганно хлопал глазами. Подполковник снова, но ещё более грозно посмотрел на Кацубу, собираясь потребовать объяснения, но тут над бруствером показалась голова унтера Зозули. Спрыгнув в траншею, он стал помогать остальным солдатам, которые осторожно опускали волокушу с лежащим на ней поручиком.

Даже при сумрачном свете наступающего утра лицо Шарапова, обычно смуглое, казалось необыкновенно бледным. Наложенная на его грудь торопливой рукой повязка была вся пропитана кровью, из приоткрытых губ выступала крупными гроздьями розовая пена, и лишь чуть слышный хрип, издаваемый раненым при дыхании, свидетельствовал о том, что поручик ещё жив.

Появился предупреждённый кем-то из солдат полковой врач, с трудом передвигавшийся, сморщенный старичок. Он опустился возле раненого на колени и сейчас священнодействовал, стараясь закрепить уколами чуть теплившуюся в теле поручика жизнь, чтобы дать возможность донести его до операционного стола. Солдаты и офицеры столпились вокруг с мрачным выражением на лицах.

- Прикажите всем разойтись, чтобы не мешали доктору. Сейчас вся надежда только на него, - тихо произнёс подполковник Звягин, касаясь локтя стоявшего рядом прапорщика. - Ну, а ты как, сможешь доложить обстановку? - подошёл он к унтер-офицеру, которому санитар уже заканчивал делать перевязку.

- Так точно, вашескородие. Унтер-офицер Григорьев, - представился тот, морщась от боли, но выпячивая грудь вперёд. - Разрешите доложить?

Далее шёл уже не доклад, о скорее сбивчивый рассказ унтер-офицера, принимавшего непосредственное участие в поиске.

По его словам, им долго пришлось сидеть в засаде, недалеко от штаба японского полка, расположение которого было известно поручику заранее. Но, как назло, никто не появлялся. Зато потом, когда иссякли почти все надежды, им крупно повезло: - удалось захватить адъютанта командира полка, который в составе группы офицеров возвращался откуда-то в штаб. Он отстал от группы, а потом неосмотрительно далеко отошёл в сторону, чтобы справить малую нужду. Тут его поручик и взял. Причём сделал это настолько бесшумно, что остальные офицеры ничего не заподозрили и спокойно проследовали в штаб. Командир же полка по неосторожности доверил адъютанту нести все документы...

Пленного тут же окружили тесным кольцом, и двое солдат потащили его за собой на плаще, соорудив некоторое подобие волокуши.

Возможно, что и возвращение прошло бы гладко, но по дороге японец очнулся, /при взятии поручику пришлось его слегка оглушить/, и каким-то образом освободил руки от связывающих его пут. Догадавшись, что с ним произошло, он достал не отнятый у него при пленении браунинг и выстрелил в одного из тащивших его солдат. В следующее мгновение поручик, ползший чуть впереди, обернулся, и как кошка бросился на японца, но тот успел выстрелить второй раз и только подоспевший прапорщик Литвинов ударом рукоятки револьвера усмирил разбушевавшегося самурая.

Инцидент произошёл на стыке флангов двух полков, между первой и второй линиями траншей, и сразу взбудоражил находящихся в них японцев, поднявших отчаянную стрельбу. Положение группы оказалось очень тяжёлым и в создавшейся обстановке руководство принял на себя прапорщик Литвинов. Ценой жизни нескольких своих товарищей они прорвали первую линию японских траншей, образовав коридор, через который вынесли раненого поручика и пленного японца. Григорьев и Кацуба получили приказ доставить их к своим, а сам прапорщик с остальными солдатами занял оборону, обеспечивая им прикрытие.

- Погибли они все, вашескородь, - как-то не по-уставному закончил свой рассказ Григорьев, сняв фуражку и смахнув набежавшую на глаза слезу. - Отползли мы, значит, я Кацубу одного оставил с поручиком и япошкой, а сам обратно подался, помочь думал. Ну, гляжу, а там уж японцы хозяйствуют.

Молча слушали подполковник Звягин и окружившие их солдаты и офицеры рассказ Григорьева. Так же молча, последовав его примеру, сняли они головные уборы и почли память павших товарищей.

- Вот, вашескородие, сумка японца с документами, - вдруг вспомнил Григорьев, снимая с себя полевую сумку и протягивая её подполковнику, - прапорщик просили передать, доставь, говорит, обязательно.

Взяв сумку, Звягин тяжёлым шагом прошёл мимо расступавшихся перед ним солдат и остановился около доктора, всё ещё хлопотавшего над раненым поручиком.

- Ну как, Иван Иванович, есть хоть какая-нибудь надежда?

- Не хочу обманывать, навряд ли, - ответил доктор, поднимаясь на ноги и вытирая измазанные кровью руки. - Пуля прошла навылет около самого сердца и пробила лёгкое. К тому же боюсь, что повреждена аорта, - сильное кровотечение, едва удалось остановить. Попытаюсь сделать всё возможное, но... надежда только на Всевышнего.

Доктор замолчал и, махнув рукой, пошёл к себе. Двое солдат, подняв носилки с лежащим на них раненым поручиком, осторожно двинулись следом.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

- Папа, папа пришёл! - раздались звонкие детские голоса в ответ на звук открывающейся в квартире двери. Стараясь опередить друг друга, двое близнецов, мальчик и девочка лет четырёх, наперегонки бежали к вошедшему отцу, соревнуясь, кто первым встретит его. Эту игру они затевали всякий раз, когда отец рано возвращался со службы, а мама ещё не успевала уложить их спать. Так случилось и сегодня. Девочке повезло больше, - она первая услышала привычный шум в коридоре, благодаря чему получила неоспоримое преимущество в игре, опередив брата на несколько шагов. Когда тот подбежал, она уже сидела у отца на руках, крепко прижавшись головкой к его щеке, и с выражением торжества на своём личике смотрела сверху на братика. Опоздавший мальчик стоял на полу и делал отчаянные усилия, чтобы не заплакать, но сильная рука отца подняла и его, и так, с детьми на руках, он предстал перед подоспевшей женой.

- Ну, дайте же папе раздеться, - улыбнулась она, пытаясь придать строгость своему голосу. - Папа устал, ещё не успел раздеться, а вы мешаете! А ну спускайтесь!

Дети не придали особого значения уговорам мамы, потому что ещё крепче обхватили шею отца руками и не делали никаких попыток освободить его от своих объятий.

- Ну что же, раз мама приказала, надо подчиняться, - проговорил мужчина, целуя детей и осторожно опуская их на пол. - А то я не покажу, что для вас принёс.

- Покажи, папа, покажи! - наперебой закричали мальчик и девочка, теребя отца за полы шинели, - покажи, папа, что принес?

- Ага, интересно стало? - засмеялся тот, доставая из кармана два перевязанных ленточками пакетика. - Вот, это тебе, а это тебе, - отдал он их детям, и те с весёлым визгом убежали рассматривать подарки.

- И тебя не забыл, - улыбнулся мужчина, передавая жене коробочку с духами. - Нравится?

- Ой, что ты, Володя! - обрадованно воскликнула та, вдыхая струившийся от коробочки аромат. - Я уже давно о таких мечтаю. Какой ты у меня молодец! - поцеловала она мужа в щёку. - А я как знала, что ты пораньше придёшь. Детей покормила, а сама так и не ужинала. Раздевайся быстрее. Давай я тебе помогу.

- Да что ты, Верочка, - решительно отказался мужчина от её помощи, медленно расстёгивая пуговицы шинели. - Сам справлюсь. А на работе действительно устал. Три операции, и все сложные. Даже пообедать не удалось. Но зато пораньше освободился. Как видишь, успел в магазины зайти...

- Ну как же так, Володя? - всплеснула руками Верочка. - Совсем о себе не заботишься. Даже не пообедал. Скорее раздевайся, умывайся, а я пока на стол накрою. Будет у нас с тобой праздничный ужин, - и она убежала на кухню, чтобы помочь хлопотавшей там служанке.

Оставшись один, мужчина некоторое время постоял в раздумье, словно прислушиваясь к доносившемуся из кухни шуму, затем решительно направился внутрь квартиры через коридор и гостиную, пока не очутился перед обитой чёрной кожей дверью. Ещё на ходу он достал из кармана связку ключей и сейчас, выбрав нужный, щёлкнул замком и зашёл внутрь открывшейся за дверью комнаты.

Даже непосвещенный человек при взгляде на обстановку этой комнаты принял бы её за химическую лабораторию: вся она была загромождена стеллажами и стеклянными шкафами, с полками, заставленными колбами и ретортами разных видов и размеров, сотнями пробирок, стеклянными банками с реактивами, названия которых были выписаны масляной краской на стенках банок, и множеством других предметов и приборов неизвестного назначения, расставленных и разложенных в определённом порядке. Тут же, на отдельной подставке, стояла небольшая муфельная печь, через приоткрытую дверцу которой был виден тигелёк. Чуть правее окна к стене примыкал стол с двумя тумбочками. Его стеклянная поверхность так же, как и полки стеллажей, была тесно заставлена колбами, кассетами, полными пробирок, несколькими спиртовками и прочей лабораторной посудой. Привлекали к себе внимание аптекарские весы, сверкающие никелированными деталями под стеклянным колпаком, и микроскоп, занимавший угол стола у самого окна. С другой его стороны, у боковой стены стоял большой книжный шкаф, сквозь стеклянные дверцы которого можно было прочитать надписи на корешках установленных на полках книг. Особенно полно была представлена литература по органической и неорганической химии, биологии, физиологии, разнообразная медицинская литература. Отдельная полка оказалась занятой книгами и брошюрами по геронтологии и гериатрии, где, кроме современных изданий трудов Мечникова и Менделеева, были также работы и более ранних авторов - Галена, Габриэля, Цербиса, Фишера. Кое-где между страницами книг и брошюр виднелись закладки, что свидетельствовало о том, что к ним часто обращались.

Мужчина прикрыл за собой дверь и подошёл к стеллажу, одна из полок которого была задёрнута белой занавеской, он отдёрнул её в сторону. Сквозь металлическую сетку стоявшего на полке террариума на него глянули красные бусинки глаз двух белых мышей. Те замерли на месте и уставились на человека своими остренькими мордочками. В следующую секунду они уже деловито забегали внутри террариума, насколько им позволяли его размеры, иногда останавливаясь, чтобы обнюхать какой-либо предмет, попавшийся на глаза.

Мужчина некоторое время наблюдал за мышами, затем отсыпал в террариум немного корма из стоявшей рядом баночки, убедился, что зверьки с жадностью набросились на него, и вновь задёрнул занавеску.

По-видимому, осмотр его удовлетворил. Достав из кармана кителя портсигар, он неторопливо закурил и, пуская дым колечками к высокому потолку и следя за ними отсутствующим взглядом, о чём-то задумался.

Из столовой доносился звон расставляемой посуды. Прислушавшись, не слышно ли голоса жены, зовущей на ужин, он подошёл к столу и вытащил из левой тумбочки небольшую металлическую шкатулку, осторожно поставив её на подоконник. Ключиком сделал в замке два оборота и поднял крышку. Содержимое шкатулки состояло из укутанной в вату запаянной большой ампулы и нескольких пробирок, так же переложенных ватой и заткнутых пробками. Ампулу он оставил без внимания, сразу же взял одну из пробирок и, поднеся её к глазам, стал с явным интересом рассматривать её на свет. Вначале та показалась пустой, и он с недоумением на лице несколько секунд внимательно разглядывал её внутреннюю поверхность. Наконец, он нашёл то, что искал, - небольшого комарика, притулившегося у самой пробки и явно не желавшего падать вниз, несмотря на постукивание ногтем по стенке пробирки. В конце концов комарик зашевелился и, лениво перебирая ножками, пополз по стеклянной поверхности пробирки.

Мужчина весело подмигнул заточенному в стеклянную тюрьму комарику и отложил пробирку в сторону. С таким же вниманием изучил содержимое остальных пробирок, заселённых насекомыми, по одному в каждой, - комарами, мухами, жучками и бабочками. Все насекомые были живы и, оказавшись на свету, начинали ползать внутри пробирок. Он уже рассматривал последнюю, когда раздавшийся в дверь кабинета стук прервал это занятие.

- Володя! - послышался из-за двери голос жены, нараспев называвшей его по имени, - выходи, всё уже накрыто.

- И-ду, - вторя жене, ответил он, убирая пробирки обратно в шкатулку. - Сей-час и-ду!

Он закрыл шкатулку на ключик, спрятал её в стол и вышел из кабинета.


К удивлению Шарапова его действительно встретил великолепно накрытый на двоих стол, хотя он тогда и не придал значения словам жены, пообещавшей ему праздничный ужин. Сейчас Верочка с улыбкой смотрела, какое впечатление она сумела произвести на мужа.

- Это в честь чего же такое пиршество? - с искренним удивлением произнёс он, окидывая взором богатую сервировку стола, увенчанную двумя бутылками с яркими этикетками. - Ну-ка сознавайся, что за событие ты собираешься отметить? Честное слово, я ничего не понимаю...

- Скажу, скажу, только сначала вымой руки, - довольная произведённым эффектом Верочка не скрывала своего торжества. - Да побыстрее, а то полощешься всегда, как перед операцией, у меня даже терпение лопается, - проводила она мужа шутливой строгостью.

- А всё же я ничего не понимаю, - уже усаживаясь за стол, произнёс Шарапов. - Ты же знаешь, что я не сторонник долгого застолья. Работы ещё много, а здесь, похоже, меньше чем за час не управишься. Так что же всё-таки случилось?

- Эх, Володя, Володя! - с укоризной в голосе Верочка слегка потрепала рукой его шевелюру, - вот именно, что одна работа у тебя на уме. Последнее время и нас не замечаешь. Целые дни на службе, а по вечерам в кабинете пропадаешь. И когда всё это кончится?

- Скоро, Верочка, скоро, - он ласково погладил её руку, лежавшую на скатерти стола. - Вообще-то исследования завершены. Осталось только кое-что проверить.

- Серьёзно, Володя? Ой, как я рада! - Вера посмотрела ему в глаза, и её лицо озарила улыбка. - Наконец-то! По-моему я уже начала ревновать тебя к этой работе, как к одушевлённому предмету. Готова уже вот-вот возненавидеть. Честное слово! - добавила она, увидев смеющееся лицо мужа. - А теперь буду знать, что с соперницей покончено.

- Совершенно верно. Можешь считать, что с ней покончено. А всё же, что за причина столь обильного угощения? - кивнул он на украшавшие стол закуски. - "Мадам Клико"? - взяв в руки одну из бутылок, он с неподдельным удивлением рассматривал её этикетку. - Редкая вещь. Давно не пробовал. Так в чём же дело?

- Ну вот, я так и знала! Говоришь, что с соперницей покончено, а сам вместе с ней продолжаешь витать в облаках. Ты даже позабыл нашу ежегодную традицию в преддверии твоего дня рождения проводить вечер вдвоём. Тебе же завтра исполняется тридцать лет! Неужели действительно позабыл?

- Завтра? Тридцать лет?...

Слова, произнесённые Верой, оказались неожиданными для Шарапова. Он как-то странно посмотрел на неё отсутствующим взглядом, погрузившись в свои мысли...

- Значит, завтра мой день рождения... Тридцать лет... Тогда всё...

- Что всё? - испуганная необычной сменой настроения мужа, Вера с тревогой посмотрела на его вдруг посерьёзневшее лицо. - Что, вдруг, всё?

- Всё, Верочка, теперь всё! - внезапно с радостным возбуждением Шарапов вскочил из-за стола, подхватил жену и закружил её по комнате. - Именно с сегодняшнего вечера с соперницей покончено. Теперь все вечера будут принадлежать только тебе и причин для ревности не останется! А сейчас как следует, отметим это событие...

- А гости все завтра соберутся, - говорила Верочка, раскладывая по тарелкам закуску. - Отец и мать с твоим братом должны быть, уже обещали. Даже кое-кто из твоих сослуживцев. Я так и думала, что ты их не предупредишь. Дети тебе уже целую неделю подарок готовят, а ты ничего не замечаешь.

- Извини, Верочка, действительно не до этого было... Но теперь всё у нас будет по-новому... За тобой тост!

- За виновника торжества, за известного героя обороны Порт-Артура, а ныне талантливого хирурга и моего мужа Шарапова Владимира Ивановича, - с весёлыми искорками в глазах произнесла Верочка, высоко поднимая бокал с вином. - За исполнение твоих желаний, Володя! - закрыв глаза, она залпом выпила целый бокал и поставила его перед собой. - Ой, какое крепкое!

- Молодец! - проследив глазами за женой, Шарапов последовал её примеру. - А за тост спасибо. Буду надеяться...

- А ты помнишь этот день ровно пять лет назад? - спустя несколько минут первой нарушила молчание Вера, отложив в сторону вилку. - Так не хотелось вспоминать, а из сердца выбросить не могу. Я чуть с ума не сошла, когда узнала...

- Да стоит ли, Верочка, вспоминать? Что было, то прошло и, как видишь, я жив и здоров. А за моё чудесное исцеление тост поднять можно.

Словно пытаясь заглушить вином возникшие в его памяти страницы прошлого, он вновь наполнил бокалы и, кивком головы пригласив жену поддержать его, выпил не отрываясь, несмотря на то, что последние глотки давались ему с явным трудом. Но вино возымело обратное действие: как наяву вспомнил он тот роковой день и увидел себя со стороны, беспомощного, истекающего кровью. Он не почувствовал, как жена подошла и положила свои руки ему на плечи, и, как сквозь вату, доносился до его сознания её голос:

- Как я тогда испугалась! Наверное, не пережила бы, случись непоправимое. Как сейчас помню привезли тебя, в лице ни кровинки, да ещё Ващинин, такой противный тип, сказал всем, что Шарапову часа три жить осталось. Это он привёз тебя с передовой. Его как раз из госпиталя туда направили. Не знаю, что со мной было. Я, кажется, чуть с ума не сошла. Но главный хирург Марк Иосифович, - да ты его хорошо знаешь, молодец, не растерялся и сразу в операционную. Он тоже не был уверен в благополучном исходе, и потом сам удивлялся, что ты выжил. Всё говорил, что Петрова надо благодарить, вашего полкового врача, который тебе ещё на месте операцию сделал. Если бы, говорит, не Иван Иванович, то сыграли бы твоему жениху Шопена. Вот уже пять лет прошло, а всё равно вспоминать страшно. Ну что ты молчишь? - провела она ладонью по густым, слегка вьющимся волосам мужа.

- Да так, ничего, - очнулся он от тяжёлых раздумий. - Момент был действительно неприятный. Я и не знаю, как всё произошло. Очнулся уже в госпитале. Да и не стоит, Верочка, вспоминать об этом, если всё обошлось. В конце концов, вот уже целых пять лет мы вместе. Возьми-ка лучше гитару и спой мне что-нибудь из своего репертуара. Давно не слышал, как ты поёшь. И поверь, что это гораздо приятней, чем придаваться мрачным воспоминаниям.

- С удовольствием, Володя! - Вера оторвалась от мужа и через минуту возвратилась с гитарой в руках. - Недавно выучила новую песню, всё хотела тебе исполнить, а ты все вечера занят. Вот послушай, понравится или нет?

Отодвинув стул, она устроилась поудобней, проверила, настроена ли гитара, взяв несколько пробных аккордов, затем посмотрела на мужа с улыбкой и запела нежным, но сильным и приятным голосом, так хорошо воспринимавшимся ещё на дружеских вечеринках в Порт-Артуре. Сопровождающая её голос мелодия аккомпанемента гитары свидетельствовала о незаурядном мастерстве исполнительницы.

Я плыл по течению жизненной речки,

Меня провожали века,

Как брошенный в волны огарочек свечки,

Кидали мой челн берега.

То левый вдруг берег, то к правому льнётся

Челнок, верный спутник пути,

А сердцу тревожно, а сердцу неймётся,

Торопится счастье найти.

Родные, знакомые, близкие лица

Терялись в туманной дали,

Челнок же в суровую вечность стремится

Вдоль берега милой земли.

Сумерки уже сгустились, и лишь слабый свет проникал сквозь завешенные тюлем окна столовой, искажая очертания расположенных в её глубине знакомых предметов. Облокотившись на стол и прикрыв глаза, Шарапов слушал голос жены, исполнявшей уже знакомую ему песню. Раньше он не знал её слов, но память сама воспроизводила глубоко запечатлённую в ней, состоящую из взлётов и падений мелодию, отождествляя её с жизнью, полною сомнений и колебаний.

И нет мне покоя в пути бесконечном,

Судьбою начертан мой путь,

И нет мне отрады в движении вечном,

И хочется мне отдохнуть.

О, чудо! - вдали показались пороги,

В стремнину я лодку веду,

На сердце спокойно, в нём нет уж тревоги,

В забвении счастье найду.

Вначале он не очень внимательно слушал Веру, воспринимая только мелодию песни, но постепенно стал по-новому осмысливать её содержание, казавшееся ранее абсолютно бессмысленным. А уже при заключительных аккордах и словах песни он окончательно пришёл к выводу, что неизвестным автором была предопределена возможность открытия, и песня написана о самой жгучей тайне, которая интересует человечество и которую он, Шарапов, раскрыл. Он так был поглощён догадкой, что смотрел на Веру и ничего не видел перед собой.

Прозвучали последние слова и аккорды песни.

- Ну как, Володя? Мне показалось, что ты не слушаешь? - Вера отложила гитару и повернулась к нему с ожиданием во взгляде. - Понравилось?

- Да, да, Верочка! Ты прекрасно играла! - виновато улыбнувшись, очнулся Шарапов, совершенно не услышав её голоса, но увидев обращённое к нему лицо жены и догадавшись о её вопросе. - Давно не слышал твоего исполнения, и оно у меня невольно ассоциировалось с прошлым. Можешь на сцене выступать, - восторженно добавил он. - Вот бы поклонников объявилось! Как ты на это смотришь?

Показной шутливостью Шарапов хотел подавить охватившее его волнение, что плохо удавалось. Песня, так соответствующая его открытию, не выходила из головы. Он не был суеверным, но то, что именно сегодня понял особый смысл в содержании песни, показалось ему хорошим предзнаменованием.

- Мне хватит одного поклонника, - засмеялась Вера. - А к славе я не стремлюсь. Достаточно, что мой муж всем хорошо известен, а от него мне немножко лавров перепадает, как жене национального героя. Даже неудобно чувствовать на себе незаслуженное внимание окружающих. Лучше выпьем, Володя, за нашу счастливую и спокойную жизнь. Согласен?

- Согласен, Верочка, - поддержал её Шарапов, но мысли его уже были в лаборатории, и он едва дождался окончания ужина, так неожиданно оторвавшего его от завершающего этапа открытия.

- Ты, дорогая, извини, но сегодня мне ещё надо поработать, - Шарапов отложил вилку в сторону и вытер губы салфеткой. - Обещаю, что сегодня это будет последний раз. Все остальные вечера полностью отдаю себя в твоё распоряжение. Договорились?

- Что же я могу сделать, Володя, если тебе так необходимо? - печально улыбнулась Вера. - Но я тоже сегодня что-то устала и пойду прилягу. Только помогу Маше со стола убрать. Но и ты не задерживайся...

- Сегодня я, Верочка, совсем недолго. Вот увидишь...

Стеллажи с приборами ярко заискрились звёздочками отражённого от стеклянных поверхностей электрического света, разбрызгиваемого во все стороны. Окинув взглядом сверкающий мирок, Шарапов закрыл дверь на ключ и, подойдя к окну, распахнул его настежь. Свежий воздух мягко коснулся его лица и быстро распространился по кабинету, растворяя в нём запах эфира. Вдохнув несколько раз полной грудью льющийся на него живительный поток, он повернулся к книжному шкафу и, как в зеркало, стал смотреть в его застеклённые дверцы.

- Так вот ты какой, Шарапов, - думал он, пристально изучая своё отражение. Завтра тебе исполнится тридцать лет, - тот предел, до которого человеческий организм ещё не претерпевает в себе необратимых процессов. Не пора ли рискнуть? Больше ждать нечего. А сколько можно ещё ждать? Сколько потребуется времени, чтобы окончательно убедиться в своём открытии? Нет, теперь дорог каждый день. Откладывать нельзя.

Мелькнувшее в мыслях сомнение было незамедлительно отброшено, в глазах, чуть поблескивающих от выпитого, загорелась решимость, и всё остальное происходило как во сне. Машинально достал он из стола знакомую металлическую шкатулку, поставил её на подоконник. Крышка шкатулки почему-то долго не открывалась, пока он не заметил, что пользуется не тем ключом. Наконец, нужный ключ был найден, и теперь он брал подряд каждую из пробирок, откупоривал её и вытряхивал содержимое на улицу. Действия получались лихорадочными, руки дрожали, и одна из пробирок, выскользнув, упала вниз на мостовую. Донёсся чей-то возмущённый голос, но тут же смолк. Последняя пробирка заняла своё место среди остальных, разбросанных на подоконнике и по столу в непривычном для кабинета беспорядке.

С лёгким, сухим щелчком вспыхнула чиркнутая спичка, и секунду спустя одна из стоящих на столе спиртовок загорелась бледным, голубоватым пламенем. Привычно пристроив над ней стерилизатор со шприцем, Шарапов достал портсигар и закурил в ожидании, пока вода в стерилизаторе закипит.

Какой-то шорох привлёк его внимание. Он шагнул к стеллажу с террариумом и откинул занавеску. Почуяв недоброе, сидящие в нём мыши испуганно заметались по клетке, а его рука уже снимала с одной из полок стеклянную банку с белым порошком.

Шарапов вытащил кормушку и ложечкой достал из банки щепотку порошка, посыпал на корм и поставил кормушку на место. Белые мыши, не притрагиваясь к еде, ещё быстрее заметались в тесном пространстве, не выдерживая взгляда устремлённых на них человеческих глаз.

Шарапов ещё некоторое время смотрел на них и вдруг, чему-то усмехнувшись, вытащил кормушку обратно и, подойдя к распахнутому окну, вытряхнул весь корм.

А снаружи доносился звук вечернего города. Слева, со стороны Аничкова моста, слышался стук проезжающих экипажей. Цоканье копыт по брусчатой мостовой перемежалось с окриками кучеров, предупреждающих пешеходов об опасности. Прямо перед домом по Фонтанке, глухо рокоча двигателем, плыл с зажженными огнями катерок, оставляя за собой расходящиеся гребни волн, которые сверкали, отражая в себе свет установленных вдоль набережной фонарей.

Привычная картина, открывшаяся перед ним, защемила сердце. Он по-новому вглядывался в знакомые силуэты городского пейзажа, стараясь запечатлеть в своей памяти, словно видел их в последний раз. Жадно, до опьянения, вдыхал в себя свежий воздух, как человек, впервые почувствовавший его прелесть.

А редкие прохожие невольно, подверженные непонятной магической силе, задерживали свои шаги и смотрели на третий этаж дома, где на фоне ярко освещённого окна резко выделялся неподвижный силуэт мужчины. Но вот окно захлопнулось, и силуэт исчез.

Струйки пара вырывались из-под крышки шумевшего стерилизатора. Мельком взглянув на него, Шарапов подошёл к двери и убедился, что она заперта. Он долго возился с манжетою на левой руке, пока не расстегнул её и не закатал выше локтя, отмечая про себя вырисовывающиеся на руке линии вен. Вынутая из шкатулки, перед ним на столе причудливо блестела запаянная ампула, наполненная мутноватой жидкостью. Шарапов осторожно надломил её кончик пинцетом, и в лицо ударил острый запах спирта с примесью мускуса. Соединив иглу со шприцем, он набрал из ампулы несколько кубиков жидкости, выдавил попавшие в шприц пузырьки воздуха. Ватным тампоном, смоченным в спирту, он тщательно продезинфицировал руку в сгибе у самого локтя, где особенно рельефно выделялись вены, и уже собирался сделать себе инъекцию, но рука, державшая шприц, задрожала, и он вынужден был отложить его и присесть на стул, борясь с охватившим волнением или даже страхом. Но вот секунды колебания прошли. Опять взяв шприц, он точным, профессиональным движением ввёл иглу в вену. Его сразу же обожгло, словно струя расплавленного металла влилась в кровь. Ощущение усиливалось, постепенно охватывая всё новые и новые части тела, подбираясь к самому сердцу, которое с каждой последующей секундой увеличивало частоту биения, как будто хотело вырваться из стеснявшей его движения грудной клетки. Наконец, горячая волна хлынула в мозг, затопила его, и в затуманенном сознании Шарапова мелькнуло последнее слово: "Конец!"

Слепо шаря руками по столу, он медленно поднялся на ноги, не осознавая происходящего, но в ту же секунду, потеряв под собой опору, рухнул грудью на стол, а затем на пол, увлекая за собой вскрытую ампулу.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

Горе и отчаяние во многие семьи принёс 1914 год. Ежедневно почтальоны разносили по домам сотни и тысячи извещений в траурной рамке, и не одна женщина седела буквально на глазах, получив эту чёрную вестницу о смерти родного или близкого человека. Трудно передать словами, что чувствуют матери, получив такое извещение. И какая разница, живёт ли она в покосившейся крестьянской избе или в роскошном особняке крупного города, был ли её сын до призыва в армию батраком или студентом, которому профессора пророчили блестящее будущее, - всегда сравняются чаши весов, наполненные горечью утраты. Только, может, по-разному выразят матери то, что будет твориться в их душах, узнав о гибели сына. Может, прямо на пороге избы упадёт измождённая крестьянка, зажав в скрюченной от тяжёлой работы руке вестницу смерти, взвоет диким, не своим голосом, будет рвать на себе волосы и потом, уже ничего не соображая, долго спрашивать господа, за что же он покарал её, почему взял к себе не её, а сыночка Ванечку.

Или примет барыня из рук слуги извещение, побледнеет как полотно, и твёрдой, прямой походкой пройдёт в свою спальню. И только там, может, впервые за несколько лет, рухнет прямо в платье на кровать и будет молча кропить слезами пуховые подушки, стараясь сдержать рвущийся из груди стон.

Не обошёл почтальон и особняк на Мойке, принадлежавший вдове известного петербургского адвоката Шарапова. Ранним октябрьским утром постучался он в парадные двери и вручил ничего не подозревавшему слуге извещение в траурной рамке, адресованное его хозяйке.

На форменном бланке скупыми казёнными словами было написано, что в Галиции, под Ломжей, защищая веру, царя и отечество геройски пал её сын, прапорщик Шарапов Николай Иванович. Извещение заканчивалось парой соболезнующих строк и уверенной размашистой подписью командира.

Обида, тяжесть нахлынувшей беды, проявляясь в глухих рыданиях, вновь и вновь сжимали сердце матери. Она всё пыталась понять, почему её младший сын, любимец, в котором она души не чаяла, не внял её мольбам и, не окончив университет, в котором учился, собираясь пойти по стопам отца, добровольно, очертя голову, бросился в эту бессмысленную бойню. И чем больше она задумывалась над этим, тем больше убеждалась, что виною всему его старший брат, чьи легендарные подвиги, совершённые ещё в 1904 году при обороне Порт-Артура, отмеченные множеством наград, вскружили голову восторженному юноше и бросили его в эту гигантскую мясорубку. Ведь она сердцем чувствовала, что всё кончится именно так, когда уговаривала сына отказаться от необдуманного поступка. Нельзя дважды испытывать судьбу. Разве недостаточно было для неё тех переживаний, которые принёс в 1904 году старший сын, когда они с мужем сами благословили его, принявшего решение идти добровольцем на фронт, где только чудо помогло ему остаться в живых после тяжёлого ранения, в результате которого его жизнь в течении нескольких недель буквально висела на волоске? И почему он, уже испытавший свою судьбу, не повлиял на младшего брата, обычно прислушивающемуся к каждому его слову? Почему не отговорил его от безумной затеи, жертвой которой десять лет назад чуть не стал он сам? Другое дело, если бы её младшего призвали. Это необходимость, и с ней пришлось бы мириться, как примирилась она с мыслью о том, что когда-нибудь и дни её жизни будут сочтены. Но почему нельзя было уберечь молодого, ещё не познавшего жизнь юношу, которому лишь недавно исполнилось восемнадцать лет? Помутневшим от горя взглядом она смотрела на потолок спальни и мысленно перебирала в памяти последние несколько лет своей жизни. Чем же их семья так прогневала бога, что за эти годы несчастья одно за другим, как из зловещего "рога изобилия", свалились на неё?

Началось всё три года назад, когда после продолжительной болезни скончался её муж, и семья понесла первую тяжёлую утрату. Конечно, смерть на шестьдесят первом году преждевременная, но всё же её можно было как-то оправдать. Муж не зря прожил жизнь. Воспитал хороших детей, успел порадоваться на внуков, которых полюбил всей своей доброй душой.

- А в чём же вина внуков?

Два года назад Верочка, жена старшего сына, уехала на лето с детьми к своим родителям, жившим в одном из эстонских посёлков на берегу Чудского озера. А через две недели сыну пришла телеграмма, что дети погибли.

Верочкин отец, каждый год с нетерпением ожидавший приезда внуков на лето, часто катал их по озеру на собственной яхте. Последняя прогулка окончилась трагически. Внезапно налетевший шторм застал яхту далеко от берега, и она перевернулась. Никто из её пассажиров не спасся... Сама же Вера не переносила качку и в традиционных катаниях не участвовала.

Владимир ездил на похороны и вернулся с совершенно неузнаваемой и поседевшей женой. Через год не стало и её. И вот сейчас Николай...

- За что же ты караешь нас, Боже?...


Дверь палаты тяжело раненых приоткрылась, и молоденькая медсестра, убедившись, что тот, которого она ищет, находится здесь, осторожно, боясь нечаянно нашуметь, проскользнула внутрь. Некоторое время она молча наблюдала за действиями людей в белых халатах, склонявшихся по очереди то над одной, то над другой койкой, покрытых серыми одеялами, сквозь изгибы которых смутно угадывались очертания лежащих человеческих тел.

Чтобы не нарушить царившую в палате тишину, прерываемую лишь хриплым дыханием раненых, да негромкими голосами совершающих обход врачей, обменивающихся друг с другом фразами, состоящими из малопонятных ей латинских слов, она выждала момент, когда один из врачей отошёл в сторону и, присев на одну из стоявших в проходе табуреток, стал перелистывать находящиеся в его руках бумаги, подошла к нему.

- Владимир Иванович, - тихонько обратилась она к врачу, одновременно дотрагиваясь рукой до его плеча, - Батя просил вас зайти к нему после обхода.

- Хорошо, Танечка, - кивнув головой, ответил врач. - А не знаешь, что это я ему вдруг понадобился? - в свою очередь спросил он её. - С утра виделись, он мне ничего не говорил.

- Не знаю, - девушка пожала худенькими плечиками. - Какой-то он расстроенный, ругается, говорит, что и так работать не с кем, а тут лучших работников забирают. - Может, в командировку хотят вас отправить? - высказала она своё предположение. - А вы тоже, значит, ничего не слышали?

- Да нет, - задумчиво протянул врач. - Вряд ли. Здесь и так хирургов не хватает. Какие ещё могут быть командировки? Да и не думаю, чтобы он меня отпустил. Но ты, Танечка, не беспокойся, я не забуду и зайду после обхода...

- А жалко, если вы уедете, Владимир Иванович, - в голосе девушки прозвучала неподдельная грусть. - Мы так к вам привыкли, - щёки девушки при этих словах слегка зарделись.

- Ну, ну, Танечка, пока особых причин для расстройства нет. Мало ли зачем вызывает Батя? Будем надеяться, что всё обойдётся...


- Войдите! - произнёс начальник госпиталя, услышав раздавшийся в дверях кабинета стук. - А, это вы, батенька мой? - Он поднял голову от разложенных перед ним на столе бумаг и кивнул вошедшему. - Проходите, Владимир Иванович, садитесь.

- Кретины! Безмозглые идиоты! - вдруг неожиданно загремел голос Бати, обращённый как бы в пространство. - Бездарные стратеги! Докатились, что врачи должны исправлять положение на фронте! Это же чёрт знает что! - уже обращаясь непосредственно к ошеломлённому его поведением врачу, возмущался Батя. - Вместо того, чтобы лечить, возвращать личный состав в строй, или даже просто сохранять раненым жизни, врача заставляют заниматься проповедями! Вы понимаете, о чём я говорю? - кустики седых бровей Бати взлетели вверх. - Вы только подумайте, какую идиотскую бумагу я получил!

- Простите, Алексей Семёнович, - врач в недоумении пожал плечами, - но я не понимаю, о чём идёт речь?

- Вы не понимаете! - с новой силой загремел голос Бати. - А вы думаете, что я что-нибудь понимаю в этой чепухе? - не выдержав, Батя вскочил из-за стола и потряс перед собой листком бумаги. - Это надо же придумать такую ахинею? Лучшего хирурга отправить на фронт, в действующую армию...

- На фронт? В действующую армию? - ещё больше удивился причине вспышки возмущения начальника госпиталя врач. - А что тут особенного? - в свою очередь повысил он голос. - Считаю, что вполне разумное решение, и не вижу причин, чтобы отказываться от него. И вы сами должны понять, Алексей Семёнович, что если речь идёт обо мне, то на месте, в полевых госпиталях я принесу гораздо больше пользы, чем здесь, в глубоком тылу. Своевременная помощь, тем более квалифицированная, оказанная раненому на поле боя...

- Вот именно! Вот именно вы ни черта не понимаете! - перебив врача и указывая на него рукой с зажатой в ней бумагой, снова загремел Батя. - Вы даже не представляете, что здесь написано, а осмеливаетесь перебивать своего начальника, даже не выслушав его. Вот, извольте-ка послушать не перебивая. Читаю: "... предусмотренные программой выступления капитана Шарапова В.И. перед личным составом передовых частей, имеющих непосредственный контакт с противником, должны будут вдохновлять славных русских воинов на новые подвиги во славу Царя и Отечества. Доблесть и геройство, проявленные им в русско-японской войне, послужат образцом для русских солдат, а его богатый боевой опыт станет их достоянием...".

- Теперь-то вы хоть понимаете, о чём идёт речь? И это в то время, когда каждый хирург на счету, тем более квалифицированный! Первоклассного хирурга превратить чёрт знает во что?! Нет, это просто уму непостижимо!

Выпустив весь свой нервный заряд, тяжело вздохнув, Батя весь как-то обмяк и, вернувшись к столу, грузно опустился в кресло. Его лицо всё ещё выражало негодование по поводу полученного циркуляра, но врождённая дисциплинированность одержала верх.

- Вот так-то, батенька мой, - сочувственно проговорил Батя. - И ничего то я не смог сделать. Уже неделю убеждаю их, звоню... Да разве переубедишь? Как, говорят, прославленный герой и должен, как какая-то тыловая крыса, прозябать вдали от фронта? Да вы понимаете, объясняют мне, что я якобы унижаю вас, стараясь оставить в такое время в тылу. Да и все мои козыри сразу выбили. Пообещали вместо вас направить на время двух опытных хирургов. Ну, мне и крыть нечем. А завтра уже хирурги прибывают. Так что уж извините меня, Владимир Иванович. Сожалею. Глубоко сожалею, но...!

- Да Алексей Семёнович, действительно, чепуховина какая-то. Я думал, что в полевой госпиталь, а вот оказывается в чём дело. Боюсь, что эта задача не по мне. Я всё-таки врач, хирург, а не подстрекатель...

- Ну уж тут вы меня, батенька мой, простите, - многозначительно поднял палец Батя. - Сами виноваты, что испортили свою биографию. Я даже не могу себе представить, как это, талантливый хирург, дававший клятву Гиппократа, решился сменить скальпель на кинжал?!! Не понимаю! Наверное, славы захотелось? Конечно, всё это в прошлом, по молодости, иначе никак не расценить ваш поступок, но теперь приходится пожинать плоды посеянного. Вот так-то, Владимир Иванович, и роптать здесь нечего. Я же лично делал всё, что мог, чтобы вас оставить, но мы люди военные и должны подчиняться. Да и думаю, что ваша поездка особенно не затянется. Самое большее через месяц жду обратно в госпиталь. Надеюсь, что этого времени вам будет достаточно, чтобы утереть носы стратегам и поправить дела на фронте, - с сарказмом в голосе произнёс он. - А сейчас соизвольте получить предписание. Оттягивать ваш отъезд уже не имею права. Вы должны выехать в Могилёв в Общий отдел Ставки. С программой выступлений вас там ознакомят. Какие-нибудь вопросы ко мне есть, Владимир Иванович?

- Когда мне следует выехать?

- Послезавтра, Владимир Иванович. Сегодня сдайте все дела Айзенбергу. Завтрашний день на сборы и с богом. Буду ждать вашего возвращения.


С передачей дел сослуживцу Шарапов справился быстро, так как привык содержать документацию в полном порядке, да и Айзенберг был сведущий хирург, не стал задерживать его мелочными расспросами. Попрощавшись с персоналом, Шарапов надел шинель и вышел на улицу, свернув на Фонтанку. Мелкий осенний дождик сразу же охватил его со всех сторон, окутал мокрой пеленой, забираясь под складки одежды и пронизывая неприятным холодком. Домой он не спешил и медленно шёл по набережной, машинально отвечая на приветствия встречных военнослужащих. Все его мысли сейчас были заняты предписанием, лежащим в кармане кителя и так неожиданно вторгшимся в его жизнь. И какому только идиоту могло взбрести в голову привлечь бывшего поручика для воодушевления разлагающихся на фронте солдат? Глупее положения не придумаешь...

Дождь продолжал моросить, но сквозь разорвавшиеся облака местами уже проглядывало голубое небо. Стало значительно светлее. Остановившись, Шарапов облокотился на парапет набережной и стал смотреть на медленно текущие перед ним воды Фонтанки, вороша в своей памяти и складывая в цепочку события прошлой жизни, приведшей к настоящему моменту.

А всё началось с его увлечения ещё в студенческие годы геронтологией и гериатрией, - науками, связанными с жизнедеятельностью человеческого организма и физиологическими изменениями в нём, приводящими к его старению. Опубликованные труды и трактаты мало освещали этот вопрос и больше содержали в себе философские измышления, чем практические методы борьбы со старением организма, и поэтому тема представлялась очень интересной, да и таила в себе громадное практическое значение. Ему ещё тогда верилось, что человеческий организм обладает большими возможностями, и что при определённых условиях каждый человек может жить до 100-150 лет, причём почти до конца своих дней будет полон творческих сил и энергии. Надо только уметь раскрыть эти возможности.

Сейчас он вынужден был признаться себе, что в то время им руководило не столько стремление обогатить человечество знаниями, сколько использовать этот пробел в медицине для осуществления своей честолюбивой мечты... Открытие в этой области, а он не сомневался, что добьётся значительных результатов, веря в свои способности доводить до конца поставленную перед собой цель, могло поставить его имя в один ряд с такими корифеями медицины, как Гален, Гиппократ, Авиценна... чтобы оно жило и с благодарностью вспоминалось человечеством...

Ребячество, честолюбивые мечты молодости - только так и можно было расценить его тогдашнее поведение, в конце концов, едва не приведшее к трагической развязке несколько лет спустя, а именно второго сентября 1904 г.

А тогда работа показалась ему очень перспективной, и полностью захватила его. После окончания института и назначения хирургом в одну из Петербургских клиник его возможности расширились, появилось больше свободного времени, которое он отдавал любимому делу, оборудовав у себя дома хоть и небольшую, но имеющую всё необходимое для исследований, лабораторию. Теоретические выкладки и сопутствующие им опыты дали вдруг неожиданный результат: - нервные клетки организма могут жить бесконечно долго, если среда их обитания не будет подвергаться физиологическим изменениям.

Это было открытие, хотя практическое значение его улавливалось не сразу, так как нервные клетки не существуют сами по себе, а зависят от организма, которому принадлежат. Значит, необходимо как-то воздействовать на остальные клетки организма и органы в целом, чтобы стабилизировать их функции на определённом уровне.

И вот, когда уже казалось, что тайна продления жизни им раскрыта, она рассыпалась как карточный домик: - человек, который бы пользовался открытым им препаратом для стабилизации деятельности организма, действительно не старел бы, но лет через десять-пятнадцать превращался в полного шизофреника.

Удар был потрясающим. Он оказался в тупике, из которого уже не видел выхода. В пух и прах разлетелись его честолюбивые мечты о славе Галена или Авиценны. Отчаяние подогревалось уязвлённым самолюбием, и он чуть не покончил с собой. Удержало его от этого опрометчивого шага только известие о том, что Япония объявила войну России... Не раздумывая, он ринулся добровольцем на фронт.

Но всё было не совсем так, как расписывалось в газетах и журналах, рассказывающих о патриотизме врача, сменившего госпиталь на службу в разведке. Да, он действительно, как и большинство его друзей, был возмущён вероломным нападением японцев на русский флот и, повинуясь искреннему чувству возмездия, подал рапорт с просьбой об отправке на фронт. Рапорт был удовлетворён, но это был лишь первый шаг к осуществлению своей мечты, так как личного удовлетворения он не получил. Его не прельщала служба хирургом в тыловом госпитале, которая ни в коей мере не способствовала осуществлению таившихся в душе других замыслов, ранее связанных с перспективой открытия. А именно, - честолюбивой мечты о славе.

Война официально представляла возможность её осуществления.

Ещё в гимназии его поразила история Герастрата, жителя античного мира из города Эфеса, фанатика, одержимого манией славы. Для достижения своей цели Герастрат уничтожил одно из семи чудес света - поджёг храм Артемиды. Прошло уже более двух тысяч лет, а его имя сохранилось в памяти потомков и будет жить до тех пор, пока существует человечество. Конечно, это не путь здравомыслящего человека, но есть и другие, настоящие герои, чьи имена с гордостью вспоминает русский народ. Хотя бы тот же монах Пересвет, опальный дворянин, который так бы и сгинул безызвестным в своей келье, не вступи он в единоборство с татарским мурзой Челубеем на Куликовом поле. Погибнув при этом, он за несколько последних минут своей жизни завоевал себе бессмертие имени. И, наконец, его юношеское увлечение рассказами о легендарном герое Севастопольской обороны 1854-1855 годов, матросе Кошке, вернее, Петре Марковиче Кошке, как о нём уважительно писали в своё время старые газеты и журналы. Его смелые и инициативные действия, храбрость и находчивость в бою, особенно в разведке и при захвате "языков". Наверное, именно эти подвиги матроса Кошки подспудно заложили в юноше Шарапове мысль о возможности обессмертить своё имя, чтобы оно вечно хранилось в памяти истории. Уже тогда он стал готовить себя к будущим боевым действиям. Учился ориентироваться на незнакомой местности, владеть всеми видами личного оружия, особенно револьвером и ножом. Он и сейчас был уверен, что сможет бросить нож без промаха на расстояние двадцати, двадцати пяти метров. Несколько лет занимался в единственной тогда в Петербурге частной школе каратэ и закончил её с отличием. И не случайно поэтому после постигшего его, как он лично считал, глубокого разочарования в исследовательской работе, которая бы в случае удачи также обессмертила его имя, он избрал именно этот путь, как самый действенный способ прославиться. Причём юношеские увлечения и на самом деле очень помогли ему, не раз выручая в самые критические моменты. С какой гордостью в то время он ощущал на себе восхищенные и даже завистливые взгляды товарищей, получая очередную награду! Ведь каждая из них служила как бы очередной ступенькой к заветной цели.

Сейчас, спустя более десяти лет после тех событий, перебирая в памяти отдельные моменты своего боевого прошлого, анализируя чувства, которые руководили им в то время, он мысленно осуждал "того" Шарапова, избравшего путь к славе через страдания и гибель других людей, пусть даже врагов Царя и Отечества, к которым он так и не воспитал в себе ненависти, как не испытывает ненависти охотник к выслеживаемой им дичи. Дикими и нелепыми казались ему сейчас юношеские мечты о славе, хмельную чашу которой ему удалось всё же испить. Но воспоминание о том, что его руки по доброй воле обагрены кровью японских солдат и офицеров, превращали те несколько месяцев 1904 года в самые мрачные месяцы его жизни. И единственным оправданием, которое немного смягчало его вину, он считал отсутствие у себя в то время гражданской зрелости.


И опять Шарапов переключился на события сегодняшнего дня, связанные с полученным предписанием, в котором ему не как врачу, а как герою давно минувшей войны, предлагалось выехать на фронт и вместо того, чтобы, как подобает врачу, способствовать выздоровлению раненых, воодушевлять солдат, толкать их на смерть...

Шарапов усмехнулся нелепости ситуации и достал из кармана помятую пачку папирос. Долго ломая отсыревшие спички, пытался прикурить, но огонь упорно не разгорался. Наконец, он догадался взять сразу несколько спичек, зажёг их, закурил и с удовольствием вдохнул в себя изрядную порцию дыма. В груди запершило, и он едва сдержал рвущийся из неё кашель. Но вскоре это ощущение прошло.

А мысли всё же оказались не подвластны внутреннему желанию переключиться на текущие события и упорно возвращались назад, но уже в относительно недалёкое прошлое.

Как ни парадоксально, но толчком к разгадке тайны продления жизни, работа над которой в начале 1904 года окончилась полным разочарованием, приведшим к добровольной поездке на фронт, послужило тяжёлое ранение, полученное им в ночь с первого на второе сентября 1904 года, едва не оказавшееся смертельным. Он больше недели пролежал без сознания, и ни один из опытнейших врачей не гарантировал ему жизнь. Но вопреки их предположениям молодой организм одержал верх в борьбе со смертью, и он выздоровел. Выздоровлению предшествовали долгие дни вынужденного безделья, в продолжении которых, прикованный к постели, он от скуки анализировал основные моменты своей жизни. И вот тогда-то, восстанавливая в памяти ход проводимых им исследований по геронтологии (уезжая на фронт, он взял с собой конспекты работы, но те куда-то затерялись), он пришёл к выводу, что путь, избранный учёными по исследованию возможности продления жизни не позволяет им выйти за рамки канонов природы, тем самым строго ограничивая воздействие медицины на организм человека. Продолжительность жизни действительно увеличивается, но это увеличение происходит лишь за счёт растущих возможностей медицины, позволяющих предотвратить развитие многих болезней, которым не может противоборствовать постаревший организм, а также за счёт уменьшения детской смертности, что в целом приводит к увеличению показателей СРЕДНЕЙ продолжительности жизни. Успехи, конечно, значительные. Цивилизация накладывает свой отпечаток на человеческое общество и можно с уверенностью сказать, что лет через пятьдесят в развитых странах средняя продолжительность жизни может достигнуть 70-75 лет, или даже немного больше. Но и у медицины есть предел своих возможностей. Будь личность даже государственного масштаба, но если организм этой личности перестаёт бороться с одолевающими его болезнями, то и самая современная медицина становится бессильной. Ну, может, продлят жизнь на некоторый срок, но, в конце концов, и медицина поднимет руки вверх. Да и кто из современных жителей планеты, которому сейчас лет под тридцать, может с уверенностью сказать, что доживёт до столетнего возраста, даже уповая на дальнейшее развитие медицины. Некоторые мечтают дожить до 75-80, а другим и этот срок кажется несбыточным...

И в то же время история помнит достаточно случаев, когда человеческий организм преодолевал столетний рубеж даже в древности. Древний врач Гален прожил 140 лет. Супружеская пара в Венгрии прожила в браке около 130 лет. Солдат французской армии более, чем за столетнюю службу, был удостоен Наполеоном чина капитана. А Леонардо да Винчи, Демокрит, Тициан? Они, правда, не достигли столетнего возраста, но разве это не примеры долголетия? Причём, как правило, каждый из долгожителей до последних своих дней или даже часов не чувствовал недомогания и не обращался за помощью к медицине. Значит, их организм как-то противоборствовал болезням?

И вот, тогда-то, лёжа на госпитальной койке, он и пришёл к выводу, что совершил ошибку, повторяя путь предшественников. Проторённая дорожка, ведущая в тупик. По их примеру он пытался продлить жизнь человеческого организма, замедляя процесс снижения активности ферментов, который начинается примерно с тридцатилетнего возраста. А разумно ли это?

И именно тогда у него впервые мелькнула мысль попытаться решить поставленную перед собой задачу по-другому. Свернуть с проторённой дорожки, ведущей, казалось бы, к продлению жизни человека, и попробовать навсегда стабилизировать физиологические показатели организма путём замены стареющих клеток новыми.

Мысль была чудовищной по своей смелости, а потому и настолько захватывающей, что ещё в госпитале, чуть оправившись от ранения, он набросал черновик плана предстоящей работы, заложив в её основу уже не задачу продления старости, а возможность БЕСКОНЕЧНОЙ жизни. Возвратившись в Петербург, он с головой ушёл в захватившую его работу. Три года почти бессонных ночей в домашней лаборатории, оборудованной им на последние средства, проводимые в ней выходные дни и отпуска подтвердили его теоретические выводы, а практические опыты на животных и насекомых дали возможность убедиться, что тайна бесконечной жизни почти разгадана. Подобно мифологической птице Феникс, в старости сжигающей себя и вновь возрождающейся из пепла молодой и обновлённой, человеческий организм будет постоянно восстанавливаться в результате замены устаревших клеток новыми, таким образом стабилизируясь на заданном уровне. В частности он, Шарапов, теперь навечно сохранит образ молодого тридцатилетнего человека, так как процесс старения его организма был приостановлен семь лет назад, когда он впервые сделал себе инъекцию препарата БС (биологического стимулятора).

Он до сих пор помнит этот день, канун своего тридцатилетия, когда были стабилизированы физиологические показатели организма.

Откровенно говоря, в тот момент его ещё терзали сомнения относительно свойств полученного препарата, хотя опыты на низших живых организмах дали положительные результаты. Не мешало бы ещё год-другой продолжить опыты с уточнением всех параметров функциональной деятельности подопытных животных, но... для этого ещё требовался, к сожалению, год-другой.

Тридцатилетие! Именно в тридцать лет завершается развитие человеческого организма, после чего начинается его увядание. Начиная с тридцати лет, ежегодно теряется примерно один процент от функций, присущих тридцатилетнему организму, появляются необратимые сдвиги в белковых фракциях крови и тканей, замечается падение окислительных и восстановительных процессов, то есть, так называемые, признаки старения организма.

Конечно, год-другой можно было и подождать, чтобы окончательно удостовериться в действии препарата на высший организм. Практически лишние два года в дальнейшем не отразились бы на общем состоянии организма, а его функции всё равно бы стабилизировались. Но в тот момент тридцатилетие явилось для него полной неожиданностью. Увлечённый исследованиями, он даже позабыл о своём возрасте, и напоминание жены ошеломило его. Сразу возникла мысль, что с завтрашнего дня начнётся процесс старения организма и, заглушая здравый смысл, она-то и определила его дальнейшие действия. Непреодолимое желание убедиться в положительном результате исследований при стопроцентной функциональной деятельности органов одержало верх, и промедление даже в один день казалось преступлением перед собой.

Дальнейшее проходило как во сне. Очнулся он от резкого запаха нашатырного спирта и долго не мог понять, где находится. Остальные подробности выяснились из рассказа жены, после того как он окончательно пришёл в себя.

Вера уже легла и засыпала, как вдруг до её слуха донёсся глухой удар и звон бьющегося стекла. Ещё не понимая, что случилось, она бросилась к кабинету и окликнула его. Ответа не последовало. Вместе с подоспевшей служанкой им удалось сломать замок, хорошо, что он был слабым, и она чуть не лишилась чувств, когда увидела его лежащим на полу в рубашке, левый рукав которой был закатан. В кабинете стоял резкий запах, напоминающий запах резеды и ещё чего-то, она толком не разобралась. Ещё заметила большое мокрое пятно, расплывшееся на полу, усеянном осколками стекла. Запах исходил от него.

Пока служанка открывала окно, чтобы проветрить помещение, она проверила ему пульс и убедилась, что он хорошо прослушивается и даже значительно превышает норму. И только тогда она немного успокоилась, придя к выводу, что с мужем произошёл обморок. Вдвоём со служанкой они вынесли его из кабинета и положили в столовой на диван. Потом она достала флакон с нашатырным спиртом и привела его в чувство.

Как оказалось, обморок продолжался всего минут пять-семь. А спустя ещё несколько минут он почувствовал себя бодрым как никогда. Причину же обморока объяснил жене переутомлением и тем, что надышался реактивов. Похоже, что такому объяснению она не очень поверила, но всё же больше вопросов не задавала.

Дальнейшие дни и месяцы были для него днями и месяцами надежд и ожиданий. Сейчас это выглядит смешно и глупо, но тогда он не мог удержаться от искушения и по несколько раз в день подходил к зеркалу, испытывая в то же время внутренний страх при мысли, что заметит на своём лице признаки старения.

Спустя несколько дней он догадался сфотографироваться, а затем сравнивал фотографии, сделанные через каждые четыре месяца. Эти наблюдения дополнил всесторонними анализами функциональной деятельности отдельных органов, которые даже спустя три года оказались без изменений. В настоящее время стабилизация всего организма уже не вызывала никаких сомнений. Сейчас ему тридцать семь, а все показатели тридцатилетнего.

Но, кардинально изменив задачу, поставленную перед собой и успешно решив её, он совершенно не предполагал, как в дальнейшем осложнится его жизнь. Он так был охвачен вспыхнувшей идеей, что полностью окунулся в работу, совершенно не думая о последствиях. Сама мысль о возможности продления жизни человека до бесконечности заглушала все остальные, как бы не стоящие внимания. Но через некоторое время открытие обернулось к нему неожиданной стороной.

Спустя примерно два года Вера заметила какую-то дисгармонию между ними, не существовавшую раньше. С подозрительностью влюбленной женщины она стала подолгу всматриваться в черты его лица, пытаясь найти на нём след неумолимого времени, которое на ней самой откладывало свой отпечаток.

- Как ты хорошо выглядишь, Володя, - всё чаще и чаще повторяла она, оставаясь с ним наедине. - Мне кажется, что ты совсем не стареешь, - не подозревая, что в этом и заключается его тайна. В такие моменты она прижималась к нему, и он чувствовал затаённый страх в её голосе, что счастье не вечно, что её красота угасает быстрее, чем молодость мужа, и что может наступить такой момент, когда возрастающая дисгармония отнимет у неё любимого и бросит в объятия другой.

- Не волнуйся, милая! - хотелось в такие минуты сказать ему, чтобы успокоить ничего не подозревавшую о его тайне и по-прежнему горячо любимую жену. - Через четыре года, когда тебе тоже исполнится тридцать лет, я остановлю процесс твоего старения, и мы вечно будем молоды...

Но как не велико было искушение рассказать ей о своём открытии, он сдерживал себя, естественно предполагая, что узнав об открытии, она не захочет ждать своего тридцатилетия, а будет просить, умолять его оставить её такой, какая она сейчас, что лучше ей быть двадцатишестилетней, и, что совсем незачем ждать ещё четыре года, которые совершенно сотрут разницу в их возрасте, а она должна выглядеть моложе мужа... Не помогут никакие доводы и убеждения. В семье может начаться разлад. Уж лучше оставить её в неведении, а в день тридцатилетия сделать подарок...

Но Верочка так и не дождалась его подарка. Потрясённый гибелью своих детей, он приехал на их похороны и сразу даже не узнал в сгорбленной, поседевшей женщине свою жену. А с момента возвращения в Петербург в опустевшую квартиру она как бы отрешилась от всего мира и стала таять буквально на глазах. Бессильными оказались именитые профессора. Через год она тихо угасла. Гроб с телом Верочки он переправил на кладбище, где были похоронены дети, и положил её рядом с ними.

Через некоторое время после смерти жены, когда уже несколько сгладилась боль понесённой утраты, он впервые задумался о сложности и серьёзности своего положения, которое усугублялось с каждым днём.

Как быть дальше? Что предпринять, чтобы окружающим не бросалось в глаза постоянство его внешнего вида, не подверженного действию времени? Но ответа на этот вопрос, который он всё чаще и чаще стал задавать себе, не было. Пока что приходилось прибегать к различным ухищрениям, чтобы хоть на несколько лет отодвинуть момент, когда явное несоответствие между его возрастом и внешним видом заставит окружающих задуматься над этим необыкновенным явлением. Он отпустил себе усы, что сразу как бы прибавило ему несколько лет, перекисью водорода подделал седину в шевелюре, посеребрил виски. Но все эти уловки только при первом взгляде выдавали в нём человека, несколько обременённого годами. Лицо же его, по-прежнему не имеющее ни одной морщинки, противоречило поспешному выводу, и всё чаще и чаще у себя на службе он слышал комплименты: - Как вы хорошо выглядите, Владимир Иванович!

Эти возгласы восхищения его внешностью, участившиеся за последний год, всё больше и больше омрачали его, напоминая, что, в конце концов, должна же будет наступить развязка. Ничего хорошего от неё он не ждал и постепенно приходил к решению, которое, сколько бы не обдумывал он возможных вариантов, сводилось к следующему: - бросить всё и уехать туда, где его никто не знает, естественно, с документами на другую фамилию, и продолжить незаконченные исследования. После смерти жены он уже всерьёз стал задумываться над осуществлением своего плана и готов был подать в отставку, но война внесла свои коррективы. Теперь уже ни о какой отставке не могло быть и речи. Приходилось лишь уповать на судьбу в надежде, что его тайна не будет раскрыта до того времени, пока он не порвёт с армией. Дальше было бы проще. Поэтому до сегодняшнего дня он чувствовал себя ещё в некоторой безопасности, предполагая, что война продлится ещё не больше года, что существенно не повлияет на дисгармонию между его возрастом и внешностью. И вдруг сегодня он получает предписание явиться в Могилёв в Общий отдел Ставки. Это неожиданное известие в корне меняло все его планы и требовало принять незамедлительное решение...

Несуразность предписания возмутила его даже больше, чем Батю. Он с готовностью поехал бы на фронт, чтобы оказывать первую помощь раненым в полевом госпитале, в непосредственной близости от поля боя. Об этом он сразу и подумал, когда Батя сообщил ему о полученном циркуляре. Во-первых, это была бы смена обстановки, а во-вторых, возвращение к жизни тяжело раненых приносило бы ему моральное удовлетворение, как искупление вины за былые "подвиги". Но чтобы хорошего хирурга, (а он без ложной скромности относил себя к этому разряду), использовать в политических целях, - это не умещалось у него в голове, напоминало о прошлом, одна мысль о котором не вызывала в нём ничего, кроме осуждения. Давно, как дым, рассеялось его стремление к той славе, отголоски которой, как оказалось, ещё продолжают влиять на его судьбу.

Глухой мерный рокот прервал размышления Шарапова. По Фонтанке медленно проходил военный катер, на палубе которого двое матросов беспечно грызли семечки, сплёвывая шелуху за борт. Шарапов внутренне даже позавидовал этим младшим чинам, кроме службы и исполнения приказов командования, наверное, не обременённым другими заботами. Он же на своих плечах, как бремя, ощущал тайну продления жизни, пока ещё неизвестной человечеству.

Сейчас он уже не испытывал тех чувств гордости и радости за своё открытие, которые постепенно охватывали его, по мере того, как он всё больше и больше убеждался в действенности препарата БС. Кажется, что честолюбие, служившее движущей силой его устремлений и поступков, могло быть удовлетворено, - стоило только опубликовать результат свой работы, представив самого себя в качестве неопровержимого доказательства её успеха. Этому послужили бы и внешний вид и физиологические данные организма, которые можно получить в любой больнице. Но сейчас он готов был отказаться от своего "героического" прошлого, которое выделяло его среди окружающих, чтобы иметь возможность "раствориться" в многомиллионной массе обычных смертных, не привлекая внимания вездесущих газет и журналов своим исчезновением, и получить возможность продолжить работу над открытием, результат которого его всё же пока не удовлетворял...

Действительно, со стороны могло показаться, что человек достиг невозможного: образно выражаясь, уподобился богам, живущим вечно. Вернее даже превзошёл их, так как "Боги" живут только в сознании верящих в них людей, в то время как он может жить вечно среди самих людей. И всё же Шарапов не был удовлетворён результатом открытия. Порою, он даже ловил себя на мысли, что готов отрешиться от всякого общения с окружающими, добровольно заключить себя в "тюрьму" с оборудованной лабораторией и не выходить из неё, пока работа над открытием не будет завершена. Но это были лишь мечты, а пока большую часть свободного времени он опять проводил в домашней лаборатории, продолжая заниматься исследованиями, при успешном завершении которых его открытие должно было превратиться из полуфабриката, как он считал, в готовую продукцию. Но с начала войны свободного времени, которое он мог бы посвятить любимому делу, почти не оставалось, и случалось, что он по несколько суток не бывал дома, оставаясь ночевать в госпитале. Сейчас же после получения злосчастного предписания и принятого им решения, которое уже окончательно созрело в его душе, работа над открытием будет вообще прекращена на неопределённый срок.

Был, правда, выход, над которым он подумывал и раньше, после того, как убедился в действенности препарата: - опубликовать свою работу даже в настоящем, незавершённом виде. И тогда его вклад в естественную науку оказался бы весомее всех предшествовавших ранее открытий. Благодарное человечество простило бы ему некоторое несовершенство темы, увенчало бы лаврами гения, и в его распоряжение была бы предоставлена самая современная лаборатория с неограниченным финансированием дальнейшей работы, но...

Но достаточно было сделать небольшой мысленный экскурс в будущее человечества, пользующегося его открытием, чтобы сразу отказаться от этой мысли...

Не исключено, что произойдёт своеобразный "взрыв" во всех областях науки и техники: продление творческой деятельности выдающихся учёных, из года в год, из десятилетия в десятилетие накапливающих багаж своих знаний, последние достижения науки в соответствующих отраслях; применение приобретённых знаний в практической жизни человеческого общества...

Перспектива казалась Шарапову безграничной...

Но, если нельзя было точно определить, в каком соотношении продвинется вперёд за ближайшие десятилетия наука и цивилизация, то с полной уверенностью можно было предположить, что численность населения возрастёт в геометрической прогрессии. Произойдёт демографический "взрыв" с нарушением экологического равновесия в природе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Неизбежно будет иметь место застой и деградация человеческого общества, столкновение поколений. Завоёвывающий новые жизненные пространства человек будет уничтожать леса, пастбища, пашни, что, в конце концов, приведёт к недостатку продуктов питания и к желанию более сильных государств поправить свои позиции за счёт более слабых.

Приближающийся гул работающих двигателей прервал мысли Шарапова. Военный катер возвращался обратно, высоко вздымая перед собой бурун пенящейся на гребне волны. На его палубе уже не было матросов, безмятежно грызущих семечки, и в свете пасмурного дня катер вдруг сам представился Шарапову как одушевлённый предмет, зловещей птицей, летящей на кровавую трапезу продолжавшейся на западе войны...

Воспоминание о войне вновь вернуло Шарапова к представленной им картине будущего: к домам в сотни этажей, к многоярусным улицам, к новоявленным садам Семирамиды, разбитым по последнему слову науки и техники, к громадным аэропланам, искусственным солнцам над северными районами и к толпам молодых людей, каждому из которых по внешности не более тридцати...

И вдруг роковой выстрел!!! Выстрел по политическим мотивам, в результате которого оборвётся жизнь какого-нибудь столетнего или даже двухсотлетнего монарха. А может быть и другая причина возникновения острого международного конфликта и новая невиданная по своему глобальному размаху война повлечёт за собой гибель уже не миллионов, а миллиардов ни в чём не повинных людей...

Дождь недавно прекратился, тучи постепенно рассеивались, и внезапно выскользнувший из-за них луч солнца, отразившись от зеркальной поверхности воды, ослепил Шарапова. Это было как вспышка, которая ассоциировалась у него с искусственными солнцами, которые он так уверенно развесил над северными городами...

Это было впечатлительнее, чем "Гибель Помпеи" на картине Брюллова, виденной им недавно в музее. Перед его глазами рушились стоэтажные здания, хороня под обломками развалин своих творцов, обладающих тайной "вечной жизни", проваливались улицы, и со звоном лопались цепи подвесных садов. Крики корчившихся в муках младенцев, вопли их матерей, стоны раненых - всё сливалось в один общий жуткий гул, аккомпанируемый громоподобными раскатами взрывающихся искусственных "солнц", сбрасываемых мощными аэропланами. Нестерпимым зноем дышала опустошённая, опалённая войной земля. Тучи гари заполняли атмосферу, затмевая небо, и ядовитыми хлопьями оседали на всё, что ещё оставалось живым, покрывая смертоносной грязью остатки былой цивилизации. А над поверженным в прах миром, как укор и насмешка, будут продолжать гордо возвышаться золотые памятники "гению человечества", подарившего людям тайну вечной жизни и теперь пожинавшему её результаты. Масштабы катастрофы трудно было представить...

Человек должен рождаться для счастья, а не для страданий.

Цена жизни каждого отдельного человека несоизмерима ни с чем, а неотвратимость гибели миллиардов людей, в том числе и тех, кто едва-едва вступил в неё, в случае, если "джин" окажется выпущенным из бутылки, никаких сомнений у Шарапова не вызывала. Но именно так, со временем "окупится" его открытие.

Шарапов глубоко вздохнул, сделал последние затяжки и щелчком пальца послал очередную папиросу, которую и не заметил, когда закурил, в медленно протекавшую под ним мутную воду Фонтанки. Очерченная в воздухе окурком баллистическая кривая снова напомнила ему о завтрашнем дне, о своей предстоящей роли "национального героя", который по чьей-то воле будет передавать личному составу действующей армии свой опыт индивидуальных встреч с противником, чтобы научить солдат выходить их них победителем. Это, якобы, должно ускорить победу в войне...

- Какая нелепость! С одной стороны, уже практически найден путь продления жизни человека до бесконечности, а с другой стороны, распространять свой опыт по её сокращению... Идиотизм какой-то...

И в то же время, что делать? Что предпринять? Может, вернуться в госпиталь и рассказать Бате о своём открытии? Представить неопровержимые данные анализов функциональной деятельности своих органов за последние семь лет, подтверждающие реальность фантастического смысла открытия? Конечно, от позорной миссии он будет избавлен, но и открытие перестанет быть тайной. А что дальше, если пока каждый из двухмиллиардного населения будет жаждать обладать тайной вечной жизни, охотиться за ней, а, значит, и за её автором?

Но если предположить, что государство возьмёт на себя ответственность за его безопасность, обеспечит необходимую охрану.

Тогда его дальнейшая жизнь превратится в отвратительное существование пожизненно заключённого в клетку, пусть даже и "золотую", вокруг которой будут толпами крутиться завистники, мечтающие овладеть тайной. Но нет замков, которые бы не открывались силой того же самого золота. Значит, через энное количество лет, а может даже и в самое ближайшее время двери клетки всё равно распахнутся перед сильными мира сего. И если он не предпочтёт, чтобы тайна умерла вместе с ним, то нетрудно предугадать и последствия превращения её в объект купли-продажи за баснословные деньги...

- Да, только горе человечеству принесёт открытие, даже находясь в руках узкого круга людей, - подумал Шарапов, окончательно отбрасывая саму мысль о возможности довериться Бате. - Ведь Батя, наверное, будет не прочь и сам воспользоваться БС. Это не выход!

Ему вновь захотелось закурить, но, достав пачку, он убедился, что все папиросы в ней скомканы и превратились в аморфное месиво. Он выбросил их в Фонтанку и в поисках папирос направился дальше в сторону дома, пока на углу Измайловского и Фонтанки не увидел одну из лавчонок. К сожалению марки, к которой он привык, там не оказалось, но ему предложили другие, якобы такого же качества. Не глядя, он сунул пачку в карман и, поблагодарив лавочника, вышел на улицу.

Часы показывали около трёх. Сегодня он необычно рано вышел из госпиталя, - непозволительная роскошь, предоставленная Батей. В повседневной сутолоке госпитальных забот ему редко удавалось освободиться раньше 10-11 вечера. Иногда после госпиталя он навещал мать и оставался у неё ночевать, чтобы выкроить побольше времени для сна. Он даже не помнил, когда последний раз высыпался. Если даже и появлялась такая возможность, он не мог преодолеть в себе искушение лишний час-другой провести в домашней лаборатории, после которой время для сна вообще сокращалось до минимума, и он приходил на службу с покрасневшими от бессонницы глазами, за что получал от Бати нагоняй и обещание посадить под арест, чтобы предоставить ему возможность выспаться. Конечно, Батя был по-своему прав. У хирургов всегда должна быть чёткая координация движений, и Батя ревностно следил за их состоянием. Правда, лично он, Шарапов, пока не давал Бате повода упрекнуть его в своём непрофессионализме, и угроза ареста звучала лишь чисто риторически. Но нервное напряжение всё же сказывалось, быстрее наступала усталость.

Ощущение, что вторая половина дня у него свободна от службы, было непривычным. В другое время он бы как на крыльях полетел в свою лабораторию, чтобы с головой окунуться в захватившую его работу, но что значат эти несколько последних случайно предоставленных ему свободных часов, если даже для решения стоявшей перед ним проблемы скорее всего потребуются годы? И в то же время придти в пустую квартиру и не запереться в лаборатории, значит почувствовать себя одиноко, так как каждый предмет в квартире будет ему напоминать об относительно недавнем счастливом времени, когда на пороге дома его встречали радостные голоса жены и детей, а, переступив его, он попадал в привычную атмосферу уюта и покоя, в которой сразу забывались служебные тревоги и волнения и бесследно проходила накопившаяся за день усталость. Теперь же, возвращаясь поздно со службы и не имея возможности поработать в лаборатории, он предпочитал сразу ложиться спать, чтобы даже невольно не терзать себя воспоминаниями о прошлом.

Он прошёл ещё с квартал и, облокотившись на парапет набережной, машинально достал из кармана шинели папиросы. Их марка оказалась незнакомой. С обложки картонной коробки на него смотрел портрет бравого казака в лихо сдвинутой набок фуражке и с роскошным чубом, выбивающимся из-под её козырька. Казак улыбался, обнажив свои ослепительно белые зубы и немигающим взглядом уставившись на Шарапова. И по этому чубу, выбивавшемуся из-под козырька фуражки, по ослепительной улыбке и насмешливому взгляду Шарапов узнал в казаке нового национального героя России, портретами которого, как в бытность портретами Шарапова, пестрели выходящие газеты и журналы. И это осознание их общности неприятно резануло Шарапова. Чертыхнувшись, он сорвал обложку и бросил портрет казака себе под ноги, наступив на него подошвой сапога. Папиросы же россыпью положил в карман кителя, отвернув борт шинели.

- А всё же квартира меня ждёт, - неожиданно решил он после того, как закурил и окружил себя облачком дыма, едва таявшем в неподвижном и сыром воздухе. - Хитрец Батя, тянул до последнего, вот и попробуй теперь собраться за полтора дня. Нет, чтобы вчера отдал мне это предписание... Надо ещё успеть собрать вещи, сдать квартиру и переехать к маме. Дел достаточно много...

Он стряхнул с папиросы образовавшийся на ней пепел и некоторое время провожал его глазами, пока, не рассыпавшись при падении в пыль, облачко пепла не осело на простиравшуюся внизу глянцевитую поверхность воды.

Мать сразу после смерти Верочки предложила переехать в родительский дом, но Шарапов всё оттягивал это решение, предпочитая оставаться на старой квартире, к которой он уже привык и с которой так много было связано в его жизни. Да и не любил он шумные студенческие сборища, которые часто устраивал у себя дома брат Николай. Веселье было несовместимо с его тогдашним душевным состоянием, да и лаборатория привлекала его больше. Сейчас же он сожалел, что не поступился своими интересами и мало времени уделял Николаю...

За сегодня - завтра надо успеть собрать вещи и рассчитаться с домовладельцем. Правда, комнаты меблированные и личных вещей накопилось не так уж и много. Одежда, книги, кое-какие безделушки. Сложнее с лабораторией. У него, было, возникла мысль подарить лабораторию госпиталю, но он тут же отбросил её, как неразумную. В дальнейшем этот благородный жест мог быть истолкован против него и способствовать возникновению различных нежелательных предположений, связанных с его исчезновением. Кое у кого могла бы возникнуть мысль об обдуманности его действий, раз он отказался от лаборатории. Нет, это не годится. Да и вся посуда займёт не более трёх-четырёх ящиков, которые свободно разместятся в чулане родительского дома. А вдруг когда-нибудь она пригодится?

Но как-то мама воспримет известие, что он уезжает на фронт? Она до сих пор находится под впечатлением гибели Николая.

При воспоминании о брате у него защемило сердце. Слишком много горьких утрат за последние годы. Отец, дети, жена, брат! - какая ужасная, непредвиденная никем цепь событий!

Смерть отца - тяжёлая утрата, но неизбежная. Таков уж закон природы, что родители должны уходить из жизни раньше своих детей, и это естественно, и с этим нельзя не мириться. Спустя примерно год горечь понесённой утраты как-то сгладилась и особенно не отражалась на их повседневной жизни. Верочка с детьми стала чаще навещать маму, и в обществе внуков та вновь обрела душевное равновесие. Во всяком случае, так ему казалось...

Неожиданная по своей чудовищной несправедливости гибель детей не только жену, но и самого Шарапова привела в какой-то транс. На фронте он видел много смертей, гибли даже его близкие друзья, но им самим, да, наверное, и окружающими их гибель воспринималась как-то абстрактно, как неизбежность, да и некогда было предаваться горю. Как-то совершенно не думалось, какое горе приносит их гибель родным и близким, хотя у каждого из погибших они наверняка были: - отец, мать, братья, сёстры... Он тоже не считал себя заговорённым от пуль, но относился к смерти философски и, в последнюю очередь, думал о своих родных... Гибель детей, страдание жены и её ухудшающееся здоровье заставили его другими глазами взглянуть на русско-японскую войну 1904-1905 гг. и личное участие в ней. За каждым из погибших товарищей и даже убитых им лично японских солдат и офицеров он видел картины неутешного горя других людей.

Сообщение Николая о том, что он записался добровольцем, ошеломило Шарапова логикой, страшной по своей простоте. Уж он-то должен был предвидеть такой исход, замечая, с каким интересом читает Николай в газетах о боевых эпизодах, прославляющих геройство русских солдат и офицеров, о новоявленных кумирах публики...

Он должен был предвидеть результат!

Разговор с братом ни к чему не привёл. В ответ на его доводы Николай доставал бережно хранимые им вырезки из газет и журналов с портретами и описанием боевых эпизодов из жизни самого Шарапова... Юноша был ослеплён, одурманен славой брата, и уже никакие доводы не могли сбить его с намеченного пути. В глазах Николая светился восторг при мысли об участии в предстоящих сражениях. Судя по бравурному содержанию получаемых от него с фронта писем, а вскоре и сообщению в газетах о награждении его первым георгиевским крестом, Николай не хотел уступать брату...

В ответных письмах Шарапов сначала в мягкой манере, а затем уже в категоричной форме пытался утихомирить восторженного юношу, просил его зря не рисковать собой, подумать хотя бы о матери, но всё было тщетно... В душе Шарапов ещё надеялся на чудо, но чуда не произошло...

Некоторое время спустя пришло извещение.

Тяжело вздохнув, Шарапов оторвался от парапета и уверенной походкой направился к дому. Решение созрело окончательно и бесповоротно - исчезнуть, сменить своё "я" и, по возможности, продолжить свои исследования. Он был уверен, что когда-нибудь наступит момент, когда его открытие сможет быть использовано на благо человечества, и представит он его уже в завершённом виде.

А Общий отдел Ставки обойдётся без него...


ГЛАВА ПЯТАЯ.

Яркий луч солнца, появившись из-за зубчатой кромки леса, скользнул по верхушкам деревьев и вмиг заиграл на них бесчисленными цветами радуги, как в зеркале, отражаясь в мокрой от недавнего дождя листве и распустившихся в брачном наряде соцветий. Прошло ещё несколько секунд, и луч опустился ниже, коснулся крыш домов, расположенных на одной из окраин сибирского города, заблестел в неприкрытых ставнями окнах, зайчиками пробежался по лужицам дороги и озарил всё вокруг утренним светом.

Невидимые петушки, кукарекая звонкими, настойчивыми голосами, извещали своих хозяев о наступлении утра. Кое-где стали слышны людские голоса, скрипы колодезных журавлей, мычание и блеяние проснувшейся скотины.

В солнечном свете хорошо просматривалась вся улица, застроенная рублеными деревянными домами, каждый из которых хоть чем-нибудь, но отличался от остальных, демонстрируя тем самым своеобразный почерк строивших их рук. Различие было и в фасадах, и в размерах, и в способах рубки стен, в конструкции кровель и в заборах и плетнях, которыми рачительные хозяева огораживали свои участки. Но был и общий признак, которым некоторые дворы походили друг на друга, несмотря на конструктивную разницу строений. Это признак запущенности.

Вот, например, дом, у которого окна наглухо прикрыты ставнями, перила и ступеньки крыльца сломаны, а входные двери крест-накрест заколочены досками. Сосед его, напротив, вообще смотрит на своего собрата пустыми глазницами вывороченных оконных рам. Немного подальше у одного из дворов полностью сломана ограда, отделяющая его от улицы, участок зарос сорняками и, хотя из трубы и вьётся лёгкий дымок, невольно напрашивается предположение об отсутствии твёрдой хозяйской руки.

Несмотря на уже наступившее утро улица всё ещё выглядела пустынной, если не считать нескольких копошившихся в канавах кур, да кошек и собак, изредка перебегающих дорогу. Но вот в конце улицы появилась группа вооружённых всадников. Похоже было, что они никуда не спешат, так как лошади шли едва-едва, а сами седоки, сморённые сном, то и дело клевали носами, склоняясь к холкам своих лошадей. Лишь едущий впереди старший, унтер-офицер, более-менее твердо держался в седле, зорко следя из-под лохматых бровей за всем, что творилось на улице. Иногда по его знаку группа останавливалась, и тогда все поднимали головы и чутко прислушивались к доносящимся до них звукам, порой нарушавшим утреннюю тишину, стараясь обнаружить среди них подозрительные.

В одну из таких минут за их спинами раздалось хлопанье калитки, и всадники, словно обрадовавшись, резко повернули коней и поскакали на привлёкший их шум. Но уже через некоторое время охватившее их чувство азарта, подобное тому, которое испытывает собака при виде убегающего зайца, сменилось разочарованием. Все увидели, что вышедший из калитки человек направился в их сторону. Гнать лошадей не было смысла, и унтер остановил группу, ожидая приближавшегося к ним мужчину. На всякий случай поправил ленточки украшавших грудь георгиевских крестов.

- Стой! Документы! - резко бросил он прохожему, когда тот поравнялся с ними и намеревался проследовать дальше.

Чуть наклонившись с седла, унтер повелительно протянул мужчине ладонь левой руки с отсутствующим на ней мизинцем. Получив документы, он долго с видимым напряжением разбирал вслух по складам их содержание, делая передышку после каждого слова. Во время этих пауз он бросал взгляды на стоящего перед ним мужчину, стараясь получше рассмотреть его.

На вид ему было лет около тридцати. Чуть выше среднего роста, стройный, плотного телосложения, шатен с разрезом тёмных глаз, выдававших в нём примесь восточной крови, он по своей осанке походил на военного, если бы не штатская одежда и зонтик, висевший на сгибе локтя. Что-то, как отголосок далёкого прошлого, мелькнуло в голове у унтера при взгляде на этого человека, но, как старый служака, недавно получивший повышение, он всегда испытывал на себе магическое воздействие документа с гербовой печатью, когда тот попадал ему в руки. На этом же документе, кроме гербовой печати, стояла ещё и подпись начальника особого отдела, что придавало ему ещё большую убедительность. В данном случае на бумаге, которую унтер держал в руках, было ясно написано, что её предъявитель - Гусаров Андрей Николаевич, 1891 года рождения, врач гарнизонного госпиталя, имеет право круглосуточного хождения по городу. Сомневаться в подлинности документа у унтера не было оснований, поэтому, отбросив в сторону всякую подозрительность, он вернул пропуск владельцу и, чтобы чем-нибудь выразить свою досаду, хлестнул нагайкой коня. Не ожидавший таких несправедливых действий от седока, тот попробовал подняться на дыбы, но, управляемый сильной рукой рванул с места в галоп, разбрызгивая во все стороны летящую из-под копыт грязь. Лёгкой рысцой двое остальных всадников двинулись следом.

Унтер Кацуба уже на добрых полверсты отъехал от места встречи, но всё ещё не мог избавиться от мысли, что сейчас он видел поручика Шарапова, героя обороны Порт-Артура, в роте которого он служил. И в то же время это не он. Слишком молод. Кончено, сходство потрясающее, но нельзя же сбросить со счёта пятнадцать лет, что отделяли их от момента последней встречи. Не может быть, чтобы поручик нисколько не изменился за эти годы, а сейчас ему никак не дать больше тридцати лет, что и в документах указано. А сравнить с собой? Пятнадцать лет назад он был молодым неотёсанным парнем, а сейчас уже солидный сорокалетний унтер, а ведь насколько помнится, они с поручиком Шараповым были годки. Значит и тому сейчас должно быть сорок лет. Нет, не поручик это, - пришёл к выводу Кацуба, убеждённый собственной логикой. Мало ли, каких сходств не бывает на свете? - подумал он и снова пришпорил коня, увидев появившуюся невдалеке группу людей.

Убедившись, что всадники и не думают возвращаться, мужчина неторопливо спрятал пропуск в карман пальто и усмехнулся.

- Конечно, не узнал, - окончательно утвердился он в своей мысли, провожая всадников взглядом. - Да разве он может предположить...?

Слегка передёрнув плечами, Шарапов подхватил зонтик и пошёл дальше, всё же невольно прислушиваясь, не раздастся ли позади топот возвращающихся всадников.

Несмотря на то, что Шарапов внутренне давно был готов к встрече с кем-нибудь из старых знакомых, так как общался за свою жизнь с сотнями людей, эта встреча явилась для него полной неожиданностью. Почему-то он совершенно исключал возможность, что бывший подчинённый предстанет в роли начальника патруля, имеющего право проверять документы, да ещё в такое тревожное время. Правда, это обстоятельство не отразилось на его самообладании, скорее даже подтвердило дальнейшую возможность ещё более неожиданных встреч. - Это только начало, - пророчески подумалось ему...

Кацубу Шарапов узнал сразу же, несмотря на отпущенную им бороду и пятнадцатилетний промежуток времени, отделяющий их последнюю встречу, за время которого Кацуба значительно постарел. И ещё он узнал своего бывшего подчинённого по отсутствию у того мизинца на левой руке, - следа ранения, полученного Кацубой в одной из совместных вылазок в тыл японцев в 1904 году. Ампутацию раздробленного пальца произвёл ему сам Шарапов тут же, в полевом лазарете, идя навстречу солдату, не пожелавшему оставить позиции. Насколько он помнит, Кацуба после операции некоторое время находился в хозяйственном взводе, пока не выздоровел.

Неожиданная встреча ещё больше убедила Шарапова в действенности препарата БС. Унтер вряд ли узнал своего ротного. Вполне возможно, что у него и могла мелькнуть подобная мысль, - рассуждал на ходу Шарапов, - но он сразу отбросил её, как нелепую. Нелепую потому, что она противоречит его представлению о времени и влиянии его на внешность человека. Уж слишком молодо выглядят "их благородие" по сравнению с самим Кацубой. Теперь с каждым годом увеличивающаяся разница в возрасте между ним, Шараповым, и любым старым знакомым будет служить всё более непреодолимой преградой для воскрешения памятных встреч.

Он вспомнил, что особенно неприятно почувствовал себя спустя примерно месяц после своего исчезновения, когда в одной из популярных газет прочитал довольно обширную статью, посвящённую ему, как известному герою русско-японской войны, вдруг неожиданно пропавшему без вести. Общественность была встревожена этим случаем и принимала все меры, чтобы внести ясность в непонятную историю. Приводилось даже интервью с его матерью, но та не сообщила ничего нового, лишь подтвердив, что где-то в середине октября её сын выехал в Могилёв, и с тех пор она сама не имеет о нём никаких сведений. В конце заметки газета сама обращалась к читателям с просьбой сообщить редакции, если кому-либо из них известно о судьбе героя. В довершение всего в газете был помещён и его портрет с последней фотографией из личного дела. К счастью, на фотографии он вполне соответствовал своему настоящему возрасту, который был также указан в газете.

Прочитав заметку, Шарапов непроизвольно мысленно возвратился к тому моменту, когда он сообщил маме о полученном предписании. Горе её было безутешным. Его заверения, что он не будет подвергаться опасности, что его задача только выступать перед личным составом не принималась во внимание. Зная его прошлую безрассудность, она не верила ни одному его слову.

- Ты у меня один остался и, если с тобой что-нибудь случится, я умру, - всё время в слезах повторяла она. - Понемногу, но пиши мне каждый день. Я буду знать, что ты жив и этого достаточно. Обещаешь, Володя?

А вот этого-то Шарапов обещать и не мог. Всматриваясь с любовью и жалостью в ещё более постаревшее за последнее время лицо матери, он вынужден был рассказать праву о своём решении. Он объяснил ей, что и сам не хочет участвовать в этой войне, и единственный при этом выход - бегство. Но в условиях цензуры письма к ней могут навести на его след. Иногда он будет ей писать, но не часто и от имени Андрея. Если у неё поинтересуются, кто это такой, то пусть скажет, что двоюродный брат. В дальнейшем, по возможности, он заберёт её к себе, но не раньше окончания войны. Предупредил, чтобы не обращала внимания на прессу, если в ней появится сообщение, что он пропал без вести. Это будет дополнительным подтверждением, что он жив...

Объяснение было долгим, так как мама не хотела поверить в то, что он говорил, пока, наконец, он не убедил её.

- Я буду молиться за тебя, сынок, - сказала она на прощание.

Смерть Николая окончательно подорвала душевные силы матери, и она всё чаще и чаще обращалась к Богу.

После опубликования заметки в газете он иногда ощущал на себе любопытные взгляды окружающих и готовился к худшему, ожидая вопросов и даже проверки документов. Но до этого всё же не доходило. Если раньше он носил усы, серебрил волосы на своих висках, чтобы выглядеть старше, то теперь без усов, без единой морщинки на лице с шевелюрой без единого седого волоска он вполне стал соответствовать данным приобретённых заблаговременно документов на имя Гусарова Андрея Николаевича, двадцати шести лет, как значилось в документах. Кстати, они достались ему по счастливой случайности незадолго до бегства. Практиковал у них в госпитале молодой хирург, выпускник Саратовского университета Гусаров. Никого из родных и знакомых в Петербурге он не имел, предпочитал одиночество и жил здесь же при госпитале в предоставленной ему администрацией комнатке. Однажды при вскрытии он порезал себе палец и получил заражение крови. На операционный стол он попал в таком тяжелом состоянии, что все усилия врачей спасти ему жизнь оказались тщетными. Шарапов как раз начинал задумываться о своей дальнейшей судьбе, и после смерти Гусарова завладел его документами. Он часто был гостем Гусарова и примерно знал, где они хранились. Зайти и забрать их оказалось делом одной минуты. Документы Гусарова давали Шарапову возможность прожить лет десять спокойной жизнью, пока несоответствие между возрастом, указанным в документах, и его внешним видом не будет резко бросаться в глаза. Диплом Гусарова об окончании медицинского факультета позволял Шарапову поступить в какую-нибудь больницу, где он мог работать по своей специальности.

Прошло почти уже три года, как Шарапов осел в далёком сибирском городе, не предполагая, что когда-нибудь этот спокойный, тихий город станет одним из центров контрреволюционных сил Сибири, захвативших и его в свой поток.

В настоящее время город был наводнён частями белой армии. Появление в нём большого количества войск повлекло за собой и рост военных учреждений, в частности госпиталей, в один из которых и мобилизовали хирурга Гусарова, работавшего до этого в небольшой больнице на окраине города. Назначение в госпиталь в какой-то мере даже предоставляло определённые льготы: он избегал участи быть мобилизованным в действующую армию, куда забирали поголовно всех мужчин в возрасте от 19 до 45 лет. Но всё же один неприятный момент, связанный непосредственно с работой в госпитале, несколько омрачил его настроение. Он был почти начисто лишён свободного времени, чтобы продолжить свои исследования и именно тогда, когда ему уже кое-как удалось создать небольшую домашнюю лабораторию. Утешало только то, что срочной необходимости в продолжении исследований не было, но не давала покоя незавершённость, незаконченность работы.

Прервав цепь своих размышлений, Шарапов остановился и закурил. До госпиталя оставалось минут пять ходьбы, часы же показывали без пятнадцати семь. - Выбился из графика, - упрекнул он себя. - Куда бегу? Шарапов замедлил шаг. Комендантский час уже кончился, и на улицах сразу же стало довольно многолюдно. Кроме встречавшихся ранее солдат и офицеров, появилось много и гражданских лиц. Каждый, кто не имел пропуска для раннего хождения по городу, словно стремился наверстать упущенное время и чуть ли не бегом направлялся по своим делам. Среди них были и мастеровые в неизменных картузах и кургузых пиджачках, домашние хозяйки и служанки, торопившиеся с утра обзавестись покупками, чтобы было из чего готовить для семьи или своих господ. Иногда встречались и сами господа, но, как правило, они проезжали в крытых шарабанах с высоко сидящими на облачках кучерами. Те размахивали кнутами и, не обращая никакого внимания на пешеходов, гнали лошадей, обдавая всех встречных потоками грязи, разлетавшейся из ещё не высохших луж.

Досталось и Шарапову, когда он не успел отвернуться от проехавшего рядом на большой скорости экипажа, угодившего колёсами в одну из залитых водой колдобин. Мутная серая пелена жижи мягко обдала его ноги ниже колен, придав брюкам и ботинкам совершенно иной вид по сравнению с остальной частью костюма. Чертыхнувшись, Шарапов отошёл в сторону и, насколько мог, стряхнул с брюк следы грязного потока, а ботинки вытер о пробивавшуюся местами траву. Дальше он уже пробирался по деревянному тротуару, протянувшемуся вдоль фасадов домов, прыгая, как козлик, через отсутствующие или подозрительно подгнившие доски настила. Наконец, он свернул на широкую мощёную улицу, ведущую к центру города, не доходя до которого в одном из зданий, ранее принадлежавшем мужской гимназии, размещался госпиталь. Как всегда по утрам перед главным подъездом было довольно многолюдно. То и дело подъезжали повозки с ранеными, снятыми с утреннего поезда. Группами по два-три человека стояли знакомые и родственники находившихся на излечении в госпитале, ожидая свидания с ними. На некотором расстоянии от главного входа по разные стороны от него и у самого тротуара стояло несколько рессорных колясок, покрытых тентом. Время от времени из них выглядывали хорошо одетые женщины с наброшенной на лица вуалью. Обычно это были подруги офицеров, которых с утра выписывали из госпиталя. Знакомство между ними завязывалось, как правило, в примыкавшем к гимназии небольшом парке, куда разрешалось выходить на прогулку выздоравливающим офицерам. Затем уже назначались свидания, и, наконец, некоторые дамы соглашались приютить у себя избранника до его окончательного выздоровления, причём многие из женщин преследовали и более далёкие цели.

Подобное решение вопроса вполне устраивало администрацию госпиталя, так как позволяло раньше времени выписывать раненых, чтобы освободить место для других. При этом в выдаваемых свидетельствах отмечалось, что им необходим двухнедельный отпуск для окончательной поправки здоровья.

Отдельной кучкой при самом выходе со двора толпились люди попроще: родственники солдат, бывало за сотни вёрст приехавшие на свидание. Где-нибудь за углом некоторых из солдат ожидала подвода, но лишь в случаях, когда тот возвращался "вчистую", короче говоря, калекой. Тем, кто поправился и был годен для дальнейшей службы, сразу же давалось направление в часть, и при последней встрече родственники с плачем передавали им в дорогу узелки с нехитрым припасом.

Привычная обстановка сразу же вернула Шарапова к действительности. Он ускорил шаги и уже поднимался по ступенькам входа, когда лицом к лицу столкнулся со своим бывшим пациентом - молодым есаулом Хазбурановым. Кого-то ища глазами, тот осторожно спускался по лестнице, пока не увидел Шарапова.

- А, господин Гусаров! - есаул сделал шаг навстречу и протянул руку для пожатия. - Только что, перед уходом, справлялся о вас, хочу искренне, от всей души поблагодарить за всё то, что вы для меня сделали. Порой кажется, что я чувствую себя не хуже, чем до ранения, - продолжал он, отпустив, наконец, руку Шарапова. - Ваше искусство придало мне уверенность, что не надо бояться никакого ранения. Разве я мог надеяться когда-нибудь вернуться в строй? А сейчас даже лезгинку могу станцевать!

Не ожидая ответа Шарапова, есаул с улыбкой на красивом лице попытался в шутку сделать па из лезгинки, выбросив обе руки влево и приподнимаясь на носки, но тут же его лицо страдальчески сморщилось, и он медленно принял прежнее положение, что не ускользнуло от глаз Шарапова.

- Хорошо, хорошо, - дружески улыбнулся он Хазбуранову. - Я сам не ожидал, что операция пройдёт настолько благополучно, но учтите, что результат ещё не окончательный. Необходимо время, чтобы ткани срослись как следует, поэтому ни в коем случае не перетруждайте себя и постарайтесь вылежаться. Думаю, что недельки через две ваша нога не будет давать о себе знать, а пока о возвращении в строй говорить ещё рано. Надеюсь, что вы будете вести себя благоразумно?

- Знаете ли, - ответил Хазбуранов голосом, в котором прозвучало сомнение, - сейчас трудно оставаться в стороне от событий. Наверняка я буду испытывать угрызения совести, зная, что мои товарищи не щадят себя. Откровенно говоря, меня так и подмывает немедленно направиться в полк.

- Ни в коем случае! - Шарапов придал своему лицу строгое выражение. - Две недели постельного режима, чередуя с лёгкими прогулками. Иначе вы ещё больше навредите себе. Будьте осторожны, с такими вещами шутить нельзя.

- Ну что ж, жаль, но постараюсь выполнить ваше предписание, - Хазбуранов сделал озабоченную гримасу и взглянул на часы. - Ой, - спохватился он. - Не смею больше задерживать, ведь вам дорога каждая минута. Я пришлю вам свой адрес и обязательно буду ждать в гости. Не вздумайте отказаться!

Ещё раз пожав Шарапову руку, но уже на прощание, он привычно приложил ладонь к козырьку фуражки и, легко сбежав по ступенькам лестницы, направился к одной из колясок, из-под тента которой выглядывало весёлое личико хорошенькой девушки.

В вестибюле госпиталя царило ещё большее оживление, чем на улице. Совершенно не чувствовался порядок, присущий обычно крупным тыловым лечебным учреждениям. Здесь группками толпились офицеры, часть из которых сопровождала раненых, прибывших вчера вечером и сегодня утром, а также те, кто собирался увезти выздоровевших солдат обратно в часть, ибо командование боялось, что предоставленные самим себе солдаты дезертируют. В ожидании, пока будут оформлены требуемые документы, они обменивались последними новостями или вели разговор на не менее серьёзную, но более свободную тему - вокруг особ женского пола. Последние группки были более многочисленные и оживлённые, и часто рассказ какого-нибудь молодого прапорщика, повествующего о случаях из личной жизни, прерывался негромким сдержанным смехом. Офицеры почти не обращали внимания на дежурного по госпиталю, который время от времени требовал, чтобы они соблюдали тишину.

Шарапов прошёл через вестибюль, отвечая по пути на приветствия офицеров, знающих этого молодого энергичного хирурга и, толкнув остеклённую дверь, повернул по коридору налево в свой личный кабинет, расположенный в конце здания.

В коридоре было уже тихо. С него начинались святая святых госпиталя - палаты, где посетители чувствовали себя как бы в чужом мирке, не допускающем никакой вольности.

Обычно до десяти часов утра в госпиталь дальше вестибюля никого из посторонних не пускали, и Шарапов несколько удивился, ещё издали заметив одинокую фигуру в шинели, стоявшую в конце коридора у окна рядом с его кабинетом. Когда он подошёл ближе, то офицер, а это был высокий офицер с погонами ротмистра, как бы здороваясь, слегка кивнул Шарапову. Он машинально ответил и стал возиться с замком, который не сразу поддавался ввиду неисправности.

На какой-то миг Шарапову показалось, что офицер с любопытством рассматривает его, но тут ключ повернулся, и дверь открылась.

Он уже снял пальто и шляпу, повесив их в специально предназначенный для одежды шкафчик, поставленный у самого входа за дверью, когда вдруг его охватило предчувствие вновь надвигающейся опасности. Не понимая, что с ним происходит, Шарапов отошёл в сторону и несколько раз провел ладонью по лбу, как бы снимая неприятное наваждение, однако чувство тревоги не проходило.

- С чего бы это? - подумал он, доставая из тумбочки чистый халат и останавливаясь перед зеркалом. - Не из-за встречи же с Кацубой, о которой я уже позабыл? Может причина в офицере, что стоит за дверью? Так я с ним не знаком и никогда не видел...

Он пытался подавить в себе ничем необъяснимое волнение, но чувство тревоги не проходило. Подобного он не испытывал со времён русско-японской войны, когда интуиция не раз спасала его от неминуемой гибели. - Но сегодня, сейчас...!

Надев халат, он стал в раздумье завязывать тесёмки на рукавах, делая это чисто механически и пытаясь переключиться на план предстоящей работы. Раздавшийся стук в дверь заставил Шарапова отвлечься от своих мыслей. Но не успел он сказать обычное в таких случаях "Войдите!", как дверь решительно распахнулась, и на пороге кабинета появился тот самый ротмистр, которого он видел до этого стоящим в коридоре.

- Я слушаю вас! - с любезной улыбкой Шарапов поднял глаза на офицера и сейчас имел возможность рассмотреть его более внимательно.

Высокий, угловатый, с непомерно длинной шеей и острым кадыком ротмистр, почти не мигая, буравил Шарапова своими круглыми, но маленькими и светлыми глазами. Его тоже круглая и рыжая голова была похожа на шляпку склонённого на стебле подсолнуха. И, хотя неплохо сшитая кавалерийская форма как-то облагораживала внешность этого человека, в целом он сразу же произвёл на Шарапова не очень благоприятное впечатление. Тем более, что-то в его лице и блеске маленьких серых глаз с покрасневшими веками показалось Шарапову, как врачу, в некоторой степени подозрительным, не совсем нормальным, присущим людям с расстроенной психикой. К тому же ротмистр, ничего не спрашивая, молчал, в упор продолжая рассматривать Шарапова, одновременно похлопывая правой рукой с зажатыми в ней не совсем чистыми белыми перчатками по раскрытой ладони левой, приподняв её до уровня своей груди.

- Хам и неврастеник, - тут же дал ему определение Шарапов. - Но какого чёрта ему от меня надо? - задал он сам себе вопрос и отвернулся к зеркалу, поправляя халат и давая тем самым понять ротмистру, что ему некогда.

- С кем имею честь? - услышал вдруг непривычную форму обращения, произнесённую тонким высоким голосом, в котором чувствовалась привычка командовать. Вопрос был неожиданным, но рождённая привычка мгновенно реагировать на любую неожиданность и здесь не подвела Шарапова.

- Извините, господин ротмистр, но не я же к вам на приём пришёл, а вы к нам, в медицинское учреждение, а именно в госпиталь, если угодно вам знать, и не мешало бы для начала представиться самому.

И уже после произнесения этой фразы Шарапов понял причину вдруг возникшего в нём ощущения тревоги. Она заключалась именно в ротмистре, и подтверждением тому была безаппеляционность, с которой тот появился в кабинете, и сама форма его вопроса.

- Да я не на приём, - хохотнул ротмистр, расплываясь в улыбке всем своим широким лицом. - В гости к Андрею Гусарову, моему саратовскому соседу. Он, наверное, про меня рассказывал. Козырев, друг детства и отроческих лет. Гимназию кончили и расстались. Он по медицинской части пошёл, ещё в детстве любил лягушек резать, а я по военной, - в голосе ротмистра прозвучало самодовольство. - То-то Андрюха удивится! Он меня и в юнкерской форме не видел и вдруг сразу ротмистр! Сейчас он где? Девчонка ваша тут одна, смазливая такая, сказала, что Гусаров скоро подойдет, и подвела к вашему кабинету. Жду, а вместо Гусарова вы идёте. Так он будет или нет? - нетерпеливо переспросил Козырев. - Может мне лучше к нему домой двинуть? Подскажите его адрес, и я откланяюсь.

Интуиция не обманула Шарапова, но он и в мыслях не мог представить ситуации, в которой оказался. Он предполагал неожиданности, связанные со своим прошлым, готов был к ним, но их сущность в принципе сводилась к встрече с одним из старых знакомых, как это произошло сегодня с Кацубой. И у него была стопроцентная уверенность, что всё обойдётся благополучно и что вообще у здравомыслящего человека даже не возникнет предположения, что герой русско-японской войны поручик Шарапов и хирург Гусаров - одно и то же лицо. Сейчас же положение осложнялось. Визит ротмистра не укладывался в рамки заранее обдуманной тактики поведения и оказался для него полной неожиданностью. Просто так выпроводить Козырева нельзя! Всё время будешь чувствовать себя как на пороховой бочке. В то же время сейчас в кабинет может зайти медсестра и свободно назвать его по имени и отчеству, что крайне усложнит обстановку. Шарапов подошёл к окну и открыл его настежь. Резкий порыв гуляющего по улице ветра ударил Шарапову в лицо, проскользнул мимо вместе с шумом живущего города, шелестом листвы деревьев наполнил небольшую комнатку и распахнул двери. Две, три бумажки, лежавшие до этого на столе, легко спорхнули на пол, но, не обращая на них внимания, Шарапов быстро прошёл к двери и, захлопнув её, щёлкнул замком.

- Не люблю сквозняков, - объяснил он нетерпеливо ожидавшему ответа ротмистру. - Стоит только оставить на минуту дверь открытой, и я сразу простужаюсь. А для нас, врачей, недомогание непозволительная роскошь. Работы по горло, специалистов не хватает. Заболевшего из медперсонала считают чуть ли не симулянтом, вот и приходится остерегаться.

Обострившимся слухом Шарапов уловил стук приближающихся по коридору каблучков. Не исключена возможность, что медсестра идёт за ним. Он понизил голос и, как бы по-дружески взяв Козырева под локоть, увёл его к раскрытому окну.

- К сожалению, Андрея Николаевича сегодня вообще не будет, - доверительно сообщил он, продолжая держать Козырева под локоть. Ручка в дверях несколько раз повернулась и встала на своё место. - Ему ещё вчера выдали предписание на выезд в какую-то часть за городом. Вернётся, наверное, не раньше, чем к вечеру, и боюсь, что в госпиталь уже не зайдёт. Кстати, у меня есть предложение, - вдруг повеселевшим голосом человека, в голову которому пришла интересная мысль, произнёс Шарапов. - Давайте встретимся сегодня часов в семь вечера, и я провожу вас к Гусарову. Если же его не застанем дома, найдём другой способ, как лучше провести свободный вечер. Можете на меня положиться. Как-никак, а здесь я уже считаюсь старожилом, и мне известно, где хорошо принимают. Не возражаете? - Шарапов вспомнил, как Козырев отозвался о медсестре, и пришёл к выводу, что он клюнет на его предложение.

- Конечно, согласен! - растянул рот во всё своё широкое лицо Козырев, - как вас...?

- Евгений Петрович, - тут же упредил Шарапов вопрос Козырева.

- Ну, конечно же, Евгений Петрович! Сами понимаете, сутками в седле... Надо же и отдохнуть по-человечески. Андрея я всё равно завтра увижу, а вечер на него тратить не хочется. Отпуск и так короткий. Сразу и поедем к девочкам. Как вы считаете, Евгений Петрович!

- Ну, там посмотрим, - махнул снисходительно рукой Шарапов. - Всё в наших силах. Да, чуть не позабыл, во второй половине дня меня в госпитале не будет, поэтому давайте лучше встретимся в условленном месте, ну, хотя бы вот здесь, у фонтана, - указал он через открытое окно на раскинувшийся перед ними скверик. - Ждите меня ровно в семь. А что касается времяпровождения, то гарантия обеспечена. Девочки - высший класс.

Давая понять, что разговор закончен, Шарапов направился к двери, но прежде, чем выпустить Козырева, внимательно прислушался. Убедившись, что в коридоре никого нет, осторожно открыл замок и протянул Козыреву руку.

- Значит, до вечера. Обещаю хорошее развлечение. - И он заговорщически подмигнул расплывшемуся в улыбке Козыреву.

Прикрыв за ним дверь, Шарапов вернулся к столу и с мрачным лицом опустился на стоявшую около него круглую табуретку. Слишком много навалилось неожиданностей за сегодняшнее утро, чтобы можно было быстро придти в себя. Особенно последнее свидание с другом детства Гусарова. Хорошо ещё, что он догадался закрыть дверь, и никто не зашёл, хотя кто-то и порывался, дёргал за ручку. Пока обошлось. Можно надеяться, что до вечера Козырев не будет добиваться встречи с ним. Конечно, ему обещаны такие перспективы! - нашёл в себе силы усмехнуться Шарапов, но тут же задумался, мысленно представив себе повторную встречу с Козыревым и, пытаясь предвидеть её результат.

Он вздрогнул от неожиданности, когда с возгласом: - Ой! А вы оказывается здесь, Андрей Николаевич, - в кабинет без стука впорхнула молоденькая медсестра, его обычная ассистентка и помощница при операциях. Её глаза выражали неподдельное изумление, рассматривая в упор сидящего неподвижно за столом Шарапова.

- А я с ног сбилась, пока вас искала. Говорят, что видели, как вы вошли в здание, а найти нигде не могу. Два раза сюда подбегала, но кабинет оказывался закрытым. А сейчас смотрю - офицер незнакомый из него выходит. Такой смешной, круглолицый. Я к нему, спрашиваю: - Андрей Николаевич у себя? А он, - нет, говорит, сказали, что его вообще сегодня не будет. В командировке он. Как, думаю, в командировке, если его уже многие видели? Я не поверила и зашла. А вы, оказывается, здесь. Какой-то чудак этот офицер. Правда?

Она ждала ответа от Шарапова, продолжая смотреть на него, но убедившись, что тот не собирается вступать в беседу с ней, обиженно поджала губки и уже другим, официальным тоном передала, что начальник отделения срочно вызывает его в операционную. - Прибыло много раненых, а из персонала ещё почти никого нет, - объяснила она причину недовольства начальника.

- Передай шефу, что я скоро приду. А, впрочем, ладно, пойдём вместе. - Он поднялся из-за стола и быстрым шагом пересёк кабинет, успев на ходу слегка потрепать по щеке молоденькую медсестру. - Идём, идём, раз начальник ругается.


Оперируя солдата, раненого в брюшную полость (после ранения прошло уже более трёх часов, что значительно осложнило состояние раненого), Шарапов полностью отключился от утренних событий, представлявшимися незначительными по сравнению с тем, что он делал, возвращая раненого к жизни. Негромкие, но властные, не терпящие повторения указания ассистентам, подающим ему то салфетку, то зонд, то скальпель, сосредоточенное внимание на действии своих рук, исключающих малейшую ошибку, переживание за жизнь молоденького пациента, - всё это вместе взятое не оставляло ни секунды свободного времени, чтобы подумать о себе и о предстоящей встрече с Козыревым. А когда, наложив последний шов, он выпрямил слегка онемевшую спину и, облегчённо вздохнув, сам вытер струившийся по лбу пот, до сих пор услужливо вытираемый ассистенткой, его пригласили на консультацию по поводу тяжёлого ранения в пах одного из только что доставленных офицеров. Но одно дело консультировать, и совершенно другое видеть, как неумело и неуверенно выполняются твои указания.

- Какого чёрта! - наконец, не выдержав, раздражённо произнёс он, заметив очередной ляпсус со стороны недавнего студента-хирурга, оперировавшего офицера. - Отойдите и смотрите...


И лишь к обеденному перерыву обстановка немного разрядилась, и Шарапов, бледный от не покидавшего его напряжения, вышел из операционной, чтобы дать отдохнуть своим рукам и перекурить. Посмотрев на его чуть ссутулившуюся спину, вслед за ним вышел и начальник отделения.

- Вы просто чародей, Андрей Николаевич! Я считал, что у солдатика летальный исход неизбежен. Столько времени прошло после ранения! Единственная надежда была на вас. Как, по вашему, выживет?

- Если не разовьётся инфекция, то выживет. Я предупредил сиделку. Часа три-четыре надо постоянно следить за пульсом. Но думаю, что всё должно обойтись хорошо.

- А офицер?

- Это вы про кого? Про поручика, который в пах ранен? - засмеялся Шарапов, догадавшись, кем интересуется шеф, - Да всё в порядке. Ещё покружит головы красоткам.

- Ну и, слава богу, - в свою очередь, улыбнулся начальник. - А то смотрю, молодой, красивый и такое ранение. Вот уж кто на всю жизнь вам будет обязан!

- Да я, Борис Семёнович, и лица-то его не рассмотрел, не до этого было. А их благодарностей мне не надо. Здесь уже сам испытываешь удовлетворение, вернув человека к нормальной жизни. Это чувство никакими благодарностями не заменишь. Но день был действительно напряженный. Устал, как никогда.

- Да, да, Андрей Николаевич, я только поэтому и вышел к вам, заметив, как вы устали. Отдохнуть вам надо. На сегодня хватит, тем более, что ничего сложного больше нет. Остались одни ранения в конечности, а с этим, уж, слава богу, без вас справимся. Так что идите отдыхайте. И никаких возражений, - предупредительно поднял руку начальник отделения. Всё беру на себя. При необходимости вызовем.

Так и не дав Шарапову возможности возразить, он дружески похлопал его по плечу и вернулся в операционную.

И только сейчас, спускаясь по лестнице на первый этаж, Шарапов вспомнил о предстоящей встрече с Козыревым и посмотрел на часы. Стрелки показывали без десяти минут два. До намеченной встречи осталось пять часов. Времени вполне достаточно, чтобы отдохнуть, да и мысленно хоть как-то подготовиться к ней. Еще неизвестно, во что она выльется. Главное, не выдавать своего волнения. Козырев может заподозрить неладное. Прежде всего, надо отдохнуть.

Дойдя до своего кабинета, Шарапов с возросшей силой ощутил на себе сковывающую всё его тело усталость, вызванную напряжённой работой. Уже не терзая себя никакими мыслями о предстоящей встрече, он, даже не снимая халата, в изнеможении рухнул на старый, заскрипевший пружинами под тяжестью его тела диван и через минуту забылся в глубоком сне.


Закатный луч покрасневшего солнца проник сквозь неплотно задёрнутое шторами окно и скользнул по лицу Шарапова, окрашивая его в багровый цвет. Ресницы Шарапова дрогнули, и в следующую секунду он открыл глаза, но ослеплённый солнечным лучом, ещё воспринимая сумрак комнаты как темноту, не сразу вспомнил, где находится. Потребовалось ещё некоторое время, чтобы окончательно придти в себя и воспроизвести события сегодняшнего дня. Похолодев от мысли, что проспал время встречи, Шарапов посмотрел на часы. Семнадцать минут седьмого. Он с облегчением вздохнул и вытер выступившую на лбу испарину. Мысль о несостоявшейся встрече и возможных последствиях, не предвещающих ничего хорошего, неприятным холодком пробежала по спине. Сейчас же он успокоился. Но времени для подготовки к встрече оставалось в обрез. Он поднялся с дивана, раздёрнул оконные шторы и с недоумением потрогал полы надетого на себя халата. Такого ещё никогда не было, чтобы он ложился в халате. Видимо, действительно здорово устал, что даже не разделся. Он снял халат, повесил его в шкаф и подошёл к зеркалу. От сна в неудобной позе лицо было каким-то отёкшим и измученным. Как бы снимая остатки сна, он несколько раз провёл по нему ладонями, одновременно всматриваясь в своё изображение. От лёгкого массажа черты лица расправились, упругая кожа приобрела свой естественный цвет и оттенок. Препарат БС действовал безотказно.

Он снова вспомнил о предстоящей встрече, отнял от лица руки и задумался. Он совершенно не представлял, как будет вести себя при встрече. Что из себя представляет Козырев? Можно ли ему довериться и рассказать правду, что это он живёт под фамилией Гусарова, присвоив себе его документы? Как Козырев отреагирует на это признание, к тому же, получив известие, что друг его детства умер? Естественно, у него возникнет вопрос, а кто же ты сам, живущий под фамилией Гусарова? От кого скрываешься и какова твоя истинная цель пребывания в центре белой армии? Да, именно такие вопросы должны будут возникнуть у Козырева, а ответа на них нет. Значит, дальнейшее пребывание в госпитале, да и в городе вообще, станет невозможным, и необходимо заранее подготовиться к вынужденному отъезду.

Шарапов окинул взглядом кабинет, к которому так привык за последнее время, в котором рассчитывал провести ещё года два, три и с которым должен вдруг так неожиданно расстаться, и достал из шкафа заветный чемоданчик, сопутствовавший ему в вынужденных скитаниях. Его личных вещей в кабинете было немного, и вскоре они уже все были уложены на дно чемоданчика. Мысленно проверив, всё ли уложил, Шарапов подошёл к тайнику, расположенному под доской пола в углу кабинета и, приподняв половицу, вынул из-под неё небольшой свёрток. Но прежде чем положить его в чемоданчик, он подержал его перед глазами, а затем с нескрываемым любопытством бережно размотал обвязывавшую его бечёвку и несколько слоёв промасленной бумаги. Когда был развёрнут последний слой, в руках, блеснув холодным цветом воронёной стали, оказался револьвер с прикреплённой к его рукоятке золотой пластинкой.

Шарапов редко брал в руки именное оружие, которым он был награждён за храбрость ещё в 1904 году. Сейчас, вновь ощутив его в своих ладонях, он непроизвольно вспомнил эпизоды из своей фронтовой жизни, предшествующие памятной награде...

Тёмные ночи, треск цикад, вспышки ракет, звуки выстрелов, взрывы бомбочек, занесённый над его головой самурайский меч или блеск плоского штыка, готового вонзиться в его тело, крики, проклятия на русском и японском языках, - всё это, как наяву, пронеслось перед ним, отодвинув на некоторое время на задний план события дня. В следующую минуту со знанием дела он извлёк из револьвера барабан, вытряхнул из него поблёскивающие тупыми головками пуль патроны и, вставив барабан обратно, несколько раз щёлкнул курком. Хорошо отлаженный механизм работал безотказно. Подержав его ещё некоторое время в руке, Шарапов вновь зарядил его, тщательно завернул в промасленную бумагу и, перевязав бечёвкой, положил в чемоданчик, защёлкнув замки.

- Теперь, кажется, всё! - подумал он, присаживаясь на диван.

В душе он лелеял надежду, что в процессе встречи всё прояснится, но никаких оснований рассчитывать на снисходительность ротмистра пока не было. Готовиться надо к худшему. Если он убедится, что ротмистру доверять нельзя, то объяснит Ольге, что вынужден срочно покинуть город, не вдаваясь особенно в подробности, предупредит, что сразу даст о себе знать, как только устроится на новом месте, и тут же выедет. Другого выхода нет.

Без десяти семь Шарапов поднялся и стал неторопливо одеваться. Решение принято, и хладнокровие больше не покидало его. Он поправил немного сбившийся на сторону галстук, несколько раз провёл по пальто одёжной щёткой, стряхивая насевшие на него пылинки, словом, делал всё так, как будто собирался возвратиться со службы домой. И лишь при внимательном наблюдении можно было заметить, что движения его несколько замедленны и рука, державшая одёжную щётку, то и дело замирала в воздухе с тем, чтобы через секунду другую вновь продолжить своё механическое движение.

Покончив, наконец, с туалетом, Шарапов посмотрел на часы. Без трёх минут семь. Швырнув одёжную щётку на диван, он взял со стола чемоданчик и, не задерживаясь, вышел из кабинета.

Сумерки сгущались, и заря от уходившего солнца едва просвечивала сквозь серую пелену туч, затягивающих небо на горизонте. Отдельные порывы ветра раскачивали верхушки деревьев, растущих вдоль аллей сквера, и, срывая с них листву, поднимали облачка пыли и окутывали ею редких прохожих.

Шарапов ещё издали заметил долговязую фигуру Козырева, который стоял боком к нему и, склонив книзу круглую голову на длинной шее, походил на вопросительный знак. Видимо, он не терял времени даром, так как находился в обществе двух молоденьких женщин, одетых несколько кричаще по сравнению с существующей модой, и рассказывал им что-то смешное. Женщины то и дело заливались визгливым смехом, но, как показалось Шарапову, нарочито искусственным. Этих женщин Шарапов уже не первый раз видел в сквере, примыкавшем к госпиталю, и имел предположение о роде их занятий. Встречаться с ними, а тем более знакомиться, что может предложить Козырев, не входило в планы Шарапова, и он остановился шагах в десяти от них, стараясь оказаться в поле зрения ротмистра.

Козырев действительно заметил Шарапова и, к его облегчению, не стал делать пригласительного жеста рукой, которого Шарапов не хотел бы видеть, а, что-то сказав собеседницам, сам направился в его сторону. Бросив взгляд на Шарапова, женщины остались на месте, вполголоса переговариваясь между собой.

- Отлично, что вы пришли, - тихо, но с возбуждением в голосе произнёс Козырев. - Я с такими пташками познакомился, - прелесть! И уже успел обо всём договориться. Сейчас берём извозчика и едем к ним, только по дороге прихватим что-нибудь для буфета, - неудобно как-то ехать с пустыми руками. Идёт?

В планы Шарапова встреча с женщинами вообще не входила. В госпитале он заговорил о них, чтобы отвлечь Козырева от поисков Гусарова и поскорее выпроводить его за дверь, а вечером встретиться наедине. Эти женщины тоже были ни к чему. Но решение пришло сразу же.

- Я знаю этих женщин, - медленно произнёс Шарапов, демонстративно отвернувшись от них и глядя в сторону. - Не советовал бы с ними знакомиться.

- А что такое? - с неподдельным разочарованием в голосе переспросил Козырев, и возбуждение на его лице стало медленно гаснуть.

- Да ничего особенного, - деланно равнодушно ответил Шарапов, доставая из кармана пальто портсигар. Только хочу предупредить, что одна из них до сих пор состоит на учёте, так как не закончила курс лечения. Ну, а остальное должно быть понятно.

- Что-о! - с выражением испуга на лице воскликнул Козырев, да так громко, что дамы обернулись и с недовольными гримасками на своих крашеных личиках посмотрели в их сторону. - Скажите мне, какая, - уже тише проговорил он, - и я пойду и набью ей морду.

- Только без эмоций! - Шарапов постучал мундштуком папиросы о крышку портсигара. - Скандал ни к чему. Какая бы она ни была, но она - женщина, а вы - офицер и не должны на глазах прохожих порочить это звание. Кроме скандала и объяснения в комендатуре, других перспектив я не вижу. Если боитесь за себя, то рекомендую раскланяться с ними, не сходя с места.

- Да ну их... - выругался Козырев, остолбенело и с сожалением глядя на стоящих невдалеке женщин. - Пойдёмте-ка лучше от греха подальше, пока я действительно не учинил скандал.

Козырев резко повернулся и решительно направился к выходу из сквера. Шарапов последовал за ним, успев заметить, как ожидавшие их женщины с презрительными улыбками на лицах провожали их взглядами. Успокоенный тем, что уловка удалась, и Козырев отстал от ненужных свидетелей, Шарапов облегчённо вздохнул и, догнав его, пошёл рядом.

- А всё же мне кажется, Евгений Петрович, что нам нет смысла идти к Гусарову, - Козырев приостановился и прикурил от тлеющей папиросы Шарапова. - Я знаю его с детства, и раньше он, как огня, боялся женского пола, так что будет нам только мешать. Пожалуй, я зайду к нему завтра, только вы предупредите, чтобы он никуда не исчезал. А сейчас лучше сразу поедем к вашим девочкам. Надо хоть немного развеяться. Как вы на это смотрите?

- Что вы сказали? - Ну, конечно, нет, не возражаю, - ответил Шарапов, из-за поглотивших его мыслей пропустив часть обращения Козырева. - Я вообще-то начинаю сомневаться, что мы застанем Гусарова дома и, скорее всего зря потеряем время, поэтому предлагаю для начала зайти к местному Елисееву - Шехтману. Думаю, что неудобно являться к дамам с пустыми руками. Как вы на это смотрите?

- Я весь в вашей власти, - мгновенно просияв, театрально развёл руками Козырев. - Кстати, получил сегодня денежное содержание сразу за несколько месяцев и надо поскорее спустить эти бумажки, пока они не обесценились. Может, возьмём извозчика и быстрее обтяпаем это дельце? Деньги есть, - он самодовольно похлопал себя по левой части груди, где подразумевался карман с деньгами. - Решено?

- Думаю, что не стоит, - отмахнулся от предложения Козырева Шарапов. - Приходить к ним рано как-то неудобно, да и боюсь, что птичек ещё не будет в своём гнёздышке, а топтаться перед закрытыми дверьми в ожидании их, меня не прельщает. Лучше действовать наверняка. Так и сделаем, - заключил Шарапов, не давая возможности Козыреву отстоять своё предложение.

- Ну, можно и подождать, - недовольно пробурчал Козырев, идя рядом с Шараповым. - А потом я обязательно возьму извозчика. Ещё не хватало, чтобы я, как какой-нибудь шпак, на виду у всех брёл, нагруженный пакетами. К такому я не привык.

- Это другое дело, - поддержал его Шарапов. - От Шехтмана уже можно и на извозчике. Я не против. А вообще-то вам не кажется, что дождь собирается, - посмотрел он в левую сторону на небо, часть которого уже заволокли тучи, а до слуха донёсся отдалённый раскат грома. - Но до дождя мы успеем. А там нагрузимся покупками и на извозчика. Будем надеяться, что к тому времени дамы уже появятся.

Шарапов замолчал, обдумывая, как бы повернуть разговор на интересующую его тему, одновременно не вызывая подозрений Козырева, и уже хотел было задать ему вопрос о Гусарове, но Козырев опередил его.

- А это что ещё за жидовская фамилия - Шехтман? - вдруг неожиданно задал он вопрос. - И тут уже успел окопаться? - добавил он с неприязнью в голосе. - С красными расправимся, а там уже и до жидов доберёмся. Золота у них куры не клюют! - с алчностью, блеснувшей в маленьких круглых глазках, произнёс Козырев последние слова, в которых прозвучала мечта о том времени, когда это золото попадёт к нему в руки.

Эта совершенно неожиданная тирада спутника заставила Шарапова насторожиться и сразу отбросить мысль о возможном компромиссе между ними. Алчность несовместима с порядочностью, а человек, мечтающий о возможности насильственным путём завладеть чужим золотом, уже никак не вызывал доверия.

- Ну, насчёт золота не знаю, - примирительно, чтобы не обострять своё отношение с Козыревым, ответил Шарапов, - но в нашем городе его фирма хорошо известна и пользуется авторитетом. Были бы деньги, а иногда даже и в долг, в любое время дня и ночи у него можно приобрести всё, что душе угодно. В высших кругах он котируется...

- Придётся взять на заметку, - не обращая внимания на слова Шарапова, как-то двусмысленно произнёс Козырев, и губы его раздвинулись во всё широкое лицо в не предвещавшей ничего хорошего улыбке. - У меня найдётся к нему ряд вопросов. Не сейчас, конечно...

Шарапов уже раскаивался в том, что пришёл на встречу с Козыревым. Только зря потерял время. Вместо того, чтобы находиться уже далеко от города, вынужден ублажать этого кретина. Но придётся играть роль до конца. Козырева он оставит у женщин, с которыми его случайно как-то познакомили, а сам под благовидным предлогом уйдёт. До утра Козырева можно будет не опасаться.

- Простите, но мы идём к дамам, а я даже не знаю, как вас звать, величать. Неудобно, знаете ли, получится. Ведь представить должен, - Шарапов первым нарушил затянувшееся молчание. - Ваше имя, отчество?

- Афанасий Мефодьевич! - с деланным смешком в голосе хохотнул Козырев. - Чудо родители! Нарекли в честь какого-то деда, которого я и в глаза не видел! И теперь представьте себе: знакомишься с приличными особами, на тебя как на офицера, да ещё ротмистра, смотрят с уважением и вдруг слышат: Афанасий!... Ну и сразу часть уважения их ко мне пропадает. Им, видите ли, Аполлона подавай. Ну, Сержа, в конце концов. А меня уже в следующий раз нарекают просто Афоней, и ничего не поделаешь. Не ругаться же с ними из-за приверженности моих родителей к памяти предков.

Но вообще-то я и сам не привык ко всяким церемониям и обхождениям с женщинами. В жизни гораздо чаще получалось так, что их не интересовало моё имя, а меня их имена. Всё получалось гораздо проще: пришёл, увидел, победил! Победителей же, как известно, не судят. А какие девчонки мне попадались! - смачно произнёс Козырев, упиваясь воспоминаниями. - Мамины дочки, нераспустившиеся бутончики. Иная вся дрожит, слезами обливается, как будто я её жизни лишить хочу. Но иногда и в самом деле не приходилось миндальничать, особенно, если это дочки каких-нибудь совдеповцев...

Козырев рассказывал всё это непринуждённо, как само собой разумеющееся, совершенно не обращая внимания на своего спутника, молчание которого воспринимал как дань своему красноречию и желание до конца выслушать бывалого офицера.

Но Шарапов совершенно по-другому реагировал на рассказ Козырева. Первые же слова, с циничным откровением произнесённые ротмистром, заставили его сжаться, уйти в себя, чтобы каким-нибудь неосторожным действием или вопросом не выдать своего истинного отношения к рассказчику, очевидно, не подозревавшему, что у других людей его похвальба может вызвать только отвращение.

А сумерки уже превратились в вечер, и вдоль берега реки, по которому они шли, засветились фонари, бросая на волнистый ковёр воды дрожащие пятна света. Слева доносился шум живущего своей жизнью города. Навстречу попадались парочки, ещё не загнанные в свои дома комендантским часом, начинавшимся с восьми вечера. Усиливающиеся порывы ветра приносили с собой из-за реки холодное дыхание непогоды, и молодые люди заботливо прикрывали плечи своих подруг снятыми с себя пиджаками или куртками. Иногда звонкий девичий смех, как ножом, разрезал упругий порыв ветра и, взмывая вверх, далеко разносился в стороны, навевая в памяти давно минувшие дни юности. И ещё более кощунственно при воспоминании об этих днях, о первой любви звучали для Шарапова слова идущего рядом с ним маньяка, с циничной усмешкой похоти на своём расплывшемся лице, повествующего о надругательствах над будущим чистым и светлым чувством ещё не развившихся девочек...

И вдруг до Шарапова дошло значения фамилии друга Гусарова - Козырев! Командир отряда спецназначения при Верховном! Как же он сразу при первой встрече не догадался, что за Козырев зашёл к нему в кабинет? А ещё психолог! Это же командир карательного отряда по борьбе с партизанами! "Сутками в седле!" Но что может быть общего между скромным хирургом Андреем Гусаровым и этим карателем, на счету которого, если верить слухам, сотни загубленных, ни в чём не повинных жизней мирного населения?

Мелкими и не заслуживающими внимания предстали перед Шараповым собственные заботы. Совершенно иное чувство овладело им после невольного выслушивания страшной по своему содержанию похвальбы ротмистра. Это чувство притупило в нём инстинкт самосохранения, толкая на вполне определённые действия, последствия которых для себя нельзя было предусмотреть заранее.

Если он просто уедет из города и оставит карателя живым, то сколько ещё ни в чём не повинных людей станут жертвами этого негодяя? Сможет ли он тогда честно смотреть в глаза людям, шёпотом передающим друг другу новые страшные подробности о зверствах отряда спецназначения? Нет, он никуда не уедет. Он обязан, как честный человек, оградить жизни будущих жертв от карателя и не остановиться даже перед нарушением основной заповеди...

- Да, я кое-что слышал о вас, Афанасий Мефодьевич, - /Шарапов всё же решил проверить причастность Козырева к недавним событиям, ужасным по своей жестокости, чтобы не совершить непоправимую ошибку/, - это ваши казаки, если можно так выразиться "работали" в Евгашине, Большеречье? Известные операции...

- Ну что вы, Евгений Петрович, разве это операции? - чуть ли не скромно потупил глазки Козырев. - Это мелочи, которым я даже не придаю значения. Хотя там мы тоже дали жару краснопузым. А какие поминки по ним справили! Вот расскажу вам одну пикантную историю: - поджарили мы одного совдеповца, а семья у него, - одно бабьё. Но цветики, что надо. Что жена, что дочки. Так я...

- Нет, нет, Афанасий Мефодьевич! - Шарапову, утвердившемуся в своём предположении, омерзительно было выслушивать очередное признание ротмистра, - понимаете ли, что я по профессии врач и мне претит даже одна мысль о физическом насилии...

- Да вы, я вижу, просто слюнтяй, Евгений Петрович! - с отталкивающей, безобразной развязностью воскликнул Козырев. - Это войну-то с красными вы называете насилием? Ну, ну, только не обижайтесь, - фамильярно похлопал по плечу остановившегося было Шарапова. - Ко всему привыкаешь. К тому же мы с вами коллеги. Оба потрошим людей. Только я красных, а вы, эскулапы, нас. Здорово я вас поддел? - Козырев громко захохотал над своим страшным каламбуром. Ну ладно, ладно, Евгений Петрович, не обижайтесь. Я же по-дружески. Идёмте быстрее к пташкам...

Продолжить Козырев уже не успел. Особенно сильный порыв ветра промчался по верхушкам деревьев, перекинулся на крыши домов, упал на дорогу, и вот уже густые облака пыли понеслись по немощеной улице, вздымаясь высоко вверх и окутывая собой всё живое и неживое. На лица и руки упали первые капли дождя, предвестники ливня. С каждой секундой их число нарастало, и вдруг сплошная пелена воды хлынула на землю, создавая невероятный шум.

- Придётся прятаться! Побежали вот сюда! - крикнул Шарапов и, подтолкнув вдруг съёжившегося Козырева, бросился к стоящей немного в стороне от дороги заброшенной и покосившейся избушке, почти утонувшей в зелени раскинувших свои густые кроны деревьев.

- Ну вот, здесь и переждём, - проговорил он, отдышавшись и вытирая платком мокрое лицо. - Ливни обычно быстро проходят.

Они стояли внутри избушки, полуобвалившуюся крышу которой дробно охлёстывали миллионы тяжёлых капель. За открытым дверным проёмом не было ничего, кроме ливня и лавин разноголосого гула. Вода проникала и сквозь прохудившуюся крышу. Небольшой её ручеёк попал Шарапову за воротник и холодной змейкой пробежал по спине.

- Отойдёмте в сторону, там вроде посуше, - он сделал несколько шагов внутрь помещения. Козырев, склонив длинную шею, остановился рядом с ним.

Неожиданно блеснувшая над самой головой зигзагообразная молния, видимая сквозь проём крыши, заставила Козырева вздрогнуть и поднять голову. И это было последнее, что он видел. В то же мгновение Шарапов наотмашь ребром ладони правой руки нанёс ему удар по остро выступившему вперёд кадыку. Предсмертный хрип Козырева и шум от падающего тела слились с оглушительным раскатом грома.

- Мерзавец! - тихо прошептал Шарапов, стараясь сдержать охватившую его дрожь и тошноту, подступившую к самому горлу.

Брезгливо вытерев платком ладонь правой руки, он сунул его в карман пальто и, резко повернувшись, направился к выходу избушки под всё ещё продолжающийся ливень.


ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Утреннее солнце, просочившись многочисленными зайчиками сквозь листву растущих возле дома деревьев, проникло в окно небольшой комнатки одного из рубленых домов на окраине городка и яркими бликами рассыпалось по её внутреннему убранству. Один из зайчиков упал на лицо спящей молодой женщины, заставил задрожать её ресницы, а затем и открыть глаза. Некоторое время она ещё лежала неподвижно, возвращаясь от сна к действительности, затем перевела взгляд на ходики, что монотонно тикая, висели на стене напротив, и осторожно коснулась рукой всё ещё крепко спящего мужа.

- Ан-дрю-ша! - растягивая слова, негромко произнесла женщина, видимо, опасаясь разбудить ребёнка, чьё ровное дыхание доносилось из стоявшей рядом кроватки. - Андрей! - ещё раз повторила она, чуть касаясь уха мужчины губами и перебирая его коротко остриженные, волнистые волосы. - Пора вставать...

Наконец, её голос был услышан. Не открывая глаз, Андрей повернулся на спину, выпростал руки из-под одеяла, потянулся и недовольно проворчал:

- Ну вот, опять сон на самом интересном оборвала, не дала до конца досмотреть.

- Расскажи, расскажи, Андрей! Как интересно! - воскликнула Ольга, прижимаясь к его плечу. - Про что сон?

- Нельзя, Олечка! - отрицательно мотнув головой, и с полной серьёзностью в голосе ответил муж, всё ещё не раскрывая глаз. - По опыту знаю, что если расскажу, то назавтра продолжения уже не увижу. Так что сама виновата...

- Да ну тебя, Андрей. Вечно смеёшься. Ничего-то ты и не видел...

Оля обиженно отвернулась, опустила ноги с кровати и руками поправила рассыпавшиеся по плечам волосы.

- Де-ти! - донёсся до них из-за неплотно прикрытой двери певучий женский голос. - Пора вставать!

- Тебя зовут, - рассмеялся Андрей, услышав привычный утренний зов. - Беги, помогай маме, а я ещё полежу.

- Ну и лежи, лежебока, - Ольга встала и подошла к стоявшей в комнате детской кроватке. Откинув накрывавший её полог и убедившись, что ребёнок спокойно спит, выскользнула за дверь, откуда до него стали долетать женские голоса.

Проводив взглядом жену, Андрей ещё раз потянулся и, подложив под голову сложенные руки, закрыл глаза. Ему всегда было приятно полежать ещё несколько минут после пробуждения, когда спать уже не хотелось, а время позволяло поразмыслить о настоящем или потренировать память, поворошив странички прошлого.

Он работал ещё в больнице, когда до этих окраин докатилась весть о свержении царя и падении монархического строя. В отличие от окружающих, он не выражал бурного восторга при этой вести, да и вообще считал, что никакой революции не произошло, а всё идёт эволюционным путём. Отжившая система управления государством давно должна была смениться на более гибкую, парламентскую, как это и произошло в большинстве развитых стран, и России совершенно незачем плестись в хвосте.

Последовавший в том же году октябрьский переворот, свергнувший существующее Временное правительство, а затем и разгон Учредительного собрания явились для него полной неожиданностью. Он снова услышал фамилию Ульянова, знакомую ему ещё со студенческих времён, когда совершенно случайно оказался участником марксистского кружка. Но может, это было и не случайностью, а просто стечением обстоятельств, предшествовавших его появлению в кружке.

Ещё с детства родители, особенно отец, воспитывали в своих детях уважительное отношение к труду. Они с должным вниманием относились к ним, но редко когда баловали деньгами для удовлетворения личных потребностей, хотя отец и слыл одним из лучших адвокатов Петербурга, что давало ему возможность не стесняться в средствах, тем более на такие мелочи, как карманные расходы подрастающих сыновей. Но здесь у него был свой принцип...

- Меня родители деньгами на карманные расходы не баловали, - сказал он Владимиру, когда тот окончил три класса реального училища. - И я благодарен им за это. Если хочешь иметь средства для удовлетворения своих личных потребностей, попробуй их заработать. Научишься ценить и деньги, и труд, которым они добываются.

И Владимир стал зарабатывать, причём для начала очень своеобразно. Если первые три года он котировался в училище как "средний" ученик, то четвёртый класс он окончил первым, в результате чего приказом по училищу был переведён на "казённый кошт". Сообщив об этом родителям, он задал отцу совершенно естественный вопрос: - Папа, разве я не заработал те деньги, которые ты должен был платить за мою дальнейшую учёбу?

Логика сына была неопровержима, и отец с улыбкой на лице подтвердил его право на эти деньги.

Параллельно, начиная с четвёртого класса, он стал заниматься репетиторством подготовишек и отстающих учеников начальных классов школы. С тех пор деньги на сладости и детские забавы у него в кармане не переводились.

В то же время у него появилось и увлечение естественными науками. Окончив с золотой медалью реальное училище, он поступил на медицинский факультет университета. По-прежнему получать от отца заработанные деньги не позволяла совесть. Потребности же росли. Случавшиеся студенческие вечеринки, театр, книги по естественным наукам, школа "каратэ" требовали больших расходов. Пришлось заняться и физическим трудом. Тогда же он познакомился с идеями революционных преобразований в стране.

По отношению ко многим студентам он находился в значительно более привилегированном положении. Ему не надо было платить за учёбу, он был одет, обут, напоен и накормлен, в то время как те должны были все средства для удовлетворения своих нужд зарабатывать собственным трудом, а одно репетиторство не обеспечивало необходимого дохода, чтобы можно было сводить концы с концами. В целях дополнительного заработка некоторые студенты сгруппировались в своеобразные артели, подвизавшиеся на погрузочно-разгрузочных работах на товарной станции. К одной из таких артелей примкнул и он. Со временем артельные отношения со студентами /вначале не совсем доверявшими ему из-за разницы в социальном положении/ переросли в товарищеские, и ему было предоставлено право участвовать в их "вечеринках". Эти вечеринки коренным образом отличались от тех, которые устраивались студентами состоятельных сословий: чай, - неограниченно, выпивка и закуска, - самые скромные, никакого флирта и строгий отбор участников.

Недвусмысленно он был предупреждён о последствиях, которые ожидают того, кто не сумеет хранить в тайне имена участников собраний и содержание их бесед. Предупреждение его несколько насторожило, но не отпугнуло. Хранить тайны он умел.

Участники вечеринок дискутировали о роли народников в преобразовании России, о рабочем классе, как могильщике капитализма. Приходили к выводу о необходимости установления диктатуры пролетариата. Там же он услышал фамилию Ульянова, как признанного вождя петербургских марксистов, находящегося, якобы, в ссылке, и о созданном им "Союзе борьбы за освобождение рабочего класса".

После нескольких посещений собраний он явственно понял, что его не захватывают увлечённые споры товарищей, которые он мысленно окрестил схоластическими и дилетантскими. Лично он был твёрдо убеждён в невозможности положительных революционных преобразований в России, тем более опираясь на пролетариат, который по причине своей внутренней неграмотности мог быть только послушным орудием в руках возглавивших бы будущую революцию теоретиков, с лёгкостью обольщающих пролетариат примитивными лозунгами.

Придя к такому выводу, он стал пропускать вечеринки, считая их бесполезной тратой времени, которое он с большей пользой отдавал геронтологии, уже основательно увлёкшись ею и мысленно причислив себя к её "жрецам". К тому же, последние опыты, произведённые над простейшими организмами, дали положительный результат. Вскоре он с головой ушёл в исследовательские работы, постепенно прекратив всякие связи с остальными членами "артели". Те вначале с подозрением отнеслись к его отступничеству, но через некоторое время всё же вычеркнули из числа членов кружка, убедившись, что с его стороны "артели" ничего не угрожает.

Как быстро летит время! Прошло уже почти четыре года, как он покинул Петроград, а что успел сделать? Кое-как оборудовал лабораторию и провёл несколько опытов. Но это очень и очень мало! Работа может затянуться, а нельзя даже предположить, что может случиться с тобой через день или даже через час в это жестокое, смутное время?

В России творится, чёрт знает что! Власть в Петрограде взяли какие-то Советы. С первых же дней своего существования ими были изданы декреты о мире и о земле, которые позволили снять с фронта и привлечь на свою сторону многомиллионную вооружённую массу рабочих и крестьян, в то же время без зазрения совести оставив немцам западные области империи. Как русский патриот, он не понимал этого шага нового правительства и осуждал его, как и большинство интеллигенции. Но как бы то ни было, а этими двумя декретами Советы сразу же решили судьбу России, не оставив белой армии никаких шансов на победу. "Мир хижинам, война дворцам!" и "Кто не с нами, тот против нас!", - вот лозунги, выдернутые большевиками из времён Французской революции и ещё тогда утопившие её в крови, которыми снова руководствуется власть Советов, устанавливая в России непонятно к чему ведущую диктатуру пролетариата.

Он не понимал ничем не обузданной жестокости, не имеющей ничего общего с относительно гуманными правилами предыдущей войны. Но это относилось как к красным, так и к белым. Офицеры и коммунисты вообще стояли вне закона у противоборствующих сторон и не имели никаких шансов на пощаду, если сдавались в плен. Судьба представителей гражданской интеллигенции тоже часто висела на волоске, порой обрываясь по совершенно не зависящим от них обстоятельствам. Достаточно было малейшего подозрения в сочувствии противоположной стороне, как революционная тройка красных или полевой суд белых, а то и просто воля отдельных лиц, облечённых властью, вершили судьбой людей, вина которых зачастую и не была доказана.

Сейчас положение белых катастрофическое. Две армии красных продолжают наступление на Колчака. Им отданы Пермь, Кунгур, Златоуст, Екатеринбург.

При воспоминании об Екатеринбурге он содрогнулся от связанного с этим городом события, произошедшего год назад: - ведь именно в Екатеринбурге в подвалах Ипатьевского дома была расстреляна большевиками царская семья... Большевики не пощадили даже пятерых несовершеннолетних детей царя, видя в них угрозу своей пошатнувшейся власти. Такого чудовищного преступления русская история ещё не знала, и вряд ли оно будет когда-либо оправдано и прощено. Может этим и объясняется такая ненависть контрразведки белых к коммунистам?

Контрразведка! Сейчас он мысленно поблагодарил судьбу за то, что она обошлась с ним милостиво после случая с ротмистром Козыревым, труп которого, раздетый до исподнего, был найден в одной из полуразвалившихся избушек на окраине города. Ещё хорошо, что никто не видел их вместе на улице, если не считать двух дам сомнительного поведения, с которыми Козырев познакомился в сквере около госпиталя. Но щупальца быстрого в военное время следствия так до этого момента и не дотянулись. В противном случае Шарапов не избежал бы более подробного допроса, чем тот, который учинил ему офицер контрразведки поручик Соломонов через два дня после визита ротмистра. Но и так вопросов задавалось более, чем достаточно, так как поручик каким-то образом узнал о посещении Козыревым госпиталя.

- А зачем он к вам приходил? О чём вы с ним разговаривали? С кем ещё встречался ротмистр в госпитале? Почему после встречи с ним вы оказались больным и вторую половину дня не работали в своём отделении?

Много ещё вопросов задавал поручик Шарапову, с непринуждённым видом развалившись в кресле начальника госпиталя и поглядывая на него из-под нависших от бессонницы век прищуренными глазами.

В продолжение всей, как выразился поручик, "беседы", он довольно неприятно чувствовал себя под взглядом стальных, почти не мигающих глаз, сознавая свою полную беспомощность против обладавшего огромной силой власти поручика. Иногда ему казалось, что поручику известно всё, что произошло на самом деле, и он хочет насладиться муками своей жертвы прежде, чем вынести окончательный приговор. Но совершенно неожиданно Соломонов прекратил "беседу".

- Боевой офицер погиб при весьма загадочных обстоятельствах, - в заключение сказал он, - и я должен был выяснить кое-какие детали. О вас здесь у всех очень хорошее мнение, и я искренне надеюсь, что наша "беседа" не повторится. - Козырнув на прощание, поручик вышел из кабинета.

Но повторная встреча с поручиком Соломоновым всё же состоялась.

В то время Шарапов ещё был далёк от мысли, что его ожидает впереди, когда сблизился со своим коллегой по госпиталю, добродушным, весёлым толстячком лет сорока пяти. Стоило только посмотреть на него в гостях при игре в твист, когда он сидел в кресле в расстёгнутой на одну пуговицу жилетке, как создавалось впечатление, что человек достиг вершины счастья, что нет для него более приятного момента, как предвидеть уловку противника и, разгадав её, ответным ходом вызвать досаду на его лице и с причмокиванием опрокинуть рюмку самодельного коньяка, искусно приготовленного по собственному рецепту, в основе которого лежал "виниус спиритус". Напрочь отлетали мысли о его принадлежности к какому-либо лагерю. Разве могло что остаться для политики в голове, наполненной неисчерпаемым запасом анекдотов?

И вот с месяц назад Лидоренко /такую фамилию носил толстячок/, не явился с утра на службу, а спустя час к Шарапову, как уже к старому знакомому, прямо в кабинет зашёл поручик Соломонов. У Шарапова сразу возникло подозрение, что поручик прибыл по делу Козырева, но вместо допроса, тот завёл беседу на житейские темы, извинился за причиненное ранее беспокойство и даже выпил предложенный стаканчик спирта, вместо закуски бросив в рот кусочек мускатного ореха, который достал из кармана френча. Визит Соломонова так бы и остался непонятен, но при прощании в дверях кабинета он остановился и, как бы между прочим, попросил в последующие два дня никуда не отлучаться, кроме госпиталя, и дома, так как необходимо выяснить кое-какие детали, требующие его присутствия.

Он ушёл, так и не объяснив причины своей "просьбы", но её подоплёка не вызывала никаких сомнений: - контрразведка его в чём-то подозревает!?

Как ни был хладнокровен Шарапов в любых ситуациях, в этот раз предупреждение Соломонова посеяло настоящую тревогу в его душе, которая могла объясняться только неизвестностью причины "просьбы". Мысленно он проанализировал последний период своей жизни и не нашёл в нём ничего компрометирующего в поведении, что могло бы вызвать подозрение поручика.

Нет, у него даже не возникало и мысли, чтобы бежать, не ожидая развязки событий, тем более, что вряд ли её можно было осуществить. Соломонов не настолько глуп, чтобы дать возможность подозреваемому скрыться. Скорее всего, у него недостаёт каких-то улик, и он ждёт, когда Шарапов своей попыткой к бегству попадёт в расставленные силки. Ведь решиться на побег после официального предупреждения может только человек действительно в чём-то замешанный. - Нет, ничего не выйдет у вас, господин поручик! Я подожду!

В тот вечер Шарапов лёг спать относительно спокойным, но тревогу, которую не испытывал ещё никогда в жизни, он почувствовал на следующий день, когда в госпитале прошёл слух об аресте Лидоренко. Якобы арестован он за содействие красным и тайное снабжение партизан медикаментами. Вот тогда-то до Шарапова и дошёл смысл визита поручика и исходившей от него "просьбы". Оказывается причиной, повлекшей за собой внимание контрразведки, было его знакомство с Лидоренко.

Втайне Шарапов догадывался о симпатиях Лидоренко к красным, так как в разговоре наедине тот иногда высказывал свои нелестные отзывы об армии Колчака, но он не придавал им особого значения и не поддерживал разговора, подозревая возможность провокации. Однако он так и не смог отказать Лидоренко в просьбе изредка передавать ему "излишки" медикаментов в обмен на некоторые продукты питания.

- Вы не волнуйтесь, Андрей Николаевич, - как сейчас слышал он голос Лидоренко, - всё останется между нами. И не говорите, что не найдётся излишков! Зачем им пропадать? В деревне что угодно на них приобрести можно, а вы абсолютно ничем не рискуете. Кроме меня, никто об этом и знать не будет.

Шарапов как сейчас видел Лидоренко, развалившегося у него в кабинете на диване и попыхивающего американской сигареткой, распространяющей необыкновенную вонь.

Остаток дня Шарапов провёл в томительном, напряжённом ожидании своего ареста. Самым нелепым было то, что дальнейшая его судьба совершенно не зависела от каких-то личных ответных действий. В любом, казалось бы, самом безнадёжном эпизоде своей фронтовой жизни, он чувствовал себя гораздо более уверенно, чем в тот день. Но и тогда он думал не о себе, а о крушении своих надежд, которые, похоже, так и не удастся осуществить.

В тот вечер, возвращаясь с работы, он заметил открытую слежку за собой, а среди ночи, лёжа в постели, слышал сдержанное рычание пса Бояна и сквозь редко долетавшие в комнату ночные звуки различал чьи-то осторожные шаги. Внимание Соломонова к его персоне усилилось. Оставалась единственная надежда на Лидоренко, на его клятвенное заверение, что никто ничего не узнает. Но ни на следующий день, ни в течение нескольких других дней, никто за ним не приходил, а однажды он даже заметил, что слежка прекращена. И лишь спустя неделю, а то и больше, Соломонов вновь удостоил его своим посещением, на этот раз придя вечером, когда Шарапов переодевался в своём кабинете, чтобы идти домой.

- А вы знаете, господин Гусаров, - начал он, поздоровавшись и не ожидая приглашения удобно развалясь на диване, - я почему-то думал, что и у вас рыльце в пушку, - при этом губы Соломонова скривились в чуть заметной усмешке, - ведь вы не станете утверждать, что Лидоренко не был вашим другом? Нет, нет, вы молчите, - сделал он предупреждающий жест рукой, заметив, что Шарапов пытается что-то сказать. - Нам доподлинно всё известно. А прошлый раз я был просто-таки уверен, что, узнав об аресте Лидоренко и о том, что вас тоже подозревают, вы попытаетесь бежать. К счастью для вас, мои надежды не оправдались, с чем я и пришёл вас поздравить. Вы мне чем-то нравитесь и, откровенно говоря, было бы неприятно видеть вас в числе арестованных, а тем более иметь официальную беседу. Наше учреждение не пансион, чтобы в него попадать.

Соломонов замолчал, закуривая и делая несколько глубоких затяжек. Молчал и Шарапов, на душе которого несколько отлегло, и сейчас он делал громадное усилие, чтобы не задать готовый сорваться с губ вопрос о судьбе Лидоренко, но Соломонов словно предугадал мысли Шарапова, так как ответил на него сам.

- К чести вашего друга, он оказался не из болтливых, хотя мы и могли его заставить назвать любого своим сообщником. Но не в моих правилах тянуть человека за язык, предпочитаю, чтобы он сам выложил всё, что знает, в противном случае, показания не всегда объективны, что может навести на ложный след. Правда, уверен, что и ваш друг тоже бы, в конце концов, исповедался, примени мы к нему определённый метод допроса, но он оказался дальновидней, чем я предполагал. Мои ребята немного прохлопали, и он отравился.

- Лидоренко умер? - ещё не веря в услышанное и каким-то не свойственным ему голосом переспросил Шарапов.

- К сожалению! - поручик встал с дивана и затушил окурок о пепельницу. - У нас, повторяю, не пансион, так что удивляться здесь нечему. А вам лично рекомендую в дальнейшем более осмотрительно заводить знакомства. Опрометчивость в выборе до добра не доводит. Благодарите судьбу. Будь на моём месте кто другой, он бы за вашу жизнь не дал и ломаного гроша. Честь имею.

Взглянув на карманные часы, поручик совершенно неожиданно попрощался с Шараповым и ушёл, а тот ещё долго стоял на месте, потрясённый мужеством добродушного толстячка, который ценой своей жизни спас другие.


Стрелки мирно тикающих ходиков показывали десять минут седьмого, когда Шарапов поднялся с постели и вышел на крыльцо, чтобы заняться ежедневным утренним моционом, который он вменил себе в правило и неукоснительно соблюдал, хотя часто при воспоминании о нём по телу пробегали мурашки.

Во дворе оказалось ещё холоднее, чем он предполагал. Поёживаясь от холода и выразив своё недовольство громким "бр-р-р", он с короткого разбега прошёлся "колесом" по песчаной дорожке, ведущей к импровизированному, устроенному под одним из деревьев душу, чёткой комбинацией нескольких приёмов "каратэ" уложил четырёх воображаемых противников, имевших неосторожность напасть на него и, наконец, потянув за верёвочку, опрокинул на себя ушат холодной залитой ещё с вечера воды.

За несколько лет Шарапов так и не привык к этой, неприятной для него процедуре, но "бережёного и бог бережёт", он просто опасался простуды, последствия которой, несмотря на его исключительность, могли бы оказаться такими же трагическими, как и для обычных людей. С тех пор, как он стал закаливать свой организм - зимой обтираться снегом - он ни разу не простудился, хотя раньше часто болел ангиной.

- Андрей! - услышал он звонкий голос жены, появившейся в окне кухни. - Завтрак готов! - напомнила она, видя, что муж медлит, продолжая обтираться полотенцем. - И как только ты терпишь такую холодную воду? Простудишься, что я с тобой буду делать?

- Придётся лечить, - ответил Шарапов, перекидывая полотенце через плечо и направляясь к дому. - Куда же денешься?

Обогнув угол дома, он легко взбежал на резное крылечко, любовно сделанное бывшим хозяином, и прошёл в спальню. На тумбочке с зеркалом, расположенном около окна, уже стояли приготовленные заботливой рукой жены стаканчик с горячей водой, помазок и бритва. Бросив полотенце на кровать, он присел перед тумбочкой и стал править бритву.

- А как тут себя чувствует главный мужчина? - раздался за спиной голос Ольги, вошедшей в спальню. - Спит ещё, а пора вставать, кушать подано, - откинув марлевый полог с детской кроватки, она склонилась над сыном.

- Я уже смотрел на него. Спит как сурок, - рассмеялся Шарапов, - вырастет, в пожарники пойдёт. А потом любой рассказ будет начинать словами: - сплю я, то есть, по-нашему, дежурю...

- А ты не смейся, - в свою очередь засмеялась Ольга. - Он ещё маленький, и ему так положено. Ой, да он к тому же и мокрый! Будем переодеваться.

Она развернула сына и стала менять ему пелёнки. Проснувшись, мальчик заплакал.

- Ну вот! И сразу плакать. Или молчим, или плачем, а говорить ещё не научились. А ты знаешь, папа, что мне уже скоро год? Ты готовишь подарок? Слышишь, папа?

Оля перепеленала сына и приложила его к груди. Плач сына сменился аппетитным чмоканьем.

- Слышу, слышу, будет подарок, - отозвался Шарапов, склонившись над зеркалом и тщательно выбривая подбородок, проверяя чистоту бритья левой рукой. Бритва известной немецкой фирмы "Зоннер" сохранилась у него ещё с русско-японской войны, как память об одной из проведённых в японском тылу операций. При возвращении на свои позиции солдаты в торжественной форме вручили трофей в подарок любимому командиру. Он даже не мог отказаться, - так велико было искушение заполучить эту бритву. До сих пор помнил заулыбавшиеся лица, когда согласился принять подарок, что было не в правилах у офицеров, и особенно тогда почувствовал, каким уважением пользуется у солдат. С того времени он не расставался с памятным подарком, который безотказно служил ему вот уже пятнадцать лет, сопровождая во всех поездках.

- Вот слышишь, Вовик? - будет тебе от папы подарок. И мама что-нибудь придумает. А когда, скажи, я вырасту большой, а вы с мамой будете старенькими, то уже от меня станете получать подарки. Буду заботиться о вас, помогать. Так ведь, сынуля? - Оля ласково погладила сына по головке.

Подравнивавший в это время свои виски, Шарапов при последних словах Ольги повернулся к ним с загадочным выражением на лице и подмигнул посмотревшей на него жене.

- А если мы с тобой не будем стареть? - с весёлым видом произнёс он. - Как ты, Олечка, воспримешь такое предложение?

- Болтун! Но если хочешь знать, ты навсегда останешься для меня молодым. Кстати, мы с мамой даже заметили, что ты за эти три года совершенно не изменился. Мама правильно говорит, что на мужчинах годы меньше сказываются. Ой, да заболталась я с вами. Меня же мама ждёт... - Ольга положила уснувшего сына в кроватку и выбежала из комнаты.

Оставшись один, Шарапов бросил последний взгляд в зеркало и, поглаживая свои щёки тыльной стороной руки, усмехнулся уголками губ. - Нет, сынок, не дано нам с мамой состариться, - подумал он, подойдя к кроватке, в которой, ровно дыша чуть вздёрнутым носиком, спал его сын. - А подрастешь, и ты станешь обладателем этой величайшей тайны, - продолжал Шарапов, вглядываясь в лицо спящего сына и привычно находя в нём свои черты. Тот же изгиб бровей, то же очертание губ, даже родимое пятнышко на правом виске такой же формы, как и у отца. Да и весь он был точной, но уменьшенной его копией, которой так восторгалась Оля.

- Но что тебя ждёт до этой заветной минуты, как обойдётся с тобой судьба за будущие двадцать девять лет, через которые ты получишь мой главный подарок, - задумчиво и шёпотом произнёс Шарапов. Затем он нагнулся, поправил одеяльце, которое сын во сне сбросил с себя, и вышел из спальни.

- Наконец-то, - воскликнула Апполинария Ивановна, суетясь у накрытого стола. - Что-то вы задерживаетесь сегодня, восьмой час, а ещё и не завтракали. Сейчас я Олю позову, - она направилась было на выход, но Оля сама появилась в дверях, держа на сгибе левой руки пиджак мужа.

- Можешь принимать мою работу, - Оля повесила пиджак на вешалку. - Уверена, что не найдёшь ни одной пылинки.

- Не сомневаюсь, Оленька, спасибо. А вы опять нас балуете, мама, - садясь за стол, произнёс Шарапов. - И как это вам всё удаётся в нынешние-то времена?

- Ну как не постараться для любимого зятька! - вспыхнула Апполинария Ивановна от похвалы зятя. - Да и немудрёное-то всё на столе: яишенка с колбаской, запеканочка и чай с творожниками. Разве раньше мы так кушали?

Апполинария Ивановна и в самом деле в глубине души гордилась зятем. Правда, она и раньше лелеяла мечту, что муж дочери будет образованным человеком, - как-никак, а вопреки воле своего Тимофея она и Оле сумела дать неслыханное для окружающих образование, благодаря которому та до замужества уже работала учительницей в школе. Однако, несмотря на относительно высокое положение, круг её знакомых по-прежнему ограничивался простыми людьми, населяющими окраину, рабочими да крестьянами, начиная от безусых юнцов и кончая уже убелёнными сединой солидными мужчинами, с которыми дочь каким-то образом сумела находить общий язык. Апполинария Ивановна уже было смирилась с мыслью, что дочь выйдет замуж за человека привычной среды и только молила бога, чтобы муж оказался порядочным человеком, а не грубияном и пропойцей, каким был её Тимофей и с кем она натерпелась горя. Но, очевидно, провидение вняло её мечте и надежды Апполинарии Ивановны сбылись, - мужем дочери стал постоялец, волею судьбы около трёх лет назад заглянувший к ним в дом и снявший угол. И сейчас, наблюдая за детьми, как она мысленно называла их обоих, Апполинария Ивановна думала, что не зря так много уделяла внимания дочери, отказывая себе во многом, что теперь та твёрдо встала на свою дорогу, на которой, как ей казалось, для Оленьки уже не будет никаких рытвин и ухабов. И она была искренне признательна зятю, сумевшему обеспечить счастье дочери, так и светившееся в её глазах.

- Кушайте, кушайте, - пододвигала она ему то одну, то другую закуску, вазочку с вареньем или предлагая ещё творожничка. - Кушайте, не стесняйтесь...

- Спасибо, спасибо, Апполинария Ивановна, - каждый раз со смущением благодарил её Шарапов, который испытывал даже неудобство от такого внимания и заботы, которыми был окружён в этом, ставшим для него родным, доме.

Будучи человеком обязательным, он считал, что совершенно не способен отблагодарить близких ему людей в той же мере, в какой испытывал их отношение на себе. И поскольку он уже почти два года был равноправным членом семьи, то ещё больше испытывал угрызения совести из-за замкнутости в маленьком внутреннем мирке, ограниченном добротными стенами постройки. Видя нежелание мужа и зятя общаться с окружавшими их ранее друзьями, Ольга и Апполинария Ивановна безропотно приняли его сторону, постепенно отваживая бывших соседей от своего дома. Шарапов понимал это и внутренне переживал, что заставил женщин изменить привычному укладу жизни, однако ничего взамен, кроме любви к жене и уважения к тёще, принести не мог, как не мог объяснить им и причину своей замкнутости по отношению к окружающим. Конечно, со временем он всё расскажет Ольге, та поймёт его положение и оправдает замкнутость. Но в настоящий момент, как считал Шарапов, он был для них человеком со странностями. Но это только в его представлении, а фактически женщины по своему объясняли его нелюдимость: ответственность за вверенные ему жизни, большое нервное напряжение на работе требуют отдыха в семейной обстановке и поэтому, нисколько не обижаясь на него, всеми силами старались создать Шарапову тот семейный уют и изоляцию от окружающих, который, по их мнению, и был ему необходим, чтобы в домашнем кругу он смог восстановить свою работоспособность для следующего дня. И обстановка в доме, когда собиралась вся семья, казалась чуть ли не праздничной, в которой не было места плохому настроению.

Сейчас, допивая чай, он отпустил несколько комплиментов тёще по поводу её цветущего вида, чем доставил ей несказанное удовольствие, рассказал пару смешных случаев, происшедших у них на службе и, наконец, поставив пустую чашечку на блюдце, вышел из-за стола, поблагодарив обеих женщин за чудесный завтрак.

День обещал быть хорошим. Солнце, уже высоко поднявшееся над зубчатой кромкой темневшего где-то в конце улицы леса, щедро бросало свои лучи на землю, играло яркими бликами в окнах домов, в осколках валявшегося на дороге стекла и даже в вёдрах с водой у изредка встречающихся на пути Шарапова женщин, обычно с утра и до вечера занятых хлопотами по хозяйству.

Редкие кучевые облака плыли по голубой синеве неба, усиливали эффект освещения, возвращая обратно на землю отражённые ею солнечные лучи. Радуясь ясному утру, громко чирикали воробьи, от избытка чувств затевавшие друг с другом скандалы по самому незначительному поводу. Собаки и кошки, - те наоборот, как бы заключили между собой перемирие, чтобы сообща воспользоваться живительным теплом солнечных лучей, ещё не утративших свою силу и, не обращая внимания друг на друга, щурясь от удовольствия, подставляли солнцу свои исхудавшие бока. Лёгкий ветерок, слегка покачивая ветвями деревьев, шелестел их листвой, заставляя обмениваться впечатлениями о наступившем утре.

В числе других, уже многочисленных, прохожих, заполнивших улицы, Шарапов, изредка поглядывая на часы, шёл к себе на службу. Вначале ему удалось выиграть несколько минут, идя более быстрым, чем обычно, шагом и сейчас он с удовлетворением отметил, что больше спешить незачем, укладывается точно по графику. Поднявшееся с утра настроение, действовало на него умиротворяюще. На душе было легко и спокойно. Ближайшее будущее не предвещало никаких сложностей в личном плане, ну а прошлое, - с прошлым были связаны только воспоминания, которые он в любой момент мог воскресить в своей памяти.

При воспоминании о прошлом перед глазами вдруг возникла Оля, провожающая его на службу, обстановка сегодняшнего завтрака, проведённого в тесном семейном кругу, когда жена и тёща всячески старались ухаживать за ним и, наконец, размотался весь клубок его жизни, вплоть до того момента, когда в 1914 году, исчезнув из Петербурга, он появился в этом городе с документами на имя Гусарова Андрея Николаевича.

Устроиться в ту пору на работу не представляло особого труда, по всей стране не хватало медицинских работников ввиду отправки их на фронт и в госпитали. От мобилизации его спасал "белый билет", выдаваемый инвалидам после излечения в госпитале. Бланк билета он заполнил в день своего бегства на фамилию Гусарова с профессиональным знанием дела и, будучи, таким образом, гарантированным от призыва в армию, всецело занялся поиском места, где бы можно было осесть на постоянное жительство. Поиски продолжались два месяца, в течение которых Шарапов продвигался всё дальше и дальше на восток и почти каждый день он принимал решение остановиться, но в последнюю минуту вновь садился на поезд, чтобы ещё на сотню, другую вёрст увеличить расстояние, отделявшее его от Петербурга.

До каких пор продолжались бы поиски, он и сам затруднялся ответить. Чтобы принять такое ответственное решение, следовало сначала ознакомиться с возможными вариантами и уже потом сделать выбор. В результате своих поисков он и оказался в этом городе.

В принципе город по составу населения ничем не отличался от многих других городов и населённых пунктов, с которыми Шарапову приходилось знакомиться раньше. Побродив по нему два дня, он пришёл к выводу, что город не подходит для постоянного жительства. Смущала большая скученность людей. Правда, среди них легко "раствориться", но в то же время и большая вероятность, что среди них есть и те, кто хорошо знал его раньше, что Шарапова совсем не устраивало. Когда-нибудь эта встреча могла состояться и, кроме неприятностей, ждать от неё нечего. С этой мыслью он и вернулся в гостиницу, где собрал свой дорожный чемоданчик и пораньше лёг спать, чтобы с утра продолжить странствие в поисках более укромного местечка, где можно было относительно спокойно переждать первые два-три года, пока не уляжется шумиха, связанная с его исчезновением.

Неприятный факт, открывшийся утром при уходе из гостиницы, заставил его изменить свои планы. Оказалось, что имевшихся в наличии денег едва хватило на уплату по предъявленному в гостинице счёту, а о том, чтобы купить билет на поезд, да ещё прожить несколько дней на новом месте не могло быть и речи.

Из гостиницы он вышел удручённый случившимся и, не зная, что предпринять, больше часа бесцельно бродил по улицам города, пока не оказался в каком-то скверике, где и занял одну из пустующих скамеек. Обдумывая, что же предпринять дальше, он пришёл к выводу, что положение не совсем безвыходное, тем более, что всё же осталась небольшая сумма денег, позволявшая, если их скромно расходовать, довольно сносно прожить неделю.

Откуда-то издали донёсся бой городских часов. Шарапов мысленно подсчитал удары - восемь. Практически в распоряжении был целый день, в течение которого предстояло решить вопрос с жильём, на гостиницу с её дороговизной рассчитывать не приходилось.

Внезапно он почувствовал холод, не замечаемый раньше, при выходе из гостиницы. Ноги почти закоченели, драповое пальто, когда он находился без движения, тоже не спасало от принизывающего осеннего ветра, даже не сильного. Чтобы как-то согреться, пришлось поднять воротник и плотнее запахнуть полы пальто, однако озноб не проходил. В довершение всего он почувствовал, как на лицо упали мелкие капли дождя. Продолжать оставаться в сквере было бессмысленно. Шарапов подхватил свой чемоданчик, поднялся и неторопливой походкой никуда не спешащего человека направился в противоположную от вокзала сторону.

Снять комнату никакой трудности не представляло. Во время войны в любом городе существовали вдовы и солдатки, которые были готовы за небольшую плату, в какой-то мере помогающую сводить концы с концами в осиротевшем без главы дома хозяйстве, предоставить угол каждому, кто пожелает. Возможностей было много, поэтому Шарапов не спеша обходил одну за другой улицы на окраине города, присматриваясь к ним и сравнивая между собой, пока не остановил своё внимание на улочке, показавшейся наиболее тихой и спокойной.

Время уже перевалило за полдень, накрапывающий с утра дождь давно прекратился, но, несмотря на это, народу на улице было мало. Попадались отдельные прохожие, в основном, женщины и старухи, провожавшие его долгим взглядом, как провожают незнакомого человека где-нибудь в деревне. Несколько раз мимо него проезжали подводы с неимоверно худыми клячами и с древними возницами в неизменных армяках и рваных треухах. Глаза возниц безучастно скользили по Шарапову, вслед за чем раздавалось причмокивание, адресованное кляче, или щелчок подёргиваемых вожжей, если кляча недостаточно быстро реагировала на обращение.

Порой за изгородями слышались перекликавшиеся между собой женские голоса, стук топоров, звон пустых вёдер, плач детей, тявканье собак, потревоженных проехавшей телегой, словом всё то, что свидетельствовало о незатихающей жизни на этой улочке. А внимательно приглядываясь к выходящим на улицу окнам домов, Шарапов замечал, как подрагивали в них занавески, отодвигаемые чьей-то рукой, да прильнувших к окнам домов лиц детей, чьи носы от этого казались как бы приплюснутыми.

Шарапов не хотел заходить в первый попавшийся дом, опасаясь привлечь к себе излишнее внимание, и продолжал медленно брести по улице, держа в руках чемоданчик со всеми имеющимися у него пожитками. Как назло, никто навстречу не попадался. Уже потеряв надежду найти человека, который бы мог дать необходимые справки насчёт комнаты, он в нерешительности остановился у одной из калиток и уже почти набрался смелости, чтобы постучаться в неё, но калитка внезапно раскрылась и перед Шараповым появилась женщина средних лет, в мужском пиджаке и сапогах. Из-под белого платка, повязанного как-то по-особому, выбивалась смоляная прядь слегка подёрнутых сединой волос. Её лицо, правда, уже с признаками морщинок, отличалось характерным для крестьянок здоровым цветом, который имеют только те, кто долго работает на открытом воздухе, а глаза, хотя и были затронуты расходящими лучиками "гусиных лапок", ещё сохраняли признаки молодости.

Всё это Шарапов заметил за какую-то долю секунды, ибо женщина только раз взглянула на него и сейчас, поставив на землю объёмистую кошёлку, которую прихватила с собой из дому, закрывала на засов калитку, пытаясь нащупать его сквозь специально вырезанное в калитке оконце. Почему-то ей долго не удавалось это сделать, но, наконец, засов щёлкнул. Не оборачиваясь, она подняла кошелку и собралась идти по своим делам, но тут вновь увидела Шарапова, в нерешительности переминавшегося перед ней с ноги на ногу.

- Али кого ищете, молодой человек? - первая обратилась она к нему.

Её, приятно звучавший, окающий грудной голос с отсутствующим в его интонации праздным любопытством внушал доверие, и Шарапов в двух словах объяснил цель своих хождений, завершив всё просьбой порекомендовать ему дом, в котором можно было снять комнату.

- Да зачем вам далеко ходить? - внимательно глядя на него, ответила женщина. - Если устроит, я могу предложить поселиться в моей хате. Домишко тёплый, есть и свободная комната, да и плату я с вас возьму небольшую. Надолго ли? - уже с явным интересом задала она вопрос и в ожидании ответа слегка отвернулась в сторону, продолжая в то же время наблюдать за Шараповым краешком глаза.

- Как вам сказать? - неопределённо пожал плечами Шарапов, продолжавший переминаться из стороны в сторону уже начавшими мёрзнуть ногами. - Вообще-то я думаю определиться на работу и, если это удастся, то буду жить у вас, пока мне не предоставят постоянное жильё.

- Так что же мы стоим, проходите комнату посмотрите, - удовлетворённая ответом, проговорила женщина, ловко открывая калитку и пропуская Шарапова впереди себя. - Цыц, Боян, - громко крикнула она на подскочившего к гостю с явно недобрыми намерениями пса. - Да вы не бойтесь, проходите, теперь он уже вас не тронет, - и она ещё раз цыкнула на собаку, с недовольным рычанием отошедшую в сторону.

Комната, которую хозяйка показала Шарапову, сразу ему понравилась. Хотя и небольшая по своим размерам, она выглядела светло и уютно. Стены оклеены обоями, что было редкостью для крестьянских домов. Хорошо подогнанные доски потолка побелены известью. Пол, правда, некрашеный был чисто выскоблен и вымыт. Вдоль одной из стен стояла искусно выполненная деревянная кровать с периной и двумя подушками. Небольшой письменный стол, стул, резная тумбочка и даже книжный шкаф дополняли её обстановку. Шарапов машинально пробежал глазами по корешкам книг, видневшихся сквозь стеклянные дверцы шкафа, в основном, это были учебники и методические руководства начальной школы, но среди них встречались и художественные, в частности, Пушкин, Толстой, Лермонтов, чьи издания Шарапов узнал сразу же по красочно оформленным переплётам. Он попытался прикинуть, кому могла принадлежать комната, стесняясь спросить хозяйку, но догадки пришлось отбросить в сторону, ибо та, видимо, решившая не выпускать постояльца, повела его показывать остальную часть дома.

Изнутри дом показался Шарапову более обширным, чем при взгляде со стороны улицы. Скорее всего, обманчивость впечатления создавалась его своеобразной планировкой, он весь был как бы вытянут в длину. Кроме предложенной ему комнаты, расположенной у самого входа, рядом с кухней, в доме было ещё три, причём самая большая занимала его центральную часть по всей ширине, а две другие, расположенные за ней и, судя по планировке - спальни, имели выход в эту общую, выполняющую роль столовой или гостиной. Во всех помещениях царили чистота и порядок, до блеска вымытые полы, сверкающие окна, стены, как и в первой комнате, оклеенные обоями спокойных мягких тонов. Ослепительно белые кружевные занавески на окнах отливали чуть-чуть синевой, придавая комнатам праздничный вид. Но больше всего поразила Шарапова мебель в гостиной, как он уже мысленно назвал большую комнату. Всё здесь: и квадратный раздвижной стол, и четыре стоящих вокруг него стула, и огромный, занимающий полстены, буфет, а рядом с ним низенький диванчик, - представляло собой шедевр искусства, благодаря гибким, словно воздушным, линиям очертаний, отделке редкими породами дерева и тончайшей инкрустацией, объединяющей все предметы в единый ансамбль. И, если бы не некрашеные дощатые полы, и тоже дощатый, но беленый потолок, создавалось впечатление, что находишься не в крестьянской избе, а в городской квартире какого-нибудь высокопоставленного начальника, знатока искусств.

- Муж у меня столяром был, - уловив восхищение в глазах Шарапова, проговорила хозяйка. - Краснодеревец. Когда на стороне не был занят, всё время для дома столярничал, уж очень любил свою работу. Покупателей сколько угодно, а продавать жалко, хотя и время тяжёлое. Говорил: Приданое дочке готовлю, так разве я могу продать? Переживём как-нибудь, а приданое сохраню.

- Почему был? - вдруг задал вопрос Шарапов, пропустивший половину из того, что ему сказала хозяйка. - Вы сейчас как, одна живёте?

- Да нет, я же и говорю, что не одна, - обиженная невниманием гостя, ответила хозяйка. - С дочкой живу. А на мужа ещё в начале войны похоронка пришла, как забрали, так через месяц и пришла, сосед вместе с ним был, так потом написал, что его в первый же день и убило. Вот с тех пор вдвоём с дочкой и остались, никого из родных больше нет. Но, слава богу, перебиваемся, много ли нам с ней надо?

Женщина смолкла, но хотя и делала вид, что смирилась со свалившимся на них несчастьем, по интонации её голоса чувствовалось, как она переживает.

- Вот так, бабьим царством и живём, - она горько усмехнулась. - Да привыкли уже, вроде и ничего.

- А где же дочка ваша? - Шарапов уже достаточно осмотрелся и теперь задал вопрос, который, в принципе его мало интересовал и скорее являлся результатом профессиональной привычки, когда приходилось разговаривать с больными, чтобы как-то отвлечь их от действительности и тем самым облегчить страдания. - Наверное, к подружкам убежала, ребёнку одному дома скучно. В каком она классе?

- Ой, да что вы, - смутилась женщина. - Какой же она ребёнок, девятнадцатый годок пошёл, невеста уже, учительницей в школе работает. Придёт к вечеру, увидите, - не скрывая гордости, прозвучавшей в этих словах, она как-то выпрямилась и помолодевшими глазами посмотрела на смущённого, в свою очередь, Шарапова. - Всё жду, когда жениха себе найдёт, хватит уж в девках ходить. Меня-то саму в шестнадцать годков замуж выдали и не спрашивали, нравится или нет, строгие родители были. А Оленька всё же учительница, пусть сама себе счастье ищет. Да бог даст, и я смогу внуков понянчить, время ещё терпит, - успокоила тут же она себя. - Так вас как, комната устраивает? - внезапно спохватившись, что досаждает незнакомому мужчине болтовнёй, переменила тему разговора хозяйка. - Остановитесь у нас или как?

- Благодарю вас. Если разрешите, то я поселюсь, думаю, что стеснять особенно не буду, - Шарапов, успевший оценить обстановку, был крайне доволен, что в доме нет хозяина.

- Какое может быть стеснение, - захлопотала хозяйка. - Зачем нам с дочкой эти хоромы, в прятки играть что ли? Проходите, пожалуйста, располагайтесь, - она вернулась вместе с Шараповым в первую комнату. - Пальто снимайте, чемоданчик можно в угол поставить, - взяв чемоданчик, который Шарапов так и не выпускал из рук, она пристроила его к стенке у двери. - Сейчас я уже никуда не побегу, закуску, чайку приготовлю. Небось замёрзли, пока ходили по улице-то? Ботиночки ваши вон какие, наверное, и не греют ничего?

- Погреться не прочь, - согласился Шарапов, который и в самом деле продрог, пока бродил по улицам. - Ноги действительно замёрзли, - он посмотрел на свои, уже поношенные ботинки.

- А я вам сейчас катанки дам, - забеспокоилась хозяйка и, выйдя на минуту из комнаты, вернулась, держа в руках пару ещё хороших с виду валенок. - Оденьте, и сразу ногам теплее станет, а то момент и простыть можно.

- Спасибо, - Шарапов снял пальто и повесил его на прибитый у двери при входе крючок. - Только разрешите сначала познакомиться, не знаю даже, как вас величать.

- Вот ведь дура набитая, я и позабыла назвать-то себя, видно годы сказываются, старею. Называйте Апполинарией Ивановной, а дочь моя - Оля, ну да ещё познакомитесь. А вас-то как по имени, отчеству?

- Гусаров, Андрей Николаевич, - ответил Шарапов, присаживаясь на стул и расшнуровывая ботинки. - А на себя вы зря наговариваете, я больше виноват, что не догадался с вами первым познакомиться.

Он отставил ботинки в сторону и принял из рук хозяйки услужливо поданные валенки. Те пришлись как раз в пору, и Шарапов, ноги которого ещё не успели отойти, почувствовал, будто окунул их в тёплую ванну. Он даже прищурился от полученного удовольствия и с наслаждением потянулся на стуле, но тут же спохватившись, что ведёт себя не совсем скромно, открыл глаза и как-то виновато посмотрел на хозяйку.

Шарапов не заметил, когда Апполинария Ивановна успела раздеться, скорее всего когда выходила из комнаты за валенками, во всяком случае сейчас, без платка и полушубка она показалась совсем не такой, как при первой встрече на улице. Традиционная одежда простых женщин - кофта и широкая, спускавшаяся почти до щиколоток, юбка не могли скрыть её хорошо сохранившейся фигуры. Полные руки, сложенные на высокой груди, склонённая чуть набок голова, увенчанная тяжёлой, уложенной косой, лишь чуть посеребрённой временем, правильное лицо с иссиня-чёрными, излучавшими доброту, глазами, - всё это вместе взятое представляло прекрасный образец законченной красоты, которой так часто не достаёт молодым девушкам, а приходит только с годами.

В первое мгновение Шарапов даже оторопел, увидев перед собой вместо пожилой хозяйки, имеющей взрослую дочь, совсем молодую женщину, пока опыт профессионального врача и едва видимые чёрточки появляющихся морщинок на лице и шее женщины не подсказали ему, что хозяйке всё же около сорока лет, но примерно лет на десять меньше, чем он предполагал в самом начале.

Оказавшись, наконец-то, в спокойной домашней обстановке, Шарапов только тогда почувствовал, как он устал от более, чем двухмесячных скитаний со своими повседневными заботами, связанными с переездами с места на место. И вот всё это осталось позади. Даже как-то не верилось, что завтра его не ждут новый город, новые поиски, новые надежды и новое разочарование. Уверенность уже в спокойном завтрашнем дне воплотилась для него в этой красивой женщине, с такой трогательной заботой уделявшей внимание своему постояльцу.

- Уж не знаю, как вас и благодарить, Апполинария Ивановна, - развёл руками Шарапов. - Вы даже, наверное, не представляете, как приятно после дороги вздохнуть спокойно, зная, что твои мытарства кончились. Именно так я себя сейчас и чувствую...

- Да уж известное дело, - ответила Апполинария Ивановна, - куда вы без нас, баб-то денетесь? Не будет доглядки, и пропадёте. Дом, он всегда дом и есть, каждому требуется, он силу придаёт человеку. Ну и, конечно, чтобы порядок был, это уж наше, бабье дело за ним следить. А вы не стесняйтесь, понимаю, как трудно было без угла-то. Считайте, что у себя находитесь, не обращайте на меня внимания. Что понадобится, скажите, я и сделаю. Своего лишилась, теперь за вами смотреть буду, не обидитесь? А коли что не так, опять скажете, учить нас всегда надо. С мужем вот почти два десятка лет прожила, бабий век закончила, да и то не каждый раз ему угодить могла, а вроде бы знала. Вот и вы, сразу говорите, если что. Сделаю как вам лучше, да и мне приятно будет, что человеку угодила. Такая уж наша бабья доля, обязательно за кем-нибудь смотреть должны, а то и жизнь не в жизнь.

Апполинария Ивановна тяжело вздохнула и повернулась лицом к окну, перечёркнутому извилистыми линиями ручейков вновь начавшегося дождя.

- Ну-у, знаете, Апполинария Ивановна, - поднялся Шарапов, выслушав до конца монолог хозяйки и теперь не совсем согласный с её словами, - большое, кончено, спасибо за всё, но на себя вы зря наговариваете. Я врач по образованию и примерно знаю, когда кончается так называемый "бабий век". Уверен, что вам до него ещё, ой, как далеко! Даже непонятно, женщина в самом цвету и вдруг заживо себя хороните? Такая позиция никуда не годится. Человеку не так уж много времени отпущено, чтобы отказывать себе в самом житейском. Я вот смотрю и, откровенно признаться, убеждён, что не один мужчина заглядывается на вас! Вы, надеюсь, понимаете, о чём идёт речь? - спросил он с улыбкой на лице и тоном, которым привык разговаривать ещё в госпитале с женщинами, старшими по возрасту. Им нравился весёлый симпатичный доктор, умевший к каждой из них подобрать ключик и вселить уверенность в завтрашнем дне, если даже она была омрачена тяжёлым ранением, искалечившим организм.

Рецепт подействовал на Апполинарию Ивановну, которая, резко повернувшись к Шарапову, ойкнула и, покраснев от радостного смущения, замахала руками.

- Что вы, Андрей Николаевич! Даже и не думаю. С одним намаялась и хватит, теперь только о дочке забота. Да и где сейчас найдёшь мужиков-то? Всех на войну позабирали, одни старики да калеки остались. Ну, да я заболталась, - спохватилась она, почувствовав, что сказала лишнее. - Пойду самовар поставлю, яишенку соображу, проголодались, чай, с самого утра не евши? - и, не дожидаясь ответа Шарапова, она как-то легко выпорхнула их комнаты, оставив гостя наедине с самим собой.


Так завершились мытарства Шарапова по тысячевёрстным дорогам России, которые привели его сначала в дом Дорошенко, а спустя год и в их семью, когда неожиданно для себя самого он женился на дочери Апполинарии Ивановны - Оле.

После гибели детей и смерти жены Шарапов ни разу серьёзно не задумывался о своём личном благополучии и обустройстве. Ещё кровоточила рана от свалившихся одно за другим несчастий, ещё снились ему по ночам милое, родное лицо Верочки и наперегонки бегущие ему навстречу дети близнецы. Но прошёл год, полтора, ... пять лет. В памяти стали постепенно гаснуть их образы, перестали они появляться и в сновидениях.

Время сглаживало память...

Время - лучший лекарь!

Ещё не обретя постоянного угла, Шарапов мысленно набросал себе перспективы дальнейшей жизни. Согласно продуманному плану проживание на одном месте он ограничивал четырьмя, пятью годами, которые ещё не дадут достаточных оснований окружающим обратить внимание на постоянную моложавость соседа или знакомого и задуматься над её причиной. Возможную заинтересованность необходимо предупредить... Можно будет сослаться на телеграмму от родственников или ностальгию, что вполне естественно в поведении одинокого мужчины. Причем Шарапов пришёл к выводу, что необязательно каждый раз менять свои документы на новые. Вполне будет достаточно изменить в паспорте дату своего рождения, чтобы привести его в соответствие со своим внешним видом, и очередные четыре-пять лет можно жить, не вызывая подозрения окружающих. Непреодолимое препятствие было лишь с профессией. Диплом об окончании Саратовского медицинского института вскоре потеряет свою силу, так как его данные не будут соответствовать данным паспорта. Значит впоследствии необходимо приобрести другую профессию, чтобы обеспечить себя хотя бы минимальными средствами для жизни. Но смена профессии касалась пока ещё относительно далёкого и неопределённого будущего и в настоящее время особенно его не волновала.


С первых же дней осёдлой жизни в гостеприимном доме семьи Дорошенко Шарапов занялся поисками работы, так как денег у него почти не осталось. Как он и предполагал, медики требовались везде. Он обошёл несколько поликлиник и больниц и уже на третий день остановился на том, что искал. Ему понравилась небольшая амбулатория при больнице, расположенная в двадцати минутах ходьбы от дома. Можно было, кончено, заняться и частной практикой, сулящей больший доход, но ни к чему было привлекать к себе излишнее внимание и поэтому он довольствовался местом штатного врача, тем более, что предусмотренный оклад вполне его устраивал. На четвёртый день он уже приступил к работе.

Не привыкший к тому, чтобы чужие люди ухаживали за ним, он чувствовал себя не совсем удобно, видя искреннюю заботу хозяйки о своей персоне и, чтобы хоть чем-то компенсировать эту неловкость, платил Апполинарии Ивановне в полтора раза больше, чем она запросила. Это, кончено, сказывалось на бюджете, но деньги уже давно потеряли для него ценность, а оставшейся суммы всё равно хватало для удовлетворения своих личных потребностей: - на одежду, газеты и книги, большей частью специальные, так как художественные он брал у хозяйской дочки - Оли, имевшей довольно приличную библиотеку.

Несколько обжившись, он обратился и к своей главной цели, - работе над открытием. Прежде всего он решил заново пересмотреть теоретические предпосылки, на основе которых строил свою гипотезу, чтобы уже потом, когда теоретическая часть окажется без тёмных пятен, набросать план опытов, систематизировав их по своему назначению. Бродить в потёмках он не хотел, - отнимается много времени, а результаты, как правило, неутешительные. К этому выводу он пришёл, когда решил усовершенствовать своё открытие, не проработав как следует теоретическую часть. Бесцельно потрачено несколько лет работы, предшествующих сегодняшнему дню. Эта неудача ещё больше убедила его в необходимости планового подхода к решению задачи. Работа же над теоретическими основами продвигалась медленно. Неизвестных было ой как много, и каждое требовало досконального изучения. Случилось и так, что, зайдя в очередной тупик, ему приходилось возвращаться обратно, чтобы протаптывать уже новую дорожку в дебрях неизвестности, которая казалась более перспективной по своему результату. Иногда на это уходили месяцы.

Но работа всё же продвигалась.

В целом же жизнь у Дорошенко казалась Шарапову спокойной и безмятежной. Работа в амбулатории давала некоторое удовлетворение, несмотря на то, что ничего сложного не встречалось, - вывихи, порезы, простудные заболевания, не представляющие профессионального интереса. Но он не огорчался, довольствуясь тем, что ему поручено, и добросовестно относясь к своим обязанностям. Постепенно исчезли и опасения, что его узнают. В центре города он появлялся как можно реже, а здесь, на окраине, в рабочей слободке, вряд ли могли появиться лица, знавшие его прежде.

В общем, всё сложилось как нельзя лучше для осуществления дальнейших замыслов, и он не подозревал, что на его пути появятся непредвиденные обстоятельства, которые расстроят тщательно разработанный план и вновь внесут свои коррективы...


А всё произошло в один из вечеров, когда на дворе лежал уже глубокий снег и свирепствовал сорокаградусный мороз, расписавший ледяными узорами окна столовой, где Апполинария Ивановна с дочкой и Шарапов собрались за ужином. В печке весело потрескивали дрова. Сквозь её приоткрытую дверцу виднелись пляшущие язычки пламени, порой вспыхивающие настолько ярко, что несмотря на свет, подавший от подвешенной к потолку керосиновой лампы со стеклянным абажуром, играли бликами на лицах сидевших за столом. Обстановка была самой безмятежной, напоминающей Шарапову былые счастливые времена, когда он находился в кругу семьи.

Апполинария Ивановна с дочкой вели между собой оживлённую беседу, часто прерываемую смехом хозяйки, одной из причин которого, по всей вероятности, был пузатый графинчик, наполненный жидкостью янтарного цвета и наполовину опорожнённый. При этом хозяйка обращалась и к Шарапову, пытаясь втянуть его в общий разговор, что вначале ей не совсем удавалось. Он же чувствовал себя не совсем удобно потому, что хозяйка решила отметить сегодня свои именины, предварительно не предупредив об этом, а потому и он не смог приготовить причитающийся в таких случаях подарок, что было не в его правилах. Но через некоторое время, благодаря вниманию Апполинарии Ивановны, не забывавшей каждый раз подливать ему в опорожненный бокал из пузатого графинчика, Шарапов тоже постепенно включился в беседу, уже не ограничиваясь односложными ответами на задаваемые ему вопросы. От угощения отказываться было неудобно, а наливка быстро ударила в голову, так как после отъезда из Петербурга он ещё ни разу не прикоснулся к спиртному. Через некоторое время в его глазах появился несвойственный им ранее блеск, исчезла скованность и, наконец, он превратился в обычного Шарапова, каким его знали сослуживцы, когда-то разделявшие с ним застолье. Забылись тревоги и неудачи, поднялось настроение и уже словно обновившимся он показал себя в кругу женщин, компенсируя малочисленность собравшихся врождённым умением быть весёлым собеседником, подбирая ключики к их сердцам. Ещё милее и приветливее стала для него хозяйка, к которой он раньше обращался как к женщине, значительно старшей по возрасту, хотя на самом деле она оказалась его ровесницей, - сегодня ей исполнилось тридцать восемь лет, а что ему по документам Андрея Гусарова только двадцать семь, он почти позабыл, потому и не скупился на комплименты в адрес именинницы

Но весёлость Шарапова была всё же напускной.

Не разрумянившаяся виновница торжества, сидевшая перед ним за столом в белоснежной кружевной блузке с глубоким вырезом на груди, едва прикрывавшем полные формы её бюста, с мягкой улыбкой на красивом лице занимала мысли Шарапова. Весь этот вечер он думал о другой, о той, что сидела рядом, по правую руку от него, то бледнея, то краснея, то в смущении опуская глаза, когда разговор за столом касался её. Ольга - дочь хозяйки дома, постепенно пленившая его своим обаянием, голосом, внешностью, да и вообще тем необъяснимым, чем только может нравиться любимый человек.

Он не мог объяснить себе, как же всё это произошло, каким образом Оля заняла прочное место в его сознании, и старался противиться этому и тем более не показывать вида, что она ему нравится.

В первый день своего появления в доме Дорошенко он вообще почти не обратил внимания на девочку, дочку хозяйки, познакомившись с ней вечером, когда та вернулась из школы, где учительствовала в младших классах. При знакомстве он лишь мельком взглянул на неё и, ограничившись кивком головы, тут же ушёл в свою комнату, не представляя, о чём можно говорить с той, которая годится ему в дочки.

Но так было только вначале. В последующие за тем дни и месяцы он каждый день встречался с ней за завтраком и ужином и волей-неволей включался в общий разговор, происходящий за столом, что, в свою очередь, заставило уже по-другому смотреть на девушку, одно присутствие которой в доме положительно сказывалось на его настроении. Постепенно это вошло в привычку, и он даже скучал, если Оля по какой-либо причине задерживалась на работе. Он не хотел себе признаваться, что это любовь, и пытался противиться вспыхнувшему в нём чувству, понимая, что он ей не пара и что он не имеет права вновь обзаводиться семьёй, так как это совершенно не вязалось с его планами на будущее.

Стремясь показать полное безразличие к ней, он сразу после ужина уходил в свою комнату, где предавался какому-нибудь занятию, но это ещё больше увеличивало его душевные муки. Никакая работа в голову не шла, а его слух непроизвольно ловил голос Ольги, иногда сквозь закрытые двери доносящийся до него, когда Ольга разговаривала с Апполинарией Ивановной. Его даже стала мучить бессонница, а в коротких часах сна, когда он забывался, ему снилась Ольга...

При неизбежных встречах за столом он тоже делал вид, что Оля его не интересует, и относился к ней как к ребёнку, снисходительно подтрунивая над её молодостью, над тем, что ей доверили воспитывать детей, хотя сама ещё нуждается в маминой опеке, чем иногда доводил девушку почти до слёз под смех Апполинарии Ивановны.

И чем только она завоевала его сердце? Вполне возможно, что знакомство с Олей напоминало ему о прошлом, связанном с молоденькой медсестрой Верой, но при мысленном сопоставлении Верочка выглядела куда более выигрышно, а общее между ними было только то, что обе - блондинки. Оля меньше ростом, с более тонкой фигуркой, более соответствующей девочке с ещё не развившимися формами. Обыкновенное овальное лицо, обрамлённое светлыми локонами, но с более короткой, чем у Верочки, причёской. Глаза зелёные, а не голубые, как у Верочки. Ещё не тронутые помадой губы с белёсым пушком над верхней, слегка вздёрнутый носик - предмет шуток Шарапова - всё в ней нравилось неизвестно почему и притягивало к себе манящей силой, подавляющей его волю к сопротивлению.

Не обошёл он её вниманием и в этот вечер, самоистязая себя, но вновь подтрунивая над девушкой, за всё время едва пригубившей от стоявшей перед ней рюмки с вином.

- Олечка, а хочешь, я сейчас тебя маме продам? - заговорщически подмигнул он девушке и, не дожидаясь её ответа, обратился к Апполнарии Ивановне. - Представляете, стучусь я вчера вечером к ней, чтобы выбрать какую-нибудь книжечку, захожу, а она сидит и в куклы играет. Я был просто поражён! Конечно, я и вида не показал, взял, что мне надо было и вышел, не стал ей мешать. Но вообще-то я считал её более взрослой... Учительница всё-таки...

К хозяйке он обратился с выражением озабоченности на лице, как будто его и в самом деле беспокоит этот факт, а на лице отразилось такое неподдельное изумление, что Апполинария Ивановна прыснула и отвернулась, чтобы её смех не выдал Шарапова.

- А вот и неправда! - вспыхнула Оля, подняв голову с глазами, сразу наполнившимися влагой. - Я не играла! Просто мне ученица куклу подарила, а я ей платье слегка переделывала. Вечно вы смеётесь, Андрей Николаевич!

- Ну что ты, Оленька, обижаешься? - недоумённо пожал плечами Шарапов. - Собственно, ничего зазорного я в этом не вижу. Вот моя мама рассказывала, что тоже до двадцати лет в куклы играла, пока я не появился... нет, серьёзно, Апполинария Ивановна, - уже обращаясь к хозяйке, продолжил он, заметив, что та не может удержаться от смеха. - А в университете у нас был преподаватель по анатомии, милейший человек, так он пуговицы коллекционировал. Ну, мы, студенты, знали его увлечение и использовали в корыстных целях. Свели дружбу с одним мастером косторезом, и он нам по заказу за небольшую цену вырезал пуговицы самых фантастических форм и размеров. В единственном экземпляре, кончено. Так вот, хочет Апполон Титыч двойку нерадивому студенту поставить, а тот ему невзначай пуговичку покажет, а то и две... Глядишь, четвёрка, а то и пятёрка обеспечена...

Всё это Шарапов сочинил экспромтом, но рассказывал с убеждённостью очевидца, в правдивости слов которого нельзя было сомневаться. Как он и ожидал, рассказ возымел своё действие...

- Мама, ну почему Андрей Николаевич всё время смеётся надо мной? За ребёнка принимает, да ещё сравнивает с каким-то полоумным преподавателем, взяточником..., - с искренним негодованием, готовая заплакать, воскликнула Оля, обращаясь за поддержкой к Апполинарии Ивановне. - Скажите ему, чтобы не смеялся. А куклу мне подарила отличница. Мама, ты её знаешь, это Настенька Фёдорова. Ей незачем мне взятки давать...

Но Апполинария Ивановна не успела защитить свою дочь от нападок постояльца, заметив, как вдруг побледнело его лицо. А Шарапову и действительно стало плохо. В голове у него закружилось, звуки голосов женщин доносились как сквозь вату. Он почувствовал, что здорово опьянел, но ещё некоторое время всеми силами пытался держаться, чтобы не скомпрометировать себя перед женщинами и не испортить им праздник. Но это плохо удавалось. Он провёл тыльной стороной руки по лбу и вытер выступившие капли пота, с трудом осознавая происходящее.

- Ой, Андрей Николаевич, - вдруг долетел до него голос Ольги. - Вам кажется плохо? Я бегу, постель приготовлю, а вы, мама, чаю ему налейте, да покрепче. Ой, нельзя же так!

Ольга выбежала из комнаты, а Шарапов, окончательно сморённый, безвольно мешал налитый ему Апполинарией Ивановной чай. Сейчас он полностью подчинил себя окружающим и больше всего ему хотелось лечь на кровать и уснуть, забыться во сне, не переигрывая себя...

Несколько позже, поддерживаемый женщинами, он с трудом преодолел несколько шагов до своей комнаты и грузно опустился на разобранную кровать. Возможно, что тогда он и в самом деле был пьян, качаясь из стороны в сторону, опираясь на женщин, едва не падавших от тяжести его тела. С трудом они помогли ему раздеться, снять пиджак и ботинки, сопровождая свои действия короткими замечаниями, в которых чувствовалась тревога.

А потом он долго лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами, в непонятном сомнамбулическом состоянии и чудилось ему, погрузившемуся в дрёму, как чьи-то нежные ласковые руки гладили его лицо, губы ощущали жаркое прикосновение других губ, а в сознание проникал знакомый девичий голос, шептавший нежные слова: Андрюша,... мой милый,... любимый...

А потом наступило забытье, продолжавшееся часа два, три. Шарапов очнулся от голоса кукушки, отсчитывающей время, но так и не определил, который сейчас час. Было темно. Он с удивлением обнаружил, что лежит на кровати одетый, в рубашке и брюках, чего никогда раньше себе не позволял. В голове гудело, во рту ощущался неприятный привкус. Несколько минут он не двигался, пытаясь сообразить, что же с ним произошло, пока в памяти из неясных обрывков не сложилась полная картина прошедшего вечера. Собственно, ничего предосудительного он не сделал, но ему всё же стало неудобно перед женщинами за своё поведение, что положился на свой организм и выпил сверх меры. Вкус наливки скрадывал её крепость, и он не подрассчитал.

Что-то ещё неслышно скреблось в его памяти, пытаясь выбраться наружу, - ощущение неизгладимого впечатления чужого присутствия и связанного с ним девичьего голоса, шептавшего о любви. Но всё было таким далёким и неясным, что походило на сон.

Видимо, уже наступила ночь. Лежать в одежде было неудобно и Шарапов поднялся, чтобы раздеться и поправить смятую постель. К тому же его начала мучить жажда, и он решил сходить на кухню, где у хозяйки всегда стояла небольшая кадушка с самодельным квасом и плававшим в нём деревянным ковшиком. Осторожно, стараясь не шуметь, он приоткрыл дверь и вышел из комнаты. Кое-где лунный свет пробивался сквозь щели ставень, но Шарапов едва различал попадавшиеся на его пути предметы и поэтому пробирался на ощупь, вытянув перед собой руки и опасаясь наткнуться на что-нибудь, чтобы не наделать шума. В кухне он зачерпнул полный ковшик кваса и выпил его. Потом ему захотелось курить. По счастью, в кармане брюк случайно оказались папиросы и, присев на стоявшую вдоль стены кухни длинную скамейку, он закурил, глубоко вдыхая в себя горьковатый дым. Почему-то сейчас ему припомнились детали сегодняшнего вечера, когда женщины проводили его в комнату. В слабом свете керосиновой лампы представились лица женщин: - спокойное, с улыбкой Апполинарии Ивановны и с выражением тревоги её дочки, Олечки. Затем момент своего раздевания и укладывания в кровать. И ещё что-то неясное, мучительно приятное в своей неразгаданности тревожило Шарапова при воспоминании об этом вечере. Но что?

Как ни старался, но он никак не мог вспомнить эту недостающую деталь, которая скреблась в его памяти, так и не находя выхода.

Он уже давно выкурил папиросу, но продолжал сидеть на кухне, обуреваемый неясными мыслями, пока тихий скрип открываемой кем-то двери не прервал их. Он повернулся на шум и уже глазами, привыкшими к темноте, различил фигуру в белой ночной рубашке, выходившую из спальни хозяйки. Чтобы ненароком не смутить женщину, застав её в таком виде, Шарапов быстро поднялся и, уже ориентируясь в темноте, незаметно прошёл в свою комнату, благо дверь в неё была открыта.

Уже находясь в своей комнате, он услышал лёгкую поступь босых ног, которые на мгновение замерли перед его дверью, затем шаги проследовали дальше, на кухню, откуда донёсся стук ковша и плеск воды. Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Шарапов быстро разделся и лёг на кровать. Растянутые пружины слегка заскрипели под тяжестью его тела.

А мысли опять закружились в его голове вокруг таинственной детали вечера, которая ускользнула из его памяти и никак не могла восстановиться. Его не покидало ощущение, что от того, вспомнит или нет он эту деталь, зависит вся его дальнейшая жизнь.

Пытаясь воскресить свою память, он лежал на спине с открытыми глазами, безучастно остановив свой взор на сером пятне двери, ведущей из его комнаты. Неожиданно он вздрогнул. Серое пятно, на которое он смотрел, стало постепенно уменьшаться, открывая чёрный проём и, несколько секунд спустя, в нём показалась неясная в темноте фигура в белом ночном одеянии. Осторожными шагами она подходила к его кровати, и Шарапов закрыл глаза, чтобы их отражённый свет от падавшего из окна рассеянного света звёздного неба не выдал его бодрствования. - Наверное, хозяйка беспокоится как моё самочувствие, - подумал Шарапов об её неожиданном визите и, глубоко вздохнув, словно погружённый в сон человек, повернулся лицом к стенке на правый бок. - Пусть видит, что всё в порядке. И надо же мне так нагрузиться!

Повернувшись, Шарапов затаил дыхание, надеясь услышать удаляющиеся шаги. Но всё было тихо. Так прошло около минуты, затем шаги возобновились, и не было никакого сомнения, что хозяйка стоит рядом с его кроватью. Он даже явственно слышал её дыхание.

- От двери не видно, поэтому и подошла поближе, - подумал Шарапов, объясняя себе её действия, не допуская себе и мысли о чём-либо другом. - Убедится, что со мной всё хорошо и уйдёт...

И опять прошло около минуты. Удаляющихся шагов не было слышно, а вместо них Шарапов почувствовал на своей голове лёгкое прикосновение чьих-то пальцев и тихий, но внятный шёпот: ... Андрюша... мой милый... любимый...

И сразу всё, что мучило Шарапова, что с середины ночи не давало ему спать своей неразгаданностью, встало на своё место. Память мгновенно воскресила эту недостающую деталь вечера, когда, находясь в забытье, он тоже слышал этот шёпот, повторяющий нежные слова: ... Андрюша... милый... любимый Андрей..., ощущал на себе прикосновение ласковых рук и горячих губ...

И боясь сейчас поверить в собственное счастье, вспугнуть его неосторожным движением, готовый бесконечно долго слышать этот нежный шёпот и ощущать на себе ласковые прикосновения любимой, Шарапов замер, не в силах только унять учащённый стук готового выскочить из груди сердца.

А девичьи губы продолжали шептать ему милые слова, осыпали его лицо нежнейшими поцелуями, пальцы рук лёгкими касаниями гладили его, осторожно перебирая пряди волос...

И наступил момент, когда Шарапову стало невыносимо мучительно бороться со своим чувством. Он медленно перевернулся на спину, открыл глаза и левой рукой обнял отпрянувшую, было, девушку за талию.

- Ведь ты теперь мой на всю жизнь, Андрюша? - спрашивала Оля, прижимаясь к его разгорячённому телу. - Скажи ещё раз, что любишь меня...

- Люблю, милая, люблю, моя хорошая, - шептал ей Шарапов, полный ощущения любви, счастья и горячей благодарности к той, которая, как ему казалось ещё только несколько часов назад, была совершенно недосягаема для него. - На всю жизнь теперь я твой, - говорил он, вкладывая в эти слова только ему одному понятный смысл.

Он слышал, как бьётся её сердце, и преисполненный глубокой нежности к той, кого ещё несколько часов назад принимал за ребенка, не подозревая какие глубокие чувства таились в её душе, перебирал, целуя, кончики пальцев ласкавших его рук.

- Я каждый вечер ждала твоего прихода. Иногда уже поздно, мама уговаривает спать ложится, а я сижу, делаю вид, что тетрадки проверяю или читаю книжку. Всё прислушиваюсь, не раздадутся ли твои шаги. А как калитка стукнет, так всё во мне и замирает. Старалась не ужинать до твоего прихода. Если мамы нет, сама на кухню бежала тебе подогревать. А ты со мной почти и не разговаривал. Газеты готов был сколько угодно смотреть, а если я у тебя что спрашивала, только буркал в ответ. За целый вечер часто только одно "спасибо" и слышала.

Она смотрела на него своими лучистыми зелёными глазами, обнимала его шею, касалась подбородка и щёк легкими прохладными губами.

Её откровенный рассказ был более всего похож на исповедь потерявшего всякую надежду человека, который вдруг обрёл своё счастье. Этот прерывистый шёпот, замолкавший вдруг на несколько секунд, пока она переводила дыхание, робкие, неопытные ласки горячих рук, которые не находили себе покоя, если только он отпускал их на волю, поцелуи губ, едва касавшихся его, и невольный, хорошо ощутимый трепет её тела от сознания случившегося, независимо от ответного упоительного чувства любви пронизывали Шарапова ни с чем несоизмеримой ответственностью за судьбу доверившейся ему девушки.

- А ты мне давно понравился, Андрюша. Сразу, как увидела. Такой интересный, весёлый, а иногда почему-то грустный. Только ты не обращал на меня внимания, считал, что я ещё маленькая. Знаешь, как мне это было обидно? Даже плакала. Ты не замечал. Да ещё всё казалось, что тебе моя мама нравится. Вот и сегодня: так смотрел, смотрел на неё. Я готова была убить тебя. Глупая была, да? Зато теперь знаю, что ты любишь только меня. Правда, Андрюша?

- Правда, правда, Олечка, - отвечал Шарапов, с нежностью прижимая её к себе. - Тебя, только тебя люблю...

- А потом мне так захотелось поцеловать тебя, спать не могла. Думала, зайду, тихонько поцелую и уйду, - она в смущении прижалась к нему щекой. - У нас, Андрюша, обязательно будет сын. Копия тебя. Такой же красивый. Даже с такой же родинкой на виске. Говорят, если женщина очень любит, то родится тот, кого она задумает. А я хочу сына. Воспитаю его таким же, как ты. А тебя теперь буду всё время ревновать. Мне кажется, что ты каждой женщине должен нравиться. Даже не верю, что ты мой. Ведь ты мой, Андрюша?

- Олечка, милая, да ты же слова не даёшь сказать, - засмеялся Шарапов, заключая её в свои объятия. - Конечно, твой, только твой, а ты, - моя...

- Ой, Андрюша, мне пора уже, - прошептала Ольга, отрываясь от Шарапова и покрывая поцелуями его лицо. - Вдруг мама проснётся и станет меня искать? Ей тоже от вина плохо стало и саму пришлось укладывать. Всё время около неё и просидела, ждала, когда уснёт. А вечером я снова к тебе приду. Хорошо, милый?


ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Первая половина рабочего дня в госпитале прошла как обычно. Вся она была заполнена текущими делами с двумя или тремя короткими промежутками, в течении которых Шарапову едва удавалось выкурить папиросу в компании своих коллег и переброситься несколькими, ничего не значащими фразами. Повседневная работа хирурга в военном госпитале требовала неимоверного напряжения сил, поэтому весь персонал, и Шарапов в том числе, всегда с нетерпением ждали обеденного перерыва, когда можно было дать отдых уставшему организму, на какое-то время позабыть про дела и, в зависимости от того, как использовался обеденный перерыв, даже полежать полчаса, а то и час, смотря по обстоятельствам.

Большинство персонала во время обеденного перерыва расходилось по домам, предпочитая обедать дома. Шарапов тоже некоторое время следовал их примеру, пока не пришёл к выводу, что гораздо целесообразнее пользоваться небольшой столовой при госпитале, чем совершать длительные вояжи до дома и обратно в строго ограниченное время. В столовой, правда, готовили не так, как Апполинария Ивановна для семейного круга, но всё же вполне сносно, а гурманом он себя никогда не считал. Медицинский персонал в столовой обслуживался вне очереди, и на всю процедуру обеда, как правило, уходило не более получаса. Зато у него оставалось время до конца перерыва, которое он с удовольствием проводил в своём кабинете, манившим к себе стареньким диваном, из-за ветхости не конфискованным строгим завхозом.

Так и сегодня, быстро покончив с обедом, Шарапов спустился в свой кабинет, предвкушая хорошую перспективу почти часового отдыха. В кабинете было довольно прохладно благодаря настежь открытой форточке, которая с силой захлопнулась, как только он приоткрыл дверь.

Шарапов достал из портсигара папиросу, подошёл к окну и, разминая пальцами затвердевший табак, стал смотреть на пустующий в обеденный перерыв скверик с одинокой фигурой дворника, который не спеша подметал дорожки, усеянные обрывками бумаги и прочим мусором, оставленным не щепетильными в отношении чистоты посетителями скверика. Порывистый ветер колебал верхушки деревьев, и они шелестели ещё густыми кронами, изредка сбрасывая на землю почему-то не прижившиеся и уже успевшие пожелтеть листья, которые, кружась в хаотическом танце, опускались на землю под неумолимую метлу дворника.

- Как и люди одного поколения, - подумал Шарапов, наблюдая за падавшими с деревьев листьями. - Тоже не каждый доживает до своей "осени". Некоторые умирают в младенческом возрасте, другие в юные или зрелые годы и вот также выпадают из общей массы, как эти, оторвавшиеся от веток листья. А потом наступает "осень" и уже массовый уход из жизни, когда возраст поколения подошёл к критическому, отпущенному природой. И лишь очень немногие долгожители доживают до глубокой "осени", проводив в небытие всех своих сверстников. Так и на деревьях после продолжительных заморозков на ветвях ещё остаются отдельные листья, пережившие своих собратьев. Но и их конец тоже неизбежен. И в один из дней, оторванные от своих веток, они разделят их общую судьбу. Так было и есть из года в год и из поколения в поколение. И только ему стала подвластна природа, и он в любой момент может изменить её вечный закон по отношению к людям и всему живому...

В двух местах скверика дымились зажженные дворником костры, источавшие густой зеленоватый дым, стелящийся над землёй узкими, длинными полосами.

Медленной походкой никуда не спешащего человека дворник подошёл к одному из костров и поворошил метлой слежавшийся мусор. Пламя вновь ярко вспыхнуло и заплясало неровными языками, пригибаемыми ветром к земле. Также не спеша, дворник прислонил метлу к стволу растущего рядом дерева и, достав из кармана кисет, стал сворачивать себе цигарку. Из окна Шарапову было видно его лицо, - лицо пожилого человека, испещрённое морщинами и покрытое густой, примерно недельной щетиной. Считая себя неплохим физиономистом, Шарапов по его лицу попытался определить характер дворника и пришёл к выводу, что это спокойный, уравновешенный человек, меланхолик, без больших запросов, удовлетворённый работой и всем укладом своей жизни. Очевидно женат. Одежда его хоть и старая, потёртая, но относительно чистая, несмотря на характер работы, с умело наложенными заплатами на рваные места. Наверное, любит дома посмотреть газеты, аккуратно сложенная газета выглядывала у него из кармана фартука, посидеть дома у самовара, понянчить внуков...

Шарапов в душе, было, позавидовал безмятежному спокойствию дворника, позавидовал его работе, не требующей особого напряжения ума и нервов, его, наверняка, бесхитростной жизни, не обременённой другими заботами, кроме зарабатывания средств на пропитание. Мысленно он даже попробовал представить себя в роли дворника, как один из вариантов своей будущей работы, но сразу отверг подобное предположение. Как-то не гармонировал образ молодого, в расцвете сил, человека с работой дворника, что сразу может вызвать насмешки. Да и не было в этой работе пищи для ума, без которой жизнь превратилась бы в простое существование.

Почему-то почувствовав раздражение от увиденной картины, Шарапов отвернулся и, закурив папиросу, которую так и держал в руке не зажженной, с размаху лёг на диван, привычным движением сбросив с ног тесноватые туфли. Выпиравшие во многих местах из дивана пружины больно давили на тело, пока он не нашёл более-менее удобное положение, при котором пружины почти не ощущались. Он с удовольствием вытянулся во весь свой рост, свесив ноги за край дивана и подложив левую руку под голову, - давняя привычка, оставшаяся ещё с военных лет. Теперь он видел над собой потемневший от времени потолок, по виду совершенно не соответствующий медицинскому учреждению, ибо весь был в грязных разводах и с облупившейся штукатуркой. Выбрав на потолке определенную точку, Шарапов с заинтересованностью стал пускать в неё кольца дыма, стараясь, чтобы точка оказалась в их центре. Игра забавляла, и он внимательно наблюдал, как кольца, постепенно увеличиваясь в диаметре, медленно поднимались к потолку и, разбившись о его поверхность, образовывали сплошную пелену дыма. Иногда они попадали точно в цель, и Шарапов чувствовал внутреннее удовлетворение. Но эта бесхитростная игра была ничем иным, как попыткой Шарапова уйти от самого себя, от своих мыслей, которые постоянно обуревали его в минуты вынужденного безделья. И уже через минуту, полторы они полностью овладели им и роем закружились в голове, вытаскивая на поверхность факт его исключительного положения.

Папироса догорела, и он ощутил на языке неприятный привкус жжёной бумаги. Притушил окурок и бросил его в угол кабинета, точно попав в самую середину стоявшей там урны.

Пока никакой перспективы в практическом использовании своего открытия не предвиделось, и Шарапов, горько иронизируя над собой, ощутил себя в роли новоявленного Фауста, продавшего душу дьяволу. Роль Чёрного пуделя в этом случае отводилась неудовлетворённому честолюбию, определившему и испортившему ему жизнь.

Можно было проанализировать конечный результат своих первоначальных честолюбивых замыслов: прошло каких-то пятнадцать лет, и имя его уже многими забыто. Лишь в некоторых случаях, связанных с годовщиной русско-японской войны, оно появляется в печати. Со временем совсем забудется. К тому же он потерял всех своих друзей и знакомых, так как поддержка отношений с ними исключалась, а случайные встречи не сулили ничего хорошего. Таким же бесперспективным представилось и будущее. Всю жизнь влачить жалкое существование отщепенца, избегая близких знакомств даже с очень хорошими людьми, что во многом скрашивает жизнь, делает её более полной...

Что-то недосягаемое и утраченное сдавило сердце Шарапова. Ему вдруг стало жаль себя и своей погубленной жизни. Погружённый в воспоминания, в марево неясных мечтаний, он снова и снова просеивал свои мысли, в которых не находил и крупицы надежды на практическое, в масштабах всего человечества, применение своего открытия. И только воспоминание об Ольге в некоторой степени смягчало охватывавшую его порой душевную депрессию. Становилось как-то легче и чище на душе, когда перед глазами возникала она и бутуз Володька. Теперь он уже не вправе распоряжаться своей жизнью, так как она стала и их достоянием.

В такие минуты раздумья уводили его в потаённые от окружающих уголки мечтаний, в будущее, когда он сможет на практике одарить самых дорогих ему людей своим открытием. Тогда он благодарил судьбу, что она свела его с Ольгой, и он перестал чувствовать себя одиноким. А ещё лет десять и она получит от него самый драгоценный в мире подарок, который на веки вечные сохранит ей внешность и жизнерадостность. Затем наступит черёд Володьки, который в глазах окружающих станет для них братом. Каким прекрасным будет тогда их вечный союз!

Шарапов прервал свои сладкие грёзы и посмотрел на часы. - Без четверти два. Значит, до конца перерыва ещё минут сорок. Вздремнуть что ли?

Закрыв глаза, Шарапов переменил позу, пытаясь улечься поудобнее, но пружины дивана как назло стали поджимать бока. Сон не шёл. Поворочавшись ещё минут пять, Шарапов решил, что полезнее заняться дневником, чем бесцельно валяться на диване. Тем более что к дневнику он не притрагивался уже довольно давно. Собственно и занимался-то он им от случая к случаю, когда находились свободные минуты или имелся материал, достойный быть занесённым в дневник. Но как бы редко он не обращался к этому документу, по нему можно было составить полную биографию Шарапова. Дневник содержал в себе все основные факты из его жизни, начиная с момента рождения, со слов родителей, до последнего времени: подлинные даты, имена и фамилии людей, с которыми Шарапову приходилось встречаться в жизни, и даже некоторые мелочи, так или иначе отражающие её отдельные моменты.

Шарапов уже убедился, что его организм не подвластен времени, что он может жить вечно, пока только позволяют условия существования человека на земле, если, конечно, не считать, что его сразит неизлечимая болезнь или несчастный случай, что Шарапов считал наиболее вероятным, но не придавал особого значения, надеясь на своё знание медицины и осторожность. Во всяком случае, смерть от старости ему не грозила. Но это преимущество над окружающими имело одно слабое место, которое постоянно не давало ему покоя и всё время манило в лабораторию, чтобы завершить не до конца решённую проблему. Только в ней видел он раньше смысл своей дальнейшей жизни, пополнившейся в настоящее время ещё и заботой о семье, так неожиданно обретённой и занявшей в сознании первостепенное место.

Причина же его неудовлетворённости заключалась в физиологической основе открытия, где ему так и не удалось оставить лазейку для вечного сохранения в памяти накопленных знаний и хотя бы основных событий прожитой жизни. Вечная молодость и память после завершения первого этапа исследований оказались несовместимыми.

Чтобы читатель имел более полное представление об открытии Шарапова и о том, что продолжало его мучить, придётся ещё раз сделать небольшой экскурс в область медицины, занимающейся изучением вопросов, связанных со старением организма, - в геронтологию.

Рост и развитие человеческого организма продолжается примерно до тридцати лет, когда функциональная деятельность отдельных его органов достигает у большинства ста процентов (в отдельных случаях, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону). После тридцати деятельность некоторых из них начинает спадать в среднем на один процент за каждый последующий год, то есть происходит старение организма, он теряет возможность отправления оптимальных функций. Процесс этот длительный, но происходит непрерывно и заканчивается гибелью организма, когда функциональная деятельность отдельных органов переходит границу минимума, необходимого для его жизнедеятельности.

Старение и смерть наступают закономерно. Постепенно прекращаются регуляции роста, в теле накапливаются старые, отжившие клетки, продукты их распада - токсины, что, в свою очередь, влияет на отправление организмом своих функций. Короче говоря, старение, это не что иное, как процесс саморазрушения организма. Достаточно поддерживать внутриклеточные механизмы на определённом уровне путём возмещения "изношенных" от времени частей, и вопрос о бессмертии будет решён положительно.

К чести Шарапова, эта проблема, над которой до настоящего времени бьются без ощутимого результата учёные всего мира, была им успешно решена. Но решение коснулось и нервной системы организма человека с её "эпицентром", - головным мозгом, часть клеток которого призвана служить в качестве "кладовых" памяти. Одной из особенностей нервной системы является то, что с момента рождения и до самой смерти человека число клеток в ней остаётся неизменным, что, собственно, и объясняет способность многих старожилов, уже перешагнувших вековой возраст, довольно отчётливо вспоминать картины своего детства, запечатлённые в памяти. Замена же устаревших "кладовых памяти" на новые равносильна тому, что из книги вырывают листы с текстом, а вместо них вставляют чистые, которые могут вместить в себя новую информацию, в то же время не сохраняя никаких следов прошлого. Именно такая опасность со временем подстерегала и Шарапова. В будущем его ожидала своеобразная "клиническая смерть", в результате которой от прежнего, настоящего Шарапова, осталась бы одна "оболочка", навечно и до мельчайших подробностей сохраняющая его тридцатилетний облик, а по своему сознанию он бы превратился в человека "ниоткуда", "не помнящего родства" не говоря уже об абсолютной потере накопленных знаний прошлых лет. Само собой разумеется, что такая будущность во много раз умаляла значимость открытия и ни в коей мере не удовлетворяла Шарапова, как автора. Правда, особых причин для отчаяния пока не было, так как даже на первом этапе исследований ему кое-что удалось достигнуть.

Стабилизация жизнедеятельности своего организма была произведена им в тридцатилетнем возрасте. В течении последующих тридцати лет постепенно происходит замена устаревших клеток организма новыми, и эти тридцатилетние циклы под воздействием БС постоянно повторяются, что и обеспечивает ему "вечную жизнь". Устранить же воздействие БС на нервные клетки оказалось невозможным, но в какой-то мере Шарапову удалось его ограничить. По его предположениям замена нервных клеток начнётся между 70 и 80 годами, с соответствующим циклом обращения. То есть полная потеря памяти ожидала его примерно к 150 годам, с гарантией, что до 70 лет он будет в "здравом уме" не страдая расстройством памяти. Отсюда вытекала и граница возраста, до достижения которого Шарапову необходимо было, во что бы то ни стало, завершить работу - исключить влияние БС на нервные клетки. Но опыты, проведённые в Петербурге, дали незначительные результаты. Правда, оставшиеся тридцать лет до семидесятилетнего возраста давали какую-то гарантию на успех. Но надо работать!

В тепершней же обстановке о серьёзном продолжении исследований нечего думать. Да и неизвестно, когда такая возможность появится. До лабораторных же работ ещё далеко.

Эта неопределённость, да ещё появившееся вдруг опасение, что в теоретические выкладки, гарантирующие ему запас лет для осуществления своей мечты, могла вкрасться случайная ошибка и побудили Шарапова заняться дневником. Обладая им, достаточно периодически просматривать его содержание, чтобы проконтролировать свою память или, в крайнем случае, какой-то мере восполнить образовавшийся пробел.

Всё же Шарапов, по возможности, избегал излишнего риска и поэтому никогда не держал дневник на службе, предпочитая хранить его дома в тайнике, о существовании которого никто не подозревал. Время от времени, когда накапливалось много материала, писал на отдельных листах и уже дома вкладывал их в общую пачку.

Так и сегодня, сев за стол, он достал чистый лист бумаги и положил перед собой. Собираясь с мыслями, некоторое время крутил в руках авторучку, недавно подаренную ему одним из английских офицеров в благодарность за успешное лечение. Провёл золотым пером несколько штрихов по бумаге, полюбовавшись тонко прочерченными линиями, и уже собрался написать дату, как вдруг его взгляд остановился на числе два, подчёркнутом в календаре красным карандашом.

- Придётся дневник отложить, - решил он, завинчивая авторучку.- Как это я позабыл, что сегодня кончается срок действия препарата? Ещё неделю назад думал об этом. Успею, или нет?

Он ещё раз посмотрел на часы. До конца перерыва оставалось ещё двадцать две минуты, - вполне достаточно, тем более, что процедура не сложная. Правда, день позже или день раньше - не имеет особого значения, но порядок есть порядок и отступать от него не следует, думал он, открывая ключом один из ящиков стола.

На свет появилась уже знакомая металлическая шкатулка, крышка которой откинулась с мелодичным звоном, представив взору своё содержимое: небольшую спиртовку, шприц и, в специальном отделении, маленькие стеклянные ампулы, аккуратно переложенные ватой.

Времени в запасе было вполне достаточно, и поэтому Шарапов не торопился, но и не делал лишних движений, выполняя их почти машинально. Сначала зажёг спиртовку, даже не вынимая её из шкатулки, продезинфицировал иглу. Затем, засучив левый рукав, согнул руку в сгибе у локтя, где проходили вены. Несколько раз сжал кисть руки в кулак, чтобы вены выступили более рельефно.

В процессе подготовки к инъекции в памяти всплыли события десятилетней давности - вечер, когда он впервые ввёл в свой организм несколько кубиков полученного препарата, ещё не будучи твёрдо уверенным в конечном результате эксперимента, который чуть не оказался трагическим. Тогда он допустил ошибку в расчётах и ввёл себе сразу двойную дозу препарата БС - биологического стимулятора, как он впоследствии "окрестил" полученный препарат. Остаётся только благодарить судьбу, что доза не оказалась смертельной и не вызвала нервного расстройства.

Но теперь подобная ошибка исключена. Каждая ампулка, лежащая в шкатулке, на этот раз содержала себе уже строго определённое количество жидкости, рассчитанное на один укол. Не потому, конечно, что Шарапов снова боялся ошибиться в дозе, а просто из условий её хранения. При большем объёме каждый раз при открытии флакона с БС он бы вступал в контакт с воздухом и терял при этом какую-то часть своих свойств, что в дальнейшем повлекло бы за собой трудности в определении очередной дозы. Учитывая этот недостаток, Шарапов ещё заранее в Петербурге на всякий случай подготовил себе необходимое на первое время количество ампул, чтобы в ближайшие же годы не возникал остро вопрос об их пополнении, связанном с трудностями приготовления БС.

Он осторожно отломил пинцетом шейку ампулы и, вобрав в шприц всё её содержимое, ввёл себе в вену на левой руке. В месте укола выступила капелька крови, которую он вытер смоченной в спирте ваткой. Кровь выступила снова, но он уже не стал обращать на неё внимания, а поспешно подойдя к дивану, почти упал на жёсткие пружины, совершенно не заботясь об удобной позе.

Несколько секунд спустя он почувствовал, как горячая волна, подхваченная потоком крови, стала медленно распространяться по всему телу, постепенно приближаясь к сердцу, частота биения которого возрастала с каждой секундой, словно оно сознавало возложенную на него задачу как можно быстрее донести до всех клеток организма введённый в него препарат.

Но вот горячая волна коснулась головного мозга, и Шарапова охватил нестерпимый жар. Мелкие бисеринки пота выступили на лбу и переносице, глаза застлало туманом. Состояние небытия продолжалось несколько минут, в течении которых Шарапов ничего не видел и не слышал, полностью отключившись от окружающего мира. Наконец, охвативший его жар стал постепенно спадать, пока не сменился лёгким ознобом. Ощущение безволия и слабости организма проходило, уступая место чувству бодрости. Ещё минута, другая и он поднялся на ноги, уже совершенно не испытывая недавно томившей усталости.

Мельком взглянув на часы, он достал носовой платок и, вытирая взмокшее лицо, одновременно, другой рукой, стал приводить в порядок стол, складывая обратно в шкатулку разложенные на нём предметы. - Семнадцать, - мысленно подсчитал он число оставшихся в шкатулке ампул. - Да дома десять штук. В общей сложности на двадцать семь лет обеспечено.

Он закрыл шкатулку и, убрав её на место, марлевой салфеткой стёр со стола оставшиеся следы. Комочки ваты, пустую ампулу и прочий мусор смёл лист бумаги, на котором собирался писать, и вместе с ним выкинул в стоявшую в углу кабинета урну.

Минуту спустя он уже шёл в ординаторскую по длинному коридору госпиталя.


- Задерживаетесь, молодой человек, - встретил Шарапова в ординаторской начальник хирургического отделения, крупноголовый пожилой мужчина с пышными усами и бородой, красиво обрамлявшей его лицо. Он сидел за столом в окружении хорошо знакомых Шарапову сослуживцев, которые, судя по почтительно склонённым головам, выслушивали очередные наставления. - Пришлось даже посылать за вами. Спали крепко, что ли? Вот Карельская говорит, что никто не отвечал на стук. Наверное, придётся отобрать у вас кабинет. Как вы на это смотрите?

- Извините, Семён Борисович, я действительно прилёг не надолго и незаметно уснул, - ответил Шарапов, с досадой убеждаясь, что его часы стоят. - Больше не повторится.

- Надеюсь, - начальник отделения резко повернулся и среди сослуживцев Шарапов увидел в ординаторской незнакомого человека, по всей вероятности военного, так как под небрежно наброшенным на его плечи халатом проглядывалась армейская форма. Тот, как показалось Шарапову, пристально смотрел на него, но, встретившись взглядом, тут же отвёл глаза в сторону.

- Полюбуётесь, - как к старому знакомому, обратился начальник к армейцу. - Это и есть господин Гусаров, который вас интересует. Хирург вроде бы и неплохой, но, как вы только что имели возможность убедиться, недостаточно собран. Пока я ещё прощаю ему небольшие провинности, учитывая недостаточно зрелый возраст, но постепенно начинаю приходить к выводу, что излишняя снисходительность только вредит. Вы меня поняли, Андрей Николаевич? - снова повернулся начальник к Шарапову, пряча в пышных усах улыбку, слегка раздвинувшую его губы. Однако, несмотря на грозную тираду, было ясно, что он доволен своим помощником и "распекает" его просто из потребности читать нравоучения, к которым все подчиненные так привыкли, что уже без них не мыслили прожить и дня.

- Понял, Семён Борисович, - машинально ответил Шарапов, терзавшийся в этот момент догадками, зачем вдруг он понадобился незнакомцу. Словно прочитав его мысли, тот сделал шаг вперёд и протянул руку для пожатия.

- Ващинин, - отрекомендовался он хрипловатым голосом, как-то по особенному посмотрев на Шарапова, и тому показалось, что в глубоко запавших глазах незнакомца полыхнул злой огонёк. Неприятным было и рукопожатие - лёгкое прикосновение, оставившее после себя мокрый след. Фамилия же Ващинин кого-то напоминала, но сколько Шарапов не напрягал памяти, так и не мог вспомнить, где он её слышал, а что видел человека впервые, не оставалось никаких сомнений, зрительная память до сих пор не подводила. Но всё же его заинтересовала причина, которая привела Ващинина в госпиталь лично к нему. Неясная тревога запала в его сознание, рождая массу предположений. Но всё это нисколько не отразилось на его лице, когда он отвечал на рукопожатие Ващинина, глядя ему в глаза.

- Гусаров. Чем могу служить?

- Рад познакомиться с вами, Андрей Николаевич, - как-то особенно подчёркнуто произнёс Ващинин его имя и отчество. - Не удивляйтесь, что я спрашивал о вас, просто я выполняю поручение нашего общего знакомого - есаула Хазбуранова. По правде говоря, я рассчитывал встретиться с вами только вечером, но, коль Семен Борисович свёл нас сейчас, разрешите передать вам привет от есаула. ОН ещё раз попросил поблагодарить вас за проявленную заботу и послал небольшой подарок, который отдал перед самым отъездом. К сожалению, я не догадался захватить его с утра и оставил в городе у знакомых. Вечером передам обязательно. Надеюсь, нам удастся встретиться после работы?

- Да, кончено, к вечеру я должен освободиться, - ответил Шарапов, которому вспыхнувшее было подозрение к Ващинину показалось просто смешным, а сам Ващинин радушным человеком. - Вот только как Семён Борисович посмотрит на это. Последнее время приходится допоздна задерживаться, - и Шарапов посмотрел в сторону начальника отделения, который в одиночестве сидел за столом и что-то чиркал в разложенных перед ним бумагах. Остальные сотрудники уже разошлись, видимо, успев получить персональные наставления ещё до прихода Шарапова.

- Как я посмотрю на это? - переспросил вдруг тот, отрываясь от бумаг и поднимая голову, - вполне положительно. Только хочу поручить вам, Андрей Николаевич, одно дело, не очень сложное, но требующее внимательного подхода. Управитесь и будете свободны. Павел Григорьевич, вы не возражаете? - обратился он к Ващинину, чувствовавшему себя здесь почти как дома. Без разрешения закурив, тот небрежно пускал клубы дыма в недавно побеленный потолок ординаторской.

- Что вы, Семён Борисович, какие могут быть возражения, - ответил Ващинин, внимательно изучая на потолке какую-то точку. - Объясните Андрею Николаевичу, что от него требуется и, с вашего разрешения, мы сейчас же начнём. Думаю, что много времени работа не отнимет. Нам нужны только выздоравливающие, - подчеркнул Ващинин, и ниточка его губ искривилась в усмешке. - Остальные пусть долечиваются.

- Андрей Николаевич, - начальник отделения не заметил сарказма в словах Ващинина, - из армии поступил приказ об эвакуации раненых из госпиталя. Необходимо в срочном порядке отобрать только тех, кому до выписки осталось не больше месяца и кто в дальнейшем будет годен к строевой службе. Надеюсь, что вопросов с вашей стороны не будет, всё достаточно ясно. Приказ есть приказ, и его требуется выполнять. Рекомендую начать с просмотра карточек раненых. По ним, Павел Григорьевич, можно будет составить вполне определённое представление о каждом. Пройдите в регистратуру и по этой записке, - он перегнулся через стол и передал в руки Шарапова вчетверо сложенный лист бумаги, - получите все необходимые документы. Можете работать у себя в кабинете, там будет удобнее, меньше шума. НЕ забудьте составить сразу же список эвакуируемых, а их истории болезни покажете мне. Надеюсь, Андрей Николаевич, что вы с должным вниманием отнесётесь к заданию, ибо, сами понимаете, перерыв в лечении, а он обязательно произойдёт, в дороге невозможно создать каждому раненому благоприятную обстановку, отрицательно скажется на многих. Всё поняли, - внезапно закончил он речь вопросом и, ожидая ответа Шарапова, стал в нетерпении барабанить пальцами обеих рук по столу.

- Ясно, Семён Борисович. Разрешите идти? - вдруг вырвалась у Шарапова уставная форма обращения, свойственная только военным. Собственно, ни он сам, ни начальник не заметили этого, и лишь глаза Ващинина на какую-то долю секунды метнулись в его сторону.

- Идите, - махнул тот рукой, поднимаясь из-за стола. - Завтра в восемь список должен лежать у меня на столе.


Регистратура находилась этажом ниже и, зайдя в неё, Шарапов увидел несколько человек, уже стоящих перед окошком. Пришлось занять очередь в самом хвосте и минут пятнадцать выжидать, пока, наконец, ему не выдали увесистую кипу документов. Работать с таким количеством разрешалось только в специально отведённой комнате при регистратуре, но сейчас все места в ней были заняты, что оказалось Шарапову наруку. Ссылаясь на инструкцию, заведующий долго не отпускал Шарапова с документами, не обращая внимания на записку начальника отделения, но под конец всё же согласился, предварительно потребовав от него клятвенное обещание вернуть всё не позже семи часов вечера. Шарапов с лёгкостью поклялся и, подхватив папку, ринулся вон, опасаясь, как бы тот не передумал. Дальше он пошёл не спеша, держа папку подмышкой и тихонько насвистывая мелодию недавно услышанной песенки, из которой не запомнил ни одного слова. НО мотив был радостный и вполне соответствовал настроению Шарапова. Ващинин, как тень, следовал за ним где-то сзади. уже не представляя из себя ничего, достойного внимания. Обычное официальное лицо, которому положено подчиняться.

Шарапов вспомнил о нём только в самом конце пути, когда спустился по лестнице и прошёл уже большую часть коридора. Он оглянулся и, увидев Ващинина, указал рукой на расположенную впереди справа по коридору дверь:

- Вот, это мой кабинет.

Как гость, Ващинин вошёл первым и, пока Шарапов раскладывал на столе принесённые документы, стал осматривать обстановку, задерживая свой взгляд на каждом предмете, попавшем в его поле зрения, как это делает человек при посещении чьей-либо квартиры-музея. Глаза Ващинина ничего, кроме простого созерцания, при этом не выражали, одинаково задерживаясь на готовом развалиться диване, и на статуэтке всадника, украшавшей письменный стол Шарапова и даже на урне со всяким мусором, занимавшей при входе почти целый угол.

Шарапов продолжал возиться с документами, когда глаза Ващинина остановились на нём и, как и первой встрече, в них снова промелькнул хищный огонёк.

- Ну вот, всё в порядке, Павел Григорьевич, можно приступать. Я специально разложил карточки так, чтобы с ними легче было работать - по виду ранений. Часть из них отобрал в отдельную пачку. Это, по правде говоря, те, уже отслужил и не может представлять для вас интереса. По излечении они должны быть комиссованы. Да вы садитесь, пожалуйста, на моё место и начинайте просматривать. Я буду давать необходимые пояснения. - Шарапов отошёл и пододвинул Ващинину стул. - Здесь не очень уютно, но, во всяком случае, никто мешать не будет, и мы быстро управимся. Потом, если возникнет необходимость, пройти по палатам. Можно будет на месте произвести обследование части раненых, по вашему усмотрению.

- Очень хорошо, - наконец произнёс Ващинин, до сих пор хранивший молчание. - Только попрошу вас для начала закрыть дверь кабинета на ключ. Нам необходимо поговорить на одну, довольно неприятную для вас, тему и было бы нежелательно случайное вмешательство посторонних.

Вкрадчивый голос Ващинина, каким он показался Шарапову при первоначальной встрече, вдруг обрёл холодную жёсткость, и высказанная просьба прозвучала, как приказ, невыполнение которого исключалось.

"Сумасброд какой-то, - пожал плечами Шарапов, направляясь к двери. - Может, что случилось с Хазурбановым и он хочет обвинить меня в профессиональной ошибке? Да нет, не может быть, за ту операцию я ручаюсь, она прошла удачно. Что же в таком случае ему от меня надо? Какой ещё неприятный разговор?"

Он закрыл дверь и медленно вернулся обратно. Ващинин продолжал стоять около стола, скрестив на груди руки и повернувшись к нему профилем. На какую-то долю секунды в памяти у Шарапова всё же промелькнуло, что он когда-то видел этого человека с глубоко запавшими глазами и тонким хрящеватым носом, который, выдаваясь далеко вперёд, сообщал его лицу птичье выражение. Но сколько он не пытался вспомнить, так ничего и не прояснилось. "Что же, послушаем, о чём хочет поговорить со мной господин Ващинин!"

Шарапов подошёл к столу и, не ожидая Ващинина, сел, положив перед собой вытянутые вперёд руки.

- Слушаю вас!

- Мне нравится ваше самообладание, господин Гусаров! - Ващинин пододвинул табуретку и сел напротив Шарапова. - Но, полагаю, оно может происходить только от двух причин: первая - не зная меня, вы не догадываетесь, о чём я собираюсь с вами говорить. Вторая же, которой я не особенно верю, заключается в том, что вы чувствуете себя неуязвимым, имея такое алиби, как время. Если это так, то могу уверить вас, что ошибаетесь, и рекомендую сразу же быть откровенным. Вы меня поняли?

Он откинулся назад и вытащил из кармана скрытого под халатом френча портсигар, пристально наблюдая за Шараповым, лицо которого слегка побледнело.

- Так, так, - Ващинин растянул в улыбке рот, показывая целый ряд вставных зубов. - Я вижу, что вступление вам не очень понравилось, но прошу не обессудить. Для дипломатического подхода у меня просто нет времени.

В последних словах Ващинина прозвучало даже сожаление, - такую интонацию он придал своему голосу, разведя для убедительности руками. Затем щёлкнул зажигалкой и стал прикуривать, не спуская глаз с Шарапова.

- Простите, - Шарапов терялся в догадках и лихорадочно ворошил память, пытаясь вспомнить, где и когда он слышал фамилию Ващинина. Внутренний голос подсказывал, что он её слышал. Но где? - Я никак не пойму, о чём вы говорите. Уверен, что вы меня с кем-то перепутали, но это ещё не даёт вам право разговаривать со мной таким тоном. Прошу объяснить своё поведение, а не нести чушь. Вы не в гости пришли...

- Боже мой! - патетически воскликнул Ващинин, снова театрально разводя руками. - Не узнаю старого знакомого. Насколько я помню, раньше вы были мене вспыльчивы и не раздражались по такому незначительному поводу.

Ващинин поднялся и раскачивающейся походкой прошёл по кабинету, вновь остановившись напротив Шарапова. Сейчас он чем-то напоминал ворона, кружащего около трупа животного прежде, чем приступить к трапезе.

- Конечно, я понимаю ваше недоумение, господин... господин..., - Ващинин сделал паузу, как бы вспоминая фамилию собеседника, - ах, да, Гусаров. Приходит совершенно незнакомый человек и начинает говорить загадками, обвиняя неизвестно в чём. Поэтому разрешите мне поставить точки над "i" и сообщить, что я никто иной, как бывший врач 17-го Манчжурского полка. В начале сентября 1904 года имел честь быть на позициях под Кинчжоу. Неужели и это вам ни о чём не говорит? Я пока не называю вас настоящим именем, хочу, чтобы вы это сделали сами. Сознайтесь, что вы не тот, за кого себя выдаёте?

Задав вопрос, Ващинин резко склонился над столом и, опершись руками об его край, в упор, зло посмотрел на Шарапова, в глазах которого впервые промелькнула растерянность. Шарапов понял, что опознан, что Ващинин обладает неопровержимыми уликами, раз так нагло ведёт себя. - А может это ошибка? - возникла у Шарапова спасительная мысль. - Разве Ващинин не видит, что я слишком молод для "того" Шарапова? И почему он выдаёт себя за врача полка, в котором я служил? Полковым врачом в то время был Иван Иванович. Кажется, Петров ему фамилия. Но он уже тогда был в годах, а этому и сейчас ещё нет пятидесяти...

И Шарапов вспомнил. Вспомнил, когда и при каких обстоятельствах слышал фамилию Ващинина: - "Ещё Ващинин, такой противный тип, сказал всем, что Шарапову часа три жить осталось. Это он тебя привёз с передовой..." - как наяву услышал он голос Верочки. - Вот оно что! Но этого же недостаточно! Столько времени прошло!

Непоколебимая уверенность в том, что время - неопровержимый фактор, полностью исключающий возможность отождествления с прежним Шараповым, отразилась и на его ответе Ващинину. Голос Шарапова прозвучал ровно и убедительно.

- Нет, господин Ващинин, это какое-то недоразумение. При чём тут Кинчжоу? 1904 год? Маньчжурский полк? Тогда мне было шестнадцать лет, и о событиях на дальнем востоке я знал только по газетам. Вполне возможно, что и вы там служили, но какое это имеет ко мне отношение? И как понять ваши слова, что я не тот, за кого себя выдаю? Я считаю их как оскорбление и требую, чтобы вы извинились, иначе...

- Ну, ну, что вы! - вдруг перебил его Ващинин, резко меняя тон и дотрагиваясь ладонью до руки Шарапова. - Прошу извинить меня за возможно грубо заданный вопрос, но вы мне кажетесь настолько похожим на одного известного героя тех лет, что я никак не могу разубедиться в этом.

- Ах, вот оно что! - воскликнул Шарапов, почувствовавший, что победил. - Значит, вы меня приняли за известного в своё время Шарапова? Но ведь это же неразумно, господин Ващинин. Я ещё допускаю, что благодаря сходству меня можно принять за его родственника, что многие и делали, но обвинение, в кавычках, конечно, что герой Порт-Артура, поручик Шарапов и я - одно и то же лицо, - это я слышу впервые. Неужели мне можно дать сорок лет? Насколько я помню, тот Шарапов был семьдесят девятого года рождения, разве вам неизвестно об этом? Во всяком случае, разрешите уверить вас, что я не только не поручик Шарапов, но даже не имею с ним ни малейших родственных связей. Просто двойник, если угодно так считать, но родившийся на десять лет позже. Да-а, вот уж никогда не думал, что меня могут принять за самого поручика Шарапова! Весьма, кончено, польщён, но вынужден вас разочаровать. Что делать, всем свойственно ошибаться, хотя, по правде говоря, такая ошибка меня удивляет. Может вас ещё то интересует? Пожалуйста, я готов дать исчерпывающий ответ, тем более такому интересному собеседнику, как вы, - с ноткой иронии в голосе закончил Шарапов, не удержавшийся, чтобы не кольнуть незадачливого визитёра.

- Да, действительно, господин гусаров, о разнице в возрасте я и не подумал, - не замечая иронии, произнёс Ващинин, присаживаясь за стол и пододвигая к себе стопку карточек. - Весьма убедительно. Карточки раненых вы сами заполняете? - вдруг переменил он тему разговора.

- Да, конечно, как лечащий врач я обязан сам вести личные дела раненых. Стараюсь писать разборчиво, но почерк у меня неважный. Где непонятно будет, я прочитаю. Предлагаю начать с раненых в конечности, Вы не возражаете? - придя к выводу, что неприятная тема исчерпана, Шарапов сделал вид, что ничего между ними не произошло, и с готовностью предложил свои услуги. Однако Ващинин вместо ответа достал из внутреннего кармана френча какую-то записку и некоторое время сравнивал её с лежащей перед ним карточкой, после чего так же молча упрятал обратно.

Оказывается, Ващинин был не таким уж и простачком, каким только что показался Шарапову. Первоначальный разговор звучал лишь как прелюдия к последующим действиям Ващинина. Шарапов не сомневался, что, сравнивая одну из заполненных им карточек с запиской, Ващинин сличал образцы почерков. Откуда у него появился другой, старый образец, уже не имело значения...

- Так, так, - удовлетворённо протянул Ващинин после того, как спрятал записку. - Всё сошлось, господин Шарапов. Кстати, вас не беспокоит прострелянное лёгкое?

Этот вопрос был последним ударом по инкогнито Шарапова. Метка на всю жизнь, от неё не избавиться.

- Как раз в тот вечер я прибыл в семнадцатый полк, чтобы сменить Петрова, - словно издалека доносился до него голос Ващинина. - А утром вас в бессознательном состоянии доставили в лазарет. Отправлять в госпиталь было уже поздно, и Петров решил делать операцию сам. Я ему ассистировал. Нельзя сказать, что операция прошла удачно, но всё же появилась надежда довезти вас до госпиталя, хотя вы так в сознание и не приходили. Сопровождать до Порт-Артура поручили мне. Сами понимаете, что поездка была скучной, и от нечего делать я решил перебрать ваш вещмешок. Немного поздно, но прошу извинить меня за проявленную бестактность, которая и послужила причиной нашей сегодняшней встречи.

Постепенно мутная пелена, внезапно застлавшая Шарапову глаза, спала и, наконец, он увидел человека в расстёгнутом халате, с заложенными за спину руками. Не обращая внимания на своего невольного слушателя, тот прыгающей походкой кружил по кабинету, иногда поднимаясь на носки хромовых сапог и делая несколько покачиваний взад-вперёд, в продолжении которых молчал, словно собираясь с мыслями.

- В вещмешке оказалась и объёмистая тетрадь, содержащая в себе довольно интересные сведения и исследования по геронтологии. Материал мне показался настолько любопытным, что я счёл вправе сохранить тетрадь для себя, полагая, что вам она больше не понадобится, - протянете два, три дня, не более. К счастью, я ошибся в своём предположении.

Ващинин закурил и, сделав несколько затяжек, остановился перед Шараповым, молча положив на стол рядом с ним раскрытый портсигар, но тот лишь едва скользнул взглядом по предложенным папиросам, никак не реагируя на доброжелательский жест. Немного помедлив, Ващинин опять зашагал по кабинету.

- Так, на чём же я остановился? - продолжил он после минутного молчания. - Ах, да, на вашей тетради! Теперь могу сознаться, что при внимательном чтении меня поразила обширность изложенного в ней материала, посвящённого проблеме бессмертия. Вопрос был для меня новым, и если вначале я листал станицы просто из праздного любопытства, то, уже начиная с середины, идея возможности продлить свою жизнь до бесконечности, то есть, обрести бессмертие, поразила меня, тем более, что ваши предположения подтверждались результатами опытов над живыми организмами, достаточно подробно описанных в той же тетради. Короче говоря, я был настолько захвачен открывшейся перспективой, что совершенно не придал значения пессимистическим выводам в конце тетради. Вы, наверное, их помните?

Ващинин на каблуках повернулся к Шарапову в ожидании ответа. Тот, поймав взгляд Ващинина, молча кивнул головой. Затем его рука потянулась к портсигару, оставленному на столе Ващининым. Машинально сунув папиросу в рот, Шарапов стал искать спички, пока Ващинин не предложил ему зажигалку.

- Продолжайте! - голос Шарапова прозвучал несколько глуховато, но в нём не чувствовалось никакой растерянности. Мало того, Ващинину, внимательно наблюдавшему за ним, даже показалось, что на лице Шарапова промелькнула скрытая усмешка.

- Так вот, даже после тщательного изучения вашей работы я всё же не был убеждён, что действие препарата, благодаря которому происходит регенерация изношенных клеток организма, повиляет на психику человека и максимум через пять лет превратит его в шизофреника. И именно на этом вы поставили точку, считая, что зашли в тупик, из которого нет выхода. Но разве это логично? Сделать такую грандиозную работу и под конец опустить руки, когда уже буквально стоишь на пороге открытия?

- Вскоре военные действия окончились, я демобилизовался и, имея приличный капиталец, доставшийся по наследству, приобрёл неплохую лабораторию, решив посвятить себя исследовательской работе. Я угробил на неё пять лет, недосыпая и недоедая, так как истратил всё состояние, пока, наконец, не убедился, что так же далёк от завершения работы, как и в самом начале исканий. Пришлось согласиться с тем, что вы правы, а, образно выражаясь, пойдя по шерсть, сам ушёл стриженым, вычеркнув из жизни целых пять лет вместо того, чтобы продлить её до бесконечности. В первые дни отчаянию моему не было границ, наступали моменты, когда я готов был застрелиться. Ну, а потом всё вошло в свою колею.

Ващинин замолчал, докуривая папиросу, затем, загасив её о подошву хромового сапога, швырнул окурок в урну.

Передышка, которую получил Шарапов после ошеломляющего удара, нанесённого Ващининым, сыграла положительную роль. Тот разглагольствовал полчаса, и их оказалось вполне достаточно, чтобы Шарапов полностью пришёл в себя. Сейчас вместо охватившего его чувства краха своих надежд, он испытывал лишь небольшое нервное потрясение. Чувства страха тоже не было, так как Шарапов пришёл к выводу, что Ващинину нет никакого смысла раскрывать перед окружающими его истинное лицо. Скорее всего, он потребует поделиться открытием и, конечно, не остановится и перед шантажом. В то же время Ващинин не настолько глуп, чтобы вовлекать в эту историю посторонних. Это самое слабое звено в его действиях, которым при необходимости надо суметь воспользоваться. Гораздо хуже, если бы меня раскрыл друг настоящего Гусарова, Козырев, - думал Шарапов, искоса наблюдая за кружащим по кабинету Ващининым. - Попал бы в лапы Соломонова, а там объясняй, кто ты на самом деле и почему прячешься под чужой фамилией? А всё же интересно, о чём он будет говорить дальше?

- Да, - продолжал Ващинин, изредка останавливаясь, чтобы качнуться на носках, - вы, конечно, ожидаете, когда я приступлю к самому главному, из-за чего и обязан своим визитом. Но я позволю себе потратить ещё несколько минут, чтобы досказать историю. Вы не должны думать, что наша встреча является случайной, я её ждал давно, именно с тех пор, как вы канули в неизвестность, кажется с октября шестнадцатого года. Смею вас уверить, что уже тогда причина вашего исчезновения не была для меня тайной, хотя для всех остальных она до сих пор не раскрыта.

Ващинин на секунду остановился и бросил испытывающий взгляд на Шарапова, пытаясь уловить по его лицу реакцию на последнюю фразу, но тот продолжал сидеть, не поворачивая головы и жадно дымя уже догоравшей папиросой.

- Спустя некоторое время после войны с японцами, ну, может быть года через два, три, до меня дошли слухи, что вы служите в госпитале в Петербурге в качестве хирурга. Я, кончено, и раньше знал, что вы оправились от того тяжёлого ранения, так что слухи не были для меня неожиданными. Потом в печати ещё несколько раз появлялось имя Шарапова, как правило, в годовщину войны, пока, наконец, в ноябре шестнадцатого года в них не появились ваши портреты со статьями, повествующими о вашем исчезновении. Но газеты не помещали главного: - что побудило вас исчезнуть! Я был единственным, кто сразу догадался об истинных причинах, толкнувших вас на этот шаг, хотя для военного времени он и был рискованным. В случае опознания вас могли обвинить в дезертирстве со всеми вытекающими последствиями. Но, как я выяснил впоследствии, вы просто воспользовались удобным случаем, давшим вам неделю, другую оставаться вне подозрений, пока факт вашего исчезновения не будет установлен.

- Узнав об этом из газет, я специально приехал в Петербург, чтобы уточнить подробности. Не скрою, начальник госпиталя ни слова не сказал о вас плохого и был в полном недоумении, что же с вами могло произойти, и даже сохранял некоторое время для вас место в госпитале. Но в разговоре с ним я окончательно убедился в своих предположениях, когда он признался, что вы выглядите довольно молодо для своих лет. И если раньше я только догадывался о причинах вашего исчезновения, то теперь мне всё стало ясно. Нет, нет, я не требую оправданий, господин Шарапов, - делая предостерегающий знак рукой, высокомерно произнёс Ващинин в ответ на попытку Шарапова что-то возразить. - В настоящее время они совершенно неуместны, да и я на вашем месте поступил бы точно так же. Простите за нескромный вопрос, но сколько вам сейчас лет? Если мне не изменяет память, то ровно сорок. Правильно?

Шарапов, уже внимательно следивший за каждым шагом Ващинина, кивнул головой.

- А по внешнему виду вам нельзя дать и тридцати, - вот та главная причина, которая заставила вас исчезнуть и появиться под другой фамилией: - опасность разоблачения!

Шарапов без единого слова протеста выслушивал убийственные факты, не в силах что-либо возразить. Протестовать было совершенно бесполезно и каждый, понимая это, по-своему выражал охватившее его чувство: Ващинин - в торжестве, открыто прозвучавшем в конце его монолога, Шарапов - со всё более растущей неприязнью к человеку, так беспощадно вторгшемуся в его жизнь.

Войдя в кабинет, Ващинин, если не считать первых минут, почти всё время провёл на ногах. Теперь он подошёл к дивану и присел, тяжело потирая руками острые колени и в то же время неотступно следя за Шараповым, чтобы успеть предупредить каждое его движение. Видимо сложившаяся обстановка настроила его на более благодушный лад, ибо голос Ващинина изменился и стал чуть ли не мягким, хотя Шарапов этого и не заметил. Для него само присутствие Ващинина представлялось какой-то нелепостью, миражом, который обязательно должен растаять, причём растаять без следа. В его голове один за другим возникали варианты развязки, все они пока что висели в воздухе, не имея под собой основы. Что следует ожидать от Ващинина, к каким действиям он перейдёт в следующую минуту!

- К нам Хазбуранов прибыл неделю назад, - продолжал спокойно рассказывать Ващинин. - Когда-то давно мы были с ним хорошими друзьями, но затем судьба разметала нас в разные стороны, и мы не имели друг о друге никаких известий. Как обычно бывает в подобных случаях, неожиданную встречу решили немного отметить, тем более что уже не чаяли видеть друг друга в живых. Ну, сначала вспоминали былые годы, общих знакомых, а когда воспоминания были исчерпаны, каждый стал рассказывать о своей жизни. Оказалось, что Хазбуранов лишь недавно выписался из госпиталя, в котором лежал с осколочным ранением коленного сустава. Меня, как медика заинтересовал этот случай: - как правило, след после такого ранения остаётся на всю жизнь, выражаясь в более или менее значительной хромоте, а есаул только что, на моих глазах танцевал на приз лезгинку, - встреча у нас проходила в ресторане. Случайно у него с собой оказалась справка из госпиталя, и он дал мне её посмотреть.

Ващинин откинулся на спинку дивана и, положив нога на ногу, обхватил колени руками. Некоторое время он любовался глянцем на вытянутом носке своего сапога, покачивая его из стороны в сторону, чтобы поймать самое эффектное положение. Похоже, что пауза была умышленной, просто Ващинин затягивал финал и эта неопределённость, отсутствие возможности разгадать ход противника начинали раздражать Шарапова, не любившего неопределённость. Он ждал, когда Ващинин перейдёт к главному, и мысленно прикидывал возможные варианты соглашения с ним. - Собственно, ничего страшного...

... Ничего особенного справка из себя не представляла, в ней был только отмечен факт, что Хазбуранов действительно находился на излечении в госпитале по поводу ранения. Но меня, при первом же взгляде, брошенном на неё, привлекло другое: - справка была написана почерком, который показался мне знакомым, несмотря на изменённую пропись большинства букв. Но буква ять с характерным для вашего письма закруглением так и осталась. Дальше всё оказалось просто: - Хазбуранов рассказал, что лечил его молодой хирург Гусаров, Андрей Николаевич и вкратце нарисовал ваш портрет, подчеркнув при этом, что вы очень похож на всем известного Шарапова, хотя и не признаёте себя его родственником. Осталось только сопоставить все данные и я, ещё не видя вас, пришёл к выводу, что Шарапов и Гусаров одно и то же лицо. Ваш почерк, хотя в какой-то степени и изменённый, сходство с легендарным Шараповым и, наконец, знание того, что вы занимались вопросами геронтологии, - всё это и подсказало мне, что вы и есть Шарапов. Надо было быть дураком, чтобы не придти к такому выводу. Имелось и ещё доказательство, что вы - Шарапов, но я его берёг на самый крайний случай, если вы поведёте себя неблагоразумно и станете всё отрицать, а я предусматривал и это. Да-с, пулевое ранение, полученное вами в ночь с первого на второе сентября 1904 года! Мне...

Ващинин вдруг поперхнулся на полуслове и стал делать конвульсивные движения, прижав руки к груди и низко склонившись вперёд. Шарапов вначале не понял, в чём дело, пока действия Ващинина не вылились в глухой, глубокий кашель, долго содрогавший всё его тело. - Похоже на чахотку! - машинально отметил Шарапов. - Где-то в средней стадии. Не займётся вплотную лечением, протянет года полтора, два, не больше...

С этими мыслями Шарапов встал из-за стола, чтобы просто, из чувства соболезнования, облегчить муки Ващинина, налить ему воды из графина, не испытывая уже никакой неприязни к поверженному природой человеку, но Ващинин не понял его. В то же мгновение он выпрямился, и Шарапов увидел красное от натуги лицо с бешеными от злости глазами.

- Вы наглец, Шарапов! - Ващинин говорил шёпотом, но звук его голоса поразил опешившего от неожиданности Шарапова. - Вот, видите! - он вытащил револьвер и, не спуская с Шарапова лихорадочно блестевших глаз, стал играть им перед собой. - Я бы мог пристрелить вас, пристрелить как человека, скрывающегося под чужой фамилией, но вы мне ещё нужны как должник, - выделил Ващинин последнее слово. - Однако предупреждаю, ещё одно лишнее движение и... - Ващинин выразительно потряс револьвером. - Я стреляю без промаха...

- Да чёрт с ним, как вы стреляете! - почти выкрикнул выведенный из себя Шарапов, на которого тёмный кружок направленного на него ствола револьвера действовал как красная тряпка на быка. - Если сейчас же не скажете, что вам от меня надо, вылетите сквозь дверь, которую вы же сами просили закрыть, или через окно, благо здесь только первый этаж! Я жду...!

- Вот это уже деловой разговор, - Ващинин всё ещё продолжал играть револьвером, но его чёрный глазок уже не был направлен на Шарапова. - Я так и думал, что мы сумеем с вами договориться...

- Короче! - буркнул Шарапов, которому надоело разглагольствование Ващинина. - Ваши требования! И с каких это пор я стал вашим должником, господин Ващинин? Лично с вами я встречаюсь впервые...- В словах Шарапова прозвучала открытая насмешка. Не ожидая ответа, он вернулся к своему столу и сел, облокотившись на него обеими руками. - Слушаю вас...

- Вы ещё спрашиваете! - Ващинин чуть не задохнулся от вновь охватившей его злобы, - да вы вор, Шарапов, самый настоящий вор, который отнял у меня всё: годы, здоровье, состояние, даже первую настоящую любовь, хотя сейчас уже и смешно говорить об этом... - он поднялся с дивана и, пряча на ходу револьвер, прошёл к висевшему на стене зеркалу. - Я старше вас только на пять лет, а посмотрите, на кого я похож? Годы не прошли даром...

Он наклонился вперёд, и на него глянуло худое, жёлтое, изборождённое морщинами лицо с резко выделявшимся вперёд носом и тонкими, обескровленными губами. В запавших глазах чудился нездоровый блеск, а наступившая тишина нарушалась лёгким хрипом, издаваемым им при дыхании.

- Да-с, таким как вы мне уже никогда не стать, - завистливо протянул Ващинин, наблюдая за Шараповым через зеркало. - Не так обидно, проведи я эти годы как все, пользуясь благами жизни и не думая об её продлении. Но в том-то и дело, что лучшие свои годы я угробил из-за вас. Да, да, Шарапов, из-за вашей работы, попавшей в мои руки. Вы толкнули меня на неправильный путь и тем самым отняли надежду, связанную с бессонными годами, которые я потратил на то, чтобы убедиться в невозможности решения уже решённой вами проблемы. Людей старит каждый прожитый ими день, а я истязал себя целых пять лет и мне нужна компенсация. Для вас она ничего не стоит, - наконец перешёл Ващинин к главной теме. - Даю вам слово офицера, что всё останется между нами.

Ващинин замолчал и в ожидании ответа стоял, поглаживая подбородок и следя через зеркало за Шараповым, в свою очередь с любопытством наблюдавшим за незваным гостем.

- Я жду, господин Шарапов! - резко повторил Ващинин, повернувшись к нему лицом. - Ещё десять лет назад, будучи уверен в конечном результате исследований, я бы не унижался перед вами, как это делаю сейчас, уже не имея в запасе ни времени, ни денег, чтобы продолжить работу. Вы должны поделиться со мной открытием. Гарантирую, что после этого я позабуду о вашем существовании. Живите, где угодно и под чьей угодно фамилией. Мне будет абсолютно всё равно.

Судя по тону, каким был задан вопрос, ответом могло быть только твёрдое "да", исключающее компромиссное решение. В принципе Ващинин не представлял никакой опасности, но только пока... Можно стабилизировать его организм. Но выпускать открытие из своих рук нельзя. Гарантии Ващинина ничего не стоят, и, будучи уверен, что стал обладателем открытия, он избавится от конкурента...

- Хорошо, господин Ващинин, - Шарапов перешёл на дружелюбный тон, - я сожалею, что в какой-то мере оказался причиной ваших неудач в жизни, хотя сами понимаете, никакой вины за мной нет. В то же время я готов пойти вам навстречу и стабилизировать состояние вашего организма. В ближайшее время представьте мне данные общего анализа, чтобы я мог рассчитать для вас состав и дозу биологического стимулятора. Затем сделаю вам первую инъекцию. В дальнейшем вы это будете делать сами. Стимулятором я обеспечу вас лет на десять. На первый раз. Вот и всё, что я могу предложить вам, господин Ващинин. Вы согласны?

Предложение было поставлено в такой форме, что Шарапов не сомневался в его принятии Ващининым. Каково же было его удивление, когда он вдруг увидел перед собой лицо собеседника, словно проглотившего ложку уксуса...

- Да вы что, смеетесь надо мной, Шарапов! - вновь вспыхнувшая в Ващинине злоба к своему удачливому коллеге выливалась через край, проскальзывая в шипящем голосе. - Где гарантия, что своего биологического стимулятора вы снабдите меня ядом! И в дальнейшем я сам, понимаете, введу его себе в организм? Глупо, господин Шарапов! Вы поделитесь со мной своим открытием!...

- А если я отвечу вам отказом?

Ответом Шарапову послужил ядовитый смешок. Ничего хорошего он не предвещал.

- Вы не откажете, господин Шарапов, - кончив хихикать, Ващинин отрицательно покачал головой. - В противном случае меньше чем через час вы будете иметь удовольствие беседовать с поручиком Соломоновым. Для него вы окажетесь просто находкой. Почему-то я уверен, что своё будущее его заинтересует больше, чем ваше. И вряд ли вы посмеете ответить ему отказом, как собирались сделать мне.

- Я вынужден уступить вашему требованию.

- Чудесно, господин Шарапов, - Ващинин удовлетворённо кивнул головой. - И нечего было трепать нервы друг другу и отнимать у меня драгоценное время. Я был уверен, что вы согласитесь. А чтобы не откладывать наше соглашение на завтра, я попрошу Семёна Борисовича отпустить вас домой. Он мой старый знакомый и, думаю, не откажет в просьбе. Вы меня ознакомите со своей работой. Я её просмотрю. Сделаю необходимые выписки. Кое-что вы мне сами подскажете. Договорились?

Столько раболепия и мольбы проявилось вдруг в последних словах Ващинина, что Шарапов не решился сразу же разочаровывать его.

- Видите ли, Павел Григорьевич, я должен внести некоторую ясность, - Шарапов говорил медленно, подч1ркивая каждое слово. - Вы должны понимать, что в целях сохранения открытия в тайне я перед отъездом из Петербурга уничтожил все документы, касающиеся результатов исследований. Необходимости в них уже не чувствовал. Эффект же моей работы налицо, вернее на моём лице, - усмехнулся Шарапов.

Он размял папиросу и, прикурив, некоторое время смотрел на её дымящийся кончик. Стряхнув образовавшийся пепел, он поднял голову и посмотрел на Ващинина:

- Сегодня я ничем не могу помочь вам, господин Ващинин. Никаких материалов у меня нет.

Ващинин смерил Шарапова ледяным взглядом.

- Я не позволю играть с собой в кошки-мышки, и если даже вы действительно уничтожили документы, то в ближайшие сутки придётся их восстановить! - Не предвещающая ничего хорошего усмешка проскользнула по губам Ващинина, нахмуренный лоб перечеркнула жесткая складка. - Не считайте меня за дурака. Миндальничать с вами я не собираюсь, - подтвердил он свою угрозу. - Понятно?

- Вы не дослушали меня, господин Ващинин, - Шарапов примиряюще приподнял левую руку. - Я не отказываюсь удовлетворить ваше требование, но для восстановления документов мне, учитывая занятость по службе, потребуется не менее недели.

- Окончательный срок - три дня! - Ващинин ударил ладонью по столу, подтверждая, что разговор окончен. - В противном случае пеняйте на себя. И не пытайтесь морочить мне голову. Если в вашей работе обнаружу хоть одну неточность, расправлюсь сам, даже без помощи Соломонова. Мне терять нечего, а вам есть смысл подумать. Ложь я сразу определю. И не делайте глупости, не пытайтесь бежать. Через год, два найду, - Ващинин выразительно похлопал по кобуре револьвера. - Честь имею...

- А этим займитесь сами, - он остановился и кивнул головой на кипу карточек, лежащих на столе. Передайте, что я согласен с отобранными кандидатурами.

Громко хлопнув дверью, Ващинин вышел из кабинета.


Закрыв глаза и положив голову на сведённые над столом ладони рук, Шарапов напряжённо раздумывал над случившимся. Надежды на инкогнито не оправдались, и теперь он полностью зависит от Ващинина, так нелепо вторгшегося в его жизнь. Разве можно было предположить, что судьба сведёт с человеком, знакомым с его исследованиями по продлению жизни?

Невольно он осуждал себя за то, что не расставался с тетрадью, отражающей ничто иное, как крах его многолетних трудов, и в то же время послужившей основной причиной сегодняшней встречи. Какой смысл было сохранять то, в чём разочаровался? Почему он не сжёг тетрадь, когда поехал на Дальний Восток, убедившись в бесплодности своих исканий? И разве потом не пришлось начинать всё сначала, избрав новую отправную точку и решительно вычеркнув из памяти результаты предыдущих трудов, только благодаря случайности не приведших его к гибели. Какая глупая ошибка!

Глубокий вздох вырвался из груди Шарапова. Он поднял голову и непонимающе уставился на стол, на котором ровными прямоугольниками белели разложенные карточки раненых.

Раздумывая, что бы это означало, Шарапов потянулся к портсигару, но тот оказался пуст. Машинально взял одну из карточек... - рядовой Карев В.М.... произведена ампутация кисти правой руки... рядовой Королёв... Мартынов... - пока, наконец, не вспомнил, почему вдруг документы оказались на его столе.

Разобрать их было делом нескольких минут. Взгляд профессионально пробегал по исписанным листам бумаги, после чего те откладывались налево и направо, в зависимости от содержащегося в них материала. Обычно, когда Шарапов рассматривал подобные документы, заполненные его собственной рукой, он за каждой, ничего не обозначающей для постороннего человека фамилией, вписанной в заглавный лист истории болезни, видел лицо раненого, то веселое, улыбающееся, то искажённое гримасой боли и страдания. Сейчас же, за каждым листом бумаги он видел перед собой образ Ващинина, с его острым взглядом глубоко запавших глаз и рукой, лежащей на кобуре револьвера. Но постепенно, в процессе работы его изображение мутнело, а где-то в глубине сознания появлялась уверенность, что ещё не всё потеряно. Как-никак, а в запасе осталось три дня. Если их рассматривать не в масштабе вечности, то можно успеть сделать многое.

Шарапов посмотрел на часы. Уже около восьми вечера. За окном было темно, в кабинете горел электрический свет. Кто его зажёг, Шарапов не помнил. Очевидно Ващинин, так как сам он не вставал с места.

Образ Ващинина последний раз возник перед глазами и исчез, стёртый уверенностью, что выход будет найден.

Спустя несколько минут Шарапов уже спокойно наводил в кабинете порядок, что делал каждый раз перед уходом со службы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Тёмный осенний вечер окутал город прохладной мглой. Практически это был уже не вечер, а ночь, с небом, плотно затянутым облаками, низко плывущими над землёй. Разноголосый шум тоскливого ветра лишь изредка прерывался хлопаньем плохо прикрытых ставень, да цоканьем копыт лошадей, проносящихся по улицам. Несмотря на отсутствие чрезвычайного положения, большая часть города была погружена во тьму. Керосиновые фонари, обычно освещающие его центральные улицы в тёмное время суток, на этот раз почему-то не горели. Только изредка их слабо мерцающий огонёк освещал небольшой пятачок вкруг себя, за границами которого начинался мрак. Всё вокруг было наполнено непонятной тревогой, заставляющей одиноких прохожих быстрее, чем обычно, совершать свой путь, чтобы укрыться в спасительных стенах, наполненных теплом и светом зданий.

Тревожно было на душе и у возвращающегося домой из госпиталя Шарапова. Завтра истекали трое суток, предоставленные ему Ващининым, в течение которых необходимо было воспроизвести обещанные документы.

Эти трое суток вконец измотали Шарапова, поскольку его мысли всё время были заняты предстоящей встречей с Ващининым, уйти от которого не представлялось возможным. Достаточно было Ващинину заявить, что существует человек, обладающий тайной вечной жизни, причём это не кто-нибудь, а герой русско-японской войны Шарапов, как на земном шаре не найдётся ни одного укромного уголка, в котором он мог бы укрыться, чтобы продолжить работу над открытием. Конечно, Ващинин и те, кому он раскроет тайну, не настолько глупы, чтобы афишировать его открытие в печати, но примут все возможные меры, чтобы его автор оказался в их руках. Сотни агентов, прельщаемых солидным вознаграждением, будут охотиться за ним, как за редкостным диким зверем, который моет поправить пошатнувшиеся дела зоопарка. Их не будет интересовать дальнейшая судьба Шарапова, как и звероловов судьба пойманного ими дикого зверя. Призрак золота заглушит в них все человеческие чувства. К тому же Шарапова могут представить опасным уголовным преступником, и тогда даже каждый честный человек будет считать своим долгом сообщить властям о его местопребывании. Здесь нельзя отказать Ващинину в дальновидности, когда тот заявил, что в случае бегства найдёт Шарапова и на дне морском. Его поимка будет только делом времени, а дальше... даже не хочется думать, что же будет дальше. По всей вероятности, та же картина, которую он рисовал себе, став единственным обладателем препарата БС. Золотая клетка и так далее...

У Шарапова не было возможности избавиться от притязаний Ващинина, если только... если только не избавиться от самого Ващинина. Но хотя это был и единственный вариант сохранения в тайне своего инкогнито, а значит и открытия, Шарапов исключал мысль о насилии над человеком, не приносящим вреда обществу. К тому же Ващинин оказался всё же "покладистым", отпустив ему трое суток для приготовления необходимых документов, хотя другого выхода у него и не было.

Но, несмотря на открытые угрозы, Шарапов полностью отказался от мысли знакомить Ващинина со своей работой. Отдавать в его руки открытие, значит нанести непоправимый вред человечеству. Оно сразу превратится в предмет купли-продажи с соответствующими последствиями. В то же время рискованно подсовывать Ващинину ложный материал. Он хорошо разбирается в геронтологии и сразу заметит фальшь, если только её допустить. Материал должен выглядеть правдоподобно. В этом случае внимание Ващинина будет на какой-то срок отвлечено, причём срок довольно продолжительный, пока Ващинин не убедится, что его обманули, и он продолжает стареть. Дополнительного времени вполне хватит, чтобы принять окончательное решение.

Эта мысль пришла к Шарапову в первую бессонную ночь, последовавшую за визитом Ващинина, когда он почти до самого утра пролежал в постели с открытыми глазами, перебирая возможные варианты своих дальнейших действий.

Причиной встречи с Ващининым явилась первая работа, в корне ошибочная по своей идее, но, по неблагоприятному стечению обстоятельств попавшая в руки человека, заинтересовавшегося её содержанием. Отлично! Тогда и весь остальной материал надо изложить таким образом, чтобы он явился как бы логическим продолжением ошибочного начала, но только уже с оптимистическими выводами. Ващинин не выразил никаких сомнений относительно изложенных в той тетради выводов и предположений, взятых за основу теории бессмертия. Более того, даже сам, опираясь на них, пытался достичь положительных результатов, что, конечно, ему не удалось. Принятое уже под утро решение приободрил Шарапова, что дало возможность поспать около двух часов и не чувствовать себя особенно измученным на следующий день.

Сейчас он подходил к дому охваченный мыслью, что завтра, наконец, всё должн будет встать на своё место, выясниться окончательный результат его предположений.

Шарапов зябко поежился, то ли от порывистого ветра, внезапно ударившего в лицо, то ли от неясных предчувствий, связанных с завтрашним свиданием с Ващининым. Собственно, он был уверен в успехе задуманного, если только... Вот это "если только" и вызывало у Шарапова ощущение опасности.

Всё рассчитано на то, что Ващинин окажется не очень доверчивым человеком, и, заполучив рукопись, не станет сразу же принимать мер по устранению Шарапова, /а в существовании у Ващинина подобной мысли Шарапов не сомневался/. Логически рассуждая, Ващинин должен сначала проверить содержание рукописи, убедиться в правильности конченого результата, что представляет определённую сложность. Сама рукопись подозрений не вызовет, - он очень тонко соединил в ней начало своей прежней работы, находящейся в руках у Ващинина, с результатами последних исследований, но потребуется кропотливый труд, чтобы обнаружить фальшь. Кроме того, Шарапов усложнил технологию изготовления препарата, доведя срок его получения до нескольких месяцев, не говоря уже об изменении химического состава БС. Если к тому же учесть время, необходимое для проведения эксперимента, прежде чем убедиться в обмане, то на всё вместе уйдёт больше года. Можно предположить, что Ващинин достаточно предусмотрителен, чтобы не лишать себя возможности проконсультироваться или потребовать объяснения, когда его начнут преследовать неудачи. Следовательно, пока ему нет смысла избавляться от конкуренты, чтобы стать единственным обладателем тайны бессмертия, и Шарапов минимум год будет находиться в относительной безопасности. Остаётся только использовать отсрочку для принятия контрмер и ликвидировать нависшую угрозу. Весь вопрос в том, как на самом деле поведёт себя Ващинин завтра? Это пока оставалось загадкой.

Шарапов свернул на свою улицу и замедлил шаги, ничего не видя перед собой в наступившей непроглядной тьме. Дальше пришлось пробираться ощупью, а больше по памяти, вспоминая рельеф дороги, чтобы не попасть ногами в наполненные водой колдобины. Фонари не горели, и лишь в двух, трёх местах глаз замечал тускло мерцающий в окнах домов свет, лучи которого рассеивались, так и не долетев до дороги. Хорошо, что дом уже близко. От одной мысли о поджидавшем его тепле и ужине Шарапову стало легче, хотя ветер сейчас особенно яростно дул ему навстречу.

Мечтая о домашней обстановке, оглушённый шумом ветра, он едва успел отскочить в сторону, внезапно услышав за спиной стук копыт, как мимо на полном скаку пролетела группа всадников, едва не сбив его с ног и обдавая летящими во все стороны комьями грязи. Плотно прижавшись к плетню, он тихо выругался, проклиная себя за неосторожность.

Какой смысл в бессмертии плоти, лежи он сейчас на дороге, раздавленный копытами промчавшихся лошадей? Каким надо быть идиотом, чтобы в такую погоду избрать путь по самой её середине? Даже если предположить, что раны оказались бы не смертельными, то всё равно, разве приятно в самом начале своего бесконечного жизненного пути оказаться калекой?

Снова выходить на дорогу он уже не рискнул и осторожно пробирался вдоль плетней, на всякий случай прислушиваясь к посторонним звукам, иногда доносившимся сквозь шум ветра.

И вообще, непонятно почему, в городе сегодня какая-то подозрительная обстановка. Пока Шарапов возвращался домой, ему уже несколько раз попадались навстречу, или обгоняли пешие патрули и конные разъезды всадников. Да и документы вдруг стали проверять почти на каждом углу, хотя Шарапов, занятый мыслями о завтрашнем дне, и не обращал внимания, машинально доставая пропуск и также машинально пряча его во внутренний карман пальто, когда проверка заканчивалась. Только сейчас, два не став жертвой одного из конных разъездов, он вспомнил об утреннем разговоре с женой во время завтрака. Как-то между прочим она попросила его не задерживаться сегодня долго на службе. В крайнем случае, уж если появится такая необходимость, то лучше пусть остаётся ночевать в госпитале. - У меня нехорошее предчувствие, - обиженно ответила Оля на его шутливое замечание. - Ты и так часто подвергаешь себя риску, возвращаясь поздно вечером один. А я слышала, что в городе участились случаи хулиганства и грабежа, нападают в основном на одиноких прохожих. Ну послушай хоть раз меня, Андрей. Хорошо?

Он, кажется, пообещал, но не придал её словам никакого значения, посчитав их за обычную женскую прихоть, а в конце дня, среди напряженной госпитальной обстановки, а потом из-за долгой работы над рукописью и совсем позабыл про необычную просьбу.

Если припомнить все обстоятельства сегодняшнего дня, то многое в нём можно считать необычным. Хотя бы тот факт, что офицеры, которые находились на излечении в госпитале и не попали в списки эвакуируемых, к вечеру подняли настоящий бунт, требуя эвакуации в первую очередь, недвусмысленно намекая на возможность попасть в руки красных. Начальнику пришлось прибегнуть к вызову специального взвода охраны, блокировавшего палаты офицеров, после чего спокойствие было кое-как восстановлено.

Нервозная обстановка царила и среди работников госпиталя, особенно среди тех, кто чувствовал за собой грехи по отношению к красным. Даже Шарапов, больше занятый мыслями о завершении рукописи, чем об окружающей обстановке, обратил внимание на их растерянные лица. Шёпот, нескончаемые разговоры в кулуарах. Очевидно и в самом деле всё более серьёзно, чем говорится в официальном заявлении командования гарнизона по поводу обстановки на фронте? Каковы же тогда причины усиления гарнизонных нарядов? Вряд ли их можно объяснить участившимися случаями хулиганства, о которых рассказывала жена. Похоже, что она многое утром не договаривала. В таком случае, откуда она могла узнать о предстоящих событиях, если ещё сегодня утром всё было спокойно?

Дом уже где-то близко, и Шарапов почти успокоился после пережитого, ускорив шаги и не обращая внимания на ветер, который по-прежнему выл на все голоса, запутываясь в ветвях растущих вдоль улицы деревьев, раскачивая их, словно это были тростинки.

Внезапно в этот какофонический шум, создаваемый воем и свистом ветра, вклинился раздавшийся впереди лай собаки. По характерному отрывистому голосу, прозвучавшему вначале, Шарапов узнал Бояна, верного стража хозяйки, ещё до сих пор относящегося к нему самому с подозрением. Однако сейчас Шарапов обрадовался его лаю, как голосу старого друга и облегчённо вздохнул, почувствовав себя в безопасности.

А вот здесь должна быть и их калитка. Каждый день, не менее двух раз он проходил через неё, отправляясь на работу и возвращаясь домой. Ещё в бытность свою квартирантом он сменил испорченную щеколду на засов, чем заработал признательность Апполинарии Ивановны, страдающей от нашествия на огород соседских коров и коз. Со временем калитка превратилась для него как бы в символическую границу между внешней - обманчивой, и внутренней, - незыблемой средой, и он чувствовал себя даже более уверенно, когда, наконец, заходил во двор и задвигал засов.

Шарапов протянул руку, чтобы привычным движением открыть калитку, и вдруг с удивлением заметил, что та распахнута настежь, а доска с укреплённой на ней петлёй выломана. В довершение всего отсутствовал и Боян, чей голос совсем недавно он явственно слышал. Обычно пёс встречал его недовольным ворчанием и сопровождал до самого крыльца, не признавая за настоящего хозяина.

Окна дома, обращённые в сторону улицы, были освещены, и ни о чём не говорили, но неясное чувство тревоги всё же охватило Шарапова, когда он поднимался по ступенькам крыльца. Сквозь неплотно прикрытую дверь до него доносились звуки чьих-то тяжёлых шагов и отдельные слова, произносимые, как ему показалось, знакомым мужским голосом.

Он поднялся на крыльцо и остановился перед дверью. Что-то мешало сделать ему последний шаг и переступить через порог. Предчувствие опасности заставило чётче работать мысль. Осторожность одержала верх, и он уже решил спуститься с крыльца, чтобы предварительно выяснить, в чём дело, но в этот момент сзади затопали шаги и что-то острое упёрлось ему в спину.

- Ну что стоишь? - прозвучал над ухом сиплый мужской голос. - Входи, входи, тебя там давно ждут, - сильный толчок в плечо бросил Шарапова вперёд, и он буквально ввалился в распахнувшуюся от удара дверь.

- А, господин Гусаров! - насмешливо прозвучало где-то сбоку. - Очень рад встретиться с вами в домашней обстановке!

В первое мгновение Шарапов увидел только свет керосиновой лампы, установленной на полочке напротив входа, и, лишь оглянувшись вокруг, с недоумением, заметил окружавших его казаков во главе с поручиком Соломоновым.

- Вот, вашескородие, стоял на крыльце, всё войтить не решался. Пришлось, значит, ему помочь, - докладывал унтер, пряча в кобуру револьвер. - Чего, говорю, стоишь? Давно тебя ждём, - и унтер довольно осклабился, показывая неровный ряд прокуренных жёлтых зубов.

Силуэты всадников, галопом промчавшихся мимо, лай и жалобный визг Бояна, первой жертвы незваных гостей, сломанная калитка, - все события недавнего времени промелькнули в сознании Шарапова, как бы загипнотизированного видом окруживших его казаков.

- Ващинин! - подумал он, поражаясь простоте и, в то же время, ясности своей мысли. - Ващинин не сдержал слова и выдал. Конец!

Он спокойно выдержал направленный на него как бы с усмешкой взгляд поручика Соломонова, появление которого в доме воспринял как естественное олицетворение своих рухнувших надежд и финал постигших его злоключений!..

Ни страха, ни волнения он не испытывал перед лицом свершавшегося. После встречи с Ващининым всё шло именно так, как и должно было идти. Только Ващинин ошибся. Ни ему, ни Соломонову не придётся воспользоваться его открытием. Оно умрёт вместе с ним и никогда не попадёт в чужие, возможно алчные руки. Просто было обидно, что он уже не сможет подарить его ни Ольге, ни Володьке. И напрасны были его мечты пройти с ними через годы и столетия, поддерживая друг друга в неизведанной дороге. Теперь же Ольге будет уготовано тяжёлое существование вдовы с младенцем на руках, короткая и трудная жизнь в борьбе за кусок хлеба себе и ребёнку, в которой очень мало места достанется радостям. А он так хотел сделать их счастливыми!...

Слегка повернувшись, Шарапов заметил стоявшую слева от него Ольгу с побледневшим лицом. Очевидно, она уже что-то знала и сейчас беспокоилась за своего мужа... - Милая! Как ей тяжело!

В наступившей тишине эти мысли молнией промелькнули в сознании Шарапова, который уже чётко представлял себе неотвратимость смертельного финала в связи с визитом поручика Соломонова. Единственно, что его могли лишь оттянуть на несколько дней, или месяцев, но он неизбежен. Шарапов даже как-то сразу смирился со своим положением и уже мысленно прощался с Ольгой, Володькой, доброй и заботливой Апполинарией Ивановной. - Ващинин на оказался более предусмотрительным, чем он предполагал, но и более глупым. Силой ему ничего не добиться... А где же он сам? Почему не явился вместе с Соломоновым?

- Признаться, я весьма удручён, что моё появление у вас я вынужден объяснить исполнением служебных обязанностей, - вдруг, как сквозь туман донёсся до Шарапова голос поручика. - Вполне возможно, что я извинюсь перед вами за непрошеное вторжение, но долг есть долг и исполнить его надо. Придётся произвести у вас небольшой обыск. Думаю, что ничего компрометирующего вас, господин Гусаров, мы не найдём. Хочу надеяться, что это будет так...

- Обыск? Какой обыск? Про что это говорит поручик? - выражение недоумения появилось на лице Шарапова, ничего не понимающего в происходящем. Он ещё раз обвёл глазами окружающих - Соломонова, казаков и Ольгу, которая с необыкновенно бледным лицом стояла, прислонившись спиной к печке, насторожёнными глазами глядя куда-то мимо Шарапова. Всё было так непонятно, что Шарапов в ответ пожал плечами, так и не разобравшись, какую же цель преследует поручик Соломонов, кроме его ареста. Ведь обыск всё равно ничего не даст, кроме, может, нескольких ампул БС, который всё равно не удастся синтезировать, не зная технологии изготовления и катализаторов. Что же за всем этим кроется?... И где Ващинин?

- Я, конечно, не склонен думать, что и вы замешаны в этом деле, - продолжал меланхолично поручик, отведя руки за спину и покачиваясь на носках хромовых сапог, но мы, как правило, редко проводим границу между супругами, когда доказана виновность одного из них. Поэтому я даю вам возможность отвести беду от близкого человека и готов выслушать искреннее признание. Пока не поздно... А это я вам говорю, мадмуазель, - добавил он. - Признайтесь честно, где у вас спрятано оружие, и я отпускаю вашего мужа, да и к вам отношение будет уже несколько иное. Ничего, кончено, не гарантирую, но постараюсь смягчить участь, учитывая вашу молодость и неопытность в подобных делах. Так на чём мы порешим?...

- Я же вам сказала уже, что ничего не знаю, - каким-то не своим голосом выкрикнула Ольга, продолжая смотреть в сторону. - О каком оружии вы говорите? Это просто недоразумение, - повернулась она лицом к Шарапову, как бы ожидая его поддержки. - Я же учительница, а Андрей врач и мы ни о чём не имеем понятия...

- Ну ладно, хватит, - скривив в усмешке губы, произнёс Соломонов. - У меня есть причины думать, что прибыл сюда не зря. Обыскать всё! - громко крикнул он казакам, мгновенно принявшим стойку смирно. - Соколов! Ты со своими займёшься двором, а ты, - поручик посмотрел на стоявшего рядом с ним другого унтера, - обшарь всё здесь, внутри, да как следует. Поняли?

- Так точно, вашескородие, - одновременно гаркнули оба, щёлкнув шпорами. - Разрешите выполнять?

- Идите, - кивнул головой поручик. - Впрочем нет, подождите, - остановил он уже повернувшихся было унтеров. - Господин Гусаров, может мы зря теряем время, и вы сами подскажете, где у вас оборудован арсенал? Мне как-то не верится, что в доме всё делалось за вашей спиной, и вы не обращали на это внимания. Обещаю, что за чистосердечное признание вам будет гарантирована жизнь. По старой дружбе... Вернее, из симпатии к вам, - тут же поправился Соломонов. - Дружбы у нас, по-моему, не было.

И только сейчас, наконец, Шарапов понял, что причина визита Соломонова не имеет никакого отношения к его встрече с Ващининым, а связана с каким-то оружием, которое он ищет, что всё это просто недоразумение и через пятнадцать, двадцать минут всё выяснится и встанет на своё место. И сознание того, что ещё не всё потеряно, что поручик Соломонов преследует совершенно иную цель, а не арест его, Шарапова, за проживание под чужой фамилией, придали Шарапову уверенность и вызвали невольный вздох облегчения, который был слышен в наступившей тишине.

- Вы что-то путаете, господин поручик, - Шарапов говорил уверенно, не в силах сдержать пробившуюся на его лице улыбку. - Ни о каком оружии в нашем доме не может быть и речи, да оно нам и не к чему. Я в жизни не держал в руках револьвера, а Оля тем более. Откровенно говоря, я даже не совсем понимаю причину вашего визита. Конечно, время военное, и мы не вправе препятствовать обыску. Но ведь всему должны быть свои границы, а у вас для обыска нет никакого основания...

Выражение, вдруг появившееся на лице Шарапова, когда он обращался к поручику, смутило даже начальника контрразведки. Оно отражало всё, кроме чувства страха, даже малейших признаков страха, которые умел читать Соломонов при первом взгляде на человека. В нём было недоумение, вопрос и, главное, что больше всего удивило и обескуражило поручика, чувство ничем не прикрытой весёлости. В практике поручика такая реакция на обвинение встречалась впервые, и тем более его вывели из себя последние слова Шарапова.

- Оснований, говорите, нет? - резко меняясь в лице, громко перебил он Шарапова. - Оснований у меня больше, чем достаточно, и вы сами в этом скоро убедитесь. - Обыскать! - рявкнул он, резко повернувшись к стоявшим навытяжку унтерам, - да поживее...

- А вам нечему особенно радоваться, господин Гусаров, - вновь обратился поручик к Шарапову. Скорее всего, вы просто не представляете, какой опасный сюрприз вам подготовила жена, пока вы находились на своей службе. В скором времени нам предстоит в этом убедиться, в чём я не сомневаюсь. Факты, известные мне, слишком достоверны, чтобы обойти их без внимания. В случае их подтверждения и вам не завидую...

Соломонов говорил медленно, чеканя каждое слово. Закончив, он положил левую руку на эфес шашки и отвернулся, как бы внимательно разглядывая стоявшую на полках кухонную утварь. На Шарапова он больше не смотрел.

И только сейчас необыкновенная по своей простоте, но ужасная по смыслу догадка промелькнула в сознании Шарапова. Он видел Ольгу, которая продолжала неподвижно стоять, прислонившись спиной к русской печке. С бледным лицом, кусая губы, она в упор смотрела на своего мужа, как бы стараясь использовать последние оставшиеся минуты, чтобы чётко запечатлеть в своей памяти дорогой образ.

Любовь и ласка, боль и отчаяние были в её взгляде. И только сейчас, видя себя в окружении солдат, поручика Соломонова, Ольгу, с какою-то виною в глазах смотревшую на него, некоторая догадка промелькнула в сознании Шарапова, и тревожный уголёк, разгораясь, вспыхнул в его груди. Он вспомнил вдруг отдельные моменты из их жизни, непосредственно связанные с появлением в их доме пожилых рабочих, о чём-то беседовавших с Ольгой и почему-то сразу прощавшихся при его появлении. Поздние возвращения Ольги с работы, которые она объясняла своими добровольными занятиями с рабочими, желающими обучиться грамоте, и, наконец, не далее, как неделю назад, выезд с их двора подводы, на которой, как объяснила Апполинария Ивановна, им привезли запас дров на зиму. А чтобы не вовлекать его в хозяйственные заботы, Ольга сама всё сделала, - договорилась с людьми, сама же указала, куда складывать дрова.

И эти моменты, и предупреждение Ольги быть сегодня особенно осторожным и не задерживаться на работе Шарапов цепочкой связал между собой, и эта связь ещё больше убедила его в реальности происходящих сейчас событий.

Почему же такое случилось? Почему так и не оказался сломанным ледок недоверия между ними, из-за которого Ольга не открылась ему в своей второй жизни, связанной с революционным подпольем? Разве он давал какой-нибудь повод к этому недоверию? Конечно, нет! Но он ничем и не подкреплял своей приверженности к революционным событиям в стране, а Ольга из-за любви к нему просто не решалась первой завязать этот разговор, опасаясь обратной реакции с его стороны и, как следствие, взаимную подозрительность и осложнение в отношениях между ними... Но как бы то ни было, вина за свершающееся сейчас полностью лежит на нём. Уж слишком он был занят собой и одержим работой, не обращая внимания на её духовный мир, довольствуясь незначительными объяснениями. И вот результат!.. Да и те хороши! Впутали неопытную в конспирации девчонку в игру со смертью, а мужа обошли, расходились при его появлении. А уж он бы провала не допустил, сумел бы подсказать, что и как сделать...

Из спальни, где хозяйничали солдаты, уже перевернувшие вверх дном больше половины содержимого дома, вышла Апполинария Ивановна с завёрнутым в одеяло плачущим Володькой. Не обращая внимания на присутствующих, она подошла к печке, сняла с неё бутылочку с молоком и натянутой на неё соской и дала внуку. Тот аппетитно зачмокал губами.

Быстрый топот тяжёлых кованых сапог по деревянному крыльцу дома заставил Шарапова вздрогнуть. Всё!!!...

Поручик Соломонов оживлённо повернулся лицом к двери. Секунду, другую спустя бородатый унтер, посланный с обыском во двор, ввалился в помещение, придерживая левой рукой бьющую по ногам шашку.

- Нашли, вашбродь! В хлеву под колодой закопано, - на ходу докладывал он, задыхаясь от быстрого бега. - Всё как есть новенькое, в масле.

- Что-о? - громко переспросил его поручик. - Что нашли, скотина, говори толком. Докладывать разучился? - набросился он на оторопевшего унтера.

- Так точно! То есть, никак нет, - вконец растерявшийся унтер вытянулся перед поручиком и приложил руку к фуражке. - Так что разрешите доложить, ваше благородие. Нашли два ящика с винтовками, левольвертами и цинки к ним. Полагаю с патронами, - гордясь своей догадкой, докладывал унтер. - Как есть начали копать, сперва тут, потом тут...

Соломонов уже не слушал. Медленно отвернувшись от унтера, он в упор впился глазами в бледное, неподвижное лицо Ольги, с ненавистью глядевшей на него.

- Ну что ж, мамзель, - ровным голосом произнёс поручик, делая шаг в её сторону. - Рад познакомиться с тобой как с большевичкой. Прими первый знак моего уважения...

- Андрей, милый, прости!... - услышал Шарапов и увидел, как Ольга своими слабыми руками пытается защитить лицо от приближающегося к ней поручика. Тяжёлый удар пощёчины прервал её крик на полуслове. В следующую же секунду, схватившись руками за нижнюю часть живота, куда поручику пришёлся молниеносный удар ноги Шарапова, правда, несколько ослабленный шинелью, Соломонов скорчившись, с гримасой боли на своём лице опустился на пол, обнажив прикрытую ранее воротником подбритую шею. Стремясь завершить начатое, Шарапов резко взмахнул рукой, нацелив тренированный удар ребра ладони на открывшуюся нижнюю часть затылка поручика, но... Но, помедлив какую-то долю секунды, его рука вдруг безвольно опустилась, так и не довершив начатое. Поручик этого не видел. Всё в той же согнутой позе, держась руками за нижнюю часть живота, что-то нечленораздельно мыча, он сделал несколько неуверенных шагов в сторону и сел на лавку, стоявшую при входе. Лишь спустя минуту он поднял голову с искажённым от боли лицом и стал искать помутневшими глазами Шарапова, который, не делая никакой попытки к сопротивлению, стоял, скрученный дюжими казаками. Те были в нерешительности, не предпринимая более никаких действий, тупо уставясь на своего командира.

- Ты мне за всё ответишь, сволочь! Мать проклянёшь, которая тебя родила, - выдавив это из себя, поручик вновь согнулся на лавке. - Взять обоих!

- Господин поручик! - торопливо, стремясь переубедить поручика, выкрикнул Шарапов. - Моя жена ни в чём не виновата! Она ничего не знала! Оружие спрятано мной. По поручению господина Лидоренко, - как вескую улику, добавил Шарапов, видя, что поручик не реагирует на его слова.

- А - а! По-другому заговорил, большевичок? Ты у меня узнаешь, как геройствовать! Взять обоих! - повторил он ожидавшим его команды казакам и, с трудом поднявшись, оправив расстёгнутую шинель, тяжёлой походкой вышел во двор.

- Мама, мамочка! Позаботься о Вовике, - услышала оцепеневшая от горя Апполинария Ивановна голос дочери, уже доносившийся с улицы. Опомнившись, она хотела броситься к ней на помощь, но двое казаков, вдруг появившиеся в дверях, схватили её и, срывая на ходу одежды, зажимая потными руками кричащий рот, потащил в спальню.


Получив сильный толчок в спину, Шарапов был буквально брошен в распахнутые перед ним двери каменного мешка, находящегося в подвале здания контрразведки. Железная дверь захлопнулась, издавая звук задвигаемого засова.

Едва удержавшись на ногах и оказавшись в полной темноте, Шарапов остановился, опасаясь наткнуться или наступить ещё на кого-нибудь узника, заточенного в камере. Несколько секунд он постоял, прислушиваясь, не раздастся ли шорох, или человеческий голос. Но ничто не нарушало окружавшей его тишины.

- Есть здесь кто?

Голос его прозвучал глухо и без ответа. Он вытянул вперёд руки и хотел сделать шаг вперёд, но при первом же движении ощутил ладонями холодную сырость каменной стены. Он обследовал всю камеру. Ширина её оказалась чуть больше дверного проёма. В длину шага четыре. Камера ничем не был оборудована и только в одном её углу Шарапов нащупал ногой гору каких-то тряпок. Он примостился на них, сел, подтянув ноги и обхватив колени руками. Сейчас он почти физически ощущал на себе боль от собственного бессилия, невозможности чем-то помочь Ольге. О её судьбе он ничего не знал. Его вывели первым, бросили на подводу и сразу повезли по тёмным улицам городка, лишив возможности сказать друг другу даже несколько слов. В здании контрразведки его сразу же бросили в этот склеп. Соломонова он тоже так и не видел. Но он всё же не жалел, что оставил жизнь поручику Соломонову при своём аресте. За оскорбление Ольги он отомстил, но лишь в последнюю долю секунды до завершающего удара спохватился, что убийством Соломонова совершит непоправимое. Рассвирепевшие казаки прикончат его на месте, а Ольгу в лучшем случае отвезут в контрразведку. И уже ничто бы её не спасло. Сейчас у него имеется хоть небольшой, но шанс попытаться сохранить ей жизнь.

- Ну что же я жду? Вызова на допрос? Надо действовать.

Шарапов на ощупь подошёл к двери камеры и начал стучать в неё кулаками, периодически прислушиваясь, не подойдёт ли кто. Но лишь безмолвная тишина была ему ответом. Переждав некоторое время, он повернулся к двери спиной и замолотил в неё каблуками. Ему казалось, что он сам оглох от этого грохота, но за дверью царило гробовое молчание.

В изнеможении Шарапов вернулся в свой угол и на какое-то время впал в забытье. Когда очнулся, за дверью по-прежнему стояла тишина. К сожалению, в непроглядной тьме нельзя было определить время по сохранившимся у него карманным часам. Он ещё несколько минут безрезультатно побарабанил в двери, а затем подтащил к ней кучу тряпок, сел и стал прислушиваться к малейшему шороху, который бы донёсся из-за двери. Но пока всё было тихо.

Наконец, неизвестно, через сколько времени, его слух уловил далёкий металлический скрип, а ещё спустя минуту-другую стук солдатских подковок по каменному полу коридора. Затем где-то недалеко завизжала задвижка, раздался скрежет открываемой и закрываемой двери и опять скрежет задвижки, звучавшей сейчас для Шарапова как самая прекрасная музыка. С вспыхнувшей в душе надеждой Шарапов поднялся и в который уже раз руками и ногами стал колотить в дверь камеры, лелея надежду, что кто-нибудь его сейчас услышит.

Его надежда оправдалась. Ответный удар чем-то тяжёлым в дверь показался ему счастливым предзнаменованием.

- Ну что трезвонишь? Али в морду хошь? - донёсся до него сквозь окованные железом двери чей-то сиплый прокуренный бас.

- Я Гусаров! - громко закричал Шарапов, опасаясь, что собеседник его не услышит. - Мне нужен поручик Соломонов. Я открою ему одну тайну!

- Нишо, потерпишь, - ответил тот же голос с коротким смешком. - Недолго ждать-то...

- Я требую срочно! - Шарапов в исступлении снова стал колотить в дверь. - Мне надо срочно!

- Нишо, - снова донёсся до него издевательский ответ. - Ишо наговоришься. Придёт черёд, выжмут из тебя все тайны, которы знашь, которы нет.

Довольный своим ответом, часовой хохотнул, словно промычал, но тут же матерно выругался и, стукнув в дверь чем-то тяжёлым, добавил:

- Шоб больше не шумел. Отворю, раскровяню... юшкой умоешьси... - и, для убедительности выругавшись ещё раз, отошёл в сторону, шаркая по каменному полу подбитыми железом сапогами.

Поняв, что исчезает последняя надежда, Шарапов в отчаянии ещё сильнее заколотил ногами по тяжёлой двери, надеясь, что выведенный из себя часовой всё же откроет камеру. Только бы открыл...

Но часовой не открывал. Единственный раз, подойдя поближе к двери, пробасил сквозь неё:

- Ну валяй, валяй, краснопузый, а я послухаю. Ишо выпущу те кишки...

Вконец обессиленный бесплодными попытками выйти из камеры, Шарапов прислонился лбом к холодному металлу двери и несколько минут стоял, не двигаясь, раздумывая, что бы ещё предпринять. И в этот момент откуда-то сверху проник душераздирающий крик, от которого у него замерло сердце. Ему показалось, что он услышал искажённый страданиями голос Ольги.

- Открывай, открывай, белая гнида! - в ярости закричал Шарапов, вновь колотя по двери. - Открой, пёс шелудивый! Открывай...!

- А ну, никшни! - вдруг басовито прогудело за дверью. - Размалюю краснопузого... Шоб молча!

- Холуй ты офицерский! - воспрянув духом, заорал Шарапов, надеясь на удачу. - Лапотник шелудивый, мужичьё сермяжное... Сволочь...

- Шо? Шо ты казав? - снова, но уже грозно загудело за дверью. - Я ишас, ишас, - торопливо забормотал часовой, возясь с задвижкой. - Я те кажу, кой я мужик лапотник... Шас я кажу...

Что-то у часового не ладилось с задвижкой. Продолжая бормотать угрозы, он возился с ней. Шарапов прижался к стенке слева от входа, чтобы не мешать открыванию двери. Наконец часовой справился с задвижкой, дверь распахнулась внутрь, и на фоне сумеречного проёма Шарапов увидел силуэт высоченного рыжего казака, державшего на отлёте правой руки карабин, а левой толкавшего полотно двери.

- Дык хто тут...

Договорить казак не успел. Шарапов, ещё не видимый казаком, сделал молниеносный выпад правой руки и вытянутой ладонью с плотно сжатыми пальцами нанёс удар снизу вверх под широкую, длинную бороду. Странно икнув, раскрыв рот и выпучив глаза, казак выпустил из руки карабин и стал оседать на пол в проёме двери. Ногой подтолкнув падающее тело, Шарапов выскочил в коридор.

Подвал здания был обширный, разветвлялся на закоулки и слабо освещался висящими под потолком редкими и тусклыми электрическими лампочками, покрытыми толстым слоем пыли. Когда его вели в камеру, Шарапов был в каком-то сомнамбулическом состоянии, думая о судьбе Ольги, и поэтому не запомнил пути, по которому его вели. Он кинулся в конец одного коридорчика и попал в тупик. Кинулся в конец другого, наткнулся на обитую железом дверь, но та оказалась запертой и похоже, что ею давно не пользовались. Стук в неё ничего не дал. Оставалось ещё несколько коридорчиков, и Шарапов бросился к следующему, как вдруг знакомые, но глухие звуки заставили его остановиться.

Выстрелы! Да, он услышал выстрелы! Они доносились откуда-то сверху, через потолок, то редкие, то учащённые. Где-то там же наверху грохнул взрыв, содрогнувший даже стены подвала. - Граната, - мысленно определил Шарапов. - Что же там происходит?

Внезапно погас свет. Шарапов оказался в полной темноте и в неведении куда идти? Наверху раздалось ещё несколько выстрелов и всё стихло. Подождав минуту, другую, Шарапов коснулся правой рукой стены и так, не отрываясь от "путеводной нити", стал обходить все закоулки, надеясь выйти к какой-нибудь двери. Но всё было тщетно. Коридорчики кончались тупиком или плотно запертыми дверьми. В очередном коридорчике Шарапов наткнулся на что-то мягкое. Ногой он определил, что это труп убитого им казака.

Дальнейшие попытки выйти из подвала показались ему бесполезными. Некоторую надежду вселял в него кратковременный бой наверху. Что-то там произошло.

Ощупью он нашёл проём своей камеры, выволок из неё тряпьё и, подвернув пальто, сел на тряпки недалеко от камеры, подтянув колени и обхватив их руками. Рассчитывать можно было только на судьбу. Неверующий, он молил бога, чтобы Ольга осталась жива. Мучило сознание, что это её голос, её крик он слышал, находясь в камере.

Он совершенно потерял представление о времени. При свете посмотреть на часы не догадался, да и некогда было. Сейчас его снова окружала кромешная тьма.

И когда он снова услышал, как где-то далеко, далеко раздался скрип открываемых тяжёлых дверей, приближающийся множественный стук подковок сапог о каменные плиты пола, он даже не поднялся. Почему-то его страшила наступающая развязка.

Так, сидящим на куче тряпья около убитого казака, и застала его группа гражданских с красными повязками на рукавах, вооружённых винтовками. Жёлтый свет керосиновой лампы осветил его, поднятое к ним безучастное лицо.

- Ты кто, товарищ? - спросил один из них, очевидно старший.

Не в силах вымолвить и слова, Шарапов молча указал на раскрытую дверь камеры.

- Н-да. Понятно... А это твоя работа? - так же рукой указал старший на труп казака.

Шарапов молча кивнул головой.

- Хорош битюг. Ишь, харю отъел! Как же это ты сумел?

- А я знаю эту сволочь, - послышался ещё чей-то голос. - Он из отряда ротмистра Козырева. Видите кант на погонах?

- Того самого?

- Ну да. Бывшего карателя. Этот такой же гад...

- Ну и хрен с ним. Пошли отсюда, - распорядился старший. - Вроде здесь больше никого нет. Тащите этого гада, да карабин его не забудьте. Иди вперёд, Белодуб. Дорогу знаешь, освещай нам.

Когда Шарапов в сопровождении старшего шёл по коридору второго этажа, навстречу им попалась траурная процессия. Несколько пар носилок с лежащими на них телами гражданских и солдат, очевидно погибших в недавнем бою, проплыли мимо, мерно покачиваясь в такт шагам тех, кто нёс эту печальную ношу. Красногвардеец, сопровождавший Шарапова, остановился и, сняв шапку, прижался к самой стенке коридора, пропуская носилки. Остановился и Шарапов, сердце которого замерло при виде этой процессии в предчувствии ужасного.

Впереди у процессии произошла заминка, так как она замедлила шаги и, наконец, остановилась. Одни из носилок, на которых кто-то лежал, полностью накрытый солдатской шинелью, оказались напротив Шарапова. Взглянув на них, он вздрогнул, не в силах отвести глаз от маленькой, безжизненной руки, со следами спёкшейся крови на месте вырванных ногтей, которая свисала из-под шинели, приковывая к себе его внимание. Расширившимися от ужаса глазами, не отрываясь, он смотрел на неё, боясь проверить случившемуся.

Эту же руку заметил и стоявший рядом красногвардеец. Сделав шаг к носилкам, он слегка приподнял край шинели, чтобы посмотреть на лицо лежавшего на них человека, но тут же опустил её, снова прижавшись к стене и закрыв рукой глаза, на которых выступили слёзы.

И каким ни был этот короткий миг, но Шарапов сразу узнал искажённое страданиями лицо Ольги, возможность встречи с которой ещё теплилась в его душе. Он упал на колени перед страшной ношей и, обхватив руками уже начавшее цепенеть тело, с глухими рыданиями зарылся лицом в жёсткий ворс шинели, покрывавшей останки любимого человека.

- Опоздал...!


Прошло несколько часов с тех пор, как силами восставших в городе была свергнута власть белых и Шарапова освободили из застенков контрразведки. С каким-то безразличием отнёсся он к полученной свободе, в первые же минуты обрушившей на него ни с чем несоизмеримое горе. Не приносило облегчения и, казалось бы, удовлетворённое чувство мести: - выходя из здания контрразведки, Шарапов увидел, как на пустые подводы складывали трупы убитых белогвардейцев, предварительно собранных на земле в два ровных ряда. В самом крайнем одного из них шарапов узнал поручика Соломонова. Тот лежал в шинели, без шапки, с небольшим подтеком крови на виске. - Покончил с собой, - непроизвольно отметил Шарапов, проходя мимо и уже не испытывая никакого чувства к поверженному врагу. С окаменевшим лицом стоял он у братской могилы, в которой были похоронены жертвы восстания. Траурный митинг, затем винтовочные залпы, как последние почести погибшим, трёхкратным эхом разнёсшиеся над городом, навсегда разъединили его с той, кто должен был сопутствовать ему в дальнейшей, необыкновенной жизни, обречённой с этого дня на одиночество.

Опустошённый, ненавидящий себя, уходил Шарапов от осыпанной цветами братской могилы, где под пятиконечной звездой, в длинном списке погребённых стояло имя и его Ольги, - милой любимой девочки, ещё по настоящему не успевшей насладиться жизнью, даже той, которая была ей отпущена природой. И он, мечтавший её первой преподнести бесценный дар, не спас её... - Опоздал!

Он долго и бесцельно бродил по улицам городка, не строя никаких планов, машинально прося прощения, если случалось кого толкнуть, и обходя многочисленные кучки людей, бурно обсуждавших события минувшей ночи. Он с трудом пробрался через одну из центральных улиц, никогда не предполагая, что в городе может быть столько народу. Шарапов и раньше бывал в этом районе, но кто тогда попадался ему навстречу? - нарядные дамы под руку с белогвардейскими офицерами, солидные мужчины в котелках, с неизменной тростью в руках и в обществе таких же солидных дам. Степенной походкой они прогуливались в сторону реки или обратно, учтиво прикладывая руку к головному убору или приподнимая шляпы при обмене приветствиями со знакомыми.

Сегодня же улица пестрела разношёрстной публикой. В ватниках, старомодных пальто, шинелях без погон они беспрерывно сновали друг другу навстречу, обнимались, наперебой приглашали к себе освободителей, стоявших среди них с винтовками и красными повязками на рукавах, или алым бантом на груди. То здесь, то там раздавался залихвастый перебор гармошки и дробный стук сапог самодеятельных артистов.

Город был практически освобождён. Лишь изредка, откуда-то с окраин ещё доносились отдельные редкие выстрелы, где специальные отряды вылавливали прятавшихся белогвардейцев. Но продолжавшаяся стрельба уже не могла испортить праздничного настроения людям, которые в течение нескольких месяцев жили в постоянном страхе за себя и своих близких, месяцев безудержного террора, голода и болезней, непременных спутников издыхающего правительства.

С центральной улицы Шарапов свернул в переулок, выводивший к госпиталю. Свернул он просто так, подальше от шума, но когда впереди показались знакомые контуры здания, ему пришла в голову мысль зайти в госпиталь, где возможно удастся побыть в одиночестве, оградив себя от окружающих.

Ещё издали он заметил у входа двух вооружённых красногвардейцев, тщательно проверявших пропуска у всех, кто входил или выходил из центрального подъезда. В пререкания с часовым вступать не хотелось, но, ощупав карман пальто, он убедился, что пропуск в госпиталь по-прежнему лежит в нём. Постоянные вахтёры знали в лицо весь персонал, не утруждая себя проверкой у них документов, поэтому Шарапов пропуском почти не пользовался. Сейчас же, предварительно достав его из кармана пальто, не спеша направился к подъезду.

Видимо пропуск показался одному из красногвардейцев подозрительным, или скорее недействительным. Он приказал Шарапову подождать, а сам прошёл внутрь здания. В ожидании разрешения на вход шарапов стал оглядываться вокруг. Здесь так же, как и в других районах города, было довольно многолюдно. Родственники раненых, уже по много дней жившие в городе, чтобы видеть и справляться о здоровье любимого человека, а в случае нужды и помочь ему хотя бы питанием, сейчас почти все собрались вокруг госпиталя, тревожась за судьбу своих мужей, сыновей, братьев, нежданно негаданно оказавшихся в плену.

Некоторым повезло. То одна, то другая подводы отъезжали от госпиталя с сидящим в ней человеком в солдатской форме, с повязкой на голове, рукой или ногой, обмотанными бинтами. Почти каждая из таких подвод была окружена группой счастливых родственников, или просто знакомых раненого, с радостным видом идущих рядом с телегой и подбадривающих его улыбками. А те, ещё не веря внезапному освобождению, с растерянностью оглядывались по сторонам, тоже улыбаясь, узнавая знакомых и слушая последние новости, что им наперебой старались рассказать.

Несколько в стороне, отдельной толпой стояли знакомые или родственники офицеров, находившихся в госпитале на излечении. И манерой, и одеждой они резко отличались от тех, кто со слезами на глазах от счастья отвозил домой своих освобождённых, в основном искалеченных солдат. Их лица выражали тревогу, которая не была лишена оснований. Специально назначенная комиссия тщательно изучала документы находящихся на излечении в госпитале и позволяла покинуть его только легко раненым и выздоравливающим рядового состава, насильно мобилизованным в белую армию. Относительно офицеров, добровольцев, лиц, принадлежащих к кулацкому сословию и других подозрительных вопрос решался особо.

Наконец, красногвардеец вернулся и, отдав Шарапову пропуск, махнул рукой по направлению входа, разрешая пройти. Первым, кого увидел шарапов, войдя в хорошо знакомый вестибюль, был начальник отделения, Семён Борисович. Он стоял лицом к выходу и о чём-то разговаривал с другим врачом, женщиной из терапевтического отделения, согласно кивавшей головой при каждой услышанной фразе.

Семён Борисович сначала мельком взглянул на вошедшего, видимо не узнав его. Но вдруг, прервав себя на полуслове, с предельным вниманием, отразившимся на его лице, стал смотреть на приближавшегося Шарапова.

- Вы? Это вы, Андрей Николаевич? - переспросил начальник отделения, и в голосе его прозвучали сострадание и растерянность. - Что с вами?

Женщина тоже оглянулась и теперь смотрела на Шарапова так, словно видела его впервые. Ослепительно белая, густая прядь волос резко выделалась на его тёмной шевелюре. Участливый голос как бы снова вернул Шарапова к событиям прошедшей ночи, и не в силах ответить этим людям он молча стоял перед ними, и из глаз его непроизвольно выступили слёзы.

- Ну, полно, полно, Андрей Николаевич, - дотрагиваясь до плеча Шарапова, попытался успокоить его начальник. - Что же с вами произошло?

- Олю, Ольгу белые убили. Похоронил, - наконец выдавил из себя Шарапов и, поделившись необъятным горем, медленной старческой походкой направился в свой кабинет. Семён Борисович и женщина врач с состраданием смотрели вслед на его ссутулившуюся спину.

Кабинет оказался открытым, но, к счастью, в нём никого не было. Добравшись до дивана, Шарапов как подкошенный рухнул на его заскрипевшие пружины и только сейчас по настоящему дал волю терзавшим его мукам. Всё его тело содрогалось в беззвучном плаче, вызванном безудержным горем, потерей любимого человека. Он не слышал, как открылась дверь кабинета, и в него вошёл Семён Борисович. Подойдя к лежавшему Шарапову, он осторожно присел на диван в его ногах и в задумчивости стал протирать салфеткой снятые очки.

- Ну что вы, голубчик, ну нельзя же так. Тяжёлое, очень тяжёлое горе, и не мне вас утешать. Но ведь живём в такое время, что ко всему надо быть готовым. Полно отчаиваться, сынок. Слезами горю не поможешь. Да и вас я знаю, - сделали бы всё возможное, чтобы её спасти и совесть ваша должна быть чиста. Время, время такое. Что только не творится по России. Неразбериха. Полная неразбериха. Да и у нас сейчас здесь чекисты сидят. Всех офицеров в двух палатах разместили, часовых к ним приставили. Личные дела служащих тоже забрали, наверное проверять будут. Сотникова сразу арестовали, говорят, где-то опыты над пленными красными делал. Вот вам и клятва Гиппократа, попробуй, разберись в человеке, врач он или палач...

Много чего ещё говорил Семён Борисович, пока, наконец, не поднялся и, сделав несколько шагов по кабинету, снова остановился напротив Шарапова.

- Да вы, голубчик, идите-ка домой. Пока, я думаю, без вас справимся. Постараюсь организовать вам пропуск, чтобы в городе не задерживали. Давайте ваши документы.

Всё, что говорил начальник отделения, Шарапов как-то пропускал мимо своего сознания, переполненного трагическими событиями истёкших часов. Среагировав лишь на последние слова Семёна Борисовича, он с трудом опустил ноги с дивана, приподнялся и долго безрезультатно рылся по своим карманам, пока, наконец, не достал паспорт и справку о работе в госпитале. Всё это он отдал начальнику, с безучастным видом проводив его глазами до выхода из кабинета. А спустя некоторое время прибежала медсестра Аннушка, постоянная ассистентка Шарапова на проводимых им операциях. Чуть ли не плача от жалости к своему шефу /ей уже было известно о трагедии Шарапова/, она отдала ему документы с пропуском, которые передал ей начальник отделения, так как сам не имел возможности спуститься вниз. Он также просил передать, что сегодня Андрей Николаевич свободен и что он очень надеется на его помощь завтра. Из медицинского персонала многие разбежались, а оставшимся приходится очень трудно, - количество поступающих раненых всё время растёт. Желательно, чтобы Андрей Николаевич пришёл сам, иначе красные его всё равно мобилизуют. Высказав всё это Шарапову, Аннушка, извинившись, что её ждёт Семён Борисович, убежала.

И снова Шарапов остался наедине со своим неутешным горем. Лёжа на продавленном диване, он широко открытыми глазами смотрел в обшарпанный потолок кабинета, но видел перед собой одну Ольгу, какой она запомнилась ему в последнюю минуту. С побледневшим лицом, с прижатыми к груди руками и прощальным выражением любящих глаз, смотревших на него. С потерей Ольги будущая жизнь снова обрекала его на полное одиночество и казалась лишённой смысла. Он поднялся и, не думая ни о чём другом, сделал несколько шагов к заветной половице в полу, под которой хранил револьвер. И уже наклонившись над ней, вдруг вспомнил, что несколько дней назад перенёс его в свой дом, в более надежное место.

Он поднял валявшийся на полу раскрытый чемоданчик и по мелочам стал складывать в него всё, что принадлежало лично ему, чтобы никогда больше не переступать порог этого учреждения. Почему он так решил, Шарапов не знал и сам, повинуясь лишь предчувствию, которое редко его обманывало.

Кто-то уже основательно успел перерыть всё содержание его стола, но не догадался, что у одного из ящиков имеется потайное дно. Шарапов вскрыл его и переложил содержимое в чемоданчик. Здесь были уже известная коробочка с ампулами и шприцом, какой-то небольшой свёрточек и, наконец, рукопись, приготовленная для Ващинина, которую Шарапов решил не оставлять в кабинете. Никаких мыслей о самом Ващинине у него не было. Факт возможной встречи с ним казался слишком незначительным по сравнению с последними событиями.

Шарапов последний раз окинул прощальным взглядом кабинет и вышел в коридор, обычно пустующий, а сейчас оживлённый снующими по нему вооружёнными людьми, большинство из которых было в гражданской одежде. Красноармеец, стоявший при выходе из госпиталя, долго шевелил губами, читая пропуск и сравнивая с паспортом, прежде чем вернул обратно и кивком головы дал разрешение проходить.

Уже вечерело, но по-прежнему около госпиталя колыхалась пропахшая потом, махоркой, смазными сапогами и конским запахом масса людей в надежде заполучить своего родственника или узнать его судьбу. Всё так же раздавался цокот копыт, и очередная подвода увозила домой комиссованного солдата, или одинокий возница, понуро опустив голову, с безрадостным видом обдумывал печальные известия. Шарапов пересёк небольшую площадь перед госпиталем и свернул в проулок, через который пролегал путь к дому. Навстречу то и дело попадались спешащие люди, и Шарапов, идя по деревянному, узкому тротуару с подгнившими досками, часто уступал им дорогу, сходя с тротуара на ещё не подсохшую после недавнего дождя землю.

Молодая работница в залатанном кожушке, идущая ему навстречу, бережно несла на своих руках завёрнутого в лоскутное одеяло ребёнка, что-то ласково приговаривая ему на ходу и счастливо смеясь, видя ответную улыбку на лице ребёнка. Картина была самая обычная, - многие матери и отцы вынесли сейчас своих детей и гуляли с ними по улице, уже почувствовав себя хозяевами города. Но почему-то именно вид этой женщины с ребенком на руках заставил вдруг Шарапова ускорить шаги. Его личная жизнь вдруг приобрела для него вполне определённое содержание. Ведь у него дома остался сын!

Солнце уже наполовину спустилось за кромку видневшегося вдалеке леса, и впервые за много дней золотистый закат, как бы разделяя с людьми их праздник, украшал небо. Над некоторыми домами пламенели в лучах заходящего солнца алые полотнища флагов. Улыбающиеся счастливые лица людей, направляющиеся к центру города, где намечалось торжество по случаю освобождения, несколько омрачалось при виде человека, который, не обращая внимания на лужи колдобины, быстрым шагом, едва не переходящим на бег, удалялся от центра праздника, с выражением тревоги и ожидания на своём лице.

Но чем ближе подходил он к дому, тем медленнее и короче становились его шаги. Предстояла встреча с Апполинарией Ивановной, которой ещё, может быть, неизвестна судьба дочери и он не знал, как сообщить ей о постигшем её горе. И уже радость встречи с сыном отошла на задний план, а перед ним рисовалось лицо Апполинарии Ивановны с глазами, выражавшими надежду, а он должен был лишить её даже этого.

Но вот уже и знакомая ограда со сломанной калиткой, в которую Шарапов входит медленным шагом человека, желающего хоть немного оттянуть неизбежный финал. Он посмотрел на открывшиеся перед ним окна дома, и ему показалось, что на одном из них дрогнула занавеска.

- Значит Апполинария Ивановна дома, - подумал Шарапов с последней рухнувшей для него надеждой, что её нет. - Ну что я ей могу сказать в утешение? Что?

Со смятенным чувством поднялся Шарапов по резному крыльцу. Почему-то все двери в доме были открыты настежь, как будто в нём никого не было. Но вопреки ожиданиям никто Шарапова не встретил, а в доме царил ужасный беспорядок, вызванный обыском.

- Мама! - негромко позвал Шарапов, слегка испугавшись своему голосу в этом пустом доме. - Мама, где вы?

Никто на его голос не отозвался. Шарапов в недоумении заглянул в спальню тёщи, там тоже никого не было, а ужасный беспорядок, царивший в доме, говорил о том, что он покинут обитателями. Шарапов вспомнил вздрогнувшую занавеску, которую он заметил, подходя к дому. - Сквозняком, наверное, - решил он, убедившись, что в доме никого нет. - Что делать?

Постояв в задумчивости на кухне, он прошел в свою с Олей комнату. Здесь также всё было перерыто, пол был завален вещами, одеждой. Кроватка сына стояла пустая.

В растерянности поставив чемоданчик, который он только сейчас заметил в своей руке, Шарапов сел на разворошённую кровать и низко опустил голову, зажав ладони рук между коленями. Он чувствовал себя совсем разбитым и если не окончательно сломленным горем, то потому, что в душе еще теплилась надежда узнать, что сын здоров и невредим. Но он больше не в силах бал сделать и шагу, чтобы сразу броситься на его поиски. Решив, что Апполинария Ивановна унесла внука куда-нибудь к знакомым, где он будет в большей безопасности, Шарапов посчитал излишним будоражить соседей, да и вообще встреча с людьми, вид их сочувствующих лиц, не скрывающих в то же время радости освобождения, принёс бы ему новую душевную боль. Лучше уж он здесь дождётся возвращения Апполинарии Ивановны, да и говорить с нею с глазу на глаз будет значительно легче.

Какой-то монотонный звук привлёк внимание Шарапова, нарушив течение его мыслей. Подняв голову, он увидел мерно тикающие ходики, завод которых ещё не успел кончиться. Стрелки показывали без четверти пять. Про свои часы Шарапов позабыл и, посмотрев сейчас на них, убедился, что часы стоят. Машинально заведя их и установив стрелки, Шарапов снял пальто, положив его пока в ногах кровати. Затем подошёл к ходикам, поднял гирю и опять сел на кровать. И только сейчас он почувствовал громадную усталость и решил, не раздеваясь прилечь на кровать, как вдруг подозрительный шорох за дверью спальни заставил его поднять голову. В ту же секунду дверь раскрылась, и на пороге появился мужчина в стоптанных сапогах, стареньком пальто и такой же подержанной измятой кепочке.

- Здравствуйте, господин Шарапов, - услышал он знакомый голос. - Наверное, даже надежду потеряли, что мы можем встретиться? - дробный смешок последовал за вопросом, заданным с нескрываемой издёвкой, после чего мужчина прошёл в комнату и, прикрыв за собой дверь, присел на стоявшую у окна табуретку.

- Значит, и здороваться не хотите? - продолжил он, видимо нисколько не смущаясь, что Шарапов молчит. - Ну, да это дело ваше, я не обижаюсь. Даже могу попросить прощения за столь нежданный визит, но я вынужден был вас побеспокоить. Готова ли рукопись? - последние слова Ващинин произнёс, резко повысив голос и отбросив в сторону шутовской тон, которым начал, было, разговор.

Гражданская одежда неузнаваемо изменила Ващинина, сделав его похожим на тех, кто сегодня заполнял улицы города. Трудно было предположить в этом пожилом рабочем человеке кадрового офицера белой армии, лишь несколько часов назад сбросившего свою форму. Чтобы ещё больше походить на них, Ващинин даже сбрил тонкую ниточку усов над верхней губой /рабочие, если и носили усы, то густые, пышные/, и теперь мог свободно разгуливать по улицам города, не боясь быть узнанным, тем более, что почти не имел в нём своих знакомых.

- Готова рукопись, господин Шарапов? - переспросил Ващинин голосом, выдававшем его нетерпение. - Я вас, кажется, предупреждал, что не позволю морочить себе голову. Ну?

Держа правую руку в кармане пальто, Ващинин несколько раз чем-то щёлкнул.

- Наверное, прокрутил барабан револьвера, - равнодушно продумал Шарапов. - Боится!

После всего пережитого минувшей ночью, чувство страха вообще атрофировалось в нём, уступив место холодной расчётливости.

- Рукопись? Рукопись готова.

Привстав с кровати Шарапов дотянулся до чемоданчика и, открыв его, передал Ващинину три толстые тетради в коленкоровом переплёте. На их корешках чернилами были выведены номера: один, два, три. От Шарапова не ускользнуло, как резко дёрнулся назад Ващинин, когда ему пришлось наклониться за чемоданчиком, и презрительно усмехнулся слабым нервам сидящего напротив человека.

- Ну, ну, без шуток, - произнёс Ващинин, принимая у него из рук тетради. - Никаких лишних движений. Стреляю без предупреждения.

Правую руку он по-прежнему держал в кармане пальто, а левой стал листать рукопись, подолгу останавливаясь на интересовавших его страницах и в то же время не спуская косого взгляда с Шарапова, который сейчас спокойно сидел на кровати и, забросив руки за голову, прижавшись спиной к стенке, казалось безо всякого волнения следил за Ващининым сквозь полуприкрытые веки. Прошло минут двадцать, а может и больше, Наконец, Ващинин закрыл последнюю страницу и довольно улыбнулся.

- А знаете, господин Шарапов, вы и в самом деле оправдали себя. Я даже разобрался, в чём заключалась моя ошибка, и теперь готов от души поблагодарить вас за столь титанический труд, хотя, откровенно говоря, рассчитывал на худшее. Но, может, вы ещё хотите добавить что-нибудь, ускользнувшее из рукописи? Я не возражаю.

- В тетрадях я изложил всё, что знаю сам. А теперь оставьте меня!

- Ого! Юноша начинает проявлять характер! - воскликнул Ващинин, заметив, что шарапов делает попытку встать. - Повторяю: только без шуток!

Уже не стесняясь, Ващинин достал из кармана револьвер и стал играть им перед собой, не спуская глаз с Шарапова.

- Вы хотите сказать, Шарапов, чтобы я ушёл и оставил вас в покое? Не так ли?

- Да, Ващинин. Оставьте меня одного... У меня жена погибла.

- Глубоко сочувствую, - деланно покачал головой Ващинин. - Это заметно по вашему настроению и внешнему виду. К сожалению, ничем не могу помочь.

- Я не прошу помощи. Я прошу вас уйти.

- Вы меня не так поняли, Шарапов. Вернее, я не так выразился, а вы восприняли мои слова буквально. Я хочу вам сказать, что уже ничего не могу изменить, - чрезмерно жёстко завершил он.

- То есть...?

- Вы допустили громадную ошибку, Шарапов. Видите ли, пока я ждал вас в этих пустых комнатах, мне пришла в голову чудесная мысль: - а почему бы вообще не убрать вас с дороги после того, как получу рукопись? Сознайтесь, что мысль вполне логичная? Вряд ли, да и когда ещё представится возможность сделать это без свидетелей. Правда, я боялся, что вы подсунете мне "липу", и тогда пришлось бы действовать другим путём, но, к вашему несчастью, я имел возможность убедиться, что работа выполнена добросовестно. Если вы верующий, то я даю вам возможность помолиться богу. В моём лице он поможет вам встретиться с женой.

Ващинин засмеялся мелким смешком, довольный отпущенной остротой. Шарапова передёрнуло от наглого смешка этого человека, сначала угрожавшего шантажом, чтобы завладеть открытием, а теперь сулящего смерть. - Неужели действительно решил, что тайна продления жизни в его руках? Дурак! Но какую же цель он преследует?

- Зачем вам нужна моя смерть? - тоном, словно речь шла о чём-то будничном, не касающемся его лично, задал вопрос Шарапов.

- О, господин Шарапов! - изумлённо воскликнул Ващинин. - Ваше хладнокровие делает вам честь. Я, правда, не знаю, как вам удалось ускользнуть от Соломонова, но общение с ним придало вам, кроме серой пряди, ещё и мужество. Поздравляю! Уверен, что даже я, обычный смертный, и то не мог бы вести себя так спокойно под дулом пистолета, как вы. Откровенно говоря, мне теперь даже жаль вас, но принятое решение вызвано необходимостью.

- О какой ещё необходимости вы говорите?

- А знаете что? Вы и в самом деле начинаете мне всё больше и больше нравиться. По правде говоря, в мои планы не входило проводить разъяснительную беседу по этому поводу, но теперь всё же придётся уделить ей несколько минут, чтобы в раю уже не ломали себе голову над причиной вознесения на небо.

Ващинин замолчал и, продолжая играть револьвером, пристально наблюдал за лицом Шарапова, надеясь уловить в нём хоть капельку испытываемого страха, или даже бледность, выдававшую волнение. Но все надежды оказались тщетными, - лицо Шарапова по-прежнему выражало бесстрастность.

- Ну что ж. Возможно, мне удастся убедить вас в необходимости такой санкции, а вы, как я вижу, не потеряли голову от страха, как в прошлый раз, и можете выслушать меня спокойно.

Затеянный спектакль уже начинал раздражать самого Ващинина, что чувствовалось по его голосу, звучавшему всё более резко, но ему уже не хотелось сразу покончить с Шараповым. Он, казалось, наслаждался величием свой власти над первым в мире человеком, обладающим тайной бессмертия. Ещё несколько минут и тот умрёт. Потом этим человеком станет Ващинин.

- Да, я слушаю вас, - Шарапов сделал небольшое движение, принимая позу человека, готового внимательно выслушать своего собеседника. Ващинин с удивлением и уже плохо скрываемым раздражением смотрел на него.

- Как это не похоже на вас, господин Шарапов. Может вы ещё не поняли, что через несколько минут действительно попадёте в вечность? - свободной левой рукой Ващинин при этом показал в потолок. - Мне, право, неудобно напоминать вам об этом.

- Нет, что вы, Ващинин. Я очень даже хорошо вас понял. Но всё же мне действительно интересно знать причину, побудившую вас пойти на такой шаг. Мне кажется, что вполне можно сосуществовать вместе.

- Это исключено, - Ващинин отрицательно покачал головой. - Собственно, я и собираюсь доказать вам невозможность совместного существования. Только скажите честно, Шарапов, неужели у вас не было желания поступить со мной так, как я скоро сделаю с вами?

- Нет! - твёрдо ответил Шарапов.

- Ну только не кривите душой. Без ложной скромности я считаю себя достаточно тонким психологом, чтобы вам не поверить. У меня до сих пор запечатлелся в памяти ваш взгляд, которым вы смотрели на меня при первой встрече. Он сулил мне смерть. Ну, да это праздный разговор, - вдруг переменил тему Ващинин. - Значит, вы хотите узнать, почему я решил от вас избавиться? - задал он вопрос, сделав ударение на слове "я".

- Интересно!

- Моё решение можно объяснить просто, - начал Ващинин, поудобнее усаживаясь на табуретке и положив руку с зажатым в ней револьвером на колени. - Я честолюбив, может даже больше, чем в своё время были вы, когда хотели заработать себе славу. А это значит, что я не хочу делить с вами ни её, ни деньги, которые можно заиметь, обладая тайной бессмертия. Эти три дня, прошедшие после нашей встречи, я рисовал себе картины будущей жизни, как какой-т Ващинин, ничем не примечательный раньше человек, станет для простых смертных божеством, так как для них я бессмертен. Я повелеваю миллиардами людей, каждому из которых за огромные деньги готов подарить лишний год жизни. Но милость с моей стороны стоит им состояний, и поэтому они умрут, как только станут нищими, а вечно живу только я, обладающий тайной, о существовании которой они даже не предполагают, думая, что я ниспослан богом.

Глаза Ващинина загорелись алчным огнём, но он по-прежнему не спускал их с Шарапова, полулежавшего поперёк кровати, напряжённо следя за каждым его движением.

- Я имею дворцы, гаремы, в которых выращиваются для меня самые красивые девушки в мире... Да, гаремы, - повторил Ващинин с вожделением на своём лице. - К тому же я божество, отдаться которому считает за честь любая женщина. Сотни телохранителей сопровождают каждый мой шаг, предупреждая малейшую опасность. В банках всего мира с каждым годом увеличиваются мои счета. Через некоторое количество лет они достигнут астрономической цифры...

Ващинин грезил наяву, рисуя себе картины будущего. Наконец-то он обрёл слушателя, которому можно, не опасаясь, что он тебе не поверит или просто сочтёт за сумасшедшего, рассказать о своей мечте. Его лицо даже покраснело от возбуждения, когда он уже и в самом деле представлял себя властелином мира.

Но вот Ващинин другими глазами посмотрел на Шарапова, в них появился злой огонёк, в голосе послышалась явная издёвка.

- И ты, Шарапов, думаешь, что я допущу существование ещё одного человека, владеющего тайной вечной жизни? Чтобы я чувствовал в нём конкурента, способного в любую минуту разбить в пух и прах мои мечты? Чтобы он развеял миф о моём божестве и, пользуясь своим внешним обаянием и моложавой внешностью, оттеснил меня на второй план? Не-ет, я не допущу этого и не хочу выслушивать никаких заверений.

Уже задыхаясь от длинного монолога, Ващинин говорил всё тише и тише. Последние слова он вообще произносил шёпотом, медленно вытягивая перед собой руку с револьвером и целясь в лоб полулежащему напротив него Шарапову.

- Прощай! - наконец выдохнул он и спустил курок. Грохот выстрела гулко отдался в замкнутом пространстве комнаты.

Спустя примерно полчаса из дома вдовы Дорошенко вышел мужчина в стареньком пальто, стоптанных сапогах и тёмной кепке, надвинутой почти на самые глаза. В левой руке он держал небольшой, уже видавший виды кожаный чемоданчик. Не оглядываясь, он прошёл через сломанную калитку и, свернув направо, решительным шагом направился в сторону вокзала.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.


День выдался особенно жаркий. Солнце, поднявшись уже высоко над горизонтом, щедро бросало свои лучи на обширные, трудом возделанные колхозные поля. Золотистые всходы тянулись к живительному теплу и свету, впитывая в себя эту неистощимую энергию, накапливая её в стеблях растений и начавшейся завязи, чтобы в недалёком будущем сторицей отблагодарить тех, кому они обязаны своим рождением.

Белые барашки облаков, лениво плывущие по безбрежному голубому океану, усиливали свет, отражая от себя, как от зеркала и возвращая обратно на землю непоглощённые ею солнечные лучи. Всё вокруг дышало безмятежным спокойствием.

Мирно выглядела и единственная улица небольшого села, раскинутого вдоль берега выгнутой в этом месте подковой речушки, одной из тех, которые во множестве пересекают Новгородскую область.

Несмотря на наступившее воскресенье и то, что время приближалось к полудню, улица села казалась малолюдной. Стояла горячая пора, и всё взрослое население, не дожидаясь даже восхода солнца, выехало на поля, памятуя старую поговорку: "Страдный день год кормит." В основном дома остались только дети, кому по малолетству ещё не разрешалось самостоятельно выходить за околицу села и те, кому было поручено следить за ними. Выполняя эти обязанности, ребята постарше одновременно занимались по хозяйству, работали в огородах, требующих в жаркий день неимоверного количества воды, и лишь иногда урывали минутку, чтобы заняться чисто ребячьим делом: девчонки поиграть в куклы, а мальчишки - в "чижика", пострелять из рогатки или даже подраться.

Отдельные стайки ребятишек изредка проносились по улице, взбивая босыми ногами лежащий на ней слой пыли, слышалось кудахтанье кур и тявканье дворняжек, оберегающих хозяйские владения от этих пернатых врагов, да порой проезжала телега, запряжённая сытой лошадкой, во всю размахивающей хвостом, отпугивающей надоедливых оводов.

В средней своей части дорога, проходящая по селу, опускалась в низину, по деревянному мосту перебиралась через небольшой ручеёк, имеющий всё же своё собственное название "Леменка", и снова поднималась на возвышенность. Таким образом, ручеёк делил село как бы на две равные части, обе из которых и были застроены избами в разное время и многими поколениями, так как село существовало уже более двухсот лет. Среди всех строений выделялся своими размерами один дом, - именно дом, а не изба, в отличие от которых он был двухэтажным. Когда-то он принадлежал зажиточному хозяину, но тот с самого начала не поладил с советской властью. Опустевший дом и был передан колхозу, и по единодушному мнению его членов в нём разместилось правление.

В момент, о котором идёт речь, окна кабинета председателя колхоза, расположенного на втором этаже, были распахнуты настежь, но даже несмотря на это в кабинете стояла жара.

Тучный, несколько обрюзгший человек лет пятидесяти, сидя за столом, поминутно вытирал платком обильно выступающие на шее и лбу капельки пота, тяжело дышал, рассматривая лежащие перед ним бумаги и недовольно крякал, делая на них пометки карандашом.

Председатель колхоза, Семён Фёдорович Савельев, лишь с полчаса назад вернулся с полей, принадлежащих колхозу и которые с самого утра объезжал на бричке, останавливаясь на стане колхозников, беседуя с ними и ревниво приглядываясь к урожаю, что сулил им нынешний год. Сейчас он разбирался с предложениями по корректировке годового финплана, которые по его указанию сделал бухгалтер колхоза, Зидра, сидевший за соседним с председателем столом, слева от него.

Вообще-то Семён Фёдорович недолюбливал бухгалтерию за те неожиданные сюрпризы, которые она ему порой преподносила. Частенько сухие цифры отчёта ставили его в тупик, и ему трудно было представить, что за такими небольшими суммами прибыли скрываются тысячи трудодней, затраченных колхозниками. Да ещё хорошо, если прибыль... Но цифры есть цифры и к ним приходилось относиться с уважением, тем более, что оперировал ими молодой по стажу, но, как уже успел убедиться Савельев, достаточно опытный работник.

Но сейчас, детально рассматривая работу бухгалтера, Савельев был особенно не в духе. Чтобы не распыляться по мелочам, он решил до конца просмотреть то, что навертел бухгалтер, прежде чем сделать окончательный вывод. Возмущало его ещё и то, что сам бухгалтер абсолютно не обращал внимания на признаки раздражения председателя и спокойно копался в своих бумажках.

- Ну, кажется всё! - Савельев тяжело откинулся на спинку стула и вытер широким клетчатым платком мокрое от пота лицо. - Наверное, придётся выговор вам объявить, Всеволод Николаевич. Я ещё соглашался с вами, когда мы спорили по хозяйским вопросам на правлении. Но ведь это поступило указание свыше. Вы понимаете? Свыше! - указал председатель пальцем на потолок. Даже не из района... А вы отсебятину нагородили.

И как бы опасаясь, что он и сам может не согласиться с решением властей, председатель взял со стола толстый красный карандаш и жирно крест накрест перечеркнул два листа откорректированного финплана, как бы ставя заключительную точку на своём решении.

- Пойми, дорогой Всеволод Николаевич, это же политика. Слышишь? Политика! Поступило сверху указание церковь закрыть и отдать её комсомольцам под клуб, значит надо исполнить. Хватит религиозным опиумом дурманить головы колхозников. Понятно?

- Но ведь это неправильно, Семён Фёдорович. Надо же думать и о пожилых, а не только о молодёжи. Старики останутся недовольны таким решением. Никакой клуб им церковь не заменит. Единственное утешение у них отнимают. Клуб же есть у комсомольцев?

- Это не нам с тобой решать, Всеволод Николаевич. Партия решила закрыть церковь и точка. А старому клубу вернуть прежнее назначение - снова переоборудовать под коровник. Нам ещё двадцать голов обещают. Куда поставим?

- Я говорил с комсомольцами. Они согласны себе новый клуб построить, только чтобы материалы дали. Я их стоимость подсчитал. В банке кредит должны дать. Работа бесплатная. Да и насчёт нового поголовья сомневаюсь. В эту весну стадо на вожжах подвешивали, сено у колхозников брали. А что будущей весной станем делать? Надо дополнительно не менее четырёх тысяч пудов. У нас и покосов-то на столько нет...

Вконец изнемогая от жары и непонятного упрямства бухгалтера, Семён Фёдорович поднялся со стула и, на ходу обтираясь уже мокрым платком, подошёл к распахнутому окну. Хотелось немножко освежиться, прежде чем ответить строптивому бухгалтеру.

Фасад конторы правления колхоза несколько выдвигался в сторону дороги по сравнению с домами колхозников, что значительно расширяло обзор, так как из крайнего окна можно было наблюдать большую часть села, сначала убегающего вниз, к Леменке, а затем, словно ступени гигантской лестницы, поднимавшегося на противоположный склон. Всё просматривалось как на ладони. Фруктовые деревья в приусадебных участках колхозников и стройные берёзки, посаженные по обочинам дороги, замерли во всём своём великолепии и лишь самые кромки их пышных крон слегка вздрагивали от восходящих потоков нагретого воздуха. Слева от села были видны жёлто-зелёные ковры полей с вкраплёнными на них точками сельскохозяйственных машин и конных повозок. Ещё дальше поля окаймлялись тёмной полоской леса, затуманенного дрожащей дымкой.

Подышав полной грудью напоённым ароматом полей и садов воздухом, Семён Фёдорович хотел было вернуться к столу, но тут его внимание привлекло облако пыли, появившееся в дальнем конце села.

- Верховой. Чего это вдруг он так гонит? Ещё чего доброго и коня загубит, жара то вон какая, - недовольно подумал Савельев. - Я ему покажу, как не жалеть колхозное добро!

А скачущий верховой с тянущимся за ним шлейфом долго не оседающей пыли, так и не сбавляя скорости, приближался к правлению. Уже можно было различить, как он на ходу размахивал руками и что-то кричал привлечённым из своих изб и огородов на топот коня людям. Наверное, вести были значительные, ибо он оставлял за собой суматоху, после чего и стар и млад - все, кто мог самостоятельно передвигаться, бежали вслед за ним в сторону правления.

Неясное предчувствие больно кольнуло в сердце Савельева, ещё больше омрачив его настроение. Даже неся самую радостную весть, никто бы из колхозников не рискнул загнать коня, зная как на это среагирует председатель со всеми вытекающими последствиями. Очевидно, случилось нечто из ряда вон выходящее, если всадник не дорожит конём, спеша как можно быстрее донести весть. Эта весть может быть только неприятной...

- Ох, Всеволод Николаевич, - схватившись рукой за левую сторону груди, неожиданно произнёс председатель, поворачиваясь тучневшим телом к бухгалтеру, который при этом восклицании вопросительно поднял голову, - никак несчастье какое, уж больно быстро верховой скачет?

Заметив тревогу председателя, Зидра поднялся и, прихрамывая, подошёл к раскрытому окну, до которого уже доносился цокот копыт скачущей лошади. При виде мчавшегося в клубах пыли всадника и бегущих за ним людей, лицо Зидры как-то сразу посуровело, на лбу образовалась поперечная складка.

- Нет, - тихо проговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Савельеву, - не несчастье, а горе людям несёт этот всадник...

И такой жуткий смысл был заложен в словах молодого бухгалтера, что Савельев не выдержал и бросился к двери, чтобы узнать причину появления верхового, но дверь уже раскрылась, и на пороге кабинета появилась миловидная девушка Фрося, секретарша правления. Месяц назад Савельев присутствовал на её свадьбе с таким же молодым, как и она, трактористом колхоза в качестве посажённого отца и радовался, что молодёжь прочно оседает на земле, не стремится вырваться в город.

Сейчас Савельев даже не сразу узнал секретаршу в этой мгновенно повзрослевшей женщине с испуганным выражением на лице и широко открытыми глазами, полными слёз.

- Война! Война, Семён Фёдорович, - только и смогла сказать Фрося, прижавшись головой к его груди и уже больше не сдерживая рыданий.

Было воскресенье, 22 июня 1941 года.


Гул артиллерийской канонады, напоминавшей собой отдалённые пульсирующие раскаты непрекращающегося грома, приближался с запада и с каждым днём становился всё слышнее. По ночам в том направлении можно было различить стелющиеся над горизонтом отблески кровавых зарниц, сначала узкой, а потом и всё более широкой полосой окрашивающие нижнюю часть неба на всю его ширь. Неумолимое приближение немецких войск сказывалось в участившихся бомбардировках и обстрелах с самолетов ближайших железнодорожных узлов, скоплений техники, направляющейся в сторону фронта, отдельных крестьянских повозок и даже колхозных стад, отправляемых на фронт.

Традиционная июльская жизнь села, связанная с подготовкой к уборке урожая, была нарушена. Сейчас зреющие с каждым днём нивы уже не радовали глаз, а скорее печалили сердца людей, полностью осознавших бесплодность заложенного в них труда.

Вот уже несколько дней, как колхозники, поддерживая призыв Верховного командования, уничтожали всё, что могло быть использовано фашистами для снабжения своих войск. И днём и ночью не прекращалась работа на полях, где скашивались недозревшие нивы, сулившие неплохой урожай, перепахивались площади с овощными культурами, сжигались стога душистого сена, уже заготавливаемого на предстоящую зиму, и над колхозной землёй носился дым и пепел. Стыдно было назвать работой этот процесс, в корне противоположной созиданию, но такая работа всё равно требовала от людей неимоверного физического напряжения.

Савельев уже позабыл, когда он спал по-настоящему. Редко-редко удавалось выкроить один-два часа, чтобы сомкнуть набрякшие веки, забыться в тяжёлом, тревожном сне. Времени не хватало. В первые дни войны почти все мужчины призывного возраста ушли на фронт, другие подались на базы партизанских отрядов, и на селе остались лишь старики, женщины и дети, на чьи слабые плечи теперь и легла вся тяжесть поставленных задач.

А как горько было видеть старикам гибель своих надежд? Смахнув заскорузлой рукой непрошеную слезу, они бросали прощальный взор на зеленеющее перед ними поле и, снова взявшись за вожжи или рукоятки плуга, продолжали косить и пахать.

На заседании вновь избранного правления колхоза, состоявшегося три дня назад, было решено не ждать прихода немцев, а всему населению уходить в лес. Одновременно же обсуждался вопрос и о создании постоянной базы.

Руководство постройкой базы, в которой можно было переждать нашествие немцев, правление поручило Николаю Котову, пожилому мужчине, одному из первых основателей колхоза и с тех пор бессменному бригадиру, много лет подряд исполняющему обязанности секретаря партийной организации. Страстный охотник, он знал каждую тропку в окружающих лесах и сразу же порекомендовал место для строительства базы, километрах в пятнадцати от села, куда, как он выразился, "ни одна собака не найдёт сама дорогу". Тут же в помощь Котову назначили человек двадцать стариков и женщин, которые теперь безвылазно находились там, строя землянки, навесы для скота, склады для продовольствия.

Обстановка с каждым днем становилась все напряженнее. До прихода немцев оставались считанные дни. Позавчера они захватили Псков. Теперь до них оставалось километров семьдесят. Учитывая скорость их продвижения, резерва во времени практически не было.

Сейчас Савельев вместе с бухгалтером Зидрой, исполняющим обязанности счетовода, обходил дворы, следя за ходом работы, подсчитывал количество приготовленных продуктов, прикидывая, как всё это вывезти. Часть запасов уже вчера была отправлена в район, откуда производилось распределение по создаваемым партизанским базам.

Небольшой ветерок разносил вдоль села тучи перьев, напоминавшие собой лёгкий осенний снежок, - всё, что осталось от и так небогатого птичьего хозяйства колхоза и колхозников. Вместо него копчёные тушки кур и петухов, сложенные грудами на дощатых настилах, покрытые рогожей, также ждали отправки в лес. Кое у кого во дворе ещё звучал поросячий визг, - хозяева резали живность, чтобы тут же в самодельных коптильнях превратить её в окорока и просто копчёное мясо. Десяток дымков вились в усадьбах колхозников, разнося по всему селу неприятный аромат палёного, но к нему уже большинство привыкло и не обращало внимания. Не хватало бочек, которые в первые же дни были заполнены солониной.

Но не всё можно было увезти с собой. Некоторые рачительные хозяйки рыли ямы и складывали в него свой нехитрый скарб, чтобы сохранить его до момента возвращения. Что нельзя было спрятать или увезти, просто уничтожалось, бросаемое в костры.

Уже сегодня к вечеру Савельев думал отправить на лесную базу первую партию продовольствия. Из-за отсутствия необходимого количества лошадей и подвод, отправленных в районный центр, предполагалось использовать для этой цели коров, часть которых также перегонялась в лес. Целая артель женщин увязывала тюки с припасами, готовясь навьючить их на ожидающий в загонах скот.

- Ну как, Марья Афанасьевна, - обратился Савельев к женщине, руководившей упаковкой продуктов. - Справитесь, или ещё подмоги дать?

- Да где же вы людей-то возьмёте, Степан Фёдорович? - спросила женщина, разгибая усталую спину и поправляя сбившуюся на голове косынку. - Справимся как-нибудь, зачем других отвлекать, чай, тоже ведь делом заняты?

- Заняты, Марья Афанасьевна, все заняты. Вон детишки и те с ног от усталости валятся. Легко ли?

- Всеволод Николаевич, ещё раз внимательно проверьте списки, внесите необходимые исправления, много чего добавится. Сегодня в ночь отправлять будем, чтобы всё было подсчитано. Поедете сопровождающим, сдадите там всё с рук на руки Котову или кому другому. Он назначит. Сами соберитесь, возможно, обратно не поедете, останетесь там помогать, похоже, что не справляются.

- Хорошо, Семён Фёдорович, всё сделаю. Собственно, у меня уже всё готово.

- Проверьте, проверьте, никогда не повредит. Главное, не забыть, что взять в первую очередь. Это я возлагаю на вас. Действуйте согласно перечню. А уж вы, Марья Афанасьевна, к вечеру постарайтесь.

- Да уж постараемся, Семён Фёдорович. За нас-то, баб, будьте спокойны, для себя делаем, для детишек тож.

Бросив взгляд на председателя и на стоявшего рядом с ним бухгалтера колхоза, Марья Афанасьевна снова склонилась над мешком, тщательно заполняя его лежащими перед ней горкой припасами.

Для Марии Афанасьевны, почти как и для большинства колхозников, знавших друг друга не один десяток лет, бухгалтер Зидра представлял загадку. Правда, и появился-то он в колхозе года три назад, но для других это достаточный срок, чтобы проявить себя во всех качествах, которые уже могут дать ясное представление о человеке. В то же время о Зидре ничего определённого сказать было нельзя, что и служило для женщин причиной разнотолков и предположений по его адресу. Однако мнения обсуждавших его женщин сходились в одном: Всеволод Николаевич хороший человек, но уж слишком замкнут и нелюдим для своего возраста. А поскольку сам Зидра не объяснял причину своей замкнутости, то и предположений, объясняющих его скрытный характер и поведение, было столько же, сколько раз его фамилия упоминалась в праздных разговорах словоохотливых старушек, которым до всего в колхозе было дело. А упоминалась она почти каждый день за ежевечерним самоваром ни у одной, так у другой бобылки, принимавшей в гости подругу юности. И, конечно, все предположения строились на досужих вымыслах, в которых изобретательность собеседниц не имела границ. Обсуждалось и то, что бухгалтер ещё холост, хотя самому на вид уже тридцать лет. Но мужик он работящий, готов день и ночь копаться со своими бумажками, а когда надо, не брезгует косой и вилами. Очень любит детишек. Всегда у него в кармане припасены какие-нибудь лакомства. Очень бы вышел примерным семьянином, да вот незадача, на девушек, а тем более разведёнок, внимания не обращает. Так-то он обходительный, но чтобы поухаживать за какой, - ни, ни... А похоже, что совсем одинок. Вот почтальон Миша Подкова говорит, что ни одного письма ему за три года ни от кого не пришло. Непонятно всё это. Скорее всего, болен чем-то, вот в деревню и приехал лечиться. В городе-то не ахти, какие условия, - и воздух не тот, и природы никакой, всякий заболеть может. Но очень рассудительный для своих лет-то. Большого жизненного опыта человек, - видно, судьба не баловала его. И отзывчив к тому же, - советом, делом ли, ежели кто попросит, всегда поможет. А вот скрытный, о себе никому никогда ничего не рассказывает, - это да...

Тяжело передохнув, Мария Афанасьевна приподняла руками четырёхпудовый мешок с зерном и несколько раз встряхнула его на весу, чтобы зерно улеглось поплотнее. Затем стала ловко завязывать горловину. Оказавшийся рядом Зидра попытался было помочь ей, но не успел и сейчас с недовольным видом поглядывал на Марию Афанасьевну.

- Нельзя же такие тяжести одной поднимать, Мария Афанасьевна. - И надорваться недолго.

- Ой, что вы, Всеволод Николаевич, - засмеялась женщина, показывая ослепительную улыбку и играя глазами. - Силёнкой меня бог не обидел. Вот возьмите в жёны, и вас на руках носить буду!

Взрыв хохота окружающих Афанасьевну женщин несколько разрядил напряжённую обстановку. Зидра смеялся вместе со всеми, любуясь могучей фигурой молодой женщины.

- А что, Всеволод Николаевич, подумайте, - как бы всерьёз продолжала Мария Афанасьевна и, легко взвалив себе на плечи мешок, понесла в сторону, где лежали готовые к отправке припасы.

Неровный, прерывистый звук вдруг наполнил дрожащий от зноя воздух. Со стороны запада появилось несколько самолётов, сотрясая пространство характерным воем своих моторов. Даже ребёнок по этому надрывному гулу мог распознать немецкие самолёты, сеявшие разрушение и смерть.

- Фашисты!

Перепуганные женщины хватали своих детей и прыгали в заранее выкопанные в земле щели. Мария Афанасьевна, подняв на руках чьих-то двух ревущих мальчуганов, на секунду остановилась около председателя и Зидры, с плохо скрытой тревогой поглядывая на него.

- А вы что себя не бережёте, Всеволод Николаевич? А ну, быстро в щель. И убить ненароком могут.

- Да нет, Мария Афанасьевна, не к нам это, - задумчиво произнёс Зидра, следя за приближавшимися самолётами. - Скорее всего, Закибье бомбить будут, там войска по дороге проходят. А детишек-то спрячьте, - вдруг строго приказал он. - Чем чёрт не шутит. А ну, детвора, марш по щелям, - громко цыкнул он на подростков, которые стоя около щелей, внимательно следили за самолётами. Повинуясь его голосу, Мария Афанасьевна спустила детей в щель, туда же спрыгнули и подростки.

Прогноз бухгалтера оправдался. Сделав разворот, самолёты легли на боевой курс и, поочерёдно входя в пике, начали бомбить находящееся за речкой соседнее село, по которому день и ночь проходили наши войска. Винтовочная и пулемётная стрельба не отпугивала хищников, делающих всё новые и новые заходы.

В Высоком все слышали грохот взрывов и видели столбы пламени, появляющиеся над верхушками деревьев, клочья дыма начинающихся пожаров. Небо над соседним селом потемнело.

- Вот ведь что деется, - рядом с Савельевым и Зидрой появился подошедший откуда-то старик Романов, конюх колхоза. Сейчас он смотрел в сторону Закибья и крестился.

- Германскую прошёл, гражданскую воевал, а такой оказии не видел. Мыслимо ли дело с такой силищей бороться?

- Ничего, Михалыч, придёт срок, и фашист зубы обломает. Придёт срок, - ещё раз повторила Мария Афанасьевна, с ненавистью глядя на фашистские самолёты.

А те сделали последний заход. Сбросив оставшиеся бомбы, они перестроились в развёрнутую линию и, также надрывно воя, полетели обратно, оставляя за собой тёмные полосы отработанных газов, медленно тающих в неподвижном наверху воздухе.

Внезапно один из самолётов оторвался от общей линии и, сделав крутой вираж, с резким снижением направился в их сторону, как будто лётчик с такой высоты мог рассмотреть немногочисленную группу людей.

Раздался визг женщин. Хватая уже успевших вылезти на поверхность детей, они прыгали обратно в щели и, прикрывая ребят своим телом, со страхом ждали, когда сверху посыпятся бомбы. Старик Романов, Мария Афанасьевна и увлекаемый ею Зидра, которого женщина как ребёнка тащила с собой за руку, также спрыгнули в одну из щелей. Оглянувшись, чтобы убедиться, все ли попрятались в укрытия, туда же, кряхтя, спустился и Савельев. У всех в ушах уже стоял нарастающий рев моторов.

В ожидании взрывов все притихли, но взрывов не последовало. Прямо над ними самолет снова взмыл вверх и, также круто развернувшись, полетел в сторону запада догонять своих. Все облегченно вздохнули. У многих матерей появилась вымученная улыбка, но детей они по-прежнему боялись отпустить от себя.

- Листовки! Листовки! - вдруг услышал Савельев, с трудом выбираясь из укрытия по прислонённой к торцу щели деревянной лесенке.

Взглянув наверх, он увидел десятки порхающих в небе бумажек, медленно хаотически спускающихся на землю. Что-то зловещее было в этом послании, и никто из взрослых не трогался с места, чтобы поймать его. Глядя на взрослых, дети испуганно жались к матерям, держась за их юбки.

- Листовки собрать и ко мне! Читать запрещается! - громогласно, чтобы слышали все, выкрикнул Савельев, обводя глазами окружающих. - А ну, пацаны, хватайте этих фашистов, чтобы ни один не остался. Бегом...

Одна из листовок, покружившись над головой председателя, упала к его ногам. Нагнувшись, он взял её, но осторожно, словно какую-нибудь заразу, двумя пальцами и поднёс к глазам.

Сначала Савельев подумал, что листовка напечатана на немецком языке, но, посмотрев более внимательно, убедился, что ошибся. Просто шрифт листовки оказался необычным, и как-то по-новому выглядели в ней русские слова. Сдвинув брови и медленно шевеля губами, он стал про себя читать её содержание. К нему, выжидательно поглядывая, стали подходить остальные колхозники, но, дочитав листовку до конца, председатель смял её и поднял голову.

- Ишь, что фашистские гады пишут! Запугать нас хотят! Расстрелом грозятся! Не будет по-вашему, господа фашисты! Не будет! - торжественно произнёс он, как бы отвечая на немой вопрос окружающих и приглашая их к поддержке. - Все листовки должны быть сданы в район. Все до единой. За сокрытие будут наказыны. Где пацаны? Все эти подлые бумажки сюда мне.

Дети, многие из которых уже стояли около председателя, наперебой стали совать ему в руки подобранные листовки. Другие ещё только подбегали, держа их по несколько штук в вытянутых руках.

- ...Не угоняйте скот, сберегайте посевы, - вдруг услышал председатель голос Зидры, вслух читавшего листовку. Зидру услышали и колхозники, стоявшие вокруг председателя с сосредоточенными и хмурыми лицами. По одному, по два они подходили к Зидре, продолжавшем читать листовку окружающим его колхозникам.

... Германская армия не желает зла трудолюбивому русскому народу. Её цель - освободить русский народ из-под ига коммунистов и евреев, которым не будет пощады. Не угоняйте скот, сохраняйте посевы. Теперь вы будете полными хозяевами своего труда. Любые преднамеренные действия, направленные против наших требований, будут рассматриваться Германским Командованием как саботаж и повлекут за собой самые суровые меры наказания, вплоть до расстрела.

Предъявление этой листовки любому немецкому солдату будет служить вам пропуском в новую жизнь, гарантирующую свободу.

Подписано: Командование...

Закончить Зидра не успел. Раздвинув широкими плечами окружавшую Зидру толпу колхозниц, Савельев вплотную подошёл к нему и вырвал листовку из рук опешившего Зидры.

- Что вы делаете, Всеволод Николаевич? - с красным от гнева лицом зло произнёс он. - Кто вам позволил разводить фашистскую пропаганду?

- Какую пропаганду? - удивлённо пожал плечами обескураженный Зидра. - Людям же интересно, что немцы пишут. Зачем скрывать? Доверять надо...

- А, - безнадёжно махнул рукой председатель. - Доиграетесь в конце концов. Вам что, жить надоело? В районе узнают...

Савельев хотел досказать фразу, чтобы убедить неисправимого бухгалтера в опасности вольнодумства, но тут его взгляд упал на старика Неймана, всеми уважаемого в селе, да и за его пределами, портного, на его испуганное лицо. Он стоял со своими двумя малыми внуками. Те ещё может не совсем понимали происходящее, но в том, как его слабые старческие руки, слегка дрожащие, гладили их по головкам, выражалась сущность листовки, касающейся лично их. И Савельев понял, что уж эти-то трое обязательно должны знать жестокую правду, написанную в листовках, и почувствовал, что говорит чушь и что старик Нейман и его внуки ждут от него совсем другие слова, а не те, которые он говорил и хотел досказать Зидре. Ждут от него слов поддержки, которые бы рассеяли охвативший их страх.

Обо всём этом Савельев подумал за какую-то секунду. Но он не нашёл нужных слов, которые поддержали бы старика Неймана и которые звучали бы как призыв к колхозникам. Вместо этого он взял несколько листовок из пачки, которую уже держал в руках, поднял их высоко над головой, чтобы все видели, и разорвал их на мелкие клочки.

- Вот какой ответ мы дадим фашистам! Наплевать нам на их угрозы... - повинуясь какому-то новому чувству, идущему в разрез с указанием из района, он торопливо стал раздавать листовки окружающим его колхозникам.

- Покажите эти гадам, что они от нас получат. Пусть знают...

К нему тянулись руки колхозников, и каждый, кому досталось несколько листовок, и те, кто ещё не успел передать их председателю, стали кромсать ненавистные бумажки на мелкие клочки и подбрасывать их в воздух.

Нарушилось стоявшее до этого томительное ожидание. Оживлённый говор людей смешался со звуком рвущихся листовок. Обрывки бумаги, словно снежинки, были подхвачены лёгким ветерком и, смешавшись с перьями птиц, разносились по улице, усеивая собой пыльную дорогу. Весёлое возбуждение охватило людей, каждый старался выразить своё отношение к фашистскому воззванию.

- Хитрая бестия - фашист! Уже, небось, жрать стало нечего? Вот тебе, а не хлеба! - под одобрительные возгласы окружающих произнёс сухонький, чёрный словно жучок, старик Романов, глядя в сторону улетевших самолётов и показывая им вслед два корявых кукиша.

- Да, хитрец - фашист! - звучал голос Марии Афанасьевны. - Не угоняйте скот! Да мою буренку пусть лучше волки съедят. Для них я её ростила... Правильно, чего уж там... Ничего нельзя фашисту оставлять...

- Товарищи колхозники! - зычный бас Савельева перекрыл этот гул. - Всем ясна задача, или кому разъяснение требуется, ежели непонятно?

- Да уж что непонятного? - ответил старик Романов. - Нам комментария не нужна. Ни колоска, ни пёрышка фашисту не оставим. Уж будь, Фёдорыч, спокоен за нас.

- Ну, а коли так, то приниматься всем за дело. Нечего лясы точить, не на посиделках у Фёклы собрались.

Посмеиваясь над незадачливой Фёклой, на которую намекнул председатель, колхозники стали расходиться, и лишь сама Фёкла, разбитная молодайка, с обиженным видом подошла к председателю.

Упомянул её Савельев не зря. Кое-как работая в колхозе, она, по старинке, пользуясь тем, что в селе нет клуба, за определённую мзду разрешала у себя собираться молодёжи. Однако теперь она работала не хуже других и почувствовала себя уязвлённой.

- Что ты, Фёдорыч, ко мне привязался? Али я опять других хуже? Кто старое помянет, тому глаз вон, - наступала она на председателя, обдавая его оскорблённым взглядом.

- Да ты не обижайся, Феклетья Никандровна. Я же так сказал, для красного словца. А ты сейчас молодец, стараешься.

- То-то же, что для красного словца. Язык-то без костей, вот и мелет, - и, поправляя косынку, она отошла в сторону, делая вид, что всё же обижена, а на самом деле довольная похвалой председателя.

Зидра, оказавшийся оттёртым колхозниками от председателя, стоял несколько в стороне от них и не принимал участие в обсуждении происшедшего. Не разделял он и веселья, вдруг охватившего колхозников после прочтения листовки немцев и реакции на неё. Лицо его было задумчиво, на лбу пролегла складка.

Подождав, пока не разошлись колхозники, Савельев подошёл к нему.

- А вы наверное правы, Всеволод Николаевич. Действительно людям в такую минуту доверять надо. И ведь никто листовку не утаил, до единой разорвали. Не нужен им пропуск в фашистский рай. И что бы район не говорил, а содержание этой паршивой бумажки колхозники должны знать. Пусть выскажутся. И вот они, эти фашистские гарантии и угрозы, - повёл председатель рукой, указывая на дорогу, усыпанную клочками бумаги. - А что район видит? Спасибо тебе, Всеволод Николаевич.

Повернувшись, Савельев быстро зашагал в сторону правления, слегка сгорбившись и широко размахивая руками. Зидра остался стоять, чувствуя нарастающую в душе тревогу за судьбы колхозников, вызванную содержанием фашистской листовки.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

Когда-то давно село Высокое, где происходили указанные события, и село Медвежье соединяла довольно приличная гужевая дорога, вырубленная в густом лесу. Со временем она потеряла своё значение, так как почти параллельно её по ту сторону речки Мшаги имелась другая дорога с усовершенствованным булыжным покрытием, так называемая "Аракчеевская", удобство которой резко возросло с развитием автотранспорта. Соответственно и уход за ней был лучше, так что, в конце концов, даже колхозники на подводах стали предпочитать делать лишний крюк километра в два, но ехать спокойно, чем трястись по ухабам и рытвинам старого пути. По гужевой теперь ездили только в том случае, если надо было привезти дровишки или скосить сено на известных в лесу лужках.

Лишённая присмотра гужевая дорога с каждым годом становилась всё хуже и хуже. А сейчас после недавних дождей вообще местами превратилась в некое киселеобразное, полузатонувшее месиво с глубокими колдобинами, даже в самое жаркое время, заполненными водой. Склонившиеся над ней кроны деревьев почти не пропускали лучей солнца, а окружающий лес даже в сильный ветер лишал необходимого для просушки сквозняка, и под зелеными сводами постоянно царила густая и влажная тишина.

В начале августа 1941 года ранним утром, когда где-то ещё далеко за невидимым, скрытым лесной чащей горизонтом едва пробивалась полоска зари, на гужевую дорогу из примыкавшего к ней леса вышел мужчина. Одет он был в нечто, внешним видом напоминавшее костюм, который сейчас без преувеличения можно было назвать лохмотьями. Казалось бы ещё крепкий материал пиджака и брюк во многих местах был порван, а сквозь образовавшиеся прорехи при движении порой проступало голое тело. Несколько сучков и веточек, прицепившихся к прорехам и карманам одежды, говорили о том, что мужчине пришлось проделать нелёгкий путь сквозь чащу леса.

Выйдя на дорогу, мужчина сначала попытался выбирать сухие места, избегая колдобин, но идти стало тяжелее, ноги путались в густой траве, порой утопая в грязи. Убедившись в бесплодности своих попыток, он пошёл напрямик, предпочитая открытые места и надеясь на добротность сапог. Иногда почти по колено заходил в воду, но идти стало легче.

А дорога всё тянулась через заболоченный лес, порой сжимаясь до ширины тропинки кустарником и небольшими деревцами, успевшими вырасти по обочинам. Местами её колеи буквально терялись в зарослях и приходилось продираться сквозь них, увеличивая число прорех на одежде. Парило. Верхушки деревьев всё ещё тонули в сумрачном небе. Пахло горьковатым душком осины, мхом, прелью прошлогоднего листа. В скованной тишине лесных сумерек раздавалось лишь чавканье и хлюпанье по жиже сапог путника. Обильно струившийся по лицу пот ещё больше привлекал комаров, густое облачко которых надсадно и однотонно звеневших окутывало мужчину. Иногда он отчаянно размахивал сломанной веткой, которую держал в правой руке, но это давало неутешительные результаты. Ему уже казалось, что мучениям не будет конца, как вдруг глухая лесная чаща впереди поредела, в конце просеки дороги пробрезжил кусочек розового неба, а вскоре потянулось мелколесье: тонкие осинки, ольха, молоденькие берёзки с ещё не побелевшими стволами, редкий кустарничек. И уж совсем недалеко впереди сквозь сетку тонких стволов засквозило открытое пространство. Мужчина из последних сил ускорил шаги, чтобы скорее вырваться из замкнутого и сырого ада на вольный простор, и минут через пять уже вышел на раскинувшееся за перелеском широкое, ещё недавно сулящее небывалый урожай, хлебное поле. И сразу густой, терпкий воздух сырого леса сменился лёгким ветерком, который относил прочь эти запахи, пронизывал ранним утренником, пьянил душистым ароматом и придавал бодрости. Мужчина вздохнул полной грудью, как бы впитывая в себя живительную силу коснувшейся его прохлады. Он сделал ещё несколько шагов и в изнеможении опустился на обочину пересекавшей поле дороги, на ещё покрытую росой траву. Рядом поставил небольшой чемоданчик, до того не выпускаемый из левой руки.

Сейчас он увидел над собой небо, ранее скрытое густыми сросшимися кронами деревьев, плывущие по нему белые облачка, озарённые с края розовыми лучами восходящего солнца, и почти избавился от своих свирепых попутчиков - комаров, большая часть которых предпочла остаться в тёплой сырости леса, а не подвергать себя утренней прохладе открытого поля.

А солнце взошло как-то внезапно, дрожащее, белое, радостное, необыкновенно яркое. С минуту оно позолотило верхушки деревьев зеленеющего невдалеке леса и брызнуло на всю окружающую ширь, равно оделяя всё живое и неживое струившимся вместе с лучами теплом. Усилившийся с восходом солнца ветерок бодрее пронёсся над землёй, зашелестел кустарничками, вершинами стоявших в лесу деревьев, пошуршал поваленным, уже высохшим, но так и не созревшим житом, сквозь жёлто-зелёную массу которого во множестве и весело проблёскивали синие глаза васильков, и побежал дальше, словно радуясь наступившему утру. Принёс он с собой и новую прохладу от реки, что урчала где-то рядом, в низине, ещё невидимая, покрытая клочьями не успевшего растаять тумана. Хорошо прослушивалось её сонное бульканье, лопотанье воды. В лёгкий шум от ветра постепенно включался птичий гомон и щебетанье. Где-то в лесу звонко застучал дятел.

Из всех звуков пробуждающегося утро мужчину заинтересовал только один. Он прислушался и поднялся.

В нескольких шагах от него серебристо журчащий ручеёк, манивший к себе бурливой родниковой прохладой, пересекал дорогу по выложенному когда-то колхозниками каменному руслу. Эти шаги до ручья мужчина преодолел почти бегом. Бросив чемоданчик, он встал на колени и, опершись руками на выступавшие из ручья камни, прильнул губами к струившейся между ними родниковой воде. Утолив мучавшую его жажду, он тут же, не поднимаясь, зачерпнул воду ладонью и с наслаждением обмыл лицо и шею, мокрые от пота и искусанные комарами. Напоследок сделал ещё несколько глотков, ощущая в себе приятную тяжесть от выпитой воды. Недалеко от себя, на обочине, мужчина заметил небольшой, вросший в землю валун, импровизированную скамейку для путников. Он даже не стал вытирать обильную росу, выступившую на камне, а сразу присел, зажав ладони рук между коленями и склонив голову. Небольшая стайка появившихся комаров вновь затеяла над ним свой назойливый танец, но он лишь изредка отмахивался от них, глубоко погружённый в свои думы.

Прямо перед ним, через дорогу, за раскинутым полем в низине между вербами и ольхами всхлипывала, вздыхала вода живописной, уже освободившейся от тумана, причудливо изогнутой в своих берегах речки. Слышно было, как в ней вскидывалась рыба, радуясь золоту восходящего солнца. С поля, заросшего сорняками, текла полынная горьковатость, из леса всё громче доносился птичий щебет, а стрельчатый, однообразный звон кузнечиков предвещал жару. После недавних дождей день для природы начинался прекрасно.

Немного отдохнув, мужчина поднял стоявший у ног чемоданчик, положил на колени и раскрыл. Среди нескольких завёрнутых в бумагу свёртков нашёл то, что нужно, аккуратно завёрнутый в чистую тряпочку ржаной сухарь. Он попытался отломить от него половинку, но сухарь не поддавался, и он стал медленно отгрызать от него по кусочку, неподвижно глядя перед собой. Несмотря на медлительность его действий, неторопливость, с которой он ел, размеры сухаря катастрофически уменьшались, и через несколько минут от него осталась только половинка. Взглянув на неё, он хотел было завернуть остатки в тряпочку, но искушение было столь велико, что передумал. Вторая половина сухаря исчезла ещё быстрее, чем первая, но она уже была и последней. Ощущение голода не прошло, и он всё же ещё порылся в чемоданчике, после чего закрыл и поставил у ног. Что-то похожее на безысходность промелькнуло в его глазах. Он всё ещё не решался, куда идти, пока, наконец, не бросил последний взгляд на лес, из которого вышел, поднялся и медленной, бредущей походкой пошёл вперёд, как человек, не имеющий перед собой определённой цели. Но даже при такой ходьбе сразу бросалось в глаза, что мужчина значительно прихрамывает на правую ногу.

А жёлтое солнце всё выше и выше взбиралось по небу, щедро источая лучистое тепло, от которого ещё больше развивалась в воздухе духота, едва разбавляемая гулящим ветерком. Пробегая над полями, он играл поваленными и пересохшими колосьями хлебов, не знающими, что творится с ними и с людьми, подхватывал их небольшие разрозненные пучки и разбрасывал по дороге, спускался вниз, к речке, к её поросшим берегам и, как бахрому, развешивал на прибрежных кустах. Но как наигравшийся котёнок, ветер всё чаще и всё на более продолжительное время стихал, готовя себя к длительному покою. Но он успел окончательно разогнать комаров, которые почти перестали досаждать мужчине, и тот лишь изредка отмахивался от самого назойливого свободной рукой.

Прошло около часа, прежде чем мужчина пересёк пустынное поле с вкраплёнными в него островками мелколесья и взошёл на пригорок в надежде увидеть знакомую картину жилых строений. Но увиденное потрясло его. В низине, где ещё недели три назад стояли добротные крестьянские избы с яблоневыми и вишнёвыми садами, с огородами и палисадниками перед фасадами домов, сейчас, словно чёрные идолы, выросшие из-под земли, стояли остовы русских печей. В прозрачном утреннем воздухе белёсо дымились остывающие развалины. Столбики дыма, словно призраки, бродили среди выгоревших строений, придавая всему фантастическую картину. И полное безмолвие. Ни одной живой души не было видно при подходе к бывшему селу и когда он пробирался по его заваленной обгоревшими обломками главной улице. Лишь в одном или двух местах среди чёрных руин промелькнули такие же чёрные тени кошек, упорно не желавших расстаться с обжитым углом. Один раз он увидел даже собаку, рывшуюся в пепелище в поисках съестного, но та сразу убежала, заметив человека.

Наконец, село, или вернее то, что некогда было им, осталось позади. Дорога снова поднималась на взгорье и, разрезав небольшой перелесок, метров через пятьсот упёрлась в большак, пересекавший просёлочную дорогу в поперечном направлении. Выйдя на него, мужчина повернул налево, в сторону села Медвежье. От поворота дорога сразу же резко начала спускаться под гору к мосту через Мшагу, откуда пологий подъем уже вел в само село. С горы были видны уцелевшие в нем каменные постройки и даже несколько, чудом сохранившихся деревянных строений. Но не успел он сделать и нескольких шагов в сторону моста, как услышал за спиной шум приближающейся машины. На всякий случай он сошёл с дороги и остановился рядом с росшим около дороги старым клёном. Волоча за собой густое облако выхлопных газов из-за поворота, скрытого кустами и кронами деревьев, вынырнула машина. Это был большой тупоносый грузовик, окрашенный в грязно-зелёный цвет, набитый солдатами в такого же цвета, как и грузовик, мундирах и надвинутых на самые глаза квадратных касках, увенчанных рожками. В кабине грузовика рядом с шофёром сидел офицер в непривычной для русского человека фуражке с высокой тульей. Офицер сидел в кабине, выпрямившись с устремлённым вперёд взглядом. Очевидно, мысли офицера были чем-то заняты, так как он совершенно не обратил внимания на стоявшего за обочиной дороги гражданского в помятой и рваной одежде с чемоданчиком в руках. Однако одинокая фигура мужчины не осталась до конца незамеченной. Когда машина уже проезжала мимо, кто-то из солдат с криком "Русс партизан!" бросил в него увесистый предмет, пролетевший у самого уха и с треском разорвавшийся где-то у него за спиной. Остальные солдаты громко расхохотались. Обдав мужчину облаком пыли и выхлопных газов, машина проскочила вниз к мосту.

Оставшись один, мужчина оглянулся. Прямо за ним, на коре уцелевшего дерева расплылось тёмное пятно, а внизу у самых корней лежал расколотый на части перезревший огурец, разбросав венчиком вокруг себя жёлтые семена.

Бросив мрачный, ненавидящий взгляд вслед ушедшей машине, мужчина осторожно переложил чемоданчик из одной руки в другую и, подумав, неторопливо двинулся вслед за грузовиком.

Чуть ниже дорога круто сворачивала направо, опускаясь непосредственно к мосту, которого ещё не было видно из-за косогора. Но сейчас старого моста не оказалось. Вместо него по свежевыложенным опорам немцами был наведён новый, временный, и когда мужчина вышел из-за поворота, по нему медленно продвигалась машина, только что встреченная на дороге. Мост охранялся часовыми, стоявшими со стороны въездов, а напротив, за речкой, прямо на дорогу смотрела чёрная амбразура дзота. Кроме часовых, несколько правее мужчина заметил группу офицеров, которые, оживлённо жестикулируя, о чём-то говорили между собой. Здесь же стояли легковая машина и мотоцикл.

Он хотел податься назад, но было уже поздно. Часовой, стоявший внизу, вскинул винтовку и, направив её на пришельца, что-то крикнул. Все резко оглянулись на его окрик.

По тону слов, сказанных часовым, можно было понять, что это приказ. Повинуясь ему, мужчина стал спускаться вниз. Убедившись, что русский не собирается убегать, солдат опустил винтовку и с некоторым любопытством следил за его приближением.

- Хальт!

От группы стоявших невдалеке офицеров отделился один и сейчас, не спеша, шёл навстречу, помахивая светлыми перчатками, которые держал в руке, несмотря на обещающий жаркий день.

- Партизан? - на чистом русском языке без какого-либо акцента выкрикнул он, видимо, ненавистное слово, подойдя вплотную к мужчине. - Партизан, спрашиваю? - нетерпеливо повторил офицер свой вопрос и в подтверждение своих слов слегка смазал мужчину по щеке зажатыми в руке перчатками. - Отвечай!

- Нет, - отрицательно покачал головой мужчина, не сводя вспыхнувших тёмных глаз с офицера. - Не партизан. Из колхоза "Пламя победы", - пояснил он офицеру, который, слегка склонив голову, белёсыми глазами изучал исхудавшее лицо мужчины. - Затем в лесу был... Меня ранили...

- А-а, - удовлетворённо, что-то вспомнив, протянул офицер. - "Пламя победы". Очень хорошо. Слышал. Значит, ещё одна заблудшая овца возвращается. Но мы с вами поговорим попозже...

Офицер отвернулся, подозвал одного из солдат и что-то приказал ему по-немецки, указывая рукой на мужчину. Минуту спустя конвоируемый солдатом мужчина уже переходил мост, направляясь в село. Шёл он медленно, значительно прихрамывая на правую ногу, и также медленно и как-то лениво сопровождал его солдат, которому, видимо, доставляла удовольствие эта неожиданная прогулка. Расстояние около километра они преодолели минут за двадцать и вошли в дверь одной из уцелевших каменных построек, виденных мужчиной с горы. Другой солдат в чине фельдфебеля /впоследствии мужчина научился разбираться в их званиях/ без лишних разговоров провёл его дальше по коридору и оставил одного в небольшой комнатке с зарешеченным окном, предварительно закрыв за ним засов.

Не в силах побороть охватившую его усталость, мужчина присел на топчан, занимавший добрую половину комнатки, и стал ждать вызова. Но в ближайшие полчаса никто им не заинтересовался. Постепенно голова мужчины всё ниже склонялась на грудь, и он не заметил, как уснул.

Проснулся он оттого, что кто-то дотронулся до его плеча. Очевидно, действия склонившегося над ним солдата совпали с тем, что мужчина видел во сне, ибо реакция на прикосновение была молниеносной. Испуганный фельдфебель едва успел отскочить в сторону от выпрямившегося, словно пружина, человека, который вдруг оказался перед ним с подобранными, как для схватки, руками.

Поборов минутную растерянность, фельдфебель, уже пожилой рыжий немец с гладко выбритым лицом и располневшей талией, сделал знак рукой, указывая на выход и сказав несколько слов по-немецки. Жест был достаточно понятен и без этого. Опустив поднятые руки и, чему-то усмехнувшись, мужчина согласно кивнул головой и направился вслед за немцем.

Здание, в котором он находился, было знакомо ещё при прежних посещениях Медвежьего, когда их колхоз составлял договора с расположенной здесь воинской частью о поставке продуктов. Сейчас его вели по коридору мимо расположенных слева и справа дверей, вёдших в бытность в учебные классы. Пройдя высокую двустворчатую дверь, он очутился в большом помещении с установленными в нём в два яруса койками, часть из которых была занята лежащими на них прямо в форме немецкими солдатами, лениво провожавшими его своим взглядом. За спальным отделением был ещё один коридорчик, вернее прихожая, откуда одна дверь вела на выход, но в настоящий момент была почему-то закрыта, а другая в комнату дежурного по части, примыкающую к кабинету командира. Сейчас на ней висела табличка с надписью "комендант", написанная по-немецки.

Оставив мужчину стоять в коридорчике, фельдфебель исчез за дверью и через несколько секунд вернулся обратно, приглашая его войти.

Здесь его встретил молодой офицер с повязкой на левой руке, который не мешкая, опять-таки жестом приказал ему следовать за ним, толкнув обитую дерматином дверь, раньше ведущую в кабинет командира части.

Обстановка кабинета осталась такой же, как прежде. Кожаный диван, книжный шкаф, правда, с отсутствующими в нём сейчас книгами, металлический сейф, но уже со сломанной и открытой дверцей и два стола, составленные в виде буквы "Т". Во главе стола сейчас сидел офицер, которого мужчина сразу узнал. Это он встретил его около моста и направил сюда после, если можно так выразиться, "беседы". Сейчас тот был без головного убора, и его рыжие, изрядно поредевшие волосы были прилизаны с ровным пробором посередине. Надменное, несколько аскетическое лицо по-прежнему выражало подозрительность, чуть блёклые губы скривлены в ядовитой усмешке. Взгляд бесцветных глаз как бы исподлобья был устремлён на вошедшего. Кивком головы он отпустил дежурного и знаком подозвал мужчину поближе. Тот повиновался и, приблизившись к столу, заметил лежавший на нём чемоданчик, содержимое которого было вынуто и разложено рядом.

- Ну что ж, сейчас у меня времени достаточно, чтобы более подробно выслушать вас, - произнёс офицер, играя авторучкой, которую держал в руках. - Ваше чистосердечное признание послужит вам же на пользу. Расскажите подробно о себе, чем занимались перед нашим приходом, как оказались в лесу и почему вдруг решили явиться к нам. Ничего не скрывайте. У меня есть все основания не доверять вам, и, если проверка покажет, что вы солгали, то пеняйте на себя. Понятно?

- Да рассказывать-то особенно нечего, - пожал плечами мужчина. - Перед вашим приходом я занимался эвакуацией гражданского населения в лес из села Высокое, которое входило в состав колхоза "Пламя победы". Я лично работал в нём бухгалтером и в какой-то степени руководил сборами и отправкой. Мне скрывать нечего, - добавил мужчина без тени сомнения в свой правоте. - Правление колхоза приняло такое решение, и оставалось только его выполнить.

Мужчина замолчал и уже более тихим голосом продолжил:

- А что с нашим лагерем сделали, вы, наверное, знаете...

Лицо коменданта перекосилось, и он с грохотом опустил свой кулак на поверхность стола, отчего предметы на нём запрыгали, и часть из них свалилась на пол.

- Здесь вопросы задаю я! И разве вам неизвестно было наше требование? - комендант взял со стола один из листков бумаги и протянул мужчине. - Вам известно содержание этого документа?

Мужчина взял его в руки и узнал в нём листовку, которую немцы сбрасывали над деревнями незадолго до прихода войск.

- Да, эта листовка мне знакома, - мельком взглянув на неё, он положил листовку на стол. - С самолётов сбрасывали...

- Так почему же вы, вместо того, чтобы выполнить наше требование оставаться на своих местах и сохранить скот, сделали все наоборот? Посевы уничтожили, скот угнали, а сами, видите ли, подались в лес в надежде, что вас не постигнет наша карающая рука. Почему вы так сделали?

- Такое указание было получено из района, и так решили на колхозном правлении. Думали, что это ненадолго и более безопасно переждать период оккупации в лесу. Как не подчиниться? Советская власть была в силе.

- Так, так, - протянул комендант, поражённый смелой логикой мужчины. - Значит временно? Решили переждать? Советской власти подчинились, а наши требования коту под хвост? Так я вас понимаю? - Он взял стоявший на столе графин, налил стакан воды и залпом выпил, не отрывая глаз от собеседника. - Отвечайте!

- Да, так решили... Единогласно... - снова пожав плечами, подтвердил мужчина, не отрицая сказанного комендантом. - Но кто-то выдал наш лагерь... Его разгромили...

- Вот, вот, - сменив выражение гнева на своём лице на снисходительную улыбку, произнёс комендант. - Оказывается, не все поддались на провокацию коммунистов, что вам и следовало ожидать. И жили бы сейчас своим колхозом в деревне, а так сами на себя беду накликали. За неповиновение мы должны карать, так как наша оккупация не временная, как вас обманывали коммунисты, а рассчитана на тысячи лет. И население должно соблюдать устанавливаемый нами порядок. Кстати, почему вас не взяли в армию? По виду вы вполне здоровый мужчина?

- Перед самой войной получил сложный перелом правой ноги, лечение ещё не закончено. Забракован медицинской комиссией. Да у меня и справка имеется. Она среди документов, которые лежали в чемоданчике. Могу вам показать, - и мужчина подошёл к самому столу, чтобы среди своих документов, лежащих перед комендантом, найти нужную справку.

- Не надо, - остановил его комендант, сам разбирая разложенные перед ним бумаги. Я её видел. Значит, ваша фамилия Зидра? Правильно?

- Да, Зидра. Меня многие знают, как бухгалтера колхоза. По делам часто приезжал в Медвежье...

- Почему же вы так поздно явились к нам или хотя бы в своё село Высокое, чтобы зарегистрироваться у местного старосты? Пропадали неизвестно где, а сейчас, видите ли, явились с повинной. В чём дело?

- Я же говорил вам, что в тот день был в лесу ранен. Когда очнулся, никого в лагере не осталось, а сам я двигаться не мог. На следующий день пришла одна старушка, дочь свою искала. Случайно на меня набрела. Рассказала, что Высокое выгорело дотла. Сгорел и мой дом, выделенный мне колхозом при поступлении к ним на работу. Он меня выходила. В Высоком я уже не хотел быть никому обузой и подался в Медвежье, как только почувствовал, что могу добраться. Надеялся у кого-нибудь остановиться. Не жить же мне по открытым небом?

- Покажите свою рану.

- Рану? - удивился Зидра, вопросительно посмотрев на коменданта.

- Да, да, рану, - нетерпеливо повторил комендант. - Должен же я проверить правдивость ваших слов? Живее!

Повинуясь приказу, Зидра осторожно, слегка морщась от боли, снял пиджак и положил его на один из стоявших у стены кабинета стульев. То же самое сделал и с рубашкой, вернее с тем, что осталось от рубашки, учитывая, что нижняя её часть вообще отсутствовала, а верх разодран в клочья. Сейчас на его левом плече была видна повязка, очевидно сделанная из этой самой рубашки, с обширным ржавым пятном на ней. Раздевшись до пояса, Зидра повернулся к офицеру и стоял в ожидании. Тот поднялся из-за стола и подошёл поближе, рассматривая повязку.

- Ну что же, пожалуй, вы не врёте. О событиях в лагере мне известно. Рана у вас достаточно серьёзная, и будем считать, что она оправдывает ваше опоздание. Я не заставляю вас снимать повязку, а мой фельдшер её посмотрит. А это когда вы успели получить? - указал он на старый шрам от пулевого ранения, белевший на левой стороне груди Зидры. - Воевали? В финскую, наверное?

- Нет, несчастный случай на охоте, - чуть запнувшись, ответил Зидра надевая рубашку. - Ещё в юности...

- Да вы, я вижу, стреляный воробей. - позволил себе пошутить комендант. - Кажется, так у вас говорят по-русски? Ну, хорошо, - продолжил комендант, снова возвращаясь за стол. - Истинные патриоты, желающие сотрудничать с нами, являлись вот с этими пропусками-листовками, которые наши лётчики сбрасывали вам с самолётов. Уже одно то, что люди хранили у себя эти листовки до нашего прихода, свидетельствовало в их пользу, так как они ждали своего освобождения от большевиков и горели желанием примкнуть к нам. Вы же, Зидра, административный, в какой-то мере руководящий, работник, даже содействовали неповиновению серой массы колхозников, уходу их в лес, угону скота, уничтожению посевов. Вас бы надлежало расстрелять. И если бы не добровольная сдача, у нас бы не было этого разговора. Но я убедился, что вы просто запуганы большевиками. Во всяком случае, мне импонирует ваша непосредственность, и я не стану вас наказывать. В скором времени вы убедитесь в преимуществе Нового порядка, который мы несём вам, и сами посмеётесь над своими необоснованными страхами. Но мне всё же хотелось бы знать, почему вы, интеллигентный человек, не догадались сами уйти из лагеря и сдаться властям, как это сделали другие? И только, когда партизанская база оказалась разгромленной, а вы остались у разбитого корыта, вам в голову пришла мысль поискать у нас сочувствия? Не логично, не правда ли?

Комендант сам не ожидал, что разразится такой многословной тирадой. Это было не в его правилах, как, например, в разговоре с тем, кто выдал ему расположение лагеря беженцев из сёл. Одного взгляда на того было достаточно, чтобы предатель дрожал, как осиновый лист, и распинался в своей преданности Великой Германии.

При воспоминании о том человеке комендант поморщился: - уж слишком омерзительно не только разговаривать, но даже видеть подобных людей, опустившихся до предательства. Комендант был уверен в военном могуществе Германии, которое позволит выиграть войну, не прибегая к помощи всякой местной сволочи, обиженной большевиками, а выиграть честно, по правилам военного искусства. Но в данном случае ему пришлось поступиться своим правилом, - уж очень заманчиво было заполучить запасы продовольствия, хранившиеся на партизанской базе, о которых рассказал предатель. В настоящее время только передовые части, имеющие непосредственный контакт с противником, регулярно, через тылы, снабжались всем необходимым, в то время как небольшие гарнизоны и команды, оставшиеся в тылу, в основном, могли рассчитывать только на свою инициативу в смысле реквизации продуктов питания у местного населения. К тому же необходимо было выполнить и план поставок, который на него, Бравера, как на коменданта, был возложен вышестоящим командованием. Но если в первые дни войны в их руки попадали склады, буквально ломившиеся от припасов, то уже теперь русские, отходя, придерживались тактики "выжженной земли", уничтожая всё, чем могли воспользоваться немцы. И если ещё учесть запланированную норму поставки продовольствия, то как бы ни были малы "большие" запасы, о которых рассказывал перебежчик, они в какой-то мере облегчали проблемы питания.

И всё же тогда Бравер не удержался. Разговор с перебежчиком происходил в этом же кабинете, и, выжав из подлеца всё, что был необходимо, Бравер с каким-то наслаждением поставил точку "допросу", обрушив на раскисшую от слёз и соплей рожу оторопевшего доносчика свой тренированный кулак. Когда окровавленного, вопящего от страха при мысли, что его собираются расстрелять, упирающегося предателя двое дюжих солдат буквально выволакивали из кабинета и тащили в карцер, с ним случилось недержание, и мокрая, дурно пахнувшая дорожка сопутствовала ему до самых дверей. Но, хотя и велико было искушение стереть с лица земли эту падаль, Бравер сохранил ему жизнь, определив на службу полицаем, в которых был недостаток. Уж этот позабудет дорогу обратно, где его неминуемо ждёт виселица, и до конца дней своих за одни объедки со стола будет служить верой и правдой своему хозяину. Какая-никакая, а польза от него может быть. Вот и сегодня он пригодился, когда Бравер вернулся к себе в кабинет и ему напомнили о задержанном, сидящем в камере. - Ведь он из того же колхоза и их лесного лагеря, что и полицай? - вспомнил комендант...

И опять Бравер с неприязнью смотрел на помятую физиономию полицая, который стоял у самого порога двери, не рискнув приблизиться к коменданту, и, втянув голову в плечи, рассказывал всё, что знал о Зидре. /Фамилию бухгалтера Бравер узнал из бумаг, что нашёл в чемоданчике/.

И сейчас, мысленно сравнивая стоящего перед ним в свободной позе Зидру с недавно виденной жалкой фигурой полицая, Бравер невольно проникся симпатией к этому молодому человеку, о котором он уже многое знал. К тому же, комендант был настроен сегодня довольно благодушно: ещё утром пришла депеша от вышестоящего командования, в которой его поздравили с получением очередного воинского звания. Правда, он ещё не сменил погоны обер-лейтенанта на капитанские, но лишь потому, чтобы не показать подчинённым, как он рад этому повышению и с каким нетерпением ждал его. Достаточно того, что к нему уже обращаются со словами "господин капитан". /Сам Бравер никому о депеше не говорил, наверное, писарь проболтался/. Браверу льстило это обращение, и он не поправлял подчинённых. И уж, кончено, после повышения в звании следует ожидать и повышения по службе. Как раз в Шомске, бывшем железнодорожном узле и районном центре, появилось вакантное место коменданта, и Браверу недвусмысленно намекнули, что он является первым претендентом на этот пост. Омрачать радостный день жестокостью по отношению к побеждённым Браверу не хотелось, а тем более к стоявшему перед ним бухгалтеру со сквозной раной в плече, полученной в результате проведённой Бравером акции. Ему стало даже немного стыдно, когда он вспомнил о своём поведении утром у моста. Как наяву, он видел себя и идущего ему навстречу гражданского. Чем был вызван удар перчатками по щеке Зидры? Чувство своей силы, безнаказанности, желанием унизить человека, увидеть страх в его глазах, мольбу о пощаде, раскаяние? Но ничего подобного не произошло. Вместо ожидаемой реакции Бравер наткнулся на потемневший взгляд Зидры, в котором можно было прочитать всё: презрение, ненависть, недоумение, решимость, - всё, кроме того, что он ожидал увидеть. И спокойный, ровный голос, в котором не чувствовалось ни капли волнения. А ведь он стоял со сквозным ранением в плече...! Нет, такого пистолетом не запугаешь и лишнего не вытянешь. Конечно, есть другие методы беседы, гестаповские, но Бравер в душе был гуманистом и вместо того, чтобы путём допроса с пристрастием заставить агента раскрыться, предпочитал его ликвидацию, считая, что этим убивает сразу двух зайцев: экономит время на допросе жертвы и не тратит его на проверку сомнительных показаний, полученных в результате пыток, во время которых иные готов подтвердить всё, что от них хотят услышать. Да, но ликвидацию в том случае, если быть твёрдо уверенным во враждебных помыслах захваченного в плен. А в чём же вина Зидры? Миллионы русских, украинцев, белорусов, подобных ему, уже оказались на оккупированной территории, и лишь заблуждение, вызванное большевистской пропагандой, что Красная Армия скоро вернётся, заставляла некоторых из них бежать в леса, где они рассчитывали переждать период оккупации. Вина слишком незначительна, чтобы за неё карать расстрелом, если, кончено, речь идёт не о партизанах... Со временем, все убедятся, что господство третьего рейха рассчитано на века и люди, распропагандированные большевиками, сами вылезут из нор, если захотят увидеть свет в своей жизни, пользуясь благами, которые несет им новый порядок. Ещё месяц, самое большее другой, и вся Россия будет поставлена на колени. Стоит ли опережать события, выманивать из лесов мирных жителей, тратя на них силы и средства, если после окончания кампании они с покорным выражением на своих изнурённых от голода, холода и болезней лицах толпами повалят из лесов, сдаваясь на милость победителей?

И сейчас капитан Бравер внутренне сожалел, что поддался первому впечатлению от допроса перебежчика-полицая и направил в "партизанскую базу", как доложил Захаров, роту солдат на двух бронетранспортёрах и трёх машинах, доверив операцию молодому выскочке, лейтенанту фон Клейну, своему заместителю, прошедшему школу воспитания в гитлерюгенде. Клейну были чужды гуманные чувства, и в своих действиях им руководило лишь тщеславие и привитая жестокость, которые и не замедлили проявиться при первой самостоятельно проведённой операции. База был разгромлена... Взято много продовольствия. Но если бы это действительно была партизанская база! Толпа ничего не подозревавших женщин и детей и несколько безоружных стариков, - вот и вся ударная сила "партизанского" лагеря, которую лейтенант хладнокровно расстрелял из крупнокалиберных пулемётов и автоматов. Но, очевидно, есть бог на свете. Возмездие не замедлило себя ждать. Единственный выстрел, произведённый из старого, ещё шомпольного дробовика со стороны "противника", вогнал заряд картечи в живот опьянённого победой лейтенанта. Фон Клейна с успешно проведённой им операции привезли ногами вперёд и в цинковом гробу отправили в Германию. Вдогонку Бравер, по просьбе вышестоящего командования, послал ходатайство о представлении лейтенанту "железного креста", хотя, как считал лично Бравер, лейтенанту достаточно было и деревянного.

Скандал, вызванный бессмысленной жестокостью /через месяц-другой война должна окончиться и нельзя раньше определённого срока травмировать туземцев неоправданной жестокостью - таков был указ свыше/, удалось замять. Винить было некого, а о покойниках плохо не говорят. Наверх пошёл рапорт о ликвидации бандитского гнезда. Оперативность, проявленная Бравером, отмечалась в сводке и, очевидно, сыграла определённую роль в получении очередного воинского звания.

Итак, капитан Бравер был настроен благодушно.

- Ну что же Зидра, вы замолчали? Я жду ответа на свои вопросы. Чем объясните своё легкомысленное поведение, что поддались на удочку большевиков? - отеческим тоном, словно браня сынишку за нехороший поступок, обратился он к Зидре. - Женщинам, детям ещё простительно, они привыкли к подчинению, а вы, Зидра, взрослый, грамотный, самостоятельный мужчина и ждали, когда вас выкурят из этого гнезда. Неужели на что-то надеялись?

Комендант замолчал и, раскрыв пачку "Казбека", лежавшую на столе среди прочих вещей, щёлкнул зажигалкой. Прикурив, он искоса наблюдал за Зидрой. - Интересно, как будет оправдываться, выгораживать себя этот бухгалтер?

- Господин комендант, - расстегнув пиджак и поправляя правой рукой повязку, наложенную на плечо, произнёс Зидра, слегка поморщившись, то ли от боли, вызванной прикосновением к ране, то ли по иной причине. - Господин комендант, чем была вызвана такая бесчеловечная жестокость, проявленная вами в лесу? В лагере находились только женщины и дети, не считая нескольких стариков-инвалидов. За что же вы их казнили?

Капитан Бравер, благодушно настроенный и готовый снисходительно выслушать исповедь Зидры, какой бы она не была, поперхнулся дымом от первой же затяжки. Несколько секунд прошло в молчании, в течении которых Бравер упорно боролся с душившим его кашлем, а его лицо наливалось краской. Этими несколькими секундами он воспользовался, чтобы обдумать достойный ответ жалкому бухгалтеришке, рискнувшему осуждать действия военных властей, лично его, Бравера, представителя Вермахта, но прорвавшийся наружу кашель помешал выполнить это намерение. И эта неожиданная пауза, затянувшая уже почти готовый ответ, изменила весь ход мышления Бравера, предоставив возможность проанализировать смысл заданного вопроса.

"За что вы их казнили?... За что вы их казнили?..." - буравил мысли коменданта вопрос Зидры. Как будто он, Бравер, кадровый военный, на самом деле превратился в отвратительного, средневекового палача, будто он в красной рубахе с засучёнными рукавами методично взмахивает окровавленным топором, и с широкой плахи к его ногам катятся детские и женские головы. "За что вы их казнили?" - навязчиво билась в мозгу обличительная фраза, обвиняющая его в убийстве беззащитных женщин и детей. "Но ведь это же не я? - вспыхнула вдруг у Бравера спасительная мысль. - Это дело рук Клейна!..."

И когда приступ кашля прекратился, ещё не отдышавшись, торопясь снять с себя незаслуженное обвинение, Бравер прерывавшимся от душивших его спазм голосом выдавил из себя ответ, принесший ему облегчение:

- Это не я... руководил операцией... господин Зидра. И лично... глубоко сожалею о случившемся.

Всё также держась рукой за раненое плечо, Зидра безучастно смотрел в окно на плац, по которому расхаживали немецкие солдаты. Казалось, он не слышал ответа Бравера, или просто не принял его. Наступившее молчание было для коменданта тягостным, но в то же время ему уже не хотелось выслушивать объяснения Зидры по поводу его ухода в лес. И так всё ясно. Винить здесь некого...

- Я осмотрел ваши вещи, господин Зидра, - нарушил Бравер затянувшуюся паузу, - ничего предосудительного не обнаружил. - Только объясните мне, что это за стеклянные ампулы вы носите с собой? Не может это оказаться средством тайнописи?

- Нет, - продолжая смотреть в окно, ответил Зидра. - Это лекарство, которое мне прописано для уколов. Последние...

- Ну хорошо. Я позабочусь о вашем будущем. Бухгалтер нам нужен, так что на работу вы будете устроены.

- Я не прошу у вас работы, господин комендант, - вскинулся Зидра. - Я искал себе пристанище. Мне жить негде...

- Что? Что вы сказали? - удивлённо переспросил Бравер, но, не дожидаясь ответа Зидры, откровенно расхохотался. - Наивный вы человек, господин Зидра, продолжал он, погасив охвативший его смех. - Мы несём вам Новый порядок, который не допускает бездельников. Наша армия, освобождающая вас из-под коммунистического ига, требует к себе должного внимания. Необходимо, чтобы каждый солдат, рискующий жизнью ради вашего же блага, был одет, обут, напоен и накормлен. Ну, ещё и вооружён. Но это уже не ваша забота, хотя часть расходов на его вооружение также должны нести вы. Так что с этого дня позабудьте слово "хочу", господин Зидра. Каждый ваш взрослый человек, начиная с 16 лет, должен делать посильный вклад в общее дело. Крестьян мы сразу же обкладываем продовольственным налогом, а служащих, которые не имеют возможность сдать положенное количество продовольствия или фуража, принимаем на работу в свои учреждения. За добросовестный труд они получают сносный паёк и денежное содержание. Мы считаем, что это справедливо.

Шум во дворе отвлёк внимание коменданта. Он поднялся и подошёл к окну. На плацу перед казармой разворачивалась автомашина и стоял бронетранспортёр. К ним уже бежал взвод вооружённых солдат, предводительствуемый фельдфебелем. Солдаты со смехом лезли через борт машины, заполняя установленные в кузове сиденья. Убедившись, что все расселись, фельдфебель повернулся и направился к входу в здание.

Бравер посмотрел на часы и вспомнил, что машина подготовлена по его распоряжению. Предстояла поездка в Шомск.

Он отошёл от окна и погасил окурок о пепельницу, стоявшую на столе. Тут же нажал на кнопку, вделанную в его угол. В дверях кабинета показался офицер с повязкой дежурного на рукаве. Бравер сказал ему несколько фраз, после чего снова обратился к Зидре:

- К сожалению, у меня сейчас нет больше времени. Пока останетесь здесь. Дежурный вас проводит.

Сняв со стены висевшую на гвозде фуражку и одёргивая на ходу китель, комендант первым вышел из кабинета.

И опять Зидра почувствовал смертельную усталость, усиливающуюся апатией, которую он чувствовал ко всему происходящему. Нестерпимо ныли ещё незажившие плечо и ноги, натруженные долгой дорогой. Как во сне, еле передвигаясь, он шёл за дежурным офицером, пока не оказался в той же комнате, откуда его вызвали к коменданту, и не рухнул, как покошенный, на топчан. Офицер закрыл дверь камеры, а он ворочался на жёстких досках, осмысливая происходящее, и перебирал в памяти предшествующие события, приведшие его, в конце концов, в эту камеру.

При анализе событий, происходящих в стране за последнюю пару десятилетий, сам по себе напрашивался вывод, что нападение Германии на Советский Союз было предрешено, а в основе его первопричины лежал дворцовый переворот, совершённый большевиками в октябре 1917 года.

За последующие два десятилетия бывшая Российская империя превратилась в огромный военизированный лагерь, внутри которого действовала строжайшая дисциплина, основанная на коммунистической идеологии. Все силы многомиллионного, обнищавшего народа были направлены на укрепление могущества "первой страны социализма", на защиту "достигнутых завоеваний", на возможность распространения "социалистической революции" по всему миру.

Естественно, что страны-победительницы, подписавшие в июне 1919 года мирный договор, по которому Германия была почти полностью разоружена, почувствовали грозящую им опасность и решили с помощью той же Германии создать буфер между собой и Советским Союзом, в нарушение Версальского договора, разрешив и помогая ей заново вооружаться. По их мнению, Германия должна была послужить заслоном для насильственного распространения большевистского метода правления в других странах.

Цели своей бывшие страны-победительницы достигли, но несколько просчитались с аппетитом взращённого ими детища, которое, твёрдо встав на ноги, проявило уже свою волю и стало расширять свои владения и укреплять военную мощь прежде всего за счёт своих бывших хозяев. И уже сочтя их почти поверженными, обратила своё внимание на Советский Союз, прельщавший её богатыми угодьями и дешёвой рабочей силой.

Неизбежность войны чувствовалась уже после того, как, благодаря своему триумфальному шествию по Европе, Германия сомкнула свои границы с Советским Союзом от Баренцева до Чёрного морей и начала на них концентрацию своих войск, не оставляя никаких сомнений в истинной цели этих передвижений.

Лично Зидра не афишировал своих предположений о неизбежности войны, чтобы не оказаться в числе паникёров, игнорирующих значение недавно заключённого с Германий пакта о ненападении, но предчувствовал, что война может вспыхнуть в любое время и что начнётся она внезапно, как это произошло в 1904 году на Дальнем Востоке при нападении японцев на Порт-Артур. Повадки у всех хищников одинаковые.

И война началась. Началась именно так, как он и предполагал: вероломно, в нарушение пакта и на всём протяжении границ с сопредельными государствами.

Но не неожиданность нападения поразила его. Для большинства населения, осознающего политическую обстановку на Западе, нападение Германии всё же не было неожиданным. К этому всё и шло.

Неожиданными оказались последствия, когда за считанные дни немецким войскам удалось на сотни километров вторгнуться на советскую территорию. Враг оказался сильнее, чем пелось в патриотических песнях.

Видимо, в руководстве страной и в военной доктрине были допущены просчёты.

Нарочный, приближение которого они с Фёдором Степановичем наблюдали из окна колхозного правления, одновременно с известием о вероломном нападении Германии доставил и приказ о всеобщей мобилизации.

Привыкшие ко всякому труду колхозники и собирались на войну, как на работу, требующую ввиду производственной необходимости на некоторое время отрыва от своих семей. Не было ни паники, ни сопровождавшего сборы бесконечного женского плача. Лишь у пожилых мужиков, помнивших ещё империалистическую и гражданскую войны, посуровели лица. Молодые же парни проявляли бесшабашную удаль, навеянную уверенностью в скором разгроме зарвавшегося фашиста.

И сейчас, движимые своим долгом, они шли на войну, чтобы защитить землю своих отцов от чужеземцев, как защищали её солдаты Суворова и Кутузова, не задумываясь над тем, что они защищают крепостное право, как выполняли свой долг и освобождали от турецкого ига Болгарию солдаты Скобелева, отдавая свои жизни за независимость братского народа.

Не мог и он поступиться своим долгом. Всё же мужчина в расцвете лет, имеет неплохой боевой опыт. А там уж, как судьба решит...

И снова судьба распорядилась по-своему.

Несчастье постигло Зидру где-то в двадцатых числах мая. Его причиной послужила артиллерийская лошадь, першерон, которую председатель колхоза одолжил на время у командира расположенной в селе Медвежьем воинской части. Несмотря на свою мощь, битюг отличался спокойным нравом и в первые же дни доказал, что с ним свободно может управиться даже подросток, тем более уже имеющий опыт работы с лошадьми. Приставлен был к нему Федорка Котов, одиннадцатилетний мальчишка, готовый дневать и ночевать около своего любимца.

В один из дней, по-взрослому перебросив ноги через грядку телеги и лишь искоса поглядывая на встречных, Федорка спокойно катился вдоль деревни, направляясь в поле по особому заданию председателя. Задание, правда, было не ахти какое, - все грузовые операции выполняли взрослые, но это нисколько не умаляло достоинств хозяина битюга, гордящегося оказанным ему доверием.

Федорка ехал и небрежно посвистывал сквозь стиснутые зубы, как вдруг увидел двух пацанов, Юрку и Мишку, семи и четырёх лет, копавшихся в песке перед домом, а теперь с восторгом смотревших на своего старшего товарища. Федорка, конечно, не мог не внять молчаливой просьбе малышей, которую прочитал в их глазах, и на правах хозяина подъехал к ним, остановив першерона:

- А ну, мелочь, садись, прокачу!

Повторять Федорке не пришлось. В мгновение ока малыши перелетели через канаву, отделявшую их от дороги, и тут же вскарабкались на телегу, предвкушая предстоящее удовольствие.

- Н-но, - смачно протянул Федорка и для порядка тряхнул вожжами, оглаживая ими бока першерона.

Телега с ребятишками не представляла для битюга, привыкшего к артиллерийским постромкам, почти никакого груза, и он резво тронулся вперёд, тем более, что дорога вела несколько под горку, по спуску к Леменке. Уже позже все пришли к выводу, что именно уклон дороги повлиял на дальнейшие события.

Першерон тронулся, и Федорка с удивлением увидел, что правая вожжа отвязалась от уздечки и теперь как змея вьётся по земле под его ногами. Будь он поопытнее, он бы сразу остановил лошадь окриком, левой вожжой или, просто соскочив с телеги, взял бы лошадь под уздцы. Но Федорка не хотел терять престижа перед "мелочью", останавливая першерона из-за такой незначительной детали. С показной лёгкостью он на ходу соскочил с телеги, подхватил волочащуюся вожжу и, догнав першерона, попробовал на ходу подвязать вожжу к уздечке. К сожалению, сразу это сделать ему не удалось. Лошадь была высокая, и Федорка едва достал руками до узды, а при попытке продёрнуть вожжи в её кольцо, они выскользнули из рук и снова змейкой побежали за телегой. Федорка попытался перехватить вожжу, но першерон внезапно резко увеличил скорость и в какие-то секунды оказался далеко впереди Федорки.

Зидра стоял и курил около здания сельсовета, когда услышал крики людей и увидел бешено мчавшуюся вниз к Леменке повозку, на телеге которой, как мячики, подлетали и опускались два мальчика.

Времени на раздумье не было, да и вообще его едва хватило на то, чтобы перепрыгнуть через канаву, отделявшую Зидру от дороги, и наперерез сойтись в одной точке с мчавшейся лошадью. В то же мгновение руки Зидры намертво вцепились в её узду, но...

Дальше Зидра ничего не помнил. Но очевидцы видели, как от рывка порвалась уздечка и попавший под удар лошади Зидра грохнулся на землю, а по его правой ноге дважды прокатились колеса телеги.

С малышами же так ничего и не случилось, если не считать перенесённого ими испуга и лёгких ушибов от падений.

Промчавшись через мост Леменки, ошалевшая лошадь испугалась едущего навстречу трактора и круто повернула направо в сторону деревенских хат. Телегу, перелетевшую вслед за ней через канаву, резко тряхнуло вправо и влево, мальчишки, как ядра, вылетели из неё и оба удачно приземлились в мягкие заросли растущих вдоль канавы крапивы и лопухов.

Ещё немного пробежав вдоль домов, лошадь остановилась, тяжело дыша, роняя с крупа пену и дико поводя фиолетовыми глазами.

Причина непонятного поведения першерона выяснилась тут же. Оказывается, для него были коротки оглобли телеги, рассчитанные на обычных деревенских лошадей. Побежав под горку, никем не сдерживаемый, першерон почувствовал удары по ногам от передка телеги. Воспринимая их как желание хозяина увеличить скорость, он побежал быстрее, в результате чего удары телеги об его ноги усилились. Всё это привело к дальнейшим событиям.

На том же першероне, но уже с опытным возчиком Зидра в тяжёлом состоянии был сразу отправлен в село Медвежье. Полученные им травмы оказались серьёзными: тяжёлое сотрясение мозга и два сложных перелома правой ноги. Лишь через несколько дней он пришёл в себя, а ещё спустя две недели упросил главврача отправить его домой, несмотря на закованную в гипс ногу. В начале июня его привезли в Высокое, а ещё спустя неделю он без гипса с палочкой с утра появился в колхозной бухгалтерии. Врач, посетивший Зидру после его выхода на работу, был поражён быстротой исцеления сложных переломов, но вынужден был только констатировать факт, теряясь в догадках. На вопросы врача Зидра только разводил руками: почувствовал, что могу ходить, и снял гипс. Но всё же, несмотря на опытность занимавшегося им хирурга, сложность переломов и отсутствие рентгеновской установки в Медвежьем сказались на качестве операции: осталась хромота. Предполагалось отправить Зидру в Новгород на повторную операцию, но начавшаяся война помешала осуществлению замысла. При начале всеобщей мобилизации врач-хирург, председатель медицинской комиссии, несмотря на категорические возражения Зидры, вручил ему "белый билет" и буквально выгнал из кабинета.

И всё же война не оставила его без внимания. За три года он свыкся с новым коллективом и решил остаться с полюбившимися ему людьми. Газеты, правда, писали о массовых расстрелах и зверствах, чинимых фашистами на оккупированной территории, но, во-первых, Зидра не совсем верил газетам, считая, что кадровые военные должны быть гуманными по отношению к мирным жителям, а, во-вторых, не мог бросить колхозников, которым авторитетные лекторы обещали, что война будет недолгой и возвращение Красной армии вполне можно переждать в лесу, где лишние мужские руки для женщин и детей окажутся большим подспорьем.

Так он рассчитывал, но как это бывает, жизнь вносит свои коррективы в намеченные планы...

... Треск выстрелов он услышал, когда выбирал в лесу, недалеко от лагеря, стройненькую берёзку, которую попросил его вырубить Котов для хозяйственных нужд. Охваченный тяжёлым предчувствием, Зидра с топором в руках бросился в сторону лагеря, откуда, заглушаемые выстрелами, до него доносились крики женщин и плач детей. Но добежать ему не удалось. Шальная пуля, пробившая плечо, бросила его, потерявшего сознание, на землю. Вполне возможно, и даже наверняка, она спасла ему жизнь.

Быть нахлебником у женщины, которая его выходила, ему не позволяла совесть. При первой же возможности, почувствовав в себе достаточно сил, он ушёл.

И вот теперь он находится здесь, под надзором у немцев, о чём никогда в прошлом и не предполагал. Война, от участия в которой он был отстранён заботливыми врачами, всё же не оставила его без своего внимания и поставила очередную, едва не оказавшуюся смертельной, метку, от которой так ныло простреленное плечо. И ещё неизвестно, что его ожидало в дальнейшем. Случайностей у войны много. Да и гражданская война мела всех под одну гребёнку, и только необыкновенное везение спасло его тогда от неминуемой смерти, хотя, как это видно при сопоставлении, бывший контрразведчик белых, поручик Соломонов, казался ангелом по сравнению с немцами... Он с детьми не воевал...

Мысли Зидры невольно перескочили на более, чем два десятилетия назад, когда он, полуживой от всего пережитого и усталости, оказался у себя дома под дулом револьвера Ващинина, направленного прямо в лоб. Он даже вспомнил, что в тот момент совершенно не испытывал чувства страха, и будь Ващинин более внимателен, от него бы не ускользнуло, какая работа мысли происходила за чуть прикрытыми, казалось бы в полусне, глазами, как напряглись мышцы Шарапова в последнюю секунду, когда Ващинин уже спускал курок.

Всё, что произошло дальше, до мельчайших подробностей запечатлелось в памяти Зидры, и сейчас он как бы заново переживал остроту тех минут, видя перед собой покрасневшее от возбуждения и злобы лицо Ващинина, медленно поднимавшего револьвер на линию его лба.

... Грохот выстрела, раздавшегося в комнате, оглушил Ващинина и заставил на какую-то долю секунды закрыть глаза. В следующее мгновение что-то с силой ударило его снизу по кисти правой руки с зажатым в ней револьвером. Описав дугу, сопровождаемый звоном разбитых стёкол, револьвер вылетел через окно спальни в сад.

В последний, трудноизмеримый миг до выстрела /тогда пуля всё же состригла прядь волос с его головы/ Шарапов, полулежавший на кровати и вцепившийся обеими руками за её край, скользнул плечами вниз по стене и, одновременно делая всем телом резкий выпад вперёд, ударил Ващинина носком ботинка по вытянутой руке. Рывок был настолько сильным, что он сам оказался на полу в ногах оторопевшего от неожиданности и обезоруженного Ващинина. Дико взвизгнув, тот кинулся на своего противника, стараясь схватить его за горло. Но Шарапов был моложе, сильнее и опытнее Ващинина в рукопашных схватках. Через минуту всё было кончено.

- Глупец, - прошептал он тогда, брезгливо вытирая платком липкие от пота руки и глядя на труп Ващинина, лежавший на полу с широко открытыми, остекленевшими глазами. - "Властелин мира..."

Из осторожности он выглянул на улицу, не привлёк ли кого звук выстрела, но та была пустынна. Всё же терять времени он не стал, а сразу занялся сборами в дорогу, укладывая в чемоданчик всё самое необходимое. Затем подошёл к трупу Ващинина и, постояв минуту, опустился перед ним на колени. С профессиональным мастерством человека, не раз занимавшегося подобным делом, осмотрел карманы его одежды, откладывая их содержимое в сторону. Часть найденных документов положил в свой чемоданчик, а остальные сжёг в печке, раскрошив пепел. Немного подумав, снял с Ващинина пиджак и сапоги...

И ещё одна незабываемая веха из страниц прошлого проплыла перед глазами Зидры.

Заканчивался 1936 год. Прошло уже более четверти века с тех пор, как он, обременённый тяготившей его тайной, вынужден был вести кочевой образ жизни, чтобы диспропорция с его истинным возрастом и постоянной моложавостью не привлекали к нему внимание окружающих. В душе он завидовал этим людям, десятилетиями поддерживающими связь со своими родственниками, друзьями и знакомыми, с которыми можно было коротать свободное время, делиться воспоминаниями, заботами, думами, помогать самому или, наоборот, ощущать их поддержку в трудную для себя минуту, и быть уверенным в их искреннем отношении к тебе.

Ему же приходилось жить отшельником, лишь в редких случаях, да и то на короткий срок, ограничивающийся тремя, четырьмя годами, обзаводиться более близкими знакомствами, случавшимися, как правило, на работе или службе. Но и эти знакомства никогда не переходили в привязанность, чтобы при неизбежном в дальнейшем расставании случайные знакомые напрочь забывали о его существовании и не пытались поддерживать с ним отношений по почте.

Но муки одиночества всё более и более давлели над ним, и он уже стал подумывать над тем, чтобы раскрыть своё инкогнито, подарить соотечественникам открытие и вздохнуть свободно, разрушив эту невидимую стену, которая отделяла его от общества, в котором волею судьбы он должен был скрываться под чужой фамилией, не чувствуя за собой никакой вины.

Последним толчком, побудившим его принять окончательное решение, послужило принятие VIII чрезвычайным съездом Советов новой Конституции СССР, гарантировавшей социально-экономические права и свободы трудящимся. Ему казалось, что, наконец-то, наступило время, когда он сможет сбросить с себя ношу, невидимой стеной отделяющей его от окружающих, и внести свою посильную лепту в развитие родной страны.

Это были счастливые вечера, когда ежедневно после работы он засиживался в своей комнатке заполночь, составляя подробнейшую докладную записку в Наркомат здравоохранения СССР. Каллиграфическим почерком он излагал в ней сущность своего открытия и примерный статус использования биологического стимулятора во избежание демографического "взрыва" в стране. В строго секретном варианте он рекомендовал его только для выдающихся деятелей во всех областях науки и искусства, желающих сохранить свою работоспособность. Необходимо создать единый центр по использованию БС. В большей степени стимулятор может быть использован в сельском хозяйстве, в птицеводстве и животноводстве с целью сохранения производителей и, соответственно, увеличению поголовья. Но и эти мероприятия должны проводиться в обстановке строгой секретности, так как БС оказывает одинаковое действие на любой живой организм и как бы не получилось его утечки и использование в непредусмотренных статусом вариантах.

В целях придания докладной большей убедительности Зидра с первых же страниц раскрывал своё настоящее имя, перечислял свой послужной список вплоть до момента отъезда из Петербурга в 1914 году. Затем следовало подробное описание действия биологического стимулятора с перечислением проведённых опытов и теоретическими выкладками. Эксперимент над собой он решил подтвердить фотографиями: 1909 года - начало эксперимента, и 1937 года. К счастью, фотография 1909 года у него сохранилась.

Зидра буквально жил своей идеей, не думая ни о чём другом, как только о представившейся возможности практического применения своего открытия, но последующие события вновь нарушили все его планы.

В один из декабрьских вечеров он, наконец, поставил последнюю точку в своей докладной и подписался настоящей фамилией, которой не пользовался с 1916 года. Оставалось только запечатать докладную в конверт и опустить в почтовый ящик, чтобы все пути назад оказались отрезанными.

Отложив свою постоянную спутницу, паркеровскую ручку с золотым пером, он закурил и с чувством удовлетворения от выполненной работы откинулся на спинку стула, только сейчас ощутив усталость, связанную с бессонными ночами и охватившую весь его организм. Впереди его ожидала совершенно новая жизнь, а не та, что он вёл за последние два десятилетия. Можно было вздохнуть свободно. Через неделю, максимум две всё решится.

Сделав ещё несколько глубоких затяжек, он потянулся к пепельнице, чтобы загасить папиросу, и тут его взгляд упал на одну из газет, купленную им в киоске при возвращении домой с места работы. Одна из напечатанных в ней крупными буквами фамилий показалась ему знакомой. С каким-то тревожным предчувствием он схватил её и торопливо развернул. На первой же полосе он увидел несколько напечатанных портретов и среди них портрет работника наркомата здравоохранения, которому адресовал свою докладную. В помещённой здесь же обширной статье сообщалось, что в аппарате здравоохранения органами НКВД раскрыта большая группа врагов народа, преступные действия которых были направлены против лучших представителей советского народа. Большинство из них было связано с иностранной агентурой, встречи с которыми происходили как в нашей стране, так и во время их заграничных командировок. В процессе следствия все арестованные признали свою вину и понесли заслуженное наказание.

Это был крах всех его надежд. Он мысленно представил себе, как его открытие попадает за пределы родной страны и становится "товаром", пользоваться которым смогут только избранные из "сильных мира сего", чьи капиталы позволят тратить любые баснословные суммы для продления жизни их хозяина. И он даже поблагодарил судьбу, что не отправил докладную на пару месяцев раньше.

Кому же теперь можно довериться?

В тот же вечер после некоторого колебания он порвал и сжёг так тщательно подготовленную докладную. В последующие несколько дней машинально ходил на работу, ничего не видя и не замечая вокруг себя. Возвратившись домой, сразу бросался на кровать, стараясь забыться во сне, чтобы уйти от реальной действительности, так жестоко обошедшейся с ним.

Но каждый вечер, как бы он ни был измучен предыдущей бессонной ночью и работой днём, уснуть ему сразу не удавалось. В эти вечера он в ещё большей степени стал ощущать на себе тяжесть создавшегося положения, усугублённую отсутствием выхода из него. Невольно наплывавшие воспоминания отгоняли сон, и большую часть ночи он беспокойно ворочался на смятой постели. Особенно отчётливо всплывал в памяти вечер перед тем, как он сделал себе первую инъекцию БС, Верочка, сидящая с гитарой в руках, и слова песни, так соответствующие положению, в котором он оказался...

Я плыл по течению жизненной речки,

Меня провожали века,

Как брошенный в волны огарочек свечки,

Кидали мой челн берега.

Всё, буквально всё в этой песне предопределило его дальнейший жизненный путь, за исключением того, что века ещё не провожали его. Но перспективу обещают... В остальном же его жизненный путь полон тревог и неопределённостей. Уже растерял всех родных, знакомых и близких, продолжая в одиночестве "плыть" в суровую вечность, отрешившись от "милой земли", - радостей общения, в чём он больше всего нуждался. Радость открытия, своя исключительность давно затушевались суровыми и скучными буднями, в которых он не чувствовал никакой отрады. Он оказался в роли Агасфера, по преданию бессмертного и осуждённого, не находя себе пристанище, скитаться по земле "до Его возвращения". Но у него всё же было преимущество перед библейским предком, и однажды наступил момент, когда мысли потянулись к дарственному револьверу, но что-то удержало Зидру от этого поступка, сразу бы поставившему точку на все тревоги, сомнения и безрадостность жизни. Этим что-то всё ещё была неудовлетворённость открытием. За истёкшие годы ему всё же удалось разработать теоретическую часть и даже сделать набросок плана необходимых опытов. Но дальше дело не двинулось. Он жил почти на нелегальном положении, что грозило серьёзными последствиями, вздумай кто поглубже копнуть его документы. Ни о какой домашней лаборатории не могло быть и речи, тем более, что он даже не имел своего угла, снимая его во время скитаний. И лишь признание правительством открытия дало бы ему возможность продолжить опыты...

Револьвер так и остался лежать в потайном месте.

- А что же делать дальше, когда рухнула последняя надежда? Может, прекратить эксперимент над собой и отдаться во власть времени? - как-то подумал он в одну из бессонных ночей. - Жить как все окружающие люди с их радостями, заботами и тревогами, не ощущая на себе бремя открытия?

Но это была лишь мимолётная мысль. В обществе людей, среди которых он жил, сменилось целое поколение с тех пор, как он стабилизировал свой организм, и сейчас вряд ли в полной мере сможет окунуться в их среду. От одиночества себя всё равно не избавить... Так что придётся подождать... Время, как говорится, терпит... Может, ещё представится случай? Другого выхода нет...

Зидра очнулся от скрипа отодвигаемого засова. Обитая железом дверь комнаты, тоненько пища, отворилась, и в неё вошёл солдат с толстым, мясистым носом, похожим на картошку, на относительно худом лице.

Едва шевеля затёкшими руками и ногами, Зидра с трудом присел на топчан. Всё же сон сковал его, и какое-то время он поспал. Сквозь зарешеченное окно по-прежнему пробивался луч солнечного света, отбрасывая тень от решётки на стену. - Значит, ещё не вечер, - подумал Зидра, одновременно взглянув на часы. Они показывали десять минут пятого.

Солдат принёс с собой большую санитарную сумку, которую молча поставил на табурет. Затем знаками попросил Зидру снять пиджак и рубашку, а сам принялся копошиться в сумке, что-то доставая из неё.

Повязка была пропитана кровью из открывшейся раны, и фельдшер, как понял Зидра, недовольно цокал языком, отдирая засохшие ленты. Заметив, что Зидра морщится от боли, солдат намочил в какой-то жидкости тампон и приложил его к ране. С минуту выждав, он размотал повязку до конца и бросил её на пол.

Дезинфекция раны заняла минуты две. Покопавшись в ней немного зондом /Зидра едва сдерживался, чтобы не вскрикнуть от боли, но солдат не обращал на него внимания/, фельдшер посыпал рану белым порошком /впоследствии Зидра узнал, что это был стрептоцид, с которым ещё в своей практике не встречался/ и наложил новую повязку из ослепительно белого бинта. Лицо его при этом оставалось непроницаемым, но, уже уходя, фельдшер слегка коснулся повязки своей рукой и, сказав "гут", удалился, оставив дверь камеры приоткрытой.

Хотя Зидра не был привередливым, при необходимости мог вести аскетический образ жизни, чувство голода давало о себе знать. Со вчерашнего вечера Зидра ничего не ел и сейчас испытывал неприятные спазмы в желудке. Но с этим приходилось мириться, сам просить он не хотел. До завтра потерпит. Не должны же его вечно держать здесь.

Но Бравер обо всём позаботился. Когда Зидра одевал свою немудрёную одежду, кусок рубашки и пиджак, дверь камеры снова широко открылась и уже знакомый Зидре фельдшер перешагнул через порог, держа в руках котелок, закрытый крышкой и довольно объёмистый узел из наволочки. Котелок он поставил на табуретку, приложив алюминиевую ложку, которую достал из-за голенища сапога. Узел бросил на топчан рядом с Зидрой, одобрительно буркнув несколько слов по-немецки, трогая Зидру за пиджак и показывая на узел. Решив, что русскому всё понятно, фельдшер вышел, опять оставив дверь в камеру открытой.

Зидре ничего не оставалось делать, как приступить к трапезе. Не спеша, он открыл крышку котелка, и на него пахнуло вкусным ароматом. Прежде, чем начать есть, он тщательно и долго протирал ложку краем рубашки, на которой остались жирные тёмные пятна, после чего попробовал содержимое котелка, оказавшееся наваристым мясным супом. Хлеба не было, и пришлось есть без него, но котелок оказался наполненным до самого верха, и отсутствие хлеба компенсировалось количеством супа.

Но несмотря на чувствовавшийся голод, Зидра едва одолел половину предложенной порции и отложил ложку в сторону. Видимо, повар не отличался высокой квалификацией: первое оказалось бессолым. Но чувство голода Зидра заглушил.

В узле, что принёс солдат, находились свёрток с одеждой и солдатские яловые сапоги. Испытывая чувство брезгливости к обноскам с чужого плеча, Зидра тщательно осмотрел предложенные вещи. К его удивлению, они оказались добротной рабочей одеждой тёмно-серого цвета, ещё не ношенной. Фабричные этикетки Новгородской фабрики были подшиты суровыми нитками к воротнику куртки и поясу брюк. Полотняная рубашка и сапоги завершали ансамбль, способный полностью экипировать Зидру, что тот и сделал, сняв с себя обветшалую одежду. Из шерстяных брюк своего старого костюма он сделал сносные портянки, и сапоги плотно сидели на ногах, хотя и были на два размера больше, чем носил Зидра. Брюки и куртка сидели на нём мешковато, но для рабочей одежды сойдёт, да и она не должна стеснять движений. В целом, Зидра остался доволен обновой. Собрав свою старую одежду в кучу, завязал её в наволочку и положил в угол комнаты, предварительно проверив карманы, не осталось ли в них что из документов.

Больше делать было нечего, и Зидра присел на топчан. Сильно ныло вновь растревоженное фельдшером плечо. Сейчас факт ранения установлен комендантом, и можно было бы применить своё лекарство, но все ампулы остались лежать на столе у коменданта. Раньше его применять не было смысла. Рана бы мгновенно затянулась и уже не служила бы оправданием его позднего появления в комендатуре. Но всё обошлось благополучно.

Несмотря на то, что двери камеры не были заперты, выйти он не решался. При необходимости его вызовут, а куда-либо идти, не имея на руках пропуска и других бумаг, которые находились в его чемодане, было просто рискованно, да и не к чему. Скорее всего, его даже не выпустят из комендатуры, при входе в которую стоял вооружённый автоматом часовой. Надо ждать...

Так прошло ещё часа два. Наконец, стук солдатских сапог разнёсся по коридору, приближаясь к камере, в которой сидел Зидра. Дверь её распахнулась, и Зидра увидел на пороге незнакомого солдата, очевидно, посыльного, с коричневой повязкой на руке. Встретившись взглядом с Зидрой, тот дружелюбно подмигнул ему и, сказав несколько слов по-немецки, пригласил на выход, поманив рукой. Догадавшись по знакомому слову "комендант", что комендант требует его к себе, Зидра тут же поднялся и, поддерживая правой рукой левую, чтобы не так отдавалась боль в плече, вышел вслед за солдатом. Опять он проходил знакомым коридором, слыша немецкий говор, доносившийся из дверей бывших красноармейских кубриков. Двое солдат прошли ему навстречу, чуть посторонившись, чтобы пропустить, и лишь мельком оглядывая его фигуру. И уже перед самым входом в приёмную коменданта Зидра встретился с человеком, который сбежал перед тем памятным днём, - колченогим кладовщиком Захаровым, одетым в форму полицая. Почувствовав на себе взгляд Зидры, тот как-то съёжился и виновато прошёл мимо, делая вид, что не заметил Зидру. Остановившись на секунду другую, Зидра посмотрел ему вслед, и ещё неясная, требующая подтверждения догадка промелькнула в его мыслях.

Дежурный офицер, которому посыльный передал Зидру, сделал ему рукой знак подождать, а сам исчез за обитой дерматином дверью кабинета коменданта. Пробыл он в кабинете минуты три, четыре, которые уставшему Зидре показались вечностью, и он уже собрался, было присесть на стоявший в дежурной комнате топчан, как дверь снова открылась и вышедший из кабинета офицер кивком головы приказал Зидре пройти.

Комендант снова сидел за столом, опершись локтями на полированную поверхность и положив подбородок на сплетённые пальцы кистей рук. Видимо, поездка в Шомск оставила у Бравера благоприятное впечатление. На его мундире уже блестели новенькие капитанские погоны, а лицо выражало доброжелательность. Увидев входящего Зидру, он опустил руки на стол и покровительственно кивнул ему головой, указав рукой на один из стульев, стоявших ближе к столу.

- Прошу вас садиться, господин Зидра. Я, правда, несколько задержался, но думаю вам здесь оказали достаточно внимания, чтобы вы не почувствовали себя арестованным на неопределённо время, хотя оно могло затянуться. Сейчас вижу, что всё в порядке и мои указания выполнены, - намекнул Бравер, делая вид, что разглядывает новую одежду Зидры. Надеюсь, что вас покормили?

- Да, господин комендант, - ответил Зидра, несколько удивлённый тоном, каким с ним разговаривал комендант. - Спасибо вам за внимание.

- Не за что, господин Зидра, - слегка махнув ладонями рук, возразил Бравер. - Наш долг помогать людям, попавшим в беду, если, конечно, они не являются врагами Великой Германии. А за вас я на этот счёт не беспокоюсь. Мне кажется, что вы просто - заблудшая овца и до настоящего времени сами не представляете, где вам будет хорошо, а где плохо. Ведь жизнь даётся один раз, так постарайтесь использовать её так, чтобы полностью ощутить её сладость. А новый порядок, который мы несём русским людям, ещё не погрязшим в большевизме, обеспечит их всем необходимым для спокойного и радостного существования... Насколько мне известно, вы тоже не большевик, а значит, полностью подходите под категорию людей, на которых распространяется наша программа освобождения. Значит, мы должны обеспечить вас работой и всем необходимым, чтобы вы убедились в справедливости проводимых нами мероприятий. Да, да, старая, но мудрая политика кнута и пряника, которая оправдывает себя во все эпохи и общественные формации. И мы руководствуемся этой политикой во всех завоёванных нами странах и на всех оккупированных территориях. Конечно, она не является панацеей и не может пока радикально решать все вопросы управления, и поэтому кнут ещё некоторое время будет преобладать над пряником, но, как вы должны понять, это временное явление. Через месяц, другой мы покорим Россию, наведём свой порядок и необходимость в кнуте отпадёт, - каждый из вас будет сам вершителем своей судьбы, зависящей от личной инициативы. В определённых рамках, конечно, - поправился Бравер, решив, что позволил себе слишком разоткровенничаться перед русским, пообещав ему то, что их раса не заслуживает. - Да, это всё будет представлено, но в определённых рамках, так как вся полнота власти и управления будет, кончено, принадлежать нам, немцам. Сами русские, да и другие славянские народы не способны грамотно организовать самоуправление, хотя в трудолюбии им не откажешь. В результате же синтеза немецкого ума и славянских рабочих рук мы преобразуем мир, и каждому честному человеку в нём достанется свой собственный кусочек счастья... И мы, немцы, это гарантируем!

Бравер замолчал и пристально посмотрел на Зидру, стараясь по выражению его лица определить, какое впечатление произвела его речь на собеседника. Но глаза Зидры ничего не выражали, кроме снисходительного внимания к человеку, которого обязаны выслушивать, учитывая его положение. Браверу даже показалось, что на лице Зидры промелькнула скептическая улыбка, и он едва погасил в себе вспыхнувшее было желание поставить невежду на место, ударить, оскорбить его, чтобы тот понял, от кого зависит его судьба, однако, поразмыслив, он решил, что в поведении Зидры нет ничего предосудительного: - просто он ожидает помощи и ему совершенно безразлично, на какой основе она будет предложена. Вполне возможно, что он даже не верит в перспективу, которую ему только что нарисовали, но предпочитает помалкивать, чтобы неосторожным словом не возбудить гнев начальника, от которого зависит решение его судьбы. --Да, похоже, что это действительно так, - заключил Бравер, ещё раз внимательно посмотрев в лицо Зидры. - Обычная осторожность, присущая людям, чувствующим неуверенность в своём положении, и обвинять Зидру не следует. Со временем он сам убедится в правоте нашей программы.

- Значит, вы по специальности бухгалтер? - Бравер вынул из лежавшей на столе пачки чистый лист бумаги и отвинтил колпачок авторучки.

- Да, господин капитан... Но видите ли, я бы не хотел поступать к вам на службу.

- Прекратите, господин Зидра, - спокойно, безо всякого раздражения в голосе произнёс Бравер, не поднимая головы и уже начав писать на бумаге. - Прекратите!

Набросав несколько строчек, он перечитал написанное и поставил свою подпись.

- Я понимаю, о чём вы думаете, - отложив авторучку и подняв голову, Бравер посмотрел на Зидру. - Вы считаете, что мы здесь временно, что через месяц, другой вернётся Красная Армия и с вас спросят за сотрудничество с нами. Спросят по всей строгости ваших законов. Но можете быть спокойны. Этого не случится. Красная Армия практически разбита и оправиться ей уже не удастся. Фюрер рассчитал так, чтобы война закончилась до наступления зимы, и причин сомневаться в его словах у нас нет.

- Но, господин Зидра... - Бравер поднял перед собой палец и сделал им резкое движение, - предположим невероятное: через три, четыре месяца Красная Армия всё же вернётся. Ну и что? Думаете, у вас одного окажется рыльце в пушку перед советской властью? Уже более тридцати миллионов ваших соотечественников находятся под нашей эгидой, а это значит, что примерно двадцать миллионов взрослого населения в той или иной мере работает на нас: обеспечивают продовольствием, одеждой, трудятся в наших учреждениях. У взрослых есть дети, их надо кормить, а для этого вырастить урожай или заработать паёк. А если вырастил урожай, то плати налог. В принципе, для крестьян ничего не изменилось. Фюрер даже дал указание сохранить привычную для вас колхозную структуру. И, насколько мне известно, по западным районам она себя вполне оправдывает. Только сдают хлеб не Сталину, а нам. Определённую часть, конечно. Так что вашему Сталину пришлось бы здорово потрудиться, чтобы покарать всех врагов народа. Хотя опыт у него насчёт это богатый, и он бы справился, - добавил Бравер и рассмеялся.

- Но есть ещё один вариант, - продолжая улыбаться, предложил Бравер. - Всех трудоспособных, не желающих сотрудничать с нами здесь, мы отправляем в Германию. Сейчас там ощущается недостаток рабочих рук. Может, этот вариант вас больше устроит?

- Нет, - отрицательно покачал головой Зидра.

- Ну вот и договорились. Отдадите эту бумагу коменданту в Шомске. Он вас примет на работу. Я уже связывался с ним. Но будьте благоразумны. Германия сумеет защитить тех, кто служит ей добросовестно, но беспощадно карает своих врагов, особенно в военное время.

- Я понял вас, господин комендант, - Зидра поднялся со стула и, сложив записку, положил её в карман куртки. - Можно идти?

- Да, идите. У дежурного получите свои вещи и пропуск.

Зидра вышел. Бравер поднялся, подошёл к висевшему на стене зеркалу и долго любовался на свою фигуру, затянутую в мундир с новенькими капитанскими погонами.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Щёлкнув последний раз костяшками счёт и записав полученный результат, Зидра стал из-за стола и с удовольствием потянулся, разминая затёкшие мышцы. Утомительно всё же каждый день по десять часов сидеть, почти не слезая с места за одним и тем же столом, выполнять одну и ту же скучную работу. И так уже целых два года, начиная с того памятного дня, когда капитан Бравер отправил его с запиской в Шомск к местному коменданту. Тот сразу предложил ему должность кассира и бухгалтера в организованной недавно заготовительной конторе, и Зидра согласился. Работа не то, чтобы сложная, но требует большого внимания, когда приходится с точностью до марки сводить дебет с кредитом, исчисляемые порою сотнями тысяч. Особенно неприятно, когда его шеф Карпенко, проверяя отчёт, находит даже незначительную ошибку. Он тут же поднимает очки на лоб и вспоминает пример из личной жизни в бытность своей работы в городском банке Хабаровска.

- Однажды начальник также нашёл в моём отчёте разницу, ну, буквально, в несколько копеек. /Подумав, он даже называл точную цифру - шестнадцать/. - И как вы полагаете, в чём заключалась ошибка? - любил задавать Карпенко вопрос каждому, кому рассказывал эту историю. На его лице появлялось загадочное выражение.

Дождавшись, когда очередной слушатель недоуменно пожимал плечами, Карпенко продолжал:

- И оказалось, - тут всегда в его голосе звучали торжественные нотки, - что одной организации я переплатил пять тысяч шестьсот тридцать шесть рублей семьдесят четыре копейки.

Он брал счёты и откладывал на них эту сумму.

- А другой организации я недоедал пять тысяч шестьсот тридцать шесть рублей пятьдесят восемь копеек.

Одновременно он вычитал вторую сумму из первой, показывая ошеломлённому слушателю те шестнадцать копеек, которые остались на счётах.

Пример был явно фантастического характера, но подчинённым каждый раз приходилось выслушивать его до конца и согласно кивать головой. Шеф не терпел, когда его недостаточно ясно понимали или, что ещё хуже, пытались перебить.

Когда Зидра, сложив все бумаги в папки, убрал их в сейф и вышел из комнатушки, где находилась касса, все сотрудники из смежной комнаты уже разошлись. На своём месте сидел только сам шеф, лихо отбивающий на счётах замысловатый ритм. По установленным правилам уходить с работы не полагалось, не спросив предварительного разрешения у шефа.

- У вас есть ещё что-нибудь ко мне? - задал ему Зидра свой ежевечерний стандартный вопрос.

Прежде, чем ответить, шеф пробил ещё несколько цифр, после чего лишь поднял голову и вздёрнул на лоб очки.

- Реестры на фураж в отчёт свели? Сходятся со справками?

- Всё точно сходится, господин Карпенко, копейка в копейку.

Глаза у шефа полезли к очкам.

- Пора бы уже помнить, господин Зидра, что наша фирма не оперирует копейками и рублями. Марка - вот та основа, на которой зиждется финансовое могущество Германии. Понятно вам это или нет?

- Виноват, господин Карпенко, случайно вырвалось.

- Случайность, молодой человек, не может допускать счётный работник. Его слова должны быть такими же точными, как и язык цифр. Вы не позабыли закрыть и опечатать кассу?

- Что вы, господин Карпенко. Как можно?

- Ну ладно, идите, - милостиво махнул рукой шеф. - Не вздумайте завтра опаздывать, - повторил он любимое напутствие для каждого.

Зидра показал стоявшему при выходе из здания полицаю пропуск и вышел на улицу.

Сентябрьский день клонился к вечеру, но солнце светило ещё ярко, повиснув над самыми крышами уцелевших или вновь отстроенных домов. Однако Шомск уже не был таким, каким его знал Зидра до войны, приезжая сюда по делам колхоза. Иногда, задерживаясь в нём по несколько дней, он любил после работы прогуляться по его тихим цветущим переулкам где-нибудь на окраине, посидеть на берегу Шелони и, глядя на разлившуюся перед ним ширь реки, слушать вечерние голоса посёлка, складывающиеся из шума проходящего поезда, озорных девичьих напевок под мелодичные разливы гармошки, пароходного гудка, доносящегося откуда-то с реки. А когда темнело и на небе появлялись первые звёзды, он ложился спиной на траву и представлял себя далеко в будущем.

Когда-нибудь, через пять или десять тысяч лет, он сможет снова придти сюда и увидеть совершенно иную картину звёздного неба: незнакомые очертания ковшей Большой и малой Медведиц, созвездий Персея и Андромеды. Доказано же наукой, что звёзды перемещаются, и он будет первым, кто лично убедится в этом. Или быть свидетелем очередного ледникового периода, когда льды год за годом, тысячелетие за тысячелетием будут наступать на современные густонаселённые районы, превращая их в безжизненные пустыни, если человеческий гений не сумеет победить природу.

Проходя по главной улице Шомска, он непроизвольно сравнивал её с той, что была до войны, воспроизводя в памяти архитектурные формы разрушенных каменных зданий и добротных деревянных домов, в большинстве своём заменённых в настоящее время землянками или небольшими избушками в одно-два окна, срубленными из обгорелых брёвен. Шомску не повезло в самом начале войны. В результате ожесточённых бомбардировок немцами железнодорожной станции и моста через Шелонь он претерпел значительные разрушения. Из-за рассеивания бомбы часто падали на окраины городка, полностью сметая с земли деревянные строения. Затем непосредственные бои за городок, в результате чего он пострадал ещё больше. А отступая, советские войска сами взорвали мост через Шелонь, и как железнодорожная станция, он совсем утратил своё значение.

За время оккупации кое-кто из оставшихся жителей сумел отстроиться заново, другие же до сих пор продолжали ютиться в наспех построенных землянках, как правило, выкопанных на месте родного пепелища. Мужского населения почти не было. Большинство было призвано в армию ещё в самом начале войны, невоеннообязанные, или те, которых не успели призвать, подались к партизанам. А летом этого года немцы отправили в Германию всех остальных трудоспособных женщин и детей, кто не смог устроиться к ним на работу в самом Шомске или поблизости.

По вечерам в Шомске требовалось строжайше соблюдать условия светомаскировки. Вооружённые полицаи, напившись, часто без предупреждения стреляли в окна, если сквозь них просачивалась даже узкая полоска света.

Комендантский час был установлен с восьми вечера. Всех, замеченных после него на улицах городка, задерживали и отправляли в комендатуру. Капитан Бравер /прошло уже больше года, как он был переведён сюда из села Медвежьего/ с утра лично допрашивал арестованных и то ли миловал, определяя на штрафные работы, то ли отправлял в гестапо в Новгород, откуда редко уже кто возвращался.

Но в общем жизнь в городке была относительно спокойная. После взрыва моста он уже потерял своё стратегическое значение, хотя и лежал на магистрали автомобильной дороги, связывающей между собой Псков Новгород. Войска и грузы, перебрасываемые немцами с одного участка на другой, если и проходили, то только по ночам из опасения подвергнуться днём бомбардировке с воздуха со стороны советской авиации.

Партизаны, которые контролировали целые районы области, сохраняя в них советскую власть, также предпочитали действовать на магистралях, но при необходимости их карающая рука достигала Шомска и других населённых пунктов, где немцы пытались устанавливать "новый порядок". Особо рьяные радетели "нового порядка" или бесследно исчезали или их трупы находили вдали от населённых пунктов. Их преемники, если такие находились, уже более мягко обращались с населением, не желая разделить участь предшественников.

В декабре 1941 года комендант Шомска майор Айбунд получил специальную инструкцию по борьбе с партизанами на Востоке. Выдержки из неё комендант тут же размножил и расклеил по всему городку, чтобы каждый житель мог лично убедиться, что его ожидает за связь с партизанами. И инструкция, как в этом вскоре убедились жители, не была пустой формальностью. Зидре да и всему населению городка, не раз пришлось быть свидетелем профилактических мероприятий, осуществляемых комендантом согласно полученных предписаний. Обычно такие мероприятия проводились часов в 10 утра на одной из окраин городка, куда добросовестные полицаи по указанию коменданта сгоняли всех его жителей. Преступников - всех членов семьи старше 16 лет, прятавших у себя бежавшего из плена красноармейца, и самого пленного, приравненного к партизану, ставили на краю выкопанной могилы, и комендант лично оглашал приговор. Он говорил о Великой Германии, которая, не жалея жизней своих лучших сынов, спасает трудолюбивый русский народ от ига коммунистов, и о том, что прекрасное будущее ожидает тех, кто добросовестно и со всей серьёзностью помогает немецкой армии в установлении нового порядка на освобождённой территории. Но, к сожалению, - заканчивал свою речь комендант, - среди вас ещё встречаются отдельные элементы, до мозга костей заражённые большевизмом. Ловко замаскировавшись под честных граждан и в то же время являясь скрытыми врагами нового порядка, они предоставляют приют лесным бандитам, называющим себя партизанами.

Дальше комендант перечислял всех, кто стоял на краю могилы, указывал степень вины каждого, и ружейный залп или треск автоматов завершали "правосудие", а на окраине городка вырастал ещё один безымянный холмик.

Но рьяный комендант процарствовал недолго. Уже в феврале 1942 года его бронетранспортёр по дороге в Новгород был подорван партизанской миной, а сам комендант и его усиленная охрана уничтожены.

Новым комендантом Шомска был назначен капитан Бравер.

В один из летних вечеров уже после назначения комендантом Шомска капитана Бравера Зидра окончил работу как обычно, около семи часов и, выйдя из конторы, хотел было сразу направиться домой, но тут его внимание привлекла доска объявлений, установленная у входа в здание, где работал Зидра. Похоже, что та пополнилась новым приказом местных властей, и Зидра решил ознакомиться с ним, чтобы по незнанию не попасть впросак, а такие случаи в городке были. Оправдания не принимались.

Около доски объявлений в одиночестве стояла старушка в сером платочке, которая, опираясь на клюку, тщетно пыталась разобрать печатный шрифт, щуря подслеповатые глаза. Увидев подошедшего Зидру, она обратилась к нему с просьбой:

- Прочитай-кось, сынок, чегой-то германец пишет? Никак-от без очков понять не могу. Вдруг что надоть, а и знать не будешь...

Тогда Зидра добросовестно прочитал старушке содержание приклеенной вишнёвым клеем к потрескавшимся доскам бумаги. Приказ был одним из многих, издававшихся в то время на оккупированной территории, и в данном случае гласил, что всем жителям предписывается в срок до 1 ноября сдать на сборный пункт имеющиеся у них в наличии тёплые вещи, чтобы тем самым каждый мог проявить заботу о верных сынах Великой Германии, проливающих кровь на полях сражений за освобождение русского народа. Уклоняющихся от выполнения своего долга ожидало суровое наказание, - вплоть до расстрела.

Старушка, наверное, знала, что комментировать и обсуждать приказы не разрешалось, поэтому, глядя на Зидру, молча выслушала то, что он читал.

- Ну как, бабушка, понятно? - спросил её Зидра после прочтения приказа.

- Ну а чего же тут непонятного, - прошамкала старушка, отвернувшись от доски объявлений. - Выходит отдать свой кожушок надоть, а то застрелють.

- Да-а, - с какой-то внутренней досадой на старушку протянул на её высказывание Зидра и собрался было идти домой, но старушка вдруг вновь остановила его.

- Сынок, - обратилась она, - а ты, часом, не бухгалтером у нашего Фёдорыча был?

- Был, бабушка, - ответил Зидра, внимательно посмотрев на неё и только сейчас признав, что перед ним стоит Анисимовна, старуха Романова.

- А я тебя тоже похоронила было. Думала, ты тогда ишо погиб, как германец к нам в лес пришёл. А щас вижу, - живой. Ну и слаа богу, што живой. Зазря, выходит, в поминанье записывала. Значит, долго жить будешь. А там такое творилось, што не дай бог...

Ещё два человека подошли к доске объявлений и молча стали читать прикреплённый к ней приказ.

- Отойдём немного в сторону, Анисимовна, не будем мешать людям, - предложил Зидра.

- Пойдём, пойдём, сынок, - ответила старушка, согласно кивая головой. - Ноги чегой-то устали. Посидеть надобно бы.

Недалеко, метрах в тридцати от того места, где они стояли и чуть в стороне от дороги, находились обгорелые развалины дома, и Зидра повёл старушку туда, где можно было присесть на сохранившуюся завалинку.

- Ох, и ужас, что было в тот день, - начала вспоминать старушка, как только они отошли немного в сторону. - Да и нонче, когда вспоминаю, тоже.

Анисимовна поднесла к глазам край ситцевой косынки и вытерла набежавшую на них слезу.

- Да и как-ить не помнить, сынок, супостатство такое? Какой грех на себя германец-то взял, невинных детишек-то поубивал. Ну можно ли такое?...

Анисимовна не выдержала и расплакалась по настоящему. Зидра, как мог, пытался успокоить старушку, плечи которой вздрагивали в судорожном плаче.

- Да нет, сынок, пройдёт у меня. Я так просто, от жалостивости. Детишки ведь...

Она успокоилась и с минуту прикладывала конец платка к покрасневшим глазам.

- А перед этим, значит, - продолжила она, устраиваясь на завалинке, куда её подвёл Зидра, - мы за водой ходили. К ручью, значит. Идём себе, идём, вёдра от чижолые для нас-то, и идём себе не спеша. А куды торопиться? Ну, это я, конешно, и Малентьевна, - одноногого Ивана старуха, - пояснила Анисимовна. - Идём, а нам навстречь сам председатель Фёдорыч подбегает. Я ево и не видела раньше такова-то. Весь бел белёхонек и ажно трясётся. Бабы, говорит, вы кладовщика нашего не видали? - Захарова, то-исть. - Пропал, говорит, Захаров, найти не могём. И так на нас смотрит, будто мы виноваты, што он его найти не могёт. А тут и Котов подбегает, ждёт, што мы скажем. Тоже белый и пот на лице. Значит, они вместях с председателем Захарова искали. Видать очень он им нужон был, - высказала Анисимовна своё предположение.

- Ну, значит, поставили мы вёдра и што сказать председателю, не знаем. Молчим, ежели Захарова не видали. Они дальше было искать собрались, а тут враз Дунька с дровами из лесу вышла. Годок мой. Мы с ей в один год родились. Засуха тогда, говорят, страсть какая была, - пояснила Анисимовна, глядя на Зидру подслеповатыми глазами. - Да ты её тоже должон знать, она раньше на хуторе жила, а колхоз ей избушку в селе подарил, у Леменки, это што раньше Павел жил. - И убедившись, что Зидра понял, о какой Дуньке идёт речь, старушка продолжала:

- Так, значит, подходить Дунька, а Фёдорыч к ней. Так и так, говорит, не видала нашего кладовщика Захарова? И обратно на неё смотрит, выжидает, значит.

Анисимовна замолчала, не спеша затянула на подбородке узе платка, разведя его концы в стороны, заправила выбившиеся из-под платка на висках седые волосы и только после этого продолжила:

- Смотрит, значит, на неё председатель-то, а Дунька враз и скажи: - Как, говорит, не видала? Видала, говорит. Недалече от меня по лесу ходил, топором постукивал. Я, значит, сушняка набрала и ушла, а он ишо там осталси. Покликать можно, ежели надо...

Тут старушка облегчённо вздохнула, словно не председатель, а она сама искала Захарова.

- Ох, и обрадовался Фёдорыч, весь ажно с лица повеселел. Смотрют они друг на друга, значит, и оба враз улыбаются. Рады, видать, што нашли его. Довольны, значит.

Анисимовна замолчала, как бы заново переживая ту минуту.

- Котов было пойти за ним хотел, да председатель рукой махнул и говорит: не надо, Макарыч, не ходи. Не нужон он нам сичас...

- Ну, мы, конешно, подумали тогда: как это так? Ищут, ищут человека, а как нашли, не нужон оказалси. И к тому я тебе нонче сказываю, сынок, што думка на меня напала, - сделала отступление Анисимовна, - думали, убежал он к германцу, значит, а узнали, што не ушёл, - успокоились стало быть. А меня всё сомнения брала, что Дунька Захарова в лесу видала. Слепая, тожеть, как я. Ноне же Гришку-полицая встретила. Сказал, что Захаров по пьяному делу сознался. Он это, ирод, германца в лес привёл. И как земля таких носить...

И как сейчас вспомнил вдруг Зидра тот памятный день. Вот он ходит по лесу с топором в руках, выбирая подходящую берёзку, чтобы выполнить наказ Котова, а в десятке, другом метрах от него мелькает красный в горошинку сарафан тётки Дуни, собирающей сушняк. Он тогда ещё хотел было подойти, чтобы помочь, но случайно брошенный взгляд в другую сторону заметил стройную берёзку, которая, как ему тогда показалось, вполне подходит для починки телеги. А потом он уже тётки Дуни не видел...

И ещё он вспомнил вороватые, бегающие глаза полицая Захарова, когда встретился с ним в комендатуре у Бравера. Значит, действительно ошиблась тогда тётка Дуня.

- И как раз всё и началось, - сквозь воспоминания донёсся до него голос Анисимовны, снова прижимавшей край косынки к своим глазам. - Прибегает мой старик, Михалыч, с ружом в руках, царство ему небесное /Анисимовна широко перекрестилась/, прямо к председателю и говорит: - Беда, говорит, Фёдорыч! Германцы к нам идут видимо-невидимо, - а сам тоже весь белый, тяжко дышит, на ногах еле держится. Да где уж ему бегать-то?

- А он каравул нёс, это как сторож по нашему, значит, - объяснила Анисимовна появление Михалыча. - Да ты знаешь, тоже каравулил? - обратилась она к Зидре. Не перебивая старушку, Зидра молча кивнул головой.

А Анисимовна всё рассказывала и рассказывала, поминутно прикладывая косынку к покрасневшим глазам.

Она рассказывала о том, как председатель, услышав о приближении немцев, тут же громовым голосом приказал женщинам всё бросать и, захватив детей, бежать глубоко в лес. А разве можно было найти детей, если они, играя, разбрелись по лагерю или даже за его пределами? Женщины с плачем бегали за ними, каждая старалась найти своих, а у кого своих не было, те хватали чужих и тащили их за собой, стараясь увести детей подальше от смертельной опасности.

Рассказывала она о том, как в этот гомон и плач внезапно врезался дробный стук автоматов, как вокруг стали падать люди, и воздух наполнился криками боли и ужаса. Корчась на земле, тоненько завывала Фёкла, которой пуля попала в живот, а рядом с нею лежала мёртвая Марья Афанасьевна, всё ещё прижимавшая к груди плачущего младенца.

Видела она, как с лопатой в руках пошёл на немцев председатель, но тут же упал, захлёбываясь кровью и скребя землю непослушными пальцами. Как, выронив топор, рухнул, не издав ни стона, идущий вместе с ним Иван Котов.

Никто уже не помнит точно, сколько всё это продолжалось, но, кажется, минут пять. Потом вдруг стрельба прекратилась, и в резко наступившей тишине ещё явственнее были слышны стоны раненых, да плач лежащего на груди у мёртвой Марьи Афанасьевны младенца. Всё вокруг было усеяно телами людей.

Выждав несколько минут и убедившись, что в лагере никого не осталось, если не считать убитых и раненых, из лесу со стороны дороги высыпали немцы. Громко гогоча, они разбежались по лагерю, обследуя землянки, вытаскивая из них всё, что казалось более-менее ценным. Самый главный из немцев, молодой офицерик, вышел на поляну посреди лагеря и, сняв фуражку, вытирал платком вспотевший лоб. Он с удовлетворением оглядывался вокруг, видимо, любуясь на проделанную работу. На лице его так и было написано торжество.

Внезапно с окраины опушки, с той стороны, куда уходили колхозники, раздался выстрел. Выронив из рук фуражку, с выражением удивления на лице офицер упал.

- Ну и заверещал германец, - продолжала рассказывать Зидре, вся уйдя в воспоминания, Анисимовна, - уж до тово жалостиво, ну как тот кабанчик недорезанный. Лежит на земле, корчится, руками за живот хватается и всё какое-то "мутер" называет. Остальные германцы округ собрались, а он подёргался, подёргался и затих, - помер значит.

А тут гляжу, другие германцы мово старика тащут, Михалыча. Тащут они ево, бьют, а он всё молчит. И что придумали, окаянные, - старушка не выдержала и заплакала навзрыд, - уж ежели виноват, - говорила она сквозь слёзы, - стрельнули бы и всё. А они ево взяли и за ноги на дерево повесили, головой вниз значит. Хотела я заступиться за старика, да куды там. И так силов нету, а тут ишо с ногой ранетой лежу. И двинуться не могла, не то, што заступиться.

Ну, повесили они старика и давай за своего германца ранетых стрелять. Услышут, кто стонет, подходют и стрелют. И всех так. Даже младенца, што Афанасьевна в руках держала, и тово кончили. И ко мне один подошёл, ногой пхнул, ну да я притворилась. Он и пошёл дальше. Фросе, секлетарше, что у председателя была, так ей, как и мне, ноги побило. Схоронилась она в землянку, притаилась, значит. Так нет, нашли ироды, и сохальничали сколько там над ей, ранетой. А потом стрельнули.

Анисимовна подогнула угол передника и высморкалась.

- Опосля уже машина приехала. Большая такая и как лента на колёсах. А там ишо подводы с лошадьми. Погрузили на них всё, что в погребах да землянках было, и увезли. Перед уходом в мово Михалыча стрельнули. Да видать, уже умер старик-то. Ни кровинка не вытекло. Потом, кто вернулся с наших живой обратно, сняли ево, видели. Да, сынок. Многих тогда германец побил. А кому же умирать охота? Это вот председателю и Котову никак нельзя было наперёд других хорониться. Говорят, они оба партейные были. Себя, вишь, не пожалели, да што лопатой али топором супротив ружей сделашь? Нельзя, сказывали, но я их тоже в поминание записала. Ежели люди правильные, как можно без поминания?

Анисимовна поднялась и поправила сбившийся на голове платок.

- Ну пойду я, сынок, и так засиделась поди с тобой-то. Чичас, как без мово старика осталась, с невесткой живу. У неё, значит. Внуков нянчу, небось заждались меня. А наших-то увижу, кланяться, нет от тебя?

- Кланяйся, Анисимовна, всем кланяйся, - ответил Зидра. - Здоровья им доброго.

- А как же, конешно, всё как есть сделаю. Не должно наших забывать, передам.

Она уже пошла, опираясь на клюку, но, что-то вспомнив, остановилась.

- А ты про меня не думай. Кожушок-от свой я спалю, а германцу не отдам, - сказала она об этом, как о твёрдо решённом деле. - Пущай потом, что хочут со мной, то и делают.

Тогда Зидра ещё некоторое время трогательно смотрел ей вслед, как она шла, хромая, опираясь рукой на клюку, а в другой бережно неся небольшой узелок с чем-либо для своих внучат.

А перед его глазами вновь прорисовывалась картина лагерного побоища, нарисованная Анисимовной. Он и до этого уже знал основные моменты разгрома лагеря, но его окончательная драматичность только сейчас предстала в полном объёме.

А самое главное, что из рассказа Анисимовны он получил подтверждение своих подозрений относительно вины Захарова в разгроме базы колхозников. У него и ранее были основания думать, что именно Захаров привёл немцев в стан колхозников, но смущало, что ещё днём он находился на базе. Теперь же благодаря Анисимовне все сомнения отпали. Выходит, что к ночи он сбежал, а утром привёл немцев. Но кто же теперь сможет предъявить счёт Захарову за жизни колхозников?

Проводив тогда Анисимовну и посмотрев на часы, Зидра убедился, что пора уже возвращаться домой. И хотя у него и был пропуск, позволяющий находиться на улице после комендантского часа, он предпочитал этого не делать: - уж очень неуютно он чувствовал себя один на пустых улочках городка. Он тут же ускорил шаг и, чтобы сократить расстояние, свернул с основной дороги в сторону, на узкую тропинку, проходившую в безлюдном месте, полем, мимо развалин бывшего скотного двора. И именно здесь, у развалин, завернув за угол уцелевшей части торцовой стены, посечённой пулями и осколками, Зидра лицом к лицу столкнулся с... Захаровым!

Полицай стоял, качаясь, застёгивая дрожащими руками крючки на висевших на нём мешком форменных брюках. Но его осоловевший взгляд вдруг что-то прочитал в глазах Зидры, потому что он принял осмысленное выражение и в нём отразился звериный страх. Рука полицая судорожно протянулась к карабину, прислонённому к валявшемуся рядом обломку стены, но было уже поздно...

А на следующий день вечером, уходя с работы, Зидра на той же самой доске объявлений прочитал приказ коменданта, что в отместку за убийство полицейского Захарова германскими властями арестовано двое заложников. И если в течение суток преступник, совершивший убийство, не будет выдан, или не отдаст себя сам в руки властей, заложники будут расстреляны.

Утро для Зидры началось, как обычно. Его совершенно не мучила совесть за убитого вчера полицая, как не может человека мучить совесть за осознание сделанного им доброго дела. Полицейский заслужил то, что заслужил, и лишь случайное стечение обстоятельств предоставило именно Зидре осуществить возмездие. Он не думал и о том, что его могут заподозрить и арестовать, - никаких улик против него не было, а труп полицейского обнаружили только утром. Да и некогда было немцам проводить расследование.

И вдруг...!

Разве мог он в тот момент подумать или предположить, к каким последствиям приведёт его последняя встреча с Захаровым? Всё свершилось буквально в секунды...

Он стоял у доски объявлений, и перед его глазами ясно прорисовывались лица заложниц. Две женщины - Ольга Ефимовна и её дочь Ирина, четырёхлетнего мальчика которой он недавно лечил от кори. Муж Ирины был красным командиром, а она сама с сыном перед войной приехала на лето из Ленинграда к матери, да так и осталась. Выехать не успела. Маленький домик Ольги Ефимовны с одним окошечком по фасаду находился недалеко от дома хозяйки, у которой Зидра снимал комнату. Ирина работала в организованной немцами прачечной и, как соседка и частая гостья хозяйки, по возможности снабжала её мылом.

И вот сейчас мать и дочь в качестве заложников как бы смотрели на Зидру своими полными скрытого упрёка глазами. И уже ничто их не может спасти, если только...

- Вот и прибило тебя к берегу жизненной речки, Шарапов, - с горечью подумал Зидра. - Сама банальное завершение грандиозных замыслов.

Перед широкой доской объявлений с приказом коменданта у Зидры бесследно канула мысль подарить людям бессмертие, которое для него самого обернётся вечными муками совести, если только он не освободит её...

Здание, на фасаде которого в лучах заходящего солнца развевался красный флаг со свастикой, находилось недалеко от конторы. Ни о чём больше не думая, Зидра направился в его сторону.

- А! Господин Зидра! - возгласом человека, страдающего от скуки, встретил капитан Бравер появившегося в дверях кабинета Зидру. - Проходите, садитесь. Чем обязан столь позднему визиту?

Вопреки его ожиданиям, капитана Бравера только недавно назначили комендантом Шомска вместо недолго занимавшего этот пост майора Айбунда, ставшего жертвой партизан. - Лучше поздно, чем никогда, - обрадовался Бравер повышению и сразу окунулся в хозяйственную деятельность района. Он уже побывал во всех заготовительных организациях, а узнав в одном из служащих Зидру, которого сам рекомендовал на работу, даже посидел в его комнатке, интересуясь, как Зидра устроился, доволен ли работой и просто беседовал на отвлеченные темы, испытывая какое-то непонятное влечение к человеку с прямым взглядом чуть раскосых глаз и твёрдым суждением. Добровольный же визит Зидры был приятной неожиданностью, и в какой-то мере поднимал престиж Бравера в собственных глазах, поскольку, как понял комендант, Зидра пришёл к нему за помощью. И сейчас, внимательно рассматривая лицо посетителя, пытался мысленно предугадать, о какого рода просьбе пойдёт речь, внутренне приготовившись к тому, что постарается её удовлетворить.

Зидра тяжело опустился на предложенный ему комендантом стул и несколько секунд сидел согбенный, зажав ладони рук между коленями и низко опустив голову. Наконец, он выпрямился и, глядя в упор на коменданта, произнёс чуть срывающимся от волнения голосом:

- Господин комендант, прошу вас, освободите заложников. Это я убил Захарова...

Скинув своим признанием тяжкий груз, лежащий на его совести, Зидра даже с каким-то интересом, возникшем вдруг в нём, смотрел на Бравера, ожидая реакции с его стороны. - Скорее всего, вызовет дежурного.

Но прогноз Зидры не оправдался.

Бравер даже не изменил своей позы, сидя за письменным столом с облокочёнными на него руками. Только при взгляде на Зидру его рыжеватые брови несколько приподнялись, но тут же опустились. Рука к кнопке звонка не потянулась.

- Печально. Очень печально, господин Зидра, - выслушав его признание, протянул Бравер. - За что же вы его убили?

- Мне стало известно, что это он провёл ваших солдат к лагерю колхозников...

- Да, это он, - легко согласился Бравер. - Но видит бог, что я об этом не афишировал, хотя и стоило... А как вы узнали об этом, меня не интересует. Я, лично, доволен, что предатель получил то, что заслужил.

Зидра сидел, ничего не понимая.

- Вы правильно сделали, господин Зидра, что пришли ко мне. Ваше мужество делает вам честь. Только скажите, кто-нибудь был свидетелем при вашей встрече?

- Нет, господин капитан, - так и не понимая, почему Бравер тянет с его арестом, ответил Зидра. - Он был один...

- Ну, это в какой-то степени упрощает дело, - подумав как бы про себя, произнёс Бравер. - да, упрощает...

Бравер выпрямился на стуле и протянул руку направо, туда, где в крышку письменного стола была вделана кнопка вызова дежурного. Но вместо того, чтобы нажать на неё, он открыл тумбочку стола и достал из неё запечатанную бутылку коньяка. Следом за ней появились и два чистых стакана.

- Будем считать инцидент исчерпанным, - вдруг услышал Зидра заключение Бравера. - Молите бога, что это не мой солдат.

Зидра сидел, оглушённый услышанным. В его сознании не укладывалось поведение коменданта, который сейчас непринуждённо разливал коньяк по стаканам. Налив оба стакана до половины, он отставил бутылку.

- Не удивляйтесь, господин Зидра. Может, вы мне и не поверите, но я тоже ненавижу предателей. Захаров понёс заслуженную кару. Как говорит наш фюрер: "Каждому своё!" И я не намерен наказывать вас за этот проступок. Давайте выпьем за счастливый для вас исход.

Бравер взялся за стакан, приглашая глазами и Зидру. Зидра, всё ещё н веря тому, что говорил комендант, продолжал сидеть, зажав ладони рук между коленями.

- Господин комендант! Я пришёл к вам не из-за себя...

- Ах, вот вы о чём? - усмехнулся Бравер. - Даю вам слово немецкого офицера, что заложники будут освобождены. Не волнуётесь, господин Зидра. Я вас вполне понимаю. Прозит!

Всё ещё не веря в происходящее, чуть ли не считая всё это каким-то сном, Зидра взял предложенный ему коньяк и вслед за Бравером выпил обжигающую жидкость. Бравер пододвинул ему тарелочку с малосольными огурцами, до этого стоявшую на краю стола.

- Позор, закусывать коньяк огурцами, - как бы оправдываясь, что не может предложить ничего лучшего, произнёс Бравер. - Но что делать? Лимонов нет, а фрукты я с детства не люблю.

Некоторое время прошло в обоюдном молчании. Бравер с аппетитом хрустел малосольным огурцом. Зидра проглотил лишь небольшую резаную дольку, даже не ощущая её вкуса.

- На этом закончим, господин Зидра. Но не будьте самоуверенны и не обольщайтесь надеждами на будущее. За любого своего солдата я, не колеблясь ни секунды, прикажу расстрелять десять ваших заложников, и ничто не изменит моего решения. И ещё: в ваших же интересах, чтобы никто не узнал об истинном виновнике гибели Захарова. Если до меня дойдут слухи, я вынужден буду принять меры. Вы меня поняли?

- Понял, господин комендант.

- Это раз. Во-вторых! Германское командование слов на ветер не бросает и за убийство Захарова должно последовать наказание... Сидите! - резко скомандовал он, видя, как при этих словах встрепенулся Зидра. - Это я говорю для того, чтобы вас не мучила совесть. За убийство Захарова будут публично расстреляны те, кто заслужил эту кару другими преступлениями. И поэтому, чтобы свои же соотечественники не обвинили вас в их гибели, вам опять-таки будет выгодно держать язык за зубами. В ваших же интересах. Вот и всё, что я хотел вам сказать, господин Зидра. Можете идти.

Тогда Бравер сдержал своё обещание. На следующий день заложники были освобождены, а на пустыре разыграна сцена, трагическую роль в которой пришлось сыграть двум военнопленным, пытавшимся бежать из лагеря и приговорённым за это к смертной казни. Бравер специально и тайно доставил их из Новгорода для осуществления составленного им сценария и огласил приказ, по которому явствовало, что виновники гибели полицейского Захарова - бежавшие из лагеря военнопленные. В настоящее время они задержаны и понесут заслуженное наказание.

И ещё один безымянный холмик вырос на окраине городка в ясное майское утро 1942 года.

И всё же, уходя в тот день от Бравера, Зидра никак не мог объяснить себе причину такого поведения коменданта, едва ли не приписывая её везучести, которая сопутствовала ему всю жизнь, вызволяя из тяжелейших ситуаций. И только несколько позже ему стала понятна истинная причина разыгранного Бравером спектакля.

Но всё это произошло в далёком прошлом. Сегодня же, пользуясь благоприятной погодой, он не спеша возвращался с работы, отдаваясь воспоминаниям и изредка раскланиваясь со встречными знакомыми.

Вечер действительно выдался хороший. Совершенно не чувствовалось дыхания ветра. Деревья, уже кое-где подёрнутые позолотой, свидетельствующей о приближении осени, замерли, как бы приглашая каждого полюбоваться своим великолепным нарядом. Но было немного душно. Дым, поднимавшийся из труб наспех срубленных изб и вырытых землянок, тут же распластывался над землёй, застревая в кустарниках и травах. Ласточки, как и в прежние времена, затеявшие воздушную карусель, низко проносились над дорогой, почти касаясь её крыльями.

- Дождь будет, - по опыту решил Зидра, сворачивая с главной дороги на боковую, ведшую к дому. - Наверняка, ночью хлынет. Надо сапоги подготовить. К утру уж точно развезёт...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Домик, в котором он жил, стоял недалеко от въезда в Шомск со стороны села Медвежьего, четвёртым от главной дороги. Хатка небольшая, всего в два окна, выходивших на проезжую часть, но она была вытянута в длину, и, войдя внутрь, многие поражались величиной трёх довольно больших комнат, расположенных в ней. Зимой, как правило, жили только в первых двух, хорошо обогреваемых разделявшей их русской печкой. К лету переселялись и в третью, холодную.

До войны в домике жило пять человек, но за год до неё умер хозяин, работавший стрелочником на станции. За две недели до нападения фашистов вышла замуж за машиниста и уехала дочь хозяйки. Сын, которому исполнилось семнадцать лет, ушёл с отступающей Красной Армией. Где он сейчас, никто не знал.

Зидра поселился в домике в первый же день своего появления в Шомске. Тогда в нём жила сама хозяйка, Любовь Владимировна Зотова, и её мать, Евдокия Ниловна, ещё довольно бодрая старушка, с утра до вечера хлопотавшая по хозяйству.

С Зотовой он познакомился в конторе, куда был направлен комендантом Шомска по записке капитана Бравера, и где та работала уборщицей. Она сама предложила ему угол, услышав, что новый работник нуждается в жилье, и Зидра сразу же согласился. Ему была отведена целая комната, куда он и принёс единственную свою вещь - небольшой кожаный чемоданчик.

Дальше жизнь пошла своим чередом. Столовался Зидра у хозяйки, отдавая ей паёк, который получал у немцев, и часть положенного ему жалованья. Получала паёк и Люба, как она представилась Зидре при знакомстве и как с тех пор он её и называл. Двое работающих позволяли всем вести относительно нормальное существование, а, кроме обеспечения средствами, постоянная работа гарантировала и от угона в Германию.

Женщины не могли нарадоваться на своего постояльца, несмотря на свою молодость и интеллигентный вид оказавшегося мастером на все руки. Надо было подправить покосившееся крылечко или прохудившуюся крышу, всё у постояльца получалось как бы играючи. И обувь мог чинить, как заправский сапожник, пользуясь инструментом, оставшимся от хозяина. Но особенно он поразил всех в самом начале зимы, когда Евдокия Ниловна, мать Любы, поскользнулась на улице, упала и сломала руку. Известно, что под старость кости, как стекло, хрупкие делаются. Ну, кое-как до дому дошла и легла. Вернувшаяся с работы Любы, узнав о таком несчастье, ахнула и побежала к знакомому фельдшеру, что жил неподалёку.

Когда вернулся постоялец, фельдшер всё ещё продолжал возиться с рукой Ниловны, пытаясь соединить сломанную кость, а та уж совсем почти сознание от боли потеряла.

Увидел он это и сразу фельдшера в сторону. Как-то всё у него ловко получилось. Только раз, раз и уже в лубки руку затянул. А когда кость срослась, так ровно, как будто рука и не был сломана. Лишь погоду чувствует, как всем говорила Ниловна.

После этого случая от пациентов отбоя не было, да он никому и не отказывал. И фурункул мог вскрыть и зашить рваную рану. Во внутренних болезнях толк понимал, в травах разбирался, назначал, когда какие настои пить надо.

Но и тут своя сторона. Ведь кто не придёт, то обязательно яичек принесёт, сала кусочек или баночку сметаны. У кого что было, то и приносили. Даже несмотря на то, что он терпеть не мог, когда люди с подношениями к нему шли.

А как это не отдать человеку заработанного? Женщины всегда, хоть через месяц или два, но старались отблагодарить доктора. Ведь нельзя же так, человек для тебя постарался, ребёнка вылечил или саму на ноги поставил, а ему только спасибо сказать? Время не то, чтобы спасибом отделываться. И женщины наседали с подношениями на Ниловну, знающую почти всех в городке.

- А ты-то, Настя, - набрасывалась Ниловна на какую-нибудь исхудавшую женщину, заметив узелок в её руке. - Бога бы побоялась, сама есть не хочешь, так хоть детишек бы пожалела, знаю, какие голодные бегают. Ну-ка забирай всё обратно, не позорь ты меня перед людьми.

А та в слёзы.

- Чем, Ниловна, я хуже других? Что ты меня гонишь? Он мне Ванюшку, чай, от верной смерти спас, так я спать-то не могла спокойно, пока не было возможности отблагодарить. Нет уж, уважь, Ниловна, не возьму я. Не обеднеем мы из-за этого, а он следующий раз, глядишь, и обратно поможет.

Так все и уходили. Ниловна уж потом сама соберёт, бывало, узелок и в гости, кому тяжелее всех приходится. Гостям всегда рады были. Там Настя или Егоровна сразу самовар раздувают. Посидят, поговорят о том, о сём, чайку попьют, на липе настоянного. И уж уходя, Ниловна вдруг вспомнит:

- Извини, - скажет, - Егоровна, совсем под старость память отшибло. Гостинцев вот твоим внучкам принесла.

Развяжет узелок и выложит, что в нём есть.

Гостинцы принимали. Поохают, поахают, но принимают. Вольному воля. И без гостинцев придёшь, рады будут.

Сам-то к еде неприхотлив совсем. Ни слова упрёка от него не слышали, если когда и на стол поставить нечего было. - Да вроде и есть не хочется, - скажет. А как может есть не хотеться, если известно, что с утра маковой росинки во рту не было? Но это редко. Всегда Ниловна припасала для него чего-нибудь на чёрный день. Женщины, ведь они выносливее мужчин, каждый это знает...

Нравилось Ниловне поговорить о том времени, когда наши вернутся. Ходили слухи, что от Москвы немцев отогнали, Ленинград тоже не по зубам оказался, а кто при немцах про Сталинград вспомнит, так только того и видели. Выдохлись, знать, уже, а наши только силу набирают, ещё покажут себя. Снова она внуков увидит, а может и правнуков бог даст на руках покачать. И любила она поделиться своими мечтами с постояльцем. Правда, он осторожен в своих высказываниях, но это и понятно. Радио нет, всё больше слухи, а немцы за подобные разговоры сурово с людьми расправлялись. Со своим же поговорить можно, всё же он мужчина грамотный, лучше понимает что к чему, он считает, что война ещё долго протянется, а не так, как думает Ниловна. А ему ли не знать? Как минута свободная и никаким рукомеслом не занят, так книжки читает, если достанет где, а то уйдёт к себе и пишет, пишет чего-то в толстую тетрадь, ну ровно писатель какой. Но видно, что из простых. В руках любое дело спорится. За что ни возьмётся, всё так и горит. Даром, что молодой, но видать жизнь всему научила. Не зря в приюте воспитывался.

А что его на фронт не взяли, так разве же он виноват? Слышала Ниловна об этом случае в Высоком, как он детишек спасал перед самой войной, под коня бросился. Не каждый решится. Ещё хорошо, что жив остался, а ведь могло и растоптать. Вот только что теперь калека: хромота-то на всю жизнь. А на нынешнее время ходить может, и ладно. Быть бы живу. Правда, мается с ногой при ходьбе. Но бухгалтером, это не в поле работать. Всё время в тепле, да и ходить недалеко. Велик ли посёлок? На одной ноге обскакать можно... Для женитьбы хромота тоже не помеха. Вон сколько девок кругом молодых! Любая бы за него пошла... Только, похоже, не нравится никто ему. А трудно бобылём-то жить... Но даст бог, ещё найдёт себе суженую. Сейчас-то время такое, что не до женитьбы. Хотя бы живу остаться...

Жизненный опыт, приобретённый Зидрой за свои шестьдесят два года, никак не соответствовал его внешнему виду, и, конечно, это сказывалось на общении с людьми, а тем более на схождении с ними. Он выглядел молодым, молодёжь же его не привлекала потому, что резко чувствовалась разница в возрасте, в различии интересов и отношении к жизни. С каждым годом эта разница становилась всё ощутимей, и он чувствовал себя очень одиноко, оставаясь по вечерам один в своём домике, который ему выделило правление колхоза, приняв на работу. Но тот домик сгорел, и сейчас, по стечению обстоятельств оказавшись в постояльцах, почувствовав радушное отношение к себе со стороны женщин, он старался отплатить им тем же. Чтобы не быть для них обузой, он в свободное от службы время находил себе работу по дому, где требовалось умение держать в руках топор или молоток, ремонтировал обувь, используя для этого старые резиновые покрышки, копал огород, заготовлял на зиму дрова. Постепенно его отношения с женщинами превратились почти в семейные, в которых Ниловна относилась к нему как к сыну, а Любаша как к младшему брату, которого у неё никогда не было.

Добрая милая Ниловна! Она и не подозревала, что моложе своего постояльца на шесть лет, по матерински заботясь о нём как о молодом человеке, воспитывавшемся в приюте и не имеющем в целом свете никого из родственников. И это было искреннее чувство к нему - чувство матери к человеку, с детства потерявшему родителей.

Он испытывал отеческую любовь к Любе, которая тоже считала своим долгом опекать молодого человека, так много добра делающего людям. Она не было красавицей, но обладала врождённым чувством такта и женственностью, что присуще далеко не каждому представителю женского пола, добротой, готовностью помочь ближнему даже в ущерб своим интересам. И, как бы почувствовав родственность душ, ему стало приятно находиться в обществе этих женщин, говорить с ними о пустяках или насущных жизненных вопросах, скрадывать своё одиночество. Так он влился в их семью...

Зидра легко взбежал по ступеням и, пройдя небольшую прихожую, заглянул на кухню. У печи возилась одна Ниловна, готовившая ужин.

- Пришёл, Николыч? - спросила она, вытирая передником испачканные сажей руки. - Сейчас Любашу подождём, да и ужинать будем. Вот-вот должна подойти.

- Конечно, подождём, Ниловна. А куда Люба ушла? - спросил он, разуваясь на пороге и облачаясь в домашние туфли.

- Да не знаю. Накинула на голову платок, - я, говорит, сейчас, и убежала. Целый час и нету. Где пропадает, не знаю.

- Придёт, никуда не денется. наверное, к соседке убежала, дома-то скучно сидеть.

- Это тому скучно, кому делать нечего, - обиделась Ниловна. - Мне так и скучать некогда, целый день по хозяйству, с утра до ночи. Нет, чтобы мне помочь, так убежала лясы точить, непутёвая. Приструнить надо её, чтобы мать старую пожалела, - Ниловна в сердцах заворочала в печи ухватом, переставляя горшки.

- Слыхал, небось, о несчастьи, что у Василисы Опёкиной случилось? - вновь обратилась она к Зидре, проходившему мимо в свою комнату.

- Нет, - остановился Зидра, - не слышал. А что такое?

- Да мальчонка ихний, меньшой, Володькой звать, нашёл какую-то штуку в лесу блестящую и давай ковырять, - рассказывала Ниловна, воспользовавшись передышкой. - А та возьми и бабахни. Правую руку напрочь оторвало и один глаз выбило, а другой повредило. Это мне Егоровна приходила, рассказывала. - Немцев, говорит, понаехало, думали, что партизаны, а оно вон оказывается что. Брат-то меньшой Василисин в полицаях ходит. Да Гришка, ты его знаешь. Он сразу мальчонку в комендатуру, к доктору ихнему. Тот хоть и немец, а сердешным оказался. Перевязал, как надо. Вроде жив мальчонка останется, да уж калека на всю жизнь, а ведь только двенадцатый годок пошёл. Василисе-то каково, своё дитё таким видеть? Всю жизнь их семье шишки достаются...

- Ниловна, а Гришка-то почему здесь остался, в полицию пошёл? Возраст у него призывной, должны были в армию взять. Дезертир, что ли?

- Да какой он дезертир, Николыч! Я же говорю, что всю жизнь их роду не везёт. Отца Василисы и Гришки я хорошо знала. Это сейчас я к дочке жить перешла, а раньше-то в деревне была. Недалеко здесь, в Менюшах. Ну и Василиса с Гришкой из той же деревни. До гражданской плохо они жили. Отец с матерью да старшими детьми всё больше в батраках работали, с хлеба на воду перебивались. В гражданскую Степана, отца, значит, мобилизовали в Красную Армию. В двадцать втором вернулся он с фронта с орденом. Ему советская власть землю выделила, лошадь дала. А в семье девки одни, Гришка совсем маленький был. Работал Степан от зари до зари. Сумел из нищеты вылезти, старших дочек замуж поотдавал. Василиса из дочек - самая младшая. В двадцать девятом и Василиса замуж вышла, за Ивана. Тоже с нашей деревни парень. Отец его в империалистическую погиб, а мать в двадцать первом от голода умерла. Так сиротой и жил. Полюбился он Василисе, и Степан его в примаки взял. Легче стало, как никак, а уже двое мужиков в доме. Стали поднимать хозяйство. А тут колхозы объявили. Это в тридцатом году. Стали уполномоченные наезжать, сгонять всех в колхозы. Один из них к Степану, а тот ни в какую. - Лошадь с жеребёнком, говорит, забирайте, а в колхоз не пойду. Его и так и этак, а он упёрся и всё. А зачем лошадь уполномоченному? С него процент по волости требуют. Собрал он односельчан Степана, пригрозил им, ну те и постановили Степана раскулачить. Зятя, мол, в батраках держит. А вечером к ним уже милиция с подводой заявилась, чтобы, значит, на поселение. Дали Степану с женой его, Марфой, и сынком Гришкой час на сборы. Ивана же уполномоченный заставлял бумагу подписать, что он у Степана в батраках был. А Иван заупрямился. - Какой же, говорит, я батрак, ежели дядька Степан мне за отца родного? И не подписал. Уполномоченный разозлился, вызвал вторую подводу и на неё Ивана, как кулацкого прихвостня, с Василисой. А та уже на сносях была. Года через два Василиса с ребёнком да Гришкой обратно вернулись. Отпустили их. В деревню Василиса уже не пошла, а устроилась здесь на железную дорогу. Гришка подрос, тоже на ней работать стал. Такой тихий, работящий парень. Чтобы там пить и хулиганить, - ни-ни!

- А война началась, Гришка, как все, на призывной пункт. А там Василиса рассказывала, на него как закричат: - а ты, говорят, куда, кулацкий выкормыш? К немцам сбежать хочешь? Чтобы духу твоего тут не было...! Думали, значит, что война скоро кончится...

- Ну, а вскоре и немец пришёл. Собрали молодых парней, и сразу условие им: - или в Германию на работу ехать, или в полицию записываться. Таких, как Гришка, здесь не один был. Вот Гришка и подался в полицию. Кому же охота в неметчину ехать? Василиса говорит, что вконец парень испортился. Напьётся, заплачет и давай советскую власть ругать... Обидели человека, он и не вынес. И что только делается, когда кончится всё? - тяжело вздохнула Ниловна. - А и ребятки-то за что страдают? В их годы только жить да радоваться, а оно вон как получается. Всё немец виноват. Мы, вот, перед войной вроде воспрянули, поднялись на ноги. И одёжка и обувка появилась, на стол всегда было что поставить. Только работай, не ленись. А пришёл немец и всё порушил. Это нам ещё повезло, дом сохранился. У других же и домов не осталось, в землянках живут, всё заново строить придётся. А что бабы одни сделать смогут? Мужиков-то нет. Сколько этот немец горя принёс? Вот ты, Николыч, в бога не веруешь, а помяни моё слово, накажет их господь. Отольются фашисту вдовьи да материнские слёзы. Это, кончено, грех чужим горя желать. Немецким матерям да жёнам тоже, небось, не сладко будет, когда их сыновей да мужей поубивают, но как-то легче на душе становится, когда подумаешь, что они тоже по своим плачут. Поделом, значит, раз не захотели их от такого супостатства удержать. Надо было им и о наших матерях да жёнах подумать... Ой, Николыч! Я сейчас...!

Ниловна открыла заслонку русской печки и торопливо стала передвигать стоявшие на поду горшки. Отблеск тлеющих углей озарил её изрытое глубокими морщинами лицо, познавшее палящие лучи полуденного летнего солнца и холод зимних ветров крестьянских полей. Одетая в длинную, выцветшую от времени и стирок юбку, в старую заштопанную кофту, она выглядела значительно старше своих лет. К тому же из-за застаревшего ревматизма ног она в любое время года носила валенки, которые Зидра регулярно подшивал по мере их износа, а совсем недавно даже наклеил на них галоши из автомобильной камеры, снятой с разбитой автомашины. Теперь даже в слякоть Ниловна могла выходить в валенках на улицу и была бесконечно благодарна своему постояльцу. Руки её, достаточно потрудившиеся на своём веку, были коричневыми от постоянного загара, впитавшегося в них с огнём и холодом, со скрюченными пальцами, с потрескавшейся на них кожей, со вздутыми венами на тыльной стороне тёмных кистей. Но они всё ещё ловко управлялись со всем, за что бы не брались, выполняя даже тяжёлую работу не хуже мужских. И сейчас Ниловна, разговаривая с Зидрой, ни минуты не стояла без дела, а он, не зная чем помочь старушке, беспомощно топтался на месте, испытывая некоторую неловкость от своей праздности, и, в то же время, не желая обижать Ниловну невниманием.

Возможно, что Ниловна ещё бы долго ахала и вздыхала, возмущаясь, но во дворе стукнула калитка, и несколько секунд спустя в кухню вбежала раскрасневшаяся Люба.

- Ой, и Сева дома, обрадовалась она, увидев стоявшего на кухне Зидру. - А я задержалась немного. Думала, что ненадолго, а зашла и засиделась. Тебе, мама, помочь? Я сейчас...

- Вижу, что засиделась, - не отвечая на вопрос Любы, проговорила Ниловна. - Сама, может, уже бабушкой стала, а всё как девка, на посиделки бегаешь. Нет, чтобы дома по хозяйству заняться. Дел мало, что ли? -

- Да что ты, мама, - вспыхнула Люба, снимая косынку. - Я же к Насте ходила, вон у неё какая орава детишек - мал-мала меньше. Постирала немного, одежонку деткам подштопала, она-то не успевает управиться, вот я и задержалась.

- Ну, коли так, ничего, помогать дело хорошее, могла бы и поболе остаться, - смягчилась Ниловна. - А теперь давай ужин собирать. Николыча голодом, небось, замучили.

Но сегодня семейный ужин не состоялся. Едва только приведший себя в порядок Зидра присел за стол, на котором в открытом чугунке испускала вкусный аромат варёная картошка, с улицы послышался тяжёлый топот сапог, немного спустя входная дверь распахнулась, и на пороге появился полицай. Окинув не совсем трезвым взглядом сидевших за столом, он остановил свой взор на Зидре.

- Пошли, - голосом, не терпящим возражений, произнёс он, кивая головой на дверь. - Комендант вызывает.

Зидру не удивил и не испугал визит полицейского. Уже не раз случалось, что его вызывали из дому в любое время дня и ночи для поездки в Новгород сопровождать в роли экспедитора заготовленный конторой фураж. Командировка не обременительная, но довольно нудная, так как всю дорогу до Новгорода и обратно приходилось трястись на подводах, а это добрая сотня километров. Хорошо ещё, если под дождь не попадёшь. В общем, путешествие не из приятных.

Приказание надо было выполнять. Зидра с сожалением посмотрел на аппетитный котелок с картошкой, заманчиво дразнящий своим запахом, и стал одеваться. Расторопная Люба всё же успела ему собрать на дорогу в холщовый мешочек несколько картофелин, солёных огурцов и домашней выпечки хлеба. Прихватив на всякий случай брезентовый плащ, так как погода не внушала Зидре доверия, он попрощался с Любой и Ниловной и вошел за нетерпеливо топтавшимся на пороге полицаем.


ГЛАВА ПЯТАЯ.

Как Зидра и предполагал, погода к ночи резко переменилась. Исчезли звёзды, небо постепенно стало заволакивать тучами, потянуло холодом. Сначала слегка, а потом всё сильнее закачались стволы начавших желтеть деревьев. Наконец, всё вокруг заполнилось шумом разбушевавшейся стихии. Воя на разные голоса, ветер носился по городку, поднимая тучи пыли и окутывая ими одинокие фигуры дежуривших на улицах полицаев. Те матерились вслух, но, соблюдая инструкцию, не рисковали спрятаться под крышу какого-нибудь дома или навеса. Такие вещи комендант не прощал. Стуча зубами от холода, они пытались согреться, зябко кутаясь в форменные шинели и высчитывая, сколько же времени осталось до смены.

Отдельные порывы ветра уже стали приносить с собой крупные капли дождя, барабаня ими по крышам и окнам уцелевших домов, по кронам раскачивающихся деревьев. И вдруг сразу целый поток воды обрушился на землю. Вокруг всё исчезло, кроме этого нескончаемого ливня да разноголосого шума ветра.

- Слышь, Микола, сколько там часов на твоих? - спросил один из парней, одетых в форму полицая, у другого. Оба стояли у дороги при въезде в городок, прижавшись спинами к стволу растущего за обочиной клёна. - Скоро ли смена придёт, уже до ниток промок?

- А,... - выругался второй, при свете фонарика взглянувший на часы, которые вытащил из кармана. - Ещё час мокнуть. Полночь только. Хоть бы плащ какой догадались взять, и то бы легче было.

- Ты постой пока, а я схожу погреюсь малость, да и дождевик какой ни на есть принесу, - предложил первый. - Что мокнуть-то зря?

- Я те пойду! - опять выругался тот, кто был, по-видимому, старшим. - Штоб из-за тебя и меня к стенке поставили? Вот-вот Бравер приедет, любит, сволочь, в такую погоду наших прихватывать. Да кажись он уже и едет? Послухай внимательно.

Оба прислушались. В нескончаемый шум ливня вклинился какой-то новый звук, напоминающий гул от работающего двигателя. Доносился сверху.

- Самолёт-то от Советов летит. Ихний. К партизанам, наверное, - подняв голову вверх и глядя на небо, проговорил Микола. - К ним часто в такую погоду летают, знают, что никто не собьёт

Пророкотав у них над головой, самолёт улетел, однако через некоторое время гул от его двигателей вновь послышался, но уже с другой стороны.

- Крутит, гад, чего-то. Видать заблудился, - высказал предположение младший. - Слыхал я, что бывает у них это, особенно в такую погоду, когда звёзд не видать. Облака высоко, вот звёзд и не видно, да и на земле темень, не к чему прицепиться. Потому и блудит.

Как бы в подтверждение его слов самолёт сделал ещё один круг где-то в стороне над полем и, наконец, развернувшись, улетел.

- Домой знать подался. А скажи, Микола, как это такая махина в воздухе держится и не падает? Мне уже кто-то рассказывал, но никак не доходит, не пойму я. Может, ты знаешь?

Микола, который сам не был силён в теории, предложил напарнику заткнуться и хотел ещё что-то добавить для убедительности, но внезапно сильная вспышка молнии озарила всё вокруг, и Микола увидел такое, отчего его рот так и остался открытым.

- Там, там! - наконец смог выговорить он, указывая рукой в ту сторону, где только что кружил самолёт.

Звук грома заглушил его слова, но Микола уже сорвал с плеч винтовку и несколько раз выстрелил в воздух, подавая сигнал тревоги.

При вспышке молнии он заметил, как несколько грибообразных предметов, покачиваясь в воздухе, медленно опускались на землю.


Люба проснулась от громового раската, потрясшего воздух и раздавшихся вслед за ним звуков выстрелов. Потом всё смолкло. Слышен был только шум падающей воды, с силой стучавшей по крыше и по образовавшимся лужам. Ветер почти прекратился, и лишь изредка его слабые порывы бросали струи дождя на стёкла неприкрытых ставнями окон.

- Наверное, полицаи балуются, - подумала Люба. - У кого-нибудь свет заметили в окне, вот и балуют.

Она снова попыталась уснуть, но сон уже был перебит. В городке почти все привыкли ложиться рано, как только начинало темнеть, чтобы с наступлением рассвета уже быть на ногах. Керосина достать было невозможно. Кое-кто ещё ухитрялся сидеть с лучиной, чтобы при её свете попытаться сделать какую-нибудь работу, но лучина так и не привилась. Жгли её в крайнем случае, а в основном старались полностью использовать светлое время суток, для того и ложились пораньше.

Люба встала и, приблизив глаза к самому циферблату ходиков, посмотрела, сколько времени. Была половина первого часа ночи.

- Долго ещё до рассвета, полежать надо. Может, усну? - она снова забралась под одеяло, стараясь улечься поудобней.

Она уже засыпала, когда до её слуха донёсся рёв моторов тяжело гружёных машин, слова команд, подаваемых на немецком языке, и лай беснующихся на привязи собак. Ещё через сколько-то минут в поле, примыкавшем к городку со стороны села Медвежьего, разгорелся настоящий бой. Слышался стрекот автоматов, взрывы гранат, отдельные выстрелы. Затем шум боя начал стихать и вскоре замолк совсем. Лишь по-прежнему лил дождь, наполняя темноту своим монотонным журчанием.

Люба поднялась в пятом часу. Сквозь дрёму она слышала отголоски боя, но доносившиеся звуки, смягчённые шумом дождя, не проникали глубоко в сознание, и ей казалось, что всё это было во сне.

Сейчас она уже выспалась и решила подняться окончательно, вышла на кухню, поплескалась холодной водой, после чего остатки сна исчезли окончательно. Она вернулась на кухню и набросила на себя одежду. До выхода на работу оставалось часа два. Чтобы скоротать время, она решила сходить за дровами, - пускай подсохнут, - подумала она, надевая на голову платок, - гореть жарче будут, да и мамане легче придётся.

Стараясь не скрипеть половицами, Любаша прошла на кухню, где ворочалась во сне её мать, и, осторожно открыв дверь, вышла в прихожую, а затем на крыльцо.

Ливень уже прекратился. Но сейчас шёл дождь мелкий, холодный, нескончаемый. Люба поёжилась.

Ни зги не видно. Она ещё некоторое время вглядывалась в окружающую темноту, пока не стала различать, да и то весьма смутно, знакомые предметы. Потом нащупала стоящие под навесом сапоги, сунула в них босые ноги и медленно, чтобы не поскользнуться на мокрых ступеньках, спустилась с крыльца.

Ноги сразу погрузились в бурлящую жижу, которая стремительно бежала вдоль дорожки. В прохудившиеся сапоги просочилась холодная вода.

- Сказать Севе надо, чтобы подлатал, - выбирая места посуше, она пробиралась к поленнице. - Вернётся, скажу.

Куски берёсты, прикрывавшие поленницу сверху, сдуло ветром, и теперь дрова были мокрые, как будто окунутые в воду. Люба поочерёдно брала каждое полено, стряхивала сколько можно от приставших капелек воды и складывала на полусогнутую левую руку. Внезапно в монотонных звуках дождя и журчавшей воды ей послышался чей-то протяжный стон. Она насторожилась, прислушиваясь. Несколько секунд спустя стон повторился. Не оставалось никаких сомнений, что где-то рядом находился человек.

Осторожно, чтобы не создавать лишнего шума, Люба переложила дрова обратно и, сделав несколько шагов в сторону, откуда доносился стон, вздрогнула от неожиданности, едва не наступив на лежащего в ногах человека.

Несмотря на моросящий дождь, основательно её промочивший, ей сделалось жарко. Она сбросила на плечи прикрывавший голову платок и опустилась на колени, прямо на размокшую от воды землю.

Мужчина лежал на животе, как-то неестественно положив голову набок и вытянув вдоль тела левую руку. Другая рука с судорожно зажатым в ней пистолетом была у изголовья. Глаза мужчины были прикрыты. Из полуоткрытых губ периодически вырывался протяжный стон, услышанный Любой.

- Раненый, наверное, - мелькнула в её голове догадка, связанная с раздававшимися ночью выстрелами.

Она попыталась взять раненого под левую руку, но тот застонал ещё громче. Отпустила. Разжимая поочерёдно пальцы правой руки, вытащила из неё пистолет. Затем решительно поднялась на ноги и, взяв его за правую руку, взвалила себе на плечо. Тяжёлой, подламывающейся походкой, не обращая внимания на усиливающиеся стоны, понесла его в пристройку к дому, где до войны держали корову. Там нащупала ногой наваленную в углу солому и осторожно опустила на неё раненого. Чтобы тому было поудобнее, сняла с себя ватничек и, вывернув, положила мужчине под голову. Сама, тяжело дыша, присела рядом, вытирая рукавом платья мокрое лицо.

Здесь было темно, как в погребе. Сумерки от начинающегося рассвета едва проникали сквозь маленькое прорубленное на уровне человеческого роста оконце. Совершенно невозможно было перевязать раненого или просто осмотреть его. Ждать рассвета тоже долго, дорога каждая минута, кровью изойти может, да и переодеть в сухое надо.

Люба поднялась и, приоткрыв дверь, выскользнула из пристройки.

- Ты что, Любаша? - услышала она тихий голос матери, вернувшись обратно в дом. - Зачем в такую рань поднялась?

- Ой, мама! - Люба присела на край постели и шёпотом поведала матери о случившемся.

- Раненый, говоришь? - поднимаясь в постели, так же шёпотом переспросила Ниловна.

- Конечно. Стонет тяжело и левая рука как плеть болтается, перебита, наверное. Слыхала, небось, ночью стреляли?

- Слыхала, слыхала, - ответила Ниловна, торопливо надевая на себя платье. Одёжу возьми сухую, переодеть его, да за печкой коптилка стоит, в ней ещё керосина малость есть. Платок не забудь, окно занавесить, а я пока чистых тряпиц поищу, перевязать чтобы.

- Может, Игнатьича позвать? Он лучше нас в этом толк понимает? - спросила Люба.

- Да погодь ты, - одёрнула её мать. - Самим вначале посмотреть надо, прежде чем звать кого. Воды не забудь тёплой.

- Батюшки! - воскликнула Ниловна, увидев при свете мерцающей коптилки уложенного на солому человека. - Какой он весь грязный да мокрый. Ну-ка, берись живо! - скомандовала она дочери. - Раздеть его надо.

Вдвоём, чтобы не причинить раненому боль, они осторожно сняли с него сначала сапоги, потом какую-то верхнюю тонкую одежду, всю раскрашенную пятнами. Под ней мужчина оказался одетым в военную форму, на плечах которой темнели звёзды погон.

- Офицер! - определила Ниловна, отстёгивая ему плечевой ремень. - Возьми пока, лицо хоть обмой, - приказала Любаше. - Видишь же, что всё в грязи.

Офицер был без сознания. Слышалось только его прерывистое дыхание, порой переходящее в стон.

- Вишь, куда его угораздило, - при свете коптилки Ниловна стала обмывать тёплой водой залитое кровью левое плечо раненого. Насквозь пробило. Ничего. Даст бог, поправится, вот только крови, наверное, много вытекло.

Свет коптилки вдруг задрожал. Люба, державшая её в руках, расширенными глазами смотрела на лицо мужчины, медленно пятясь назад.

- А ты чего глаза-то на него уставила? - прошипела Ниловна, повернувшись к дочери. - Мужчины раздетого давно не видела, что ли, бесстыдница? Помогай-ка лучше.

- Да, да,... да ты взгляни, мама, кто это, - волнение, охватившее дочь, передалось и Ниловне. Оторвавшись от лоскутков, уже приготовленных для повязки, она также посмотрела на лицо раненого, уже отмытое от грязи и необыкновенно бледное, и... отпрянула в сторону, осеняя себя крестом.

- Николыч? Да как же это, Николыч? - с недоумением, сквозившим в её голосе, шептала Ниловна, не веря увиденному. - Да не он, наверное, это Любаша. Уехал же Николыч, сама знаешь.

- Маманя, смотри, - не соглашалась дочь, прильнув к раненому, - и родимое пятно у виска точно такое же и причёска та же. Сева это, маманя...

- Ну и нечего нюни распускать. Помочь человеку надо, ежели ранен, а потом разберёмся, он это или не он. Кровинушки-то вытекло, ужас!

Отодвинув растерявшуюся Любашу, Ниловна сама промыла сквозную рану самогоном и умело, как это делают все пожилые женщины, наложила на плечо раненого повязку.

- Теперь одеть его надо во всё сухое. Да кончай слёзы лить. Смотри, больно не сделай, осторожней. И не ной, дура, не Николыч это, сама должна понимать. Вот может родственник какой, брат ежели...

- Да говорил же, нету у него никого, - не сдерживая слёзы, шептала Любаша, помогая матери. - Одинёшенек во всём свете.

- Выходит, что не одинёшенек. А раз родимые пятна на виске одинаковые, значит сродственник. Вернётся-то обрадуется. А ведь как схож! Ну чисто он!

Любаша немного успокоилась и помогала матери переодевать раненого в чистую одежду Зидры, которую они принесли с собой. Вдруг измученная улыбка появилась на её лице. Она всхлипнула и прижалась головой к матери.

- Ну, что ещё? - шёпотом оборвала её Ниловна. - Или всё ещё думаешь, он это?

- Нет, маманя, нет. У Севы шрам на груди под сердцем, а у него нет, - указала она на грудь раненого. - Но всё равно жалко, в сознание даже не приходит. Что делать?

А раненый офицер, так похожий на Зидру, только стонал, чуть шевеля запёкшимися губами. Люба несколько раз пыталась его напоить, но вода лилась мимо на подостланное их руками одеяло.

- Вот что, Любаша, - Ниловна покачала головой, убедившись в бесплодности своих попыток привести раненого в чувство, - беги-ка ты всё же к Игнатьеву, наш человек, ему можно верить. Да только смотри, чтобы никто не видал и не слыхал. Поняла?

- Ну как не понять, маманя? Чай не маленькая! Жаль, вот, что Севы нет, он бы его быстро на ноги поставил. Беда-то какая!

Любаша осторожно вышла из пристройки, а Ниловна склонилась над раненым, обтирая ему лицо влажным полотенцем. - Вот ведь как мучается...


ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Зидра правильно предположил, что причиной его вызова в комендатуру была необходимость срочно отправить в Новгород обоз с фуражом и другими сельхозпродуктами, в чём заключалась одна из основных обязанностей, возложенных на комендатуру и на коменданта конкретно. Снаряжённые подводы уже кольцом стояли около заготконторы. Карпенко, который так ещё и не уходил с работы, поджидал Зидру и вручил ему необходимые сопроводительные документы. Спустя час после выхода из дому Зидра уже трясся в одной из подвод вместе с седобородым возчиком, сонно подёргивающим вожжами, и замухрышкой полицаем, сидевшим рядом в обнимку с винтовкой.

Впереди и позади обоза его сопровождали два специально прибывшие из Новгорода бронетранспортёра с солдатами. Мера предосторожности была вызвана обстрелом недели две назад последнего обоза, проходившего в районе Борков. Существенного вреда обстрел не принёс: было убито две лошади и ранены полицай и возчик. Кто стрелял, обнаружить не удалось, преступник скрылся. Расследование показало, что нападение было произведено одним человеком. Собака, пущенная спустя некоторое время по его следу, довела до речки. На этом следствие и закончилось. Вообще-то район от Шомска до Новгорода был до этого случая спокойным в отношении партизан. Сказывалось отсутствие лесных массивов, что затрудняло их передвижение и базирование. Значительно опаснее был маршрут по дороге на Псков через зону действия партизанских отрядов. Но прошедший случай насторожил Бравера, и он вызвал дополнительную охрану, уже не рассчитывая только на одних полицейских. В конце концов, ответственность за обозы нёс он.

К поездкам с обозом, которые, правда, на его долю выпадали не так уж и часто, Зидра относился, как к необходимой неизбежности, тем более не имея к тому же другого выхода. В его функциональные обязанности служащего заготконторы входил один из пунктов, предусматривающий сопровождение обозов с соответствующими документами, и уклоняться от выполнения этого пункта, значит навлечь на себя гнев властей с тяжёлыми последствиями, которые ожидают саботажника.

На оккупированной территории немцы создали свои порядки: - всё молодое трудоспособное население отправили на работы в Германию. На оставшихся, способных выполнять хоть какую работу, была возложена трудповинность, а тех, кто уклонялся, без разговоров отправляли в трудовые лагеря, по своему режиму больше соответствующие названию "лагерь смерти". Первоначальная же попытка укрыться в лесу и переждать период оккупации сейчас со всей очевидностью представлялась несерьёзной. Но кто знал, что война затянется на годы?

Конечно, встреча с партизанами тоже ничего хорошего не предвещала, хотя и известно было, что возчиков и других гражданских, сопровождающих обоз, партизаны не трогали, если только их конкретная вина против народа не установлена. Но при нападении партизан шальная пуля или осколок гранаты в чьей-либо вине не разбираются и разят одинаково всех подряд. Здесь можно уповать лишь на свою судьбу, а жаловаться уже некому. Да, собственно, Зидра и не испытывал сейчас никакого беспокойства, уверившись, что лично от него ничего не зависит. А раз так, и думать об этом не следовало.

Зидра зябко поёжился от холодного порыва внезапно налетевшего ветра. Поплотнее закутавшись в брезентовый плащ, он повернулся спиной к ветру и набросил на голову капюшон. И как раз вовремя. Одновременно с порывами ветра на землю упали первые крупные капли дождя, которые через минуту уже превратились в сплошной ливень. Плащ, на который рассчитывал Зидра, держал воду плохо, и через короткое время он ощутил, как по спине, промочив насквозь брезентовый плащ, пальто, пиджак и рубашку побежали сначала тёплые, а потом всё более холодные струйки воды.

Так же неуютно чувствовали себя и соседи Зидры по повозке, возница с полицаем. Полицай тихо матерился после каждого особенно сильного порыва ветра, приносящего очередной каскад воды. Возница же, хотя и не выражал вслух своего недовольства, но тоже вначале беспокойно ёрзал в углу телеги, стараясь принять более выгодную позу, чтобы защититься от потоков воды, но затем, очевидно, поняв бесцельность своих попыток, успокоился и уже безучастно, отвернув от ветра лицо и глядя в сгустившуюся тьму, стал подстёгивать намокшими пеньковыми вожжами, подбадривая лошадь.

И всё же, несмотря на гул и свист разбушевавшейся стихии, урчание двигателей вездеходов, идущих впереди и позади обоза, Зидра да и остальные попутчики услышали пробивающийся сверху рокот самолётных моторов.

- Советы, - первым, не выдержав, произнёс полицай, слегка приподняв голову и поглядывая на тёмное небо. - Это ихние самолёты так гудят, - у немцев с надрывом. Видать, к партизанам летит. Любят они такую погоду. А может осветить, да жахнуть, - вдруг с явным испугом в голосе, вызванным своим предположением, произнёс он, - видал я такое.

Полицай на всякий случай свесил ноги с телеги, чтобы при первой же возможности спрыгнуть с неё и спрятаться в придорожную канаву. Но ни Зидра, ни возница никак не среагировали на слова полицая, оставив его высказывания без ответа. Возница как сидел, так и остался сидеть, глядя безучастно в сторону, Зидра же, не слушая полицейского, сам с любопытством поглядывал в тёмное небо, пытаясь разглядеть на нём силуэт пролетавшего самолёта, но так ничего и не заметил. Гул самолёта затих, однако через некоторое время послышался снова.

- Ишь, петляет, - со злобой в голосе произнёс полицай. - Тоже, верно, ничего не видит, вот и блудит, - полицай смачно выругался. - Мессера бы на него...

И Зидра сейчас думал о странном поведении самолёта. Судя по гулу двигателей самолёт был транспортный, и Зидра представил себе строгие, напряжённые лица советских лётчиков, ведущих самолёт по сложному маршруту. Похоже, что самолёт и действительно заблудился, это и не мудрено в такую погоду, и сейчас ищет знакомые ориентиры, чтобы правильно определить курс. Возможно, что ищет сигнальные костры, которые ему должны дать партизаны, чтобы сбросить груз или десантную группу.

- Как сейчас всё просто, - невольно отметил про себя Зидра. - Во время русско-японской войны задача переброски людей в тыл противника, да ещё с грузом, была связана с переходом линии фронта и редко проходила без потерь. Авиации не было и в помине. А сейчас самолёты в ночное время почти безнаказанно летают туда и обратно, легко и быстро решая задачи, которые раньше требовали массу времени, усилий и жертв. Да и сама война превратилась, в основном, в войну техники. Танки, самолёты, бомбы, - разве можно было тогда предположить, что такое оружие будет создано для убийства? Самой технической новинкой в 1904-1905 годах был пулемёт "максим", унёсший десятки тысяч жизней. Да и на русском фронте их было единицы. С новой техникой число жертв будет измеряться десятками миллионов. А что же ждёт человечество в будущем?

Гул самолёта затих где-то в районе Шомска, от которого обоз за четыре часа отъехал километров на двадцать пять. До Новгорода было ещё несколько часов пути, не предвещавших ничего хорошего, надеяться на возможность сна не приходилось. Хорошо ещё, что ливень прошёл, и Зидра с облегчением сбросил с себя тяжёлый, намокший плащ, в котором он чувствовал себя как панцире. Прекратился и ветер. Воздух стал на редкость тёплым, и холода, несмотря на вымокшие на спине пиджак и пальто, практически не ощущалось. Но надо было как-то приспособиться к дальней дороге, чтобы не чувствовать себя под конец совсем разбитым, и Зидра занялся своим обустройством: выжал, насколько мог, плащ и накрыл им мешки с овощами, лежавшие на телеге, в качестве одеяла использовал снятое им пальто, и под неумолчный стук и скрип колёс телеги улёгся на своё импровизированное ложе, беспокойно вздрагивая при каждом ощутимом толчке.

Но, несмотря на то, что он всё-таки ухитрился устроиться на телеге лёжа, чувствовал себя в тепле и настроился на сон, сон не приходил. Не давали ему спать ассоциации, возникшие в связи с пролётом советского самолёта и возвращающие его память в прошлое.

Сейчас он вспомнил, что за последнее время ему уже несколько раз виделись сны, и в них он встречался с прежде близкими людьми, причем всё рисовалось до мельчайших подробностей, о которых он сам никогда и не вспоминал. Иногда действие происходило в ресторане осаждённого Порт- Артура, где он, всем известный поручик Шарапов, сидел за сдвинутыми столами в кругу товарищей по службе, рядом кружились пары, а на эстраде по просьбе друзей и знакомых изумительно пела его невеста, ставшая впоследствии женой, - медсестра из госпиталя Вера. Музыка заканчивалась, и, проходя мимо расступавшихся перед ней и аплодирующих пар, она направлялась к нему, Шарапову, ещё на ходу ловя его взгляд и по пути принимая букет цветов от восторженного молоденького мичмана, опустившегося перед ней на колени.

Или Петербург. Он возвращается со службы из госпиталя, а навстречу, услышав стук открывающейся в квартиру двери, стараясь обогнать друг друга, бегут мальчик и девочка, и сам он, раскинув руки, ловит их в свои объятия. Позади детей, как бы в ожидании своей очереди, стоит Вера, несколько постаревшая, по сравнению с первым видением, но всё такая же красивая. Со счастливым выражением на лице она наблюдает за ними, а потом, не дождавшись, когда дети освободят отца, сама встречает мужа, словно после долгой разлуки прижимаясь к нему, ещё не успевшему снять шинель.

Как-то раз он видел и мать. Та стояла на перроне вокзала у вагона поезда, в котором он начинал дорогу в Порт-Артур и с мокрыми от слёз глазами всё время повторяла, чтобы он берёг себя. Рядом с ней отец, как всегда строго одетый, с тростью в руках и скрывавший своё волнение тем, что поминутно сморкался в большой клетчатый платок. И, наконец, брат, гимназист, Николай, который с нескрываемым восхищением на лице смотрел на своего брата, одетого в военную форму.

Воскресали в сновидениях и отдельные моменты многомесячного блуждания по необъятным просторам России, когда он все дальше забирался в её глубь в поисках места, где бы можно было спокойно заняться продолжением исследований, не опасаясь быть узнанным кем-либо из прежних знакомых или сослуживцев. И в финале этой эпопеи город в Сибири, в котором он неожиданно нашёл свою вторую семью, нежданно-негаданно изменившую его жизнь отшельника и повернувшую её в другое русло. Вспоминались Апполинария Ивановна, её дочь, учительница, милая Олечка, впоследствии ставшая его женой, и, наконец, Володька, крохотный бутуз, с которым была связана надежда на бесконечную жизнь в тесном кругу семьи. Он до сих пор помнил до мельчайших подробностей черты лица ещё маленького сына с такими же карими, как у него самого, глазами и с точно такой же родинкой у виска, которую сам Зидра скрывал всегда причёской. Всё-таки удивительно, как иногда гены точно воспроизводят черты родителей в детях. А Володька был точной копией отца, что проявилось даже в таком раннем возрасте.

Неудобное положение, в котором находился Зидра, используя для лежания мешки с овощами, скоро дало себя знать: у него затекла нога и, поворочавшись, он сменил позу, насколько можно вытянув затёкшую ногу. Ни о каком сне, кончено, не приходилось и думать. Жёсткая постель больно отдавала под рёбра, когда колесо телеги прыгало на неровностях дороги. В такие моменты Зидра поддерживал своё тело на весу, опираясь локтями на один из мешков. И снова, стоило только закрыть глаза, как сразу перед ним рисовались картины прошлого, навеянного недавними сновидениями, заполненные встречами с близкими когда-то людьми, память о которых острой тоской сжимала его сердце. И вот уже независимо от его воли в строгой последовательности проходят перед ним родные, сменяя один другого, как напоминание о том далёком и счастливом прошлом, когда Зидра ещё не был оторван от людей своей тайной, когда его и их жизни были неразделимы.

Сначала появился отец. Степенный, всеми уважаемый адвокат, образец добропорядочности и семьянина, - качества, которые он всячески старался привить своим детям. Он ушёл из жизни в 1910 году, спокойно, с сознанием исполненного долга перед своей семьёй.

В 1911 году трагически погибли его дети, и, не вынеся обрушившегося на неё горя, вскоре скончалась и Верочка. В 1914 году ушёл добровольцем на фронт, а уже спустя месяц погиб Николай, - восторженный и честолюбивый юноша, которому вскружила голову слава брата. Затем смерть Ольги...

Уже после окончания гражданской войны Зидра узнал о смерти матери. В то время он жил в Екатеринбурге. Летом 1921 года он взял отпуск и поехал в Петроград, чтобы проведать мать, при необходимости помочь ей накопившимися у него средствами, хотя и не был уверен, что она в них нуждалась, так как их семья была достаточно обеспечена и в тяжёлое время всегда бы нашлось, что продать.

Петроград встретил его неожиданностью. Особняк на Мойке оказался занят одним из советских учреждений, и никто из его работников ничего не знал о судьбе бывшей хозяйки особняка. Ему долго пришлось ходить по инстанциям, прежде чем он узнал подробности. Но, в конце концов, удалось выяснить, что мать умерла в 1919 году и похоронена на Богословском кладбище. Он едва нашёл скромный холмик над её могилой с деревянным крестом, на котором раскалённым гвоздём были выжжены её фамилия, инициалы и год смерти. Все имевшиеся у него деньги он потратил тогда на установку ограды и скромного памятника, отдав ей свой последний сыновний долг.

Страницы прошлого вновь вернули его в тот сибирский город, где так неожиданно он обрёл, а через два года потерял вторую семью, с которой были связаны все его дальнейшие надежды. В 1922 году он с томлением в душе бродил по улицам некогда оставившего след в его жизни города, едва найдя, но с трудом узнавая улицу, на которой жил когда-то счастливой жизнью. Дороги гражданской войны не обошли эту относительно тихую окраину, и тогда Зидра увидел перед собой лишь отдельные наспех выстроенные хаты в одно-два окна, а на месте своего рубленого дома - только развалины закопчённого остова русской печки, большая часть которой уже, очевидно, была разобрана населением на кирпичи.

Тогда же от соседей удалось кое-что узнать и о судьбе сына и Апполинарии Ивановны, о которых он ничего не знал с того момента, как их с Ольгой увезли из дома в подвалы контрразведчика поручика Соломонова.

Старушка, жившая по соседству, долго охала и причитала, узнав в Зидре человека, которого вся улица уважительно называла доктором, и поведала, что знала, о злоключениях его близких.

После того вечера, когда к ним в дом нагрянули с обыском, а его с Ольгой увезли в контрразведку, несколько казаков надругались над Апполинарией Ивановной, оставив её в беспамятстве в настежь раскрытой хате и с плачущим младенцем в колыбели. Сердобольные соседи перенесли их в свой дом и долго отхаживали, пока она не пришла в чувство. Утром же, когда соседка снова зашла в её дом, чтобы взять для неё что-нибудь из одежды, она обнаружила в нём труп неизвестного мужчины, лежащего на полу в спальне. Прибывшие красногвардейцы увезли труп для опознания, а один из них сообщил соседям о гибели Ольги. Правда, Апполинарии Ивановне старались об этом не говорить, но, чуть оправившись, она сама с трудом добралась до штаба красных, и там ей вынуждены были сказать правду. Женщина не вынесла горя и тронулась умом. Увезли куда-то в лечебницу далеко отсюда. Мальчонка же с полгода жил у соседей, но глава семьи погиб, и женщина, у которой и так на руках было четверо своих детей, отдала мальчонку в приют.

- Да, да, Гусаров, Вовик, кажется, - ответила старушка на вопрос Зидры. - Так его и записали. Больше, милай, ничего не могу тебе сказать. Не знаю. Может, сам наведёшь справку, кто и скажет. Ты сходи в управу-то. Не должен ведь человек пропасть. Мобыть кто и подскажет!

Воспользовавшись советом старушки, Зидра обошёл городские власти, но ничего существенного не добился. Узнал только, что приют, в который был отдан Владимир, эвакуировали в Россию /так в Сибири называли европейскую часть России/. А куда - толком никто не знает, всё делалось в спешке, опять приближались белые, и документы отправили вместе с эвакуированными.


Дорога до Новгорода и на этот раз прошла для Зидры без происшествий и уже на рассвете, въёзжая в его пригород, если можно было назвать пригородом развалины бывших строений, обугленных и прокопчённых, настроение всех едущих в обозе улучшилось. Возможные встречи с партизанами остались позади, и всё чаще на дорогах появлялись автомашины с солдатами и военная техника, наличие которой вселяло уверенность в охранниках обоза. Бронетранспортёры, сопровождавшие обоз, оторвались от него и на большой скорости умчались вперёд, уже не беспокоясь за целостность доставленного груза. Час спустя и сам обоз уже подъезжал к приёмному пункту, расположенному недалеко от вокзала на одной из железнодорожных веток, образующих узел станции. Зидра, уже привыкший к этим поездкам, не мешкал ни минуты и, как уже свой человек в приёмном пункте, вскоре оформлял документы о передаче у пожилого очкастого фельдфебеля, принявшего, как должное, небольшую посылку, заранее приготовленную ему ещё в Шомске фельдфебелем Штаммом, начальником заготовительной конторы. Деловая часть заняла не более получаса, и Зидра с уже пустым портфелем вышел из конторы. Процесс разгрузки обоза его не касался, занимались этим другие, а никакого желания дольше оставаться в Новгороде у него не было. Неплохо, конечно, если подвернётся оказия, но о ней ничего не знал даже фельдфебель, у которого Зидра поинтересовался такой возможностью. С обозом же снова часов восемь придётся трястись по исковерканной дороге и, значит, домой можно будет попасть только к вечеру. Но всё ж пришлось покориться судьбе. Зидра отошёл несколько в сторону, недалеко от входа в контору, чтобы только не терять из виду возчиков, и присел на отполированное временем и людьми брёвнышко, вросшее в землю. В принципе, спешить было некуда, если принять во внимание отпущенное ему для жизни время. Но Зидра настолько свыкся с окружающей его повседневной обстановкой, что не придавал значения своему исключительному положению в человеческом обществе, реагируя на происходящее, как и все люди, ценящие своё время в активной деятельности. У каждого всегда имеются дела, которые нежелательно откладывать не то что на следующий день, но даже на час, если он тратится на бессмысленное ожидание. Он, как и все, занятый постоянной деятельностью не считал отдельные, быстро проходившие дни, которые постепенно складывались в месяцы и годы, пока, наконец, не наступал момент, когда его моложавость начинала привлекать к себе внимания окружающих.

- Вы очень молодо выглядите для своих лет! - подобные комплименты, от кого бы они не исходили, уже не оставляли сомнений, что пора менять своё место жительства. И вынужденное расставание с коллективом, с которым уже сжился, снова навевало грусть в душе, тем более, что расставался с людьми навсегда, чтобы больше никогда с ними не встречаться. Это было тяжело, вновь почувствовать себя одиноким, ни в коем случае не поддерживать контакт с прежними знакомыми, чтобы они как можно быстрее вычеркнули его из своей памяти во избежание нежелательных встреч в последующие годы.

Сам переезд особых трудностей не вызывал: - чемодан со сменой белья, запасным костюмом и с мелкими предметами, необходимыми для повседневной жизни на первое время. Эти постоянные переезды приучили Зидру к спартанскому образу жизни, не позволяющему обрастать другими предметами домашнего обихода, без которых нормальную жизнь обычного человека в цивилизованном обществе даже трудно и представить. Зидре же приходилось с этим мириться, но не в такой степени, чтобы отказывать себе в минимальном комфорте. Как правило, он старался снять себе небольшую комнату с самыми необходимыми предметами обстановки и договаривался с хозяйкой насчёт питания, никогда не торгуясь. Деньги, как таковые, не представляли для него общепринятой ценности, особенно после получения известия о смерти матери, для которой он вначале и накопил довольно значительную сумму, чтобы оказать ей материальную помощь. В дальнейшем же ограничивался небольшим запасом, вполне достаточным на первое время до устройства на работу.

Диплом об окончании медицинского института уже потерял свою силу. Его форма, принятая после установления советской власти, в корне отличалась от имеющегося на руках у Зидры, так что ни о какой подделке не могло быть и речи. Уж явно не соответствовали старинные "корочки" диплома с молодым обликом его владельца. Необходимость обеспечения своих даже самых элементарных жизненных потребностей заставила Зидру устроиться рабочим в одной из частных артелей по изготовлению чемоданов. К своему удивлению, он довольно скоро и успешно овладел этой новой для себя профессией и даже стал считаться одним из лучших мастеров. Фанера, дерево и кожа в его руках, привыкших к операциям на человеческом организме, превращались в изящные чемоданы и чемоданчики, нарасхват раскупаемые состоятельными нэпманами. Но всё же спустя некоторое время он сменил работу на более благородную профессию киномеханика, окончив платные курсы. Аналогичным образом приобрёл себе специальности счетовода и бухгалтера, так что устройство на работу на новом месте жительства уже не представляло для него затруднений. Специалистов этих профилей явно не хватало в развивающемся хозяйстве страны. Будучи по натуре человеком обязательным, он сразу завоёвывал симпатии окружающих добросовестным отношением к исполнению своих обязанностей. К роскоши же он не привык, и получаемой зарплаты вполне хватало, чтобы вести безбедную жизнь, опрятно одеваться и не отказывать себе в самом необходимом.

Гораздо хуже обстояло дело с документами, удостоверяющими личность. Они "морально старели", и приходилось идти уже на явную подделку, чреватую в случае разоблачения серьёзными последствиями. Но надо было на что-то решиться. Исходив по барахолкам, на которых в то время можно было купить буквально всё, он за значительную сумму приобрёл предложенный ему чужой паспорт. Затем пришлось вспомнить химию и на двух его страницах испробовать действие различных препаратов, пока, наконец, не удалось достичь желаемого: надписи, сделанные в паспорте чернилами, бесследно исчезли. В дальнейшем, когда появлялась необходимость покинуть обжитое место, он "терял" свой настоящий паспорт, платил определённый штраф, получал новый и, выписавшись и изменив в нём год своего рождения, выезжал на новое место. Лишний паспорт оставался в запасе. А несколько лет назад он случайно нашёл на улице туго набитый бумажник, в котором среди денег и прочих документов оказался паспорт на имя Всеволода Николаевича Зидры, причём в паспорте была сделана отметка о выписке. Большей удачи нельзя было и ожидать. Паспорт он оставил себе, а остальные документы и деньги вместе с бумажником опустил в первый попавшийся почтовый ящик. Обладая уже некоторым опытом, сменил в паспорте фотографию и год рождения его владельца с запасом на будущее. При прописке на новом месте подозрений в милиции никаких не возникло, что и придало ему уверенности на ближайший десяток лет.

А сейчас, сидя на брёвнышке недалеко от здания конторы, Зидра предавался праздному времяпровождению, не испытывая ощущения чего-то незаконченного, что бы требовало его скорейшего возвращения в Шомск. Текущие служебные дела могли подождать /он в командировке/, в личном же плане он располагал неограниченным запасом времени, - вплоть до светопреставления, - как он иногда иронизировал над собой. Желательно, конечно, попасть домой пораньше, - несмотря ни на что, дом обладал своей притягательной силой, даже если и представлял из себя только временное пристанище. Да и отдохнуть надо, а то утром всё равно придётся выходить на службу. Карпенко не разрешает сослуживцам отсиживаться дома в служебное время, даже если они только что возвратились из командировки. Видно ярый приверженец "нового порядка". При советской власти сидел в тюрьме, а перед немцами выслуживается. Но впечатление такое, что внутренне закрыт на все замки. Дальше служебных отношений его общение с сотрудниками не распространяется, да и тем, чуть что, грозит увольнением. А это почти равносильно голодной смерти или отправке в Германию. Поневоле будешь слушаться, если дома ожидают несколько ртов, которые только потребляют.

Зидра почувствовал голод и, аккуратно разложив на коленях холщовую тряпочку, в которую Люба завернула ему завтрак, стал неторопливо снимать кожицу с варёной остывшей картошки. Картошка была урожая этого года, и от неё шёл вкусный аромат. Он уже, было, посыпал её солью и стал искать глазами, куда же положил хлеб, как вдруг, подняв случайно голову, увидел стоявших шагах в четырёх-пяти от него двух детей, - девочку лет семи и мальчика лет четырёх, которого девочка держала за руку. На них была ветхая одежонка, скроенная из видавшего виды старья, сквозь которую при лёгком ветерке высвечивало голое тело. Старые изношенные ботинки у того и другого неумело скреплены скобками из проволоки, едва поддерживающими отстающие подошвы. Головы обоих, несмотря на свежесть ветерка, ничем не покрыты, и беспорядочные пряди волос обрамляли их исхудавшие личики.

Нет, они не смотрели на Зидру прямо, в упор, на кучу еды, разложенной у него на коленях. Они стояли несколько боком и смотрели на скопившиеся около конторы подводы, возле которых суетились полицейские и солдаты, производя их разгрузку. Но мальчик, видимо, не в силах совладать с соблазном, иногда на несколько секунд поворачивался и косил глазами на разложенное у Зидры богатство. В выражении его больших глаз не было мольбы, зависти или надежды, просто участливый интерес к происходящему: - неужели дядя может всё это съесть один?

- Мальчик! - негромко позвал Зидра, призывно помахав ему рукой, - идите сюда!

Услышав приглашение, мальчик смущённо отвернулся и, потупив глаза, стал ковырять землю носком башмака, не решаясь снова посмотреть на дядю.

- Ребята! - ещё более громко произнёс Зидра. - Ну идите же сюда, живее, живее...

Однако и сейчас его просьба была выполнена не сразу. Девочка не слышала или делала вид, что не слышала голоса Зидры, - во всяком случае, она повернулась только тогда, когда мальчик дёрнул её за руку и что-то сказал. Продолжая держать мальчика за руку, она сделала два неуверенных шага в сторону Зидры, и они остановились.

- Ну что вы, ребятки, встали? Садитесь рядом со мной, - похлопал Зидра рукой по бревну. - Наверное, кушать хотите?

- А нам бабушка сегодня репку готовила. Вку-усная! - первым ответил мальчик, когда они всё же подошли поближе, но так и не решились сесть. - Она у нас хорошая бабушка, только старенькая. Хворает всё время. Но мы ей с Олей всегда помогаем. Да, Оля?

- Да, - кивнула головой девочка, уже не в силах после приглашения Зидры отвести глаза от разложенной на тряпочке еды. - Тяжело её одной-то, вот мы с Мишей и помогаем.

- Молодцы! - похвалил их Зидра, наделяя каждого по половине краюхи хлеба, оказавшегося в мешочке. - Бабушке всегда помогать надо! Ну-ка, ешьте, картошку берите, огурцы, не стесняйтесь. Я уже поел и больше не хочу. Кушайте, кушайте.

Почувствовав теплоту в голосе незнакомого человека, сначала девочка, а потом и мальчик взяли по предложенному им ломтю хлеба, но что-то сдерживало их, так как есть они не стали.

- Ну что же вы, Мишенька, Оля? кушайте. Как же вы будете бабушке помогать, если сами едва на ногах держитесь? Для этого нужна сила, а сила вся в еде. Правильно я говорю?

- Дяденька, а можно мы хлеб бабушке отнесём? - вместо ответа спросила девочка, бережно сжимая хлеб обеими руками. - Мы с Мишей сегодня уже кушали, а бабушка нет. Она и вчера не кушала, - добавила девочка, выжидательно глядя на Зидру.

- Ну, конечно же, можно, - только и смог ответить Зидра, с жалостью наблюдая за тем, как мальчик смотрит на зажатый в руке кусок хлеба. - Конечно, можно, - ещё раз для убедительности повторил он и стал поспешно складывать разложенные на коленях картошку и огурцы в холщовый мешочек. - Да куда же вы? - каким-то не своим голосом задержал он ребят, собравшихся было уходить. - Всё, всё забирайте, мне ничего не надо, - протянул он мешочек девочке. - Передайте всё бабушке, пусть поправляется.

- Спасибо, дяденька, - вымолвила девочка, принимая из рук Зидры драгоценный подарок и прижимая его к груди. - Мы сейчас всё отнесём бабушке.

- Да, дяденька, мы всё бабушке отнесём, - повторил за ней мальчик, с вожделением глядя на мешочек, хранивший в себе такое богатство. - И она у нас поправится.

- Поправится, Мишенька, кончено, поправится, - Зидра встал и торопливо обшаривал свои карманы, пока не нашёл в них то, что искал, - небольшую пачку оккупационных марок, которые, как он вспомнил, должны были быть у него с собой. - Вот, возьмите и это, может пригодится, - добавил он, хотя и сам не очень то верил в силу этих денежных знаков, неохотно принимаемых населением. - Одежонку какую вам бабушка справит или ещё что...

Зидра с трудом уговорил девочку взять деньги. На них она смотрела с недоверием и, похоже, никогда не держала деньги в руках. - Разве эти бумажки могут помочь бабушке? - читал Зидра немой вопрос в её глазах. Но, очевидно, из уважения к человеку, который хочет им добра, она всё же позволила положить бумажки в тот же самый мешочек.

- Ну вот и хорошо, - Зидра не удержался и погладил лохматые головки. - А теперь идите домой, нельзя таким маленьким одним по улицам ходить, да и бабушка вас, наверное, заждалась.

- Мы пойдём, дяденька, - девочка согласно кивнула головой и взяла брата за руку. - Бабушка ждёт, пойдём, Миша.

И они ушли неторопливой взрослой походкой, ещё раз поблагодарив Зидру за подарок. А Зидра ещё долго стоял и смотрел им вслед, пока дети, всё так же держась за руки, не скрылись за углом какого-то строения.

Грубый голос одного из полицаев, сопровождавших обоз, заставил Зидру оглянуться.

- Ну долго вас ждать? Поехали что ль? К вечеру всяк дома будем. Или у вас ещё дела тут, так мы уж если...

- Да, да, я тоже еду с вами, - согласно кивнул Зидра и, прихватив портфель, пошёл следом за полицаем к уже разгруженным подводам, возчики которых, уже усевшись на телеги, нещадно дымили самосадом.

Обратная дорога из Новгорода до Шомска прошла более спокойно, чем ночной путь. Подводы объезжали видимые ямы и рытвины, и в телеге уже не так трясло. Зидре даже удалось вздремнуть часа два-три, что помогло снять появившуюся было усталость. В конце концов, лежать ему надоело, и он спрыгнул с телеги, чтобы немножко размяться. После ночного ливня дорога уже успела подсохнуть, и идти было легко.

Каждый раз, проезжая дорогой Новгород-Шомск, Зидра находил перемены в окружающей обстановке, в обрамлении шоссе, состоявшем из разбитой и сожжённой военной техники, которую немцы ещё не успели увезти в переплавку или в ремонт, сломанных телег, трупов лошадей, над которыми стаями кружили вороны, а также глубоких воронок от взрывов авиабомб, многие из которых доверху были заполнены ржавой водой, с поросшим крапивой бруствером, а другие выделялись цветом свежевыброшенной земли. То и дело приходилось объезжать разрушенные прямым попаданием бомб участки дороги, где, как правило, постоянно трудились вперемежку с солдатами согнанные из деревень крестьяне, преимущественно женщины и старики, подносившие землю для засыпки воронок.

Разбитой техники, как заметил Зидра, было больше, чем прошлый раз, когда он днём проезжал по этой дороге. В одном месте он увидел обгоревшие остовы сразу трёх немецких танков, очевидно, пытавшихся найти спасение в поле. Один из них был без башни, а два других со свёрнутыми набок и уныло повисшими длинными орудийными стволами с набалдашниками дульных тормозов на конце были похожи на сдохших доисторических бронтозавров. Раньше их здесь не было, а отправить в ремонт или на переплавку ещё не успели. Слабый ветерок, дувший с их стороны, доносил до большака запахи горелого железа, резины, краски и ещё чего-то, свойственного сгоревшей технике. В другом месте стояла сползшая в кювет разбитая самоходка, обгоревшая броня которой, лишённая краски, уже успела проржаветь. Прочая же техника, - искореженные и сгоревшие автомашины всех марок, орудия, бронетранспортёры, - встречались почти на каждом километре, причём большинство из них были недавнего происхождения. Видимо, дорога Новгород-Псков по интенсивности движения пользовалась усиленным вниманием советской авиации, - почти вся разбитая техника была немецкой. Лишь в некоторых местах остались остовы разбитых грузовиков и "эмок" советского производства, уже основательно проржавевшие за два года с начала войны.

Сейчас даже мало-мальски сведущему человеку ясно, что война немцами проиграна. Но какой ценой для советского народа будет достигнута эта победа?

Масштабы настоящей войны, конечно, ни в коей мере нельзя сравнивать с русско-японской, участником которой Зидра был. Та, можно сказать, локальная война, ограниченная небольшим участком фронта. Сейчас же битва происходит от Баренцева до Черного моря, почти на сплошной линии фронта, лишь кое-где перерезаемой болотами и непроходимыми участками. И каждый день гибнут десятки тысяч людей.

Когда-то Зидра рисовал себе картину войны в перенаселённом мире. Но несмотря на то, что земной шар ещё не был перенаселён, в принципе-то война, в которой используются последние достижения науки и техники, примерно соответствует созданной им картине. В русско-японскую не было ни танков, ни самолётов, способных сеять смерть за сотни километров от линии фронта. Не было термитных снарядов, испепеляющих всё живое и мёртвое, не было автоматического оружия, удесятерявшего силы того, кто держит его в своих руках. И всё это создано для уничтожения человека! К тому же цель войны, развязанной немцами, как-то не укладывается в сознание... Непонятно, как страна, давшая миру Баха, Гёте, Гуно, переродилась страну варваров, мечтающих о мировом господстве? Неужели вся причина в отдельной личности, сумевшей подчинить себе и оболванить целый народ? Бред какой-то...

Зидра уже достаточную часть пути прошёл пешком и основательно размялся. Рядом очень заманчиво поскрипывала телега, и Зидра сел на неё так же, как и возница, свесив ноги через её грядку. Вспомнил, что с самого утра ничего не курил и стал сворачивать цигарку, предвкушая, как вдохнёт ядовитый махорочный дым. С некоторых пор он стал ограничивать себя в курении, понимая вредность воздействия никотина на организм, но до конца не смог побороть в себе эту привычку. Со временем он всё же надеялся справиться с ней, а пока ограничивался только сокращением числа выкуренных за день папирос. Но если бы это были папиросы! Самосад, от которого захватывало дыхание, а на глазах непроизвольно появлялись слезы. Для уменьшения его крепости Зидра добавлял в самосад высушенные и размельчённые дубовые листья, чему научился за последнее время у завзятых курильщиков, которые поступали таким образом с целью экономии махорки.

Дым от цигарки плавно тянулся вслед за подводой, медленно тая в прозрачном воздухе. Денёк выдался на славу, что, с другой стороны, и тревожило. Иногда на горизонте появлялись силуэты самолётов, и сердце тревожно ныло, предопределяя их дальнейший маршрут. И хотя обоз сам по себе и не являлся самостоятельной целью для советской авиации, оснований для опасения было достаточно: - по дороге проходили цели и поважнее. Однажды их обогнала целая колонна автомашин с солдатами с эскортом из танков и бронетранспортёров. Пришлось съезжать с дороги и ждать, когда колонна пройдёт мимо. Очень заманчивая цель для советских штурмовиков. А Зидра уже как-то раз попал в такой переплёт. Картина была ужасная. Танки, натужено ревя двигателями, расползались в стороны от дороги, чтобы спастись от летящих с неба молний, наезжали на людей и лошадей, горели, сталкивались друг с другом и взрывались, вздымая к небу огромные столбы пламени и дыма. Визжащие, вспарывающие воздух звуки боя, гул и стон стояли над дорогой, перечёркиваемой трассами реактивных снарядов и крупнокалиберных пулемётов. Ржание лошадей, крики и стоны людей, лязг металла, грохот от взрывов и стрельбы, гул самолётных моторов создавали ужасную какофонию. В нос бил отравленный взрывчаткой, жженой резиной и горевшим маслом воздух.

И снова, как в молодости, благодаря лишь счастливой случайности, Зидра вышел из этого ада целым и невредимым. Он не видел, как лишённый управления, плотно и жирно дымивший танк приближался к неглубокой воронке, до которой Зидра успел добежать и вжаться всем телом в её дно ещё в самом начале баталии. И лишь не доползя до укрытия каких-нибудь пять-шесть метров, танк вдруг утробно вздрогнул всей своей массой, полыхнул огнём и раскрылся как карточный домик. Его башня, описав крутую траекторию, грохнулась где-то метрах двадцати.

Напрягаясь всем телом, плотно стиснув зубы, он лежал в воронке, может впервые в жизни остро осознавая свою беззащитность и возможность глупой смерти от рук соотечественников, чьи самолёты молниями мелькали над его головой. А несколько позже, испытывая в душе гордость за пилотов краснозвёздных машин, он смотрел на результаты их работы. Повсюду на большаке: и на раскинувшемся по обе стороны от него, и поросшем отдельными кустами выгоне, и в недалеком подлеске - дымились воронки, а между ними чадило и догорало то, что совсем недавно было механизированной колонной, а между их чёрными остовами на побуревшей траве, в кюветах и на самой дороге, густо вкраплялись неподвижные, серо-зелёные, в металлических касках сиротливые фигурки - бывшая "живая сила" этой колонны. "Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет", - кажется, так сказал Александр Невский после битвы с немецкими рыцарями на льду Чудского озера. Но там сражались рать с ратью, и жертвы с русской стороны также были принесены большие. А теперь механизированная колонна потомков, которая по своей мощи в тысячи раз превышала мощь рыцарской "свиньи", была полностью разгромлена за какие-то 5-10 минут эскадрильей штурмовиков и, похоже, без потерь с их стороны. Это ли не апофеоз войны, олицетворение правды и справедливости? Но беда в том, что тысячи таких колонн утюжат русскую землю, да и военное счастье изменчиво. И нет никакого сомнения, что и немецкие самолёты устраивают русским аналогичные ситуации на их же дорогах.

Эта встреча с русскими штурмовиками произошла в прошлом, но Зидре не хотелось заново испытывать свою судьбу, как, собственно, и всем, кто находился в обозе. Полицейские и возчики, когда приходилось пропускать воинское подразделение, со страхом смотрели на безоблачное небо с чёрными силуэтами пролетающих на горизонте самолётов, ожидая налета с их стороны. Но, к счастью, и обратная дорога в Шомск прошла без происшествий, и к вечеру на закате солнца обоз уже въезжал на окраину городка, где на фоне развалин и хилых построек жителей резко выделялось своим добротным видом здание комендатуры - резиденции капитана Бравера. Под комендатуру немцы использовали относительно сохранившееся, несмотря на прошедшие здесь бои, каменное здание бывшей семилетней школы, расположенное в стороне от дороги, метрах в ста от её поворота на Новгород. Разрушенную её часть разобрали, а полученный материал использовали для заделки проломов в сохранившихся стенах. Часть окон первого этажа была забрана кирпичом с оставленными в них амбразурами, что превратило здание в небольшую крепость на случай нападения партизан. Капитан Бравер дополнительно оградил здание комендатуры двумя рядами колючей проволоки, между которыми на ночь пускали овчарок. Благодаря принятым мерам предосторожности комендант чувствовал себя в личной резиденции достаточно уверенно, а за её пределы выезжал только в сопровождении усиленной охраны.

Зидре уже не один раз приходилось бывать в стенах этого здания по различным поводам. Иногда это было связано с получением пропуска, иногда с отчётами, если вдруг сразу отсутствовали фельдфебель Штамм и Карпенко, а коменданту требовалось какая-нибудь справка по выполнению заготовок. А однажды он добровольно явился в комендатуру, чтобы ценой своей жизни спасти заложников. Воспоминание было не из приятных, но с тех пор прошёл год, и острота переживаний несколько сгладилась, тем более, что всё разрешилось очень быстро и без последствий. К тому же комендант сдержал своё слово и до настоящего времени не напоминал инцидента с полицейским.

Со своей стороны, Зидра относился к коменданту как к обычному должностному лицу, обременённому возложенными на него обязанностями и наделённому в данном случае почти неограниченными полномочиями. Перед вышестоящим командованием ответственность за порядок в Шомске и прилегающих сёлах нёс Бравер. Он же должен был проводить соответствующие акции, если кто-либо восставал против установленного порядка. И не всегда во власти коменданта была возможность скрыть то или иное выступление местных жителей, направленное против этого порядка. Инструкция требовала жёстких мер, а несоблюдение инструкции грозило очень и очень серьёзными неприятностями. Здесь было над чем подумать, прежде чем принять самостоятельное решение, не отвечающее требованиям инструкций. С другой стороны, и строгое их соблюдение имело свои отрицательные черты: - разжигание ненависти населения, что было равносильно самоубийству. И если Бравер относительно спокойно чувствовал себя за импровизированной "крепостью", то лишь благодаря его стремлению обходить острые углы там, где инструкции требовали их срезать. Больше всего Бравера волновал первый параграф инструкции, согласно которому требовалось расстрелять десять заложников за каждого немецкого солдата, погибшего от рук местных жителей. Категоричность параграфа не допускала отступления от него, и за жизнь каждого солдата Бравер боялся так же, как и за свою собственную. Меры, принятые Бравером, пока предохраняли его от выполнения первого параграфа: - солдаты несли только караульную службу, не вступая в контакт с населением, что было возложено на полицаев. Перестрелки же, происходящие за пределами Шомска, даже связанные с потерями в личном составе, Бравера не волновали, - в его обязанности не входила открытая борьба с партизанами, которыми занимались специальные команды, достаточно укомплектованные для этой цели. Поэтому и ответственность за гибель своих солдат за пределами населённых пунктов, подведомственных коменданту, он не нёс, что его вполне устраивало. Как-то в порыве пьяной откровенности, задержв Зидру дольше, чем того требовали служебные обстоятельства, Бравер признался, что предпочитает потерять десять солдат в честной схватке с партизанами или диверсантами, чем убийство одного солдата выстрелом из-за угла в населённом пункте. Сознался, что не хочет вступать в конфликт с местным населением из-за необходимости принятия крайних мер...

- Видимо, комендант Бравер очень боится мести партизан! - подумал тогда Зидра.

А обоз, понукаемый возчиками, стремящимися поскорее добраться до своих хат и землянок, уже проезжал мимо конторы, в которой служил Зидра. Он соскочил с подводы, чтобы забежать на службу и оставить оформленные документы. Да и Карпенко, наверняка, потребует отчёта о поездке. В этом отношении его начальник был весьма щепетилен и не терпел отсрочек. Портить же отношения с ним Зидре не хотелось. Мало ли, как они могут отразиться в дальнейшем?

К облегчению Зидры, так же как и возчиков, спешащих домой, Карпенко на своём месте не оказалось. Соответственно, разошлись другие сотрудники. Зидра оставил свой портфель и, не задерживаясь больше ни на минуту, вышел из конторы. Постоянно дежуривший у её входа полицейский пригласил было его перекурить, да и просто поболтать, но Зидра отрицательно покачал головой, не испытывая желания задерживаться да и разговаривать с ним, и на ходу указал рукой на часы, дав понять полицейскому, что он спешит. На самом же деле спешить ему уже было некуда, предполагаемое объяснение с начальником не состоялось, и время оставалось в полном его распоряжении. Приближение комендантского часа его не касалось и, сбежав с крыльца, Зидра, уже походкой уставшего на работе человека, погружённого в свои мысли, направился к себе домой. Он прошёл почти половину дороги, отвечая кивками головы на приветствия редких встречных, как вдруг его внимание снова привлекла доска объявлений, установленная у самой дороги. Точно такая же стояла недалеко от здания конторы, но Зидра не обратил на неё внимания, уже привыкнув к тому, что документы на ней старые, если их никто не читает. Около этой же стояло трое женщин, что-то обсуждающих между собой. Желая узнать, что привлекло их внимание, Зидра подошёл поближе и те почтительно расступились, одновременно здороваясь с "доктором".

Сейчас Зидра заметил новый документ, прикреплённый на самом видном месте. Как он помнил, раньше его не было, и следовало поэтому ознакомиться с содержанием.

Документ оказался очередным приказом коменданта, написанным в категорической форме. После стандартного вступления с прославлением германского оружия и уверенности в скорой победе над большевиками комендант требовал немедленной выдачи советского парашютиста, сброшенного сегодня ночью русскими с самолёта в районе Шомска. Тому, кто укажет его местонахождение, обещалась награда: - корова и триста марок деньгами. Виновные в укрывательстве будут расстреляны. В то же время комендант идёт навстречу тем, у кого нашёл себе приют русский парашютист: - чистосердечное признание хотя бы одного из членов семьи останется в тайне и не повлечёт за собой никакого наказания, что даст возможность каждому, беспокоящемуся о благополучии своих близких, укрывающих преступника, выполнить священный долг без опасения за их судьбы.

Зидра внимательно прочитал приказ и обернулся к женщинам, справедливо полагая, что находясь в это время в городке, они должны знать подробности. Его предположения оправдались. Готовые поделиться новостями с человеком, внушавшим им доверие, женщины торопливо рассказали, что сегодня ночью в самый дождь с советского самолёта были сброшены парашютисты, которых обнаружили, когда они спускались на окраину Шомска. Солдаты комендантского взвода и полицаи тут же окружили место высадки, чтобы захватить их. Долго стреляли и даже были слышны взрывы гранат. Немцы и полицаи потеряли много людей, но кроме трёх трупов, не имеющих при себе никаких документов, оружия и радиостанции ничего не нашли. Все трое были в форме сержантов Красной Армии. Одна из них девушка лет восемнадцати. Утверждают, что был и четвёртый, но нашли только его парашют. Немцам помешала погода. Почти всю ночь шёл дождь, и собаки не могли взять след. Немцы ещё днём по домам искали, а потом бросили и повесили этот приказ.

Зидра ещё раз посмотрел на приказ коменданта, поблагодарил женщин за информацию и отошёл от доски объявлений. Невольно ему вспомнилась рассказанная Ниловной только вчера судьба Василисы и её брата Гришки Опекина. По словам женщин, Гришка тоже погиб этой ночью при попытке немцев захватить парашютистов. Нечто похожее на чувство жалости к этому парню, сломленному жизнью и позорно погибшему от рук соотечественников, вкралось в его сердце. Действительно, не повезло их семье. А как ей жить дальше с таким прошлым, что отец кулак, муж подкулачник, а брат изменник Родины? Как-то сложится её дальнейшая судьба, когда немцы будут изгнаны?

Трагическая же гибель советских парашютистов, наверняка, молодых и весёлых в жизни ребят, напомнила ему судьбы многих и многих солдат, с которыми ему лично приходилось участвовать в вылазках в тыл врага. И какая бы сложная задача перед ними ни стояла, никто и никогда заранее не думал о своей смерти, имея хоть какой-то шанс вернуться к своим. Да и эти трое, одна из которых девушка, тоже как-то рассчитывали на благоприятный исход операции, не предполагая, что через несколько часов они будут мёртвыми лежать в мокрой траве, дорого отдав свои жизни. В чём дело, почему их выбросили в район Шомска, Зидра не знал, но, очевидно, так надо было советскому командованию.

Ему было искренне жаль этих молодых ребят, ещё не успевших познать жизнь во всей её полноте, но уже успевших отдать её за соотечественников и потомков, защищая их свободу в настоящем и будущем. Практически они успели увидеть в своей жизни только разгоравшуюся зарю и восход солнца, вдруг закрывшегося для них грозовой тучей войны. И всё же Зидра испытывал некоторое чувство зависти к этим молодым людям, отдавшим свои жизни в борьбе за правое дело. Какая глобальная разница между его честолюбивыми мотивами, с которыми он участвовал в русско-японской войне, и их бескорыстной самоотверженностью!

В нём с новой силой вспыхнуло ощущение неудовлетворённости своей никому не нужной и бесполезной жизнью. В городке, кроме одного человека, никто не знал, что он связан дисциплиной, а то, что ему поручено - охрана здоровья детей - казалось таким мизерным, абсолютно не связанным с риском, заданием, тем более, что этим он занимался раньше и без "задания", что казалось просто насмешкой над боевым офицером. И его постоянно мучила мысль, как же всё-таки внести свою достойную лепту, чтобы не чувствовать себя балластом в том грузе войны, который нёс на своих плечах весь народ. Может всё же открытие?

Мысль показалась такой простой и ясной, такой убедительной и обещающей по своему конечному результату, что он сразу ускорил шаги, чтобы быстрее попасть домой и приступить к осуществлению своего замысла. В основном, все его записи сохранились, но они находятся в зашифрованном виде. Расшифровка займёт несколько дней. Составление доклада - примерно неделю. Самое большее, вся работа будет выполнена недели за две, но и то он постарается сократить этот срок до минимума, используя каждую свободную минуту, чтобы быстрее вооружить советских медиков своим препаратом. В первую очередь следует обратить внимание на применение БС при лечении ран. Приложением к докладу послужат оставшиеся у него ампулы с БС для проведения эксперимента на месте. Конечно, учитывая свой опыт 1937 года, он не поступит столь же опрометчиво. Достаточно упустить в докладной записке три основные положения, и тайна продления жизни так и останется тайной.

Придя к выводу, что ничем не рискует, составляя докладную записку, Зидра воспрянул духом. Неразрешимое совершенно неожиданно разрешилось новой верой в раскрывшийся перед ним выход из тупика и в практическую возможность использования открытия. В верных руках не горе, а радость принесёт оно людям, спасёт тысячи человеческих жизней, будет способствовать обузданию агрессора, в считанные дни возвращая в строй раненых, десятки тысяч которых, наверняка, заполняют тыловые госпитали страны...


Несмотря на то, что дождь прекратился ещё под утро, по канаве, тянущейся за обочиной дороги, журчал небольшой ручеёк. Как и обычно, он привлёк к себе детей разного возраста, которые возились в воде, шлёпая по ней босыми ногами, устраивали запруды, изображающие моря, пускали по ним импровизированные кораблики, сделанные из щепок, коры дерева, а то и просто дощечки с укреплёнными на них подобиями парусов. Какой-то мальчуган лет пяти горько плакал, размазывая грязным кулачком текущие по его лицу слёзы. Другой чуть постарше, окружённый поклонниками, гордо тянул за нитку настоящий игрушечный кораблик, очевидно, подаренный ему ещё до войны. Каждый свой шаг он сопровождал командами: - право руля! лево руля! полный вперёд! - что беспрекословно выполнялось плывущим за ним пароходиком.

Обычная картина, как и до войны, если только не замечать исхудавших лиц детей с глубоко запавшими большими глазами, их давно уже пообносившуюся одежду, состоявшую, казалось, из одних заплат, и то, что большинство из них были босы, несмотря на уже наступившее похолодание.

Как не велико было искушение Зидры быстрее попасть домой и приступить к работе, он не смог отказать себе в удовольствии уделить несколько минут детям. В этом была его слабость, хотя некоторые жители городка объясняли поведение Зидры более категоричным словом: "чудачество!". И, действительно, каким иным словом можно было охарактеризовать поведение тридцатилетнего мужчины, способного часы свободного времени проводить в обществе детей, мастерить им самоделки, на равных правах с ними участвовать в их играх и с самым серьёзным видом разрешать возникавшие порой споры между ними? Но его поведение было удивительным для окружающих, а не для самого Зидры, испытывавшего естественное влечение к детям. Только среди них он мог быть самим собой...

Зидра значительно перерос по жизненному опыту своих "сверстников", а, общаясь с людьми, примерно одинаковыми по возрасту, то есть, кому было по шестьдесят и больше лет, испытывал неудовлетворённость в этом общении, преткновением к которому служила исключительность его положения. Разговор с ними никак не мог войти в обычное русло, по которому проходит беседа между пожилыми людьми. Старики видели перед собой молодого здорового мужчину и часто предавались перед ним своими воспоминаниями о прошлом, когда ещё сами были молодыми и участвовали в русско-японской, империалистической или гражданских войнах. А таких в городке было большинство. Они утомляли Зидру рассказами о прошлом, припоминали отдельные боевые эпизоды, в которых принимали участие, причём как бы в назидательном тоне: "тогда я был ещё моложе тебя...", "был у меня друг, примерно, твоих лет...", - то есть, как бы упрекая Зидру в его примиренческой позиции по отношению к немцами и подчёркивая своё превосходство над ним...

Некоторые из стариков в настоящее время были ещё моложе Зидры и неудивительно, что он стал уклоняться от бесед с ними, ограничиваясь при случайных встречах кивком головы.

Аналогичным образом он чувствовал себя и при разговорах с мужчинами, чей возраст соответствовал его внешности, - примерно двадцати- или тридцатилетними. Это были или инвалиды, по состоянию здоровья не призванные в Красную Армию, или полицаи. Считая себя сверстниками Зидры, они и обращались с ним как со сверстником, - фамильярно и панибратски, что Зидра терпеть не мог, особенно при разговоре с полицаями. В душе он презирал их и лишь в редких случаях вынужденной беседы с ними давал короткие односложные ответы, если вдруг те обращались к нему с каким-нибудь вопросом.

Другое дело дети. Перед ними он чувствовал себя свободно. Как дети видели в нём "взрослого дядю", которого следовало уважать, так и он видел в них именно детей, с их чистыми непосредственными душами, не обременёнными прошлыми воспоминаниями и не осквернённые настоящим. И ещё ему было жаль их загубленного детства, главной радостью в котором считалась возможность досыта поесть. Своими нехитрыми играми они старались заглушить постоянно гнетущее их чувство голода, да и коротали так долго тянувшееся время от завтрака до обеда и от обеда до ужина, если только они предполагались.

Как признанный "доктор", Зидра часто посещал своих подопечных, видел нищету и убогость обстановки тех, кто лишился крова над головой и вынужден был ютиться в землянках или, в лучшем случае, в уцелевших банях. Ни о какой профилактике заболеваний не могло быть и речи. Холод и недоедание делали своё дело, и Зидре приходилось применять всё своё искусство, чтобы обыкновенная простуда не кончалась у детей летальным исходом. Именно в эти посещения он ещё больше сдружился с детьми, влечение к которым начал испытывать несколько лет назад, хотя раньше и не замечал за собой подобной сентиментальности. Очевидно, это было возрастное изменение сознания, когда старики уже видят в маленьких детях "несмышлёнышей", с которыми хочется поиграть, сделать им добро, так же, как этим самым несмышлёнышам хочется поиграть со щенком или котёнком, выручить попавшего в беду птенчика...

Дети любили своего "доктора" дядю Севу.

Сейчас они окружили его шумной стайкой, причём каждый наперебой старался первым поздороваться с ним и пригласить принять участие в игре. К их вящему удовольствию, дядя Сева не заставил себя уговаривать и спустя минуту, другую уже лично принимал участие в сооружения запруды в целях создания настоящего "моря". Тоном затока оценил корабль каждого капитана и, наконец, организовал гонки парусников. По окончании гонок объявил победителя, подняв вверх его руку, как на настоящем соревновании, и наградив аплодисментами окружающих. К сожалению, у него не было с собой никакого лакомства, которым можно бы было потчевать малыша, и Зидра чувствовал себя несколько смущённо.

Победителем оказался мальчик, горько плакавший перед этим, а сейчас значительно выросший в глазах сверстников. Очевидно, похвала дяди Севы вскружила малышу голову, и, чтобы ещё более упрочить своё положение, мальчик вдруг залез в карман своего длиннополого, всего в заплатах, пиджака и с тайным выражением на лице вытащил из него...гранату.

- А у меня ещё вот что есть, дядя Сева, - гордо произнёс он, протягивая вперёд руку с зажатой в ней ребристой гранатой - лимонкой. - Я её никому не показывал...

Мальчик осекся, заметив, как вдруг мгновенно изменилось лицо дяди Севы, с расширенными от ужаса глазами смотревшего на лежащую в руке мальчика гранату. Парнишка хотел, было, снова спрятать её в карман, как ценную игрушку, смысл которой взрослым не понятен, но не успел. Быстрым движением Зидра перехватил его ладонь вместе с гранатой так, что мальчик невольно вскрикнул, а остальные дети, собравшиеся, было, вокруг них, испуганно отскочили в сторону.

Не отпуская из своей руки ладонь малыша с зажатой в ней гранатой, Зидра другой рукой мягко прижал готовую было отскочить скобу к ребристому корпусу, перехватил её и лишь после этого отпустил руку мальчишки, который уже начал плакать.

Облегчённо вздохнув, Зидра тыльной стороной руки вытер выступивший на лбу пот, только сейчас осознав, что могло здесь произойти несколько минут или секунд назад.

Только благодаря счастливой случайности граната не взорвалась в кармане этого мальчишки, безмятежно возившегося среди своих друзей около запруды. Усики чеки гранаты оказались выпрямленными, и один из них даже отломан, сама же чека почти вся вытащена из головки взрывателя. Достаточно было одного неосторожного движения, а мальчишка, как вспомнил Шарапов, очень часто держал правую руку в кармане, очевидно, играл гранатой, как могло случиться непоправимое...

Всё ещё крепко прижимая скобу взрывателя к корпусу гранаты, Зидра задвинул обратно грозившую выпасть чеку и загнул её один оставшийся усик. Только теперь заметил, как дрожат его руки, хотя всё, что он делал перед этим, делал машинально под действием каких-то внутренних сил, проявлявшихся в минуты опасности.

- Выдрать бы тебя за такие штучки, сопляк! - уже не сдерживаясь, но тихо, с нескрываемым ожесточением в голосе, произнёс Зидра, обращаясь к уже переставшему плакать, но всё ещё испуганному мальчишке. - Она же могла взорваться и убить тебя и твоих друзей. Вот скажу матери, тогда узнаешь, как в эти игрушки играть. Где ты её нашёл?

- Да нынче в поле, где наши ночью с немцами воевали, - снова начав плакать, испугавшись, что всё будет известно матери, ответил мальчишка. - Мы там с Колькой рыжим были. Он гильзы стрелянные нашёл, а я гранату. Только мамке не говорите, убьёт...

- Мамка-то не убьёт, а только уму разуму научит, - несколько успокоившись, ответил Зидра, - а вот граната много бы бед наделала. Это оружие, а с ним шутки плохи. Нельзя детям брать такие вещи в руки. Помните, как вашему дружку Вове Опекину руку оторвало, глаз повредило? А вас этой гранатой всех поубивать могло. К таким вещам детям и близко подходить нельзя. Понятно?

- Да мы знаем, понятно, дядя Сева, - наперебой заговорили притихшие было ребята. - Это всё Федька с Колькой. Им уже от мамок попадало...

- Ну, если понятно, то хорошо. А теперь давайте по домам, - голосом, не терпящим возражений, скомандовал Зидра. - Гулять уже хватит, комендантский час скоро. Увидят полицаи и всыпят по первое число, да и родителей из-за вас накажут. А ну, живо...

Слова и голос, которым они были сказаны, подействовали сразу же, и ребята без промедления стали расходиться, но, видимо, так и осознав до конца, какую беду для них предотвратил дядя Сева.

А Зидра стоял и с тяжёлым чувством смотрел вслед расходившимся ребятам, внутренне благодаря стечение обстоятельств, в результате которых он в нужную минуту оказался среди детей и принял участие в их играх. Стоило ему задержаться в конторе или просто пройти мимо ребят, и могло бы произойти ужасное....

Всё ещё продолжая сжимать в руке злополучную лимонку, Зидра медленно направился в сторону дома. Наконец, до его сознания дошло, что он на глазах у всех держит в руках оружие и, спохватившись, спрятал гранату в карман пиджака. На всякий случай оглянулся и убедился, что никого из взрослых поблизости нет, кто бы мог наблюдать эту сцену. От гранаты всё же следовало избавиться, она неприятным грузом оттягивала карман, да и смысла в её хранении Зидра не видел. Гранату можно было выбросить в одну из воронок, разбросанных по территории городка, и Зидра свернул сторону дороги, в развалины бывших строений, почти не посещаемых взрослым населением городка. Здесь опасаться было некого, и Зидра, достав гранату из кармана, внимательно осмотрел её. Советского производства, ещё совсем новая. Видимо, очень мало пролежала на земле, ржавчина не успела коснуться её корпуса. - Удобная штука, - невольно подумал Зидра. - В русско-японскую пользовались запальными, пока раскочегаришь...

Но ребристая поверхность гранаты, сконцентрировавшая в себе смерть, неприятно холодила руку. Зидра осмотрелся и заметил невдалеке старый заброшенный колодец. Он осторожно вывернул взрыватель и, проходя мимо колодца, незаметно сбросил в него корпус гранаты, взрыватель же выкинул в одну из воронок, на дне которой блестела ржавая вода, а края были поросшие травой.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Окрылённый значимостью своей будущей работы, за которую он готов был сесть немедленно, Зидра взбежал на крыльцо дома и, сбросив в сенях сапоги, резко распахнул дверь. В нос ударил приятный запах деревенской кухни, наполненный ароматом хлеба свежей выпечки, картошки, томящимися щами и, как показалось Зидре, куриным бульоном, ещё больше возбуждающим аппетит.

Из женщин на кухне находилась только одна Ниловна, склонившаяся над деревянным корытом, в котором плавало тёмное бельё. Любы почему-то не было, но присутствовал ещё один человек, которого Зидра уж никак не ожидал увидеть у себя дома. Это был Фёдор Игнатьевич, старый фельдшер, живший метрах в ста пятидесяти от Зидры в небольшом домишке о двух окнах, выходящих на одну из кривых улочек Шомска. В документах комендатуры, регистрирующих всех жителей городка, Фёдор Игнатьевич официально числился единственным фельдшером, на основании чего ему выписывался круглосуточный пропуск. Но в отличие от других гражданских лиц, официально зарегистрированных на службе, он не обеспечивался пайком и жалованием, вместо которых ему выдали "патент" на право частной практики, что, по мнению администрации, должно было компенсировать всё остальное. Чтобы обеспечить себе средства к существованию, честнейший Фёдор Игнатьевич всё своё время, свободное от посещения или приёма больных, проводил на примыкавшем к домику небольшом земельном участке, где наряду с невиданным на 1 м2 урожаем овощей, ухитрялся выращивать и десятка два лекарственных растений, применяемых им для лечения больных, так как администрация не считала нужным снабжать его медикаментами из убеждения, что для нужд больных фельдшер должен широко использовать "народную медицину". И Фёдор Игнатьевич пользовался ей, на своей маленькой печурке, стоявшей в такой же крохотной кухоньке, приготавливая известные ему мази и настои из заготовленных трав и кореньев, чтобы, по возможности, облегчить страдания больных, число которых, по сравнению с довоенным временем, когда в Шомске ещё была больница с полным штатом врачей, катастрофически выросло.

Он был искренне обрадован, когда в сфере его медицинской деятельности появилось имя скромного бухгалтера из "Заготконторы", Всеволода Николаевича Зидры, которого многие вскоре стали называть просто "доктором". Несмотря на свою, казалось бы не имеющую никакого отношения к медицине должность, он хорошо разбирался во внутренних болезнях, понимал толк в лекарственных травах, слыл хорошим "костоправом". А лучше всего ему удавалось излечение детских болезней, чем он, откровенно говоря, прямо камень снял с души Фёдора Игнатьевича, который и до войны не рисковал брать на себя ответственность за детский организм, сразу направлял мать с ребёнком к врачу, благо он находился за стенкой. И за первые же полгода оккупации Фёдор Игнатьевич постарел лет на десять, видя как на его глазах угасают жизни в детских тельцах, а он, к которому с мольбой обращены взоры убитых горем родителей, ничем не мог предотвратить свершавшееся из-за отсутствия должного опыта и хотя бы элементарных лекарств.

Зидра снял с него непосильный груз, причём, как говорили люди, совершенно бескорыстно.

Их первая официальная встреча состоялась в мае 1942 года, через несколько дней после расправы над предателем Захаровым. Зидра возвращался из конторы домой, всё ещё находясь под впечатлением утреннего расстрела двух пленных красноармейцев, якобы обвиненных в убийстве полицая. И хотя Зидра понимал, что это просто инсценировка, направленная на утверждение "нового порядка", что участь пытавшихся бежать из плена красноармейцев и так была решена, его вины здесь нет, на душе было неприятно. Он шёл, погружённый в свои мысли, машинально отвечая на приветствия встречных, но не замечая их, пока чуть ли не столкнулся с Фёдором Игнатьевичем, стоявшим на обочине с баулом в руках, в котором он обычно носил свои нехитрые медицинские принадлежности.

- Добрый вечер, Всеволод Николаевич! - Фёдор Игнатьевич старомодно приподнял фетровую шляпу, как это он всегда делал при встрече со знакомыми. - Я увидел вас, и мне пришла в голову мысль проконсультироваться с вами по поводу одного из пациентов с весьма интересным случаем заболевания. Не откажите в любезности зайти ко мне через часок, когда придёт больной, чтобы вы осмотрели его.

- Хорошо, Фёдор Игнатьевич, - Зидра посмотрел на часы. - В пять минут восьмого я буду у вас. Больной кто? Ребёнок или взрослый?

- Да уж пожилой мужчина, Всеволод Николаевич. Мне кажется, что ничего серьёзного, но желательно всё же, чтобы вы его осмотрели. Я вас встречу.

Фёдор Игнатьевич так же церемониально приподнял шляпу и проводил Зидру взглядом, наблюдая за его неровной, прихрамывающей походкой.

Когда в назначенное время Зидра подходил к его дому, Фёдор Игнатьевич копал свой огород, готовя грядки под овощные культуры. Увидев Зидру, он отложил лопату и вышел ему навстречу.

- Проходите, проходите, Всеволод Николаевич, - гостеприимно распахнул он двери своего холостяцкого домишки, так как похоронил жену уже несколько лет назад. - Мы ждём вас.

В единственной комнатке, заменявшей Фёдору Игнатьевичу и горницу, и спальню, и кабинет, навстречу Зидре поднялся представительный мужчина лет сорока пяти с крупными чертами лица и выразительными глазами. Он первым протянул руку Зидре.

- Здравствуйте, Всеволод Николаевич, - доброжелательно произнёс он. - Как видите, я уже знаю ваше имя-отчество. А меня зовите просто Василий. Слышал о вас...

Но тут же, словно он и не больной, Василий заложил руки за спину и стал медленными шагами расхаживать по комнате.

- Извините, Всеволод Николаевич, - тут же несколько рассеял недоумение Зидры Фёдор Игнатьевич. - Но вызов вас на консультацию служил для нас только поводом, чтобы встретиться с вами, так что простите нам этот небольшой обман. Товарищ Василий желал бы поговорить с вами. Вы не стесняйтесь, присаживайтесь, а я пока вам чайку заварю, он у меня уже вскипел. Вот сюда, к столу, пожалуйста.

Ещё не совсем понимая происходящее, Зидра послушно сел на предложенное ему место, зажав ладони рук между коленями. Василий, по-прежнему с заложенными за спину руками, остановился напротив Зидры и теперь смотрел на него, как успел заметить Зидра, слегка опухшими от бессонницы глазами.

- Мы давно присматривали за вами, Всеволод Николаевич, - первым нарушил молчание Василий. - Смотрели и, откровенно говоря, не понимали, что вы за человек. Так сказать "ни рыба, ни мясо". И в то же время масса противоречий: уважение и благодарность к вам со стороны населения и, одновременно, чуть ли не приятельские отношения с появившимся здесь недавно комендантом Бравером.

- Простите, - вдруг перебил Василия Зидра. - Я не понимаю, кто со мной говорит и что это за таинственное слово "мы", на которое вы так упираете? Внесите, пожалуйста, ясность.

- Не горячитесь, Всеволод Николаевич, сейчас вам всё будет ясно, - мягким движением руки остановил его Василий. - Несколько дней назад мы имели возможность убедиться, что наше мнение о вас ошибочное и что на самом деле вы - хорошо законспирировавший себя патриот-одиночка. Этот вывод мы сделали, узнав, кто.... - Василий задумался, подбирая нужное слово, - да, кто ликвидировал полицейского Захарова. Не удивляйтесь, - предостерегающе поднял руку Василий, заметив, как встрепенулся Зидра. - Это нам доподлинно известно. Известно нам и то, как на следующий день, прочитав приказ коменданта о предстоящем расстреле заложников, вы тут же пошли в комендатуру, из которой часа через два вышли. А на следующий день заложники были освобождены. Так что нам всё известно.

- Провокация! - мгновенно догадался Зидра. - Об этом знаем только я и капитан Бравер. Но, возможно, комендант по пьянке проболтался кому-нибудь из подчинённых, и гестапо хочет установить истину. Никто меня не видел!... - Вы ошибаетесь, товарищ Василий, приписывая мне то, на что я не способен. К коменданту же действительно заходил по служебному вопросу. Но в тот вечер капитан Бравер был в благодушном настроении и угостил меня коньяком. Я не отказался...

- Весьма похвально, Всеволод Николаевич, - улыбнулся Василий. - У вас прекрасная выдержка. Но дело в том, что человек, который был свидетелем вашей встречи с Захаровым, слегка продемонстрировал на мне те приёмы, которыми вы ликвидировали предателя и, представьте себе, что я два дня не мог повернуть шеей, да она и сейчас ещё болит, - похлопал он себя ладонью по шее чуть пониже затылка, - и, извините за выражение, почти сутки харкал кровью. И уж меня теперь никто не убедит, что это бухгалтерские приёмы. Я больше склонен думать, что это приёмы профессионального бойца...

Товарищ Василий заразительно засмеялся, с прищуром весёлых глаз глядя на опешившего Зидру. Улыбался и Фёдор Игнатьевич, ставя на стол небольшой медный попыхивающий самоварчик. Невольно улыбнулся и Зидра.

- Ну вот, кажется, лёд недоверия сломлен и теперь можно поговорить более откровенно, - Василий сел рядом с Зидрой и похлопал его по колену. - Я из партизанского отряда и пришёл специально на встречу с вами, чтобы вы в дальнейшем не совершали необдуманных поступков. Да, да, необдуманных, - повторил он, заметив, что Зидра хочет возразить. -Захаров был давно у нас на примете, но только неделю назад мы получили достоверные данные, что это он навёл немцев на лесную базу колхозников. Кончено, можно было сразу с ним покончить, но мы выбирали момент, чтобы захватить его живым и судить общенародно партизанским судом. Придать этому суду широкую гласность, оповестить о нём население. Такой суд имел бы большое значение, многим бы выродкам прижал хвосты. Но вы всё испортили. Конечно, винить вас особенно не за что. Вы поступили так, как вам велела совесть, действуя на свой страх и риск. Но будем надеяться, что ничего подобного в дальнейшем не повторится. А теперь подробно расскажите о своём визите к коменданту, и почему он выпустил заложников.

- Так, так, - иногда вставлял Василий, обжигаясь морковным чаем с пресными лепёшками, которыми их угостил Фёдор Игнатьевич, и слушая подробный рассказ Зидры о визите к коменданту. - Значит, Бравер тоже не любит предателей? Убеждение, присущее настоящему воину. А как он относится к партизанам?

- Как к бандитам, нападающим из-за угла и не признающим честных методов войны, - в свою очередь усмехнулся Зидра. - Говорит, они воюют не по правилам. Их этому не учили.

- Не научили! - саркастически воскликнул Василий, хлопая себя по карманам и извлекая из них трубку внушительных размеров. - Францию забрали, покопались бы в её архивах. Наверное, кое-что после Наполеона осталось. Переняли бы, так сказать, их опыт. Знали бы, что их ожидает. Может, и не кинулись бы огульно на Россию, понадеявшись на внезапность и свои силы.

Василий прижёг трубку от уголька самовара, и густое тяжёлое облако дыма расплылось над столом.

- Речь товарища Сталина слышали? Знаете, конечно, - ответил он самому себе. - Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами! Вот на это и ориентировка. Всё остальное дело времени. А срок времени зависит от нас самих, от нашей сплочённости. Так-то! А вы продолжайте, Всеволод Николаевич, - снова обратился он к Зидре. - О чём вы ещё говорили с комендантом?

- Да, собственно, больше ни о чём, - пожал плечами Зидра. - Спросил только меня, видел ли кто-нибудь нашу встречу с Захаровым? Я ответил, что нет, и он пообещал заложников выпустить. А как знаете, вместо них расстрелял двух пленных красноармейцев, обвинив их в убийстве Захарова, хотя они совершенно не виноваты. Вот и всё... - Зидра удручённо опустил голову. - Их гибель лежит на моей совести, и я не могу себе простить этого...

- Ну знаете, Всеволод Николаевич! - в искреннем недоумении развёл руками Василий, - с такой вашей философией можно вообще чёрт знает до чего докатиться. Ведь именно этого и добиваются фашисты, чтобы поставить наш народ на колени, жестокостью и террором сломить у нас волю к сопротивлению. Вам жаль двух красноармейцев! А нам? Думаете, нам их не жаль? А вам известно, что в Белоруссии фашисты сжигают целые сёла со всем населением, стариками, женщинами и детьми в отместку за действия партизан? Так что же, по-вашему, получается, что партизаны должны разбежаться как тараканы по тёмным щелям и сидеть там тихо, чтобы не дай бог, ничем не обидеть оккупантов? Дабы потом не плакаться и не раскаиваться в содеянном? Нет уж, извините, уважаемый Всеволод Николаевич, этого они от нас не дождутся. Пока жив на оккупированной территории хоть один советский человек, не будет пощады ни фашистам, ни их сообщникам. И пусть все знают об этом. Невинными жертвами нас не сломить, хотя и тяжело думать об этом. Но в дальнейшем им всё зачтётся. Будет на нашей улице праздник, и посмотрим, как эти палачи станут юлить и оправдываться, спасаясь от неминуемой петли. А это будет, безо всякого сомнения. Вот так-то, Всеволод Николаевич! И нечего по этому поводу распускать нюни. Ну, предположим, вместо красноармейцев Бравер расстрелял бы вас? Думаете, что тогда бы они остались живы? Ничего подобного! Насколько нам известно, да и вас предупреждал Бравер, красноармейцы уже до этого были приговорены к смертной казни за попытку побега из лагеря, так что их судьба была решена. Ваша гибель ни на что бы не повлияла. К тому же один наш человек на свободе принесёт больше пользы, чем сотня в плену. Так что будем считать, что ваш благородный поступок, когда вы пошли с повинной к коменданту, тоже оказался опрометчивым. Ещё хорошо, что так обошлось. К тому же, из вашего рассказа я пришёл к выводу, что капитан Бравер и сам бы не решился расстрелять заложников...

- Не кажется ли вам, Фёдор Игнатьевич, - повернулся Василий к фельдшеру, - что расстрелом красноармейцев Бравер старается сразу двух зайцев убить. Не зря он спрашивал, был ли кто свидетелем его расправы с полицаем. А сейчас получается, что и волки сыты и овцы целы. Он восстановил справедливость, поймал истинных виновников, а заложников выпустил. И все думают, что это действительно так. В конечном же счёте, это просто боязнь мести со стороны населения, а тем более партизан. Наверное, помнит урок своего предшественника? Как вы считаете?

- Я тоже так думаю, - Фёдор Игнатьевич отхлебнул чай и отставил кружку в сторону. - И моё мнение, что трогать коменданта пока не надо, тем более, что Всеволод Николаевич имеет с ним личный контакт, - безо всякого умысла, от души хохотнул Фёдор Игнатьевич. - Ну что за человек вы, Всеволод Николаевич? Судя по вашему рассказу, Бравер должен был вас повесить, а вместо этого он поит вас коньяком. Мы же, в свою очередь, выслушивая вас, из-за отсутствия коньяка поим вас чаем, но от души...

Звон разбитого фарфорового бокала /фамильной реликвии Фёдора Игнатьевича/, отлетевшего в стену дома от левой руки Зидры, послужил как бы ответом на реплику фельдшера. Зидра вскочил, пронизывая взглядом Фёдора Игнатьевича, но тут же, как бы обмякнув, опустил глаза, даже не замечая тупого рыльца браунинга, зажатого в руке Василия.

- Я не скотина, Фёдор Игнатьевич, которую можно поить, а я русский оф... Я такой же человек, как и вы, и мне кажется, что моя откровенность не дала вам повода для оскорбления. Зачем же так? Вы, наверное, должны знать, что я забракован комиссией...

При последних словах Зидра снова сел, опустив голову и зажав ладони рук между коленями. Он ненавидел себя за эту вспышку, но что-то старое, содержащееся в крови, всколыхнулось в нём, и он не сдержался.

- Возьмите меня в отряд. Я раньше был фельдшером. Принесу вам пользу. Не пожалеете...

- Дорогой Всеволод Николаевич, - Василий обхватил его левой рукой за плечи и притянул к себе. - Не обижайтесь. Фёдор Игнатьевич и не думал вас оскорблять. Просто неудачная шутка. Но вы простите его. А взять я вас не могу.

- Почему? - Зидра резко освободился от руки Василия, повернувшись к нему лицом с вздрагивающими от обиды губами. - Не доверяете?

- Не мелите чушь, Всеволод Николаевич! - Василий снова достал свою необъятную трубку и стал набивать её махоркой. Его примеру последовал и Зидра, свёртывая себе цигарку из табака. Руки плохо слушались его, табак просыпался на пол. - У меня лично причин недоверия к вам нет. Скажу больше. После этой встречи доверяю вам так же, как себе. А взять не могу. Как минимум, из-за трёх причин, каждая из которых весомее другой.

Он глубоко затянулся и, выйдя из-за стола, несколько раз прошёлся по комнате, искоса поглядывая на ждущего его решения Зидру.

- Во-первых! - рубанул рукой воздух Василий. - Мы мечтаем внедрить своего человека в комендатуру. И вдруг - вы! Для нас, прямо скажем, клад. Бог с ним, что вы не в комендатуре. Своим подчинённым комендант доверяет меньше, чем вам. Мне это уже ясно. Значит, это во-первых.

- Во-вторых! - Василий остановился напротив Зидры и заново прикуривал трубку, одновременно как бы изучая его поникшее лицо. - У нас уже имеется в отряде женщина врач. При данной организации нам вполне достаточно. Кроме того, случаются длительные переходы, так что вы даже по этой причине нам не подходите. Согласны, Всеволод Николаевич?

- Да, - удручённо кивнул головой Зидра, внутренне ощущая справедливость сказанных Василием слов. - Я не выдержу длительной ходьбы.

- Ну вот и отлично, что вы согласны! - облегчённо воскликнул Василий. - А то "не доверяем", "не доверяем". Но есть ещё и третья причина. Самая главная. - Василий, продолжая дымить трубкой, присел к столу, но уже напротив Зидры. - Мне уже известно, Всеволод Николаевич, что когда-то вы окончили фельдшерскую школу, а сейчас успешно применяете свои познания в медицине при лечении детей. Это очень, очень важное дело вы делаете, Всеволод Николаевич. Дети - наше будущее, и война, которая нам навязана и которую мы ведём - это война за счастливое будущее наших детей. Время тяжёлое, голодное, детские организмы истощены недоеданием и легко поддаются любым болезням. Детей надо оберегать. И уже сегодня я пришёл к вам не с пустыми руками. Попозже Фёдор Игнатьевич передаст вам медикаменты, которые нам удалось достать. Только максимум осторожности. В открытом виде их не применять.

- Настойки, мази, пилюли? - высказал своё предположение Зидра.

- Вот именно, Всеволод Николаевич, вы меня правильно поняли. Мало ли у кого может возникнуть вопрос об источнике получения этих медикаментов? А среди них есть и новейшие с подробной инструкцией. Задача ясна?

- Ясна, товарищ Василий, - со вздохом протянул Зидра, потерявший надежду уйти к партизанам. - Оставаться здесь...

- Не огорчайтесь, Всеволод Николаевич. Ваша задача - оберегать здоровье детей - поважнее многих других, решаемых партизанами. И будем считать, что решение этой задачи и есть ваш вклад в общее дело. Весомый вклад. На этом и договорились. И ни-ка-кой самодеятельности! - уже жёстко произнес Василий. - Будем наказывать. Железная дисциплина - прежде всего! Ясно?

- Так точно! - вырвалось у Зидры, - то есть ясно, - поправился он, почувствовав на себе изучающий взгляд Василия.

- Ну вот и хорошо. Завтра Фёдор Игнатьевич передаст вам пакт с медикаментами и другими инструкциями. В дальнейшем считайте его своим шефом и никаких самовольных действий без его разрешения не принимайте. Сначала посоветуйтесь с ним и получите разрешение. Обговорите связь между собой. В личные контакты вступайте как можно реже. Естественно, что о нашем разговоре никто, кроме нас троих, не знает. А сейчас вы свободны, Всеволод Николаевич.

Василий встал, поднялся и Зидра. Крепко пожав ему руку, Василий проводил его до выхода.

- Ну как? - кивнув головой на рассыпанные по полу осколки разбитого бокала, спросил Фёдор Игнатьевич. - С гонором?

- С гонором, говорите? - вынув изо рта трубку, удивлённо переспросил Василий. - Нет, дорогой Фёдор Игнатьевич, это не гонор, а гораздо сложнее. Мне кажется, что это взрыв оскорбленного недоверием человеческого достоинства. Вы помните, что он сказал перед этим: "я русский оф..." и не договорил.

Василий снова заходил по комнате, посасывая трубку.

- Вспоминается мне один эпизод из жизни. Вы же знаете, что в молодости, будучи деревенским неотёсанным парнем, я был мобилизован в армию Колчака. А уже через месяц с ранением в живот оказался в госпитале. Как потом выяснилось, случай оказался исключительно тяжёлым. После ранения прошло несколько часов, оперировать, якобы, было бесполезно, и на мне поставили крест. Но один из хирургов взялся за операцию. Затем он несколько раз навещал меня, и я его хорошо запомнил, тем более, что обязан жизнью...

- Так вот... - Василий остановился, как бы собирая в единую цепь разрозненные мысли. - У того хирурга была родинка на виске... Да нет, это же чёрти-шо! - перебил он сам себя. - Это невероятно!...

Он снова прошёлся по комнате, не в силах отбросить от себя навязчивое предположение.

- А всё же есть у меня одна думка. Уже будучи историком, я заинтересовался давнишним неразгаданным случаем с медиком-разведчиком, героем ещё русско-японской войны. Затем его непонятное исчезновение... Его портреты, напечатанные в журналах того времени, были как две капли воды похожи на портрет моего спасителя и на... Впрочем, сейчас об этом рано говорить. Надо будет поднять журналы тех лет, которые у меня сохранились. Но они во Пскове и ещё неизвестно, цела ли квартира. Во всяком случае, Фёдор Игнатьевич, оберегайте Всеволода Николаевича. Он вспыльчивый, горячий. Но мне кажется, что это очень интересный человек. А в преданности его не сомневайтесь, хотя он, как мне кажется, для настоящего времени излишне доверчив к людям.

А спустя примерно месяц Фёдор Игнатьевич встретил Зидру на улице и снял шляпу.

- Николай Николаевич погиб, - тихо произнёс он, глядя себе под ноги.

- Какой Николай Николаевич?

- Ах да, вы же... Это учитель истории, комиссар наш, который встречался с вами. Василий...

Зидра также склонил голову, минутой молчания почтив память этого волевого, поверившего в него человека.


Вот таким человеком и был в жизни Зидры Фёдор Игнатьевич, сидевший в настоящее время на кухне с Ниловной. Связь с Зидрой у них происходила, в основном, через скрытый "почтовый ящик", куда Зидра доставлял добытые им полезные для партизан сведения, получая там же медикаменты и инструкции. Личных контактов почти не было, и тем более удивило Зидру появление Фёдора Игнатьевича в доме, хотя в их дом вхож был каждый. Он даже подумал, что фельдшер пришёл посоветоваться с ним по какому-нибудь медицинскому вопросу, но сразу увидел, что ошибся. После краткого приветствия Федор Игнатьевич поднялся с табуретки, чтобы откланяться.

- Так и договорились, Ниловна, - продолжил фельдшер, очевидно, ранее неоконченный разговор. - Там сами увидите. Если что, то сразу знать дайте, а я сейчас пошёл. Время позднее, да и может, ждёт кто-нибудь.

Так больше и не обмолвившись с Зидрой и словом, а при уходе как-то внимательно посмотрев ему в лицо, Фёдор Игнатьевич надел свою старую, видавшую виды фетровую шляпу, которая лежала рядом с ним на подоконнике и, кивнув на прощанье головой, неторопливой походкой обременённого годами человека вышел из избы.

- Ну вот, Николыч, и ты кстати приехал. - Ниловна оторвалась от корыта и вытерла мокрые руки о передник. - К самому ужину. А то мы пока с Любашей тебя ждали, занялись по хозяйству. Пообедать не успели, а там смотрим и до ужина недалече. Решили, значит, до конца тебя ждать, чтобы уж вместе отужинать. Всё в печи давно наготове стоит. Вот сейчас Любашу подождём и повечеряем. Должна, вроде, подойти. А ты пока умойся, да переоденься с дороги-то. Небось, устал, запылился. Рубашку-то мне дай, я уж заодно постираю.

И опять Зидре показалось, что Ниловна тоже внимательно, как и фельдшер, посмотрела в его лицо, прежде чем повернуться к печке, где среди углей стояли глиняные горшочки разных размеров, и весело бурлило варево, распространяя аппетитный аромат.

- Спасибо, Ниловна, - тронутый её заботой, ответил Зидра. - Дорога действительно не из приятных. Пыли-то не было, но под дождём вымок основательно. А Любаша где? Может, мне сходить за ней, комендантский час скоро?

- Ничего, придёт наша Любаша, никуда не денется, - Ниловна поработала ухватом в печи, передвинула горшки, разгребла уголь и закрыла заслонку. - Во дворе где-то Любаша, бельё вешает. А ты уж побыстрее с дороги-то. Мойся, переодевайся, да ужинать будем, пока ещё светло. Не люблю я с лучиной, а придётся, чтобы ложку мимо рта не пронести.

- Не пронесём, Ниловна! А за Любашей я всё же схожу, может помочь ей чем надо?

- Нет, нет, не надо, - всполошилась Ниловна. - Ты уж лучше собой займись, а Любаша управится, не велика цаца. Да вон, кажись, и идёт. Ну да, она, мимо окна пошла. Вот и вечерять будем, только на стол соберём и всё.

Зидра тоже видел, как за окном в наступивших сумерках промелькнула женская фигура, а несколько секунд спустя в сенях раздались лёгкие шаги, и в кухню вошла Люба, держа в руках какой-то узелок.

- А! И Сева приехал? - радостно воскликнула она, увидев стоящего в дверях кухни Зидру. - Вот и хорошо. А то мы с мамой заждались, думали, что и не приедешь сегодня. Ну как дорога, как съездил?

- Да что там, - махнул рукой Зидра. - Оформил бумаги, да обратно. Только что дорога длинная, устаёшь, пока на телеге трясёшься. Да ещё под дождь ночью попали, промок до нитки, пальто до сих пор сырое. Пойду помоюсь, да надо в сухое переодеться.

- Вот, вот, переоденься с дороги, а я пока ужин соберу. Мы тоже с мамой сегодня целый день не ели. Всё некогда было, а потом тебя ждали. Маманя, давай я тебе помогу, ты, я вижу, вся упарилась возле корыта!

Зидра зашёл в свою комнату, разделся до пояса и, прихватив полотенце, вышел в сени, где у них висел умывальник. Долго с наслаждением полоскался холодной водой, её освежающей прохладой. Мысль о предстоящей работе захватила его, и он уже сейчас прикидывал план восстановления своих записей, чтобы в чёткой и сжатой форме отразить содержание открытия. В конечном счёте, принцип действия БС и технологи. его изготовления он лично объяснит компетентным представителям, с которыми также предполагал встретиться. В таком случае докладная записка может быть намного короче, что сократит время на её составление до двух, трёх дней, а, значит, он сможет раньше её отправить.

Он ещё раз ополоснулся до пояса, и, вытираясь цветастым полотенцем, внутренне сожалел, что ещё какую-то часть времени придётся потратить на ужин. И хотя с момента отъезда в Новгород ничего не ел, он готов был отказаться от него, - так велико было его желание приступить к осуществлению своей мечты. Но сквозь неплотно прикрытую дверь кухни до него донеслись приглушённые голоса женщин, накрывавших стол к ужину, стук передвигаемой посуды, звон стаканов. Обижать женщин тоже нельзя. Не ужинали, ждали, а он вдруг откажется... Нехорошо...

Зидра перекинул полотенце через плечо и, открыв дверь, прошёл на кухню. Женщины, о чём-то вполголоса говорившие между собой, при входе Зидры замолчали. Люба вышла в гостиную, а Ниловна продолжала хлопотать у накрытого стола.

- Ужин готов, Николыч, - большой деревянной ложкой Ниловна стала разливать первое из стоявшего на столе чугунка. - Уже, видишь, наливаю. Пока оденешься, и щи немного остынут, а то с пылу, с жару обжечься можно. Но уж не задерживайся, ждём.

- Я быстро, Ниловна, - ответил Зидра, проходя в свою комнату. Приготовленные заботливой Любашей майка и рубашка были аккуратно разостланы на покрывале кровати. Зидра с наслаждением оделся в чистое, приятно пахнувшее бельё, несколько раз провёл расчёской по слегка спутавшейся в дороге шевелюре и вышел к столу. Женщины уже сидели, вяло двигая ложками, и казались погружёнными в какие-то свои думы. При входе Зидры Люба снова внимательно посмотрела ему в лицо, словно собираясь что-то сказать, но промолчала и снова склонилась над своей миской. К удивлению Зидры, втайне надеявшегося на более аппетитный ужин, что сулил стоявший в кухне аромат куриного бульона, на первое были щи, которые, как и в большинстве случаев, оказались постными, без единого кусочка мяса и не на бульоне. Похоже, что и второе было без куры, - на столе стоял чугунок с варёной в мундире картошкой, малосольные огурцы и горшочек кислого молока, - обычный крестьянский ужин.

- Сева, - нарушила наступившее, было, молчание Любаша, когда Зидра уже усердно работал ложкой, чтобы быстрее покончить с ужином, - Сева, - а правда, что у тебя нет никаких родственников? Ну, братьев, например, родных или двоюродных? - она повернулась к нему лицом и с неподдельным любопытством посмотрела на Зидру, словно ожидала получить утвердительный ответ.

Неожиданность и, как решил Зидра, неуместность вопроса несколько удивила и в первое мгновение поставила его в тупик. Он даже перестал есть, с недоумением глядя на Любу, словно она сказала нечто из ряда вон выходящее, что не укладывалось в обычные рамки поведения

- По-моему, ты уже не раз спрашивала об этом, - как можно более спокойно ответил Зидра, опуская на стол руку, в которой держал ложку. - Я же, кажется, говорил, что никого из родственников у меня нет. Отец и мать тоже из родных никого не имели, а я был у них единственным сыном в семье. А почему у тебя возник этот вопрос? - всё ещё встревоженный, Зидра смотрел на поникшую за столом Любашу. - Что это вдруг моими родственниками заинтересовалась?

- Да нет, Сева, это я так... - Люба затруднялась объяснить причину своего вопроса, а рассказать Зидре правду они с Ниловной пока не решались, слишком невероятным было сходство между этими двумя людьми, если только у них нет родственных связей. Значит, Сева почему-то хочет скрыть, что у него есть родственник, а если это так, то и не стоит посвящать его в последние события. Пусть всё для него останется по-прежнему, а Фёдор Игнатьевич, опытный фельдшер, поможет им выходить раненого, хотя и говорит, что уж слишком много крови тот потерял. А когда, даст бог, раненый поправится или даже просто ему станет лучше, то сам расскажет, кто у него есть из родственников и можно будет устроить их встречу с Севой. А что между ними существуют тесные родственные связи - ни Люба, ни Ниловна не сомневались.

Оставшееся время ужина прошло в обоюдном молчании. Зидра наскоро расправился с миской щей, съел несколько картофелин с малосольными огурцами и, не дожидаясь, когда согреется самовар, вышел из-за стола. Ему не терпелось приступить к работе и, поблагодарив Ниловну за ужин, он сразу ушёл в свою комнату. Наступил уже вечер и свет, падавший из окна, был явно недостаточным, чтобы работать над записями. Пришлось достать самодельную коптилку, в которой ещё сохранились драгоценные капли керосина. При экономном расходовании, небольшом фитильке, их ещё должно было хватить на пару вечеров работы.

Свои записи Зидра на всякий случай хранил в потайном месте, под одной из половиц. Хранение их в тайнике было обусловлено двумя причинами, которые осторожный Зидра считал весьма весомыми. Во-первых, записи он вёл составленной им самим системой стенографии, что было своего рода шифром. Но именно шифр в военное время и мог привлечь к себе внимание какого-нибудь постороннего лица, случайно увидевшего эти тетради. А во-вторых, он слишком дорожил ими и, храня их в тайнике, исключал возможность случайной потери, подразумевая под "случайностью" даже обыкновенную кражу. Прежде, чем достать тетради, он прислушался, чем занимаются на кухне женщины, и, опустившись на колени, подцепил складным ножом знакомую половицу. Быстро вытащим один из двух лежавших под ней пакетов, поставил половицу на место. Обёрнутый клеёнкой пакет хранил в себе несколько тетрадей и пачечки отдельных пронумерованных тетрадных листов.

Страницы, испещрённые одному ему понятными знаками, уже более тридцати лет хранили в себе, кроме тайны продления жизни, и извечную мечту человечества о "живой воде" и вскоре должны были осуществить эту мечту, сделать её предметным достоянием советского народа, его оружием, направленным против агрессии и насилия. И чем быстрее эти записи приобретут понятную учёным форму, тем раньше мир воцарится на земле, тем меньше жертв и страданий принесёт бушующий пожар войны.

Зидра зажег коптилку и отрегулировал фитилёк, чтобы пламя было ровным и без копоти. Задёрнул тёмные занавески единственного окна спальни и присел к столу. Недавно ему удалось достать совершенно новую общую тетрадь немецкого производства в хорошем коленкоровом переплёте, и сейчас он с трепетным чувством открыл её ещё пахнувшую типографской краской обложку.

Сохранилась у него и авторучка с золотым пером, - память о работе в госпитале в 1918 году. Отвинтив колпачок, он чётким, каллиграфическим почерком стал выводить адрес на заглавном листе своего письма.

Москва. Кремль. Тов...

Но на этом слове обращения перо авторучки повисло в воздухе, и, задумавшись, Зидра положил авторучку на стол.

К кому же обратиться?

При возникшей у него мысли о письме Зидра почему-то сразу решил, что направит его непосредственно Сталину, как самому надёжному адресату. Основанием тому были события 1937-1938 годов, которые внесли сумятицу в его веру руководящим деятелям советского государства. Уже раз он обжёгся, собираясь направить письмо человеку, которому должен был доверять, но который, как сообщила печать, оказался агентом иностранной разведки и был расстрелян органами НКВД. Затем в печати последовал целый поток обвинений и разоблачений высокопоставленной интеллигенции, объединявшейся в антипартийные группировки. Сведения о новых разоблачениях врагов народа не сходили со страниц печати, требующей от имени народа их казни...

Творилось что-то непонятное...

Невольно Зидра сравнивал царское правительство с советским и приходил к выводу, что первое было более гуманным. Даже в разгар революционной борьбы царское правительство редко прибегало к смертной казни своих политических противников, если те не опускались до террора, ограничиваясь их тюремным заключением или ссылкой, причём ведя открытые судебные процессы. Несоизмеримо меньше было и количество политических противников...

Советское же правительство спустя почти двадцать лет после победы социалистической революции, после принятия Конституции, утверждающей права и свободы советских граждан, вдруг прибегнуло к массовым арестам своих идейных или, как писалось в печати, "классовых" врагов, под мерку которых попадали все слои населения. И эти люди бесследно исчезали.

Творилось что-то ужасное...

Зидра мысленно сравнивал Николая II и Сталина, и даже это сравнение складывалось не в пользу "вождя"...

- Царь, - это был Царь! Должность досталась ему по наследству, и русский народ видел в нём лишь непременное олицетворение власти, существующей на Руси ещё с княжеских времён. Но когда царизм стал анархизмом, тормозящим развитие страны, вызывающим растущее недовольство масс, он отрёкся от престола, не прибегая ни к каким крайним мерам ради продления своего царствования. Возможно, что он не хотел лишних и бесполезных жертв...

Сталин! Зидра никогда не предполагал, что в результате социалистической революции, утвердившей диктатуру пролетариата, в стране может вырасти такой Диктатор. Каким образом ему удалось подмять под себя рождённую Лениным большевистскую партию? Каким образом удалось превратить в своих личных поданных весь, более чем 170-миллионный советский народ? Как ему удалось закрепостить всех крестьян, сначала отняв у них землю, обещанную им Декретом и право на которую они ценой своих жизней отстаивали в годы гражданской войны, а затем лишив их и паспортов, намертво привязав к колхозам, уничтожив в них чувство хозяина земли и личности вообще? Насколько мог убедиться Зидра, крестьянские хозяйства при царе были гораздо крепче, а крестьяне зажиточнее, чем колхозники после создания колхозов с введённой в них казарменной дисциплиной. Ведь до самой войны большинство крестьян, среди которых он жил, ходили в лаптях, а кормились со своего личного участка, получая мизер за трудодни, заработанные в колхозе, так как большая часть урожая сдавалась государству.

Зидра не понимал смысла происходящего...

Но особенно поражало его открытое раболепие перед Сталиным, сквозившее на страницах печати, на общих собраниях и митингах рабочих и колхозников. Эпитеты: "вождь", "мудрый", "великий", "корифей науки", "отец всех народов", - пестрили на страницах официальных газет и журналов, ими жонглировали лекторы и докладчики, их применяли в своих произведениях маститые писатели.

Сколько же надо иметь самомнения, чтобы всерьёз принимать этот рабский лепет в свой адрес?

Лично Зидра считал, что человек, который при жизни создал из себя фетиш и под страхом смерти насаждает среди подданных веру в свою непогрешимость, - страшный человек! Все предшествующие на Руси цари, по сравнению со Сталиным, были мелкими князьками, да они и не преследовали цель своего обожествления, довольствуясь доставшимся по наследству величием.

- Абсолютный монархизм, лицемерно прикрытый "сталинской" конституцией, - так мысленно характеризовал Зидра правление Сталина. Но Сталин был значительно хитрее своего предшественника, ошибки которого заключались в излишней демократизации, свободе слова и миндальничании с потенциальными противниками строя, что и привело его к отречению от престола. Примени Николай II те же методы борьбы со своими врагами, что и Сталин, исправивший ошибки царя, то Джугашвили вряд ли рискнул даже подумать о вступлении в революционную борьбу, остановившись на духовном поприще. В настоящее же время его власть безгранична, так как НКВД, "щупальца" Вождя, при содействии добровольных доносчиков, чаще всего из зависти к соседу строчащие на него донос, вплоть до третьего колена искореняют семью "крамольника", неосторожно критикнувшего существующие порядки или выразившего сомнение в мудрости "корифея науки". И бесполезно предполагать, что порядки в стране изменятся до естественной смерти Сталина. В душе же Зидра был уверен, что когда-нибудь он станет живым свидетелем публичного развенчивания усопшего "Вождя".

Но как бы то ни было, адресовать письмо придётся всё же Сталину. Слишком значим масштаб открытия, чтобы доверять его промежуточному звену.

Но если принять во внимание, что даже без БС Сталин в глазах всей страны превратил себя чуть ли не в "божество", то что можно ожидать, раскрыв ему тайну БС, делающего человека "бессмертным"? Где стопроцентная гарантия, что Сталин не уподобится Ващинину и не примет все меры, чтобы стать единственным обладателем этой тайны? Даже малейшее сомнение в порядочности человека, обладающего неограниченной властью, должно навсегда исключить его из числа тех, кому можно доверить тайну БС. А то, что "бессмертный" вождь принесёт своей стране и человечеству неисчислимые беды, - в этом не было никакого сомнения.

Зидра пришёл к окончательному выводу, что возможность БС продлевать жизнь человека должна пока оставаться в тайне.

Второй вопрос: от чьёго имени писать докладную Сталину? От имени Шарапова, бывшего офицера первой маньчжурской армии? Глупо и смешно! От имени Зидры? Тоже глупо. Органы без труда убедятся, что настоящий Зидра никакого отношения к письму не имеет, и выяснится, что письмо написано человеком, скрывающимся под чужими документами. Да и настоящему Зидре не поздоровится, если только он жив. Придётся сразу признаться, что по некоторым причинам он не может сообщить свою настоящую фамилию. Это, кончено, будет выглядеть кощунственно по отношению к Самому Сталину и расценится не иначе, как недоверие, но другого выхода нет!

Но возникает дополнительный вопрос: как воспримут органы письмо, адресованное лично Сталину от человека, скрывающего свою нестоящую фамилию? А что письмо не будет передано Сталину без предварительной проверки его содержания и того, кем оно написано, тоже сомнений не вызывало. Проверка же автора сразу определит "тёмные" места в его биографии, а этого, тем более в военное время, может оказаться вполне достаточно для серьёзного обвинения человека, предлагающего свои "услуги" вождю. Как бы не приписали попытку покушения на его жизнь... Тогда на этом проверка и закончится.

Значит необходимо заручиться поддержкой других лиц, биографии которых безупречны. Пожалуй, он так и сделает.

После того, как письмо будет написано, он попросит Фёдора Игнатьевича проводить его в партизанский отряд. Там в узком кругу доверенных лиц продемонстрирует действие препарата на открытые раны. Затем в Москву отправят шифровку за подписью командира, комиссара и врача с просьбой прислать специалиста, который бы лично убедился в действии БС и дал ему принципиальную оценку.

Другого пути Зидра не видел.

В свою очередь, после частичного раскрытия тайны БС он получит официальное разрешение на продолжение исследований и необходимую лабораторию...

Перспектива представлялась многообещающей.

Поразмыслив, Зидра решил, что письмо Сталину следует построить по другому принципу, чем то, которое ещё в 1937 году он собирался отправить в Наркомздрав. Ни к чему загромождать письмо подробным описанием БС и технологией его изготовления, да и не стоит доверять эту тайну бумаге, которая прежде чем попасть к Сталину, пройдёт через много рук. В письме достаточно будет изложить сущность препарата БС, способствующего быстрому заживанию ран, что даёт возможность непосредственно в полевых условиях в считанные дни исцелять раненых, часть из которых сможет сразу вернуться в строй, сохранить десятки тысяч жизней и разгрузить тыловые госпитали.

Надо будет указать и на то, что ввиду важности открытия химический состав препарата и технология его изготовления к письму не прикладываются из-за опасения, что письмо может случайно попасть в чужие руки. Придётся сослаться на свою первую попытку передачи открытия в Наркомздрав, указав и фамилию того лица, которому оно предназначалось. /В душе Зидра всё же сомневался в виновности представителя Наркомздрава, считая его жертвой "шпиономании" или развернувшейся "классовой борьбы", под жернова которых он попал. Подозрительно много "агентов", "шпионов", "классовых врагов" и других "врагов народа" было арестовано в предвоенные годы, особенно в "апогейном" тридцать седьмом, когда в стране царила обстановка подозрительности/.

В конце письма следует попросить Сталина лично рекомендовать человека, которому можно было бы доверить тайну изготовления БС.

Письмо надо будет отправить со специалистом после того, как он официально выдаст принципиальную оценку препарата. Не исключена возможность, что сразу же в Москву вызовут и его.

Чуть вздрагивающее пламя коптилки освещало разложенные на столе бумаги. Тщательно обдумывая каждое слово, Зидра поведывал тетрадному листу часть своего открытия, которое в ближайшее время должно будет способствовать восстановлению израненных организмов и сохранению десятков тысяч жизней советских солдат.

Он настолько увлёкся своей работой, что совершенно не обращал внимания на происходящее в доме. На то, как Люба и Ниловна долго не ложились спать, как они осторожно выходили из избы, как тихо перешёптывались между собой на кухне.

Наконец, он тоже почувствовал усталость, связанную к тому же с бессонной прошлой ночью, и впервые посмотрел на часы, с изумлением увидев, что они показывали около часа ночи. Волей неволей приходилось кончать работу, чтобы отдохнуть перед службой. Зидра с сожалением собрал свои записки и, завернув их в клеёнку, спрятал под половицу.

В сенях было темно, и Зидра на ощупь, уже по привычке, нашёл носик умывальника, освежив себя водой до пояса. После такой процедуры, когда тело начинало слегка пощипывать от холода, приятно было оказаться в тёплой кровати, и сон, по опыту Зидры, наступал быстро.

Но сегодня, несмотря на то, что скоро должен был наступать рассвет, заснуть ему не удавалось. Сначала его мысли непроизвольно возвращались к письму, затем вспомнился вечерний ужин и заданный ему Любашей вопрос о родственниках.

И что это ей вздумалось переспрашивать меня? Кажется, уже не раз рассказывал ей о своей жизни, и что никого у меня нет. - Тогда почему же она вдруг спросила? - с чувством вдруг охватившего его волнения думал Зидра, лёжа на спине с раскрытыми в темноту комнаты глазами. - Не скажешь же ей, что у меня, возможно, жив сын, которому должно быть уже около двадцати пяти лет. А точнее? Родился в августе 1918 года. Сейчас сентябрь. Значит, ему уже двадцать пять...

- Наверное, так же, как и я, день своего двадцатипятилетия встречал на фронте, - с горечью подумал Зидра о судьбе сына. - Тогда я ходил в тыл к японцам, откуда с раной под сердцем меня на руках принесли боевые друзья. Шрам от неё сохранился на всю жизнь, напоминая об этой роковой дате. Но можно надеяться, что сыну повезло больше, чем мне. Вечерком собрались где-нибудь в землянке или блиндаже и узким кругом друзей отметили юбилейную дату. А в тылу, так же, как и меня в своё время, его ждёт не дождётся любимая девушка или даже жена с детьми. А может, у меня уже и внуки есть? Кончится война, буду искать. Найду, обязательно найду. Не может в наше время человек пропасть бесследно. Жаль только, что нельзя будет признаться в отцовстве. Незачем повторять в нём свою ошибку. Пусть живёт как все люди, не отгораживаясь от них временем. А как хорошо будет наблюдать жизнь поколений, видеть в них своё продолжение и тайно помогать им! Тогда и моя жизнь обретёт смысл...

Чувство утраты, неудовлетворённость прожитыми годами примешались к воспоминаниям Зидры о сыне. Да и трудно было представить, что и Вовке уже двадцать пять, что это уже не смешной бутуз, радостно протягивающий ручки к отцу, а уже вполне взрослый молодой человек, возможно, даже очень похожий на него. Нестерпимо захотелось, хотя бы краешком глаза, взглянуть на сына, увидеть знакомые черты в его лице...

Проснулся Зидра, когда за окном только наступали предрассветные сумерки, и в комнате было ещё темно. Разбудил его какой-то шорох снаружи. Зидра открыл глаза и прислушался. Спустя несколько секунд за окном послышались осторожные шаги и лёгкий скрип двери, ведущей в хлев, где до войны содержался скот. Затем всё смолкло.

- Ниловна, наверное, - подумал Зидра, поворачиваясь на бок. - Неугомонная старушка. И когда она только спит? Ни минуты не может сидеть без дела, хотя и хозяйство-то не ахти какое. Привыкла рано вставать и не может сидеть без работы, сложа руки.

Но сон был перебит, да и Зидра почувствовал потребность выйти. Туалет был расположен за хлевом, и каждый раз идти к нему приходилось через двор. Так как утром становилось прохладно, Зидра наскоро надел рубашку и брюки, лежавшие под руками на табуретке, тихо прошёл в сени и сунул босые ноги в старые калоши, которыми пользовался, на короткое время выходя на улицу.

Свежий утренний воздух охватил его прохладой, Зидра зябко поёжился и, сделав несколько энергичных движений руками, сбежал с крыльца. По дорожке же, проходившей мимо хлева, пошёл медленно, - глаза ещё не различали чётко её поверхности и при отклонении в сторону можно было попасть вязкую землю грядок. ОН бы так и прошёл мимо двери, ведущей в хлев, но его внимание привлёк тихий разговор, доносившийся из-за неприкрытой двери хлева. Один из голосов показался Зидре мужским. - Кто же у нас может быть из мужчин? - останавливаясь, подумал Зидра. - Комендантский час ещё не скоро кончится, значит, ночью привела его к нам необходимость. Что случилось?

Помедлив несколько секунд, Зидра свернул с дорожки, ещё больше приоткрыл дверь хлева и вошёл внутрь.

Вначале он ничего не мог разобрать. Перед взором мелькали какие-то причудливые тени, то и дело закрывающие источник колеблющегося света, исходящего от свечки, установленной на невысоком чурбанчике метрах в четырёх от Зидры. Слышались только отдельные слова, которыми обменивались находящиеся здесь люди, но смысла слов Зидра не разбирал, настолько тихо они произносились.

Но вот беспорядочное движение теней прекратилось. Колеблющийся язычок пламени ещё раз вздрогнул и замер, бросая ровный свет на окружающие его предметы, и тогда Зидра разобрал картину, открывшуюся его взору.

В углу строения на подстилке из соломы, прикрытой байковым одеялом, лежал человек с перебинтованной головой и грудью. Трое остальных, в которых Зидра узнал Любу, Ниловну и Фёдора Игнатьевича, склонились над ним и занимались перевязкой, - мелькали разматываемые ленты бинтов. Все трое были так увлечены происходящим, что не заметили появления Зидры и продолжали заниматься раненым, обмениваясь друг с другом короткими фразами.

Зидре с первого взгляда стало понятно всё, что здесь происходит, и сразу же его сознание всколыхнула незаслуженная обида из-за явно выраженного к нему недоверия. - Они же хорошо знают, что я не хуже Игнатьевича разбираюсь в медицине, но не пригласили даже для консультации, не говоря уже о том, чтобы полностью доверить ему раненого. Да и никакой конспирации: - почти открытое содержание раненого советского парашютиста вопреки приказу коменданта, грозящему смертной казнью за укрывательство... Но эти обида и приказ коменданта сразу ушли на задний план: - перед ним лежал человек, которому, вероятно, требовалась срочная медицинская помощь, и Зидра не колеблясь сделал шаг перёд...

Люба и Фёдор Игнатьевич, склонившиеся над раненым, почти одновременно обернулись в сторону Зидры, лишь одна Ниловна продолжала безмятежно хлопотать над раненым.

- Сева?... - испуганное выражение, появившееся на лице Любы сменилось облегчённым удивлением. - Ты как сюда попал? - встретила она Зидру не совсем удачным вопросом, всё же растерявшись от его появления. - Плохо вот ему, перевязываем с Фёдором Игнатьевичем, - и она снова, как и старый фельдшер, склонилась над раненым, помогая Ниловне в перевязке.

- Да вы с ума сошли! - Зидра не смог сдержать раздражения в своём голосе, когда шёпотом произносил эти слова, подходя к раненому. - Его же здесь найдут, а вас расстреляют. Приказа не знаете? Подумайте, где его можно укрыть? Держать раненого дома равносильно гибели, как для нас, так и для него...

А уже секунду, другую спустя Зидра склонился над раненым и прощупывал его пульс. Тот едва обозначался слабыми толчками с частотой около сорока ударов в минуту, характеризуя тяжёлое состояние раненого. Дыхание едва ощущалось сквозь приоткрытые воспалённые губы, которые Люба постоянно смачивала влажной полотняной тряпочкой. Необыкновенная бледность лица, видимая даже при слабом свете, указывала на невозместимую потерю крови. При взгляде на раненого Зидре показалось, что он где-то видел этого человека, но сейчас некогда было ворошить память, силы раненого иссякали почти на глазах. И было только единственное средство, о котором знал Зидра, способное поддержать раненому угасающую жизнь на сутки или чуть более. Но уже сутки будут в резерве и это время можно использовать для принятия других мер, чтобы его жизнь оказалась в безопасности. Необходимо обеспечить переливание крови. Как? Зидра ещё не знал, но был уверен, что непременно что-нибудь сделает.

- Характер ранения? - коротко бросил он Фёдору Игнатеьвичу, сидящему рядом на соломе со своим неизменным чемоданчиком.

- Сквозное пулевое в левое плечо и касательное в голову, в область виска, - так же сжато ответил старый фельдшер, проникшись уважением к Зидре. - В общем-то раны не смертельные, но большая потеря крови. Боюсь, что помочь ничем нельзя. Считанные часы...

- Понятно. Положение тяжёлое. Шприц у вас есть? - снова он обратился к фельдшеру.

- Есть, но...

- Вот и хорошо! Пониже опустите ему голову и полный покой. Я сейчас вернусь. Пока подготовьте шприц к инъекции, - голосом, не терпящим возражений, приказал Зидра. И столько властности и уверенности было в этом голосе, что даже старый фельдшер, много перевидавший на своём веку больных и раненых, почти безошибочно определяющий, сколько времен ещё отпущено человеку на поединок со смертью, когда её исход был неизбежен, даже он поверил в возможности Зидры. Расстегнув свой чемоданчик, он достал шприц и спиртовку и, не задумываясь над тем, инъекцию какого лекарства собирается делать раненому этот молодой бухгалтер, занялся стерилизацией иглы шприца.

Зидра вышел и спустя несколько минут уже возвратился обратно, держа в руках драгоценную коробочку с ампулами. Смущало то, что придётся ввести препарат в организм другого человека, не зная его физиологических данных. Но другого выхода не было, да и задача сейчас состояла не в стабилизации деятельности организма, а продлении хотя бы на сутки едва теплившейся в нём жизни, что не зависело от совместимости химического состава препарата с качественной индивидуальной характеристикой организма того или иного человека.

Отстранив женщин и уже беспрекословно подчинявшегося ему фельдшера, Зидра сам стал подготавливать руку раненого для инъекции. Затем тщательно протёр ватным тампоном с йодом место чуть ниже сгиба локтя, где более отчётливо выделялись вены, и попросил у фельдшера шприц. Одна из ампулок была уже приготовлена, и, отломив от неё горлышко, он полностью вобрал в шприц её содержимое. Локоть руки раненого лежал на валике, сделанном из полотенца, и Зидра несколько раз свободной рукой провёл ладонью по венам в сторону локтя, чтобы они лучше наполнились кровью и более отчётливо выделились при слабом мерцающем огоньке свечки. Затем приложил иглу к вене, чуть приподнял и сделал укол. Жидкость внутри шприца окрасилась в розовый цвет. Небольшим, чуть заметным нажимом, Зидра вводил лекарство в вену раненого. Он, было, остановился, когда часть препарата ещё оставалась в шприце, но потом решительным движением ввёл его остатки.

- Ну вот и всё! - Зидра приложил к месту укола ватный тампон, смоченный йодом, и стал прощупывать пульс раненого, учащавшийся с каждой секундой. Лицо раненого заметно розовело, что были видно даже при слабом освещении. На его лбу и переносице выступили мелкие бисеринки пота. Ещё через несколько секунд веки раненого вздрогнули, и он открыл глаза. Некоторое время взгляд их блуждал по лицам окружающих его людей, затем остановился на Зидре.

- Где я? - чуть слышно прошептал раненый, едва шевеля запёкшимися губами. - Кто вы?...

Он хотел ещё что-то добавить к своим словам, но кратковременное первоначальное действие препарата кончилось, и раненый впал в забытье. Пульс его постепенно успокоился и сейчас отдавался в руке Зидры ровными ритмичными толчками. Всё происходило так, как он и рассчитывал.

Зидра вытер со лба выступивший, как и у раненого, пот, облегчённо вздохнул и отнял руку от пульса раненого. Несмотря на свежий утренний воздух и лёгкую одежду, рубашку и брюки, которые он надел, выходя во двор, ему было жарко. И только сейчас он смог по настоящему оглядеться вокруг, так как раньше видел перед собой только человека, нуждавшегося в безотложной помощи. Но кризис отступил, и впереди были ещё сутки или чуть более до его возобновления. Теперь всё зависит от возможности использовать появившийся резерв времени для переливания крови. Ничто другое не спасёт жизнь раненого, только это...

Стоя на коленях, Зидра устало огляделся. Фёдор Игнатьевич неторопливо собирал свой чемоданчик, Люба и Ниловна старательно укутывали раненого появившимся здесь лоскутным одеялом. Внезапно взгляд Зидры остановился на лежавшей рядом гимнастёрке, по-видимому, принадлежавшей раненому. Она была уже отглажена и выделялась непривычным для Зидры видом пришитых к ней погон. Один просвет и три зелёные звёздочки. Такие же погоны носил на своих плечах Зидра во время русско-японской войны, и их вид сразу навеял на него бурю воспоминаний. Протянув руку, он взял гимнастерку и благоговейно смотрел на эти эмблемы офицерского звания, которые, как Зидра уже слышал и видел на военнопленных, были введены в Красной Армии. - Кто же ты есть, молодой лейтенант, чья жизнь ещё зависит от многих обстоятельств? - думал Зидра, поглаживая руками выступавшие на погонах звёздочки. - Наверное, есть у тебя отец, мать, невеста или даже жена с детьми, надеющиеся, что ты вернёшься домой? И не предполагают они, что ты лежишь сейчас в тылу немцев без сознания от полученных ран...

- Были у него какие-нибудь документы? - тихо спросил Зидра, осторожно кладя гимнастерку на место. - Нет? Да это и понятно. Я тоже...

Но Зидра вовремя осёкся, вернув себя к действительности. Он чуть было не сказал, что тоже в тыл японцев ходил без документов и только сейчас представил, как это фантастично прозвучало бы из его уст.

Он снова взял руку раненого и нащупал его пульс. Ритм оставался нормальным, толчки ровные, как он и ожидал. Дышал старший лейтенант спокойно, чуть приоткрыв красиво очерченные губы. Лицо раненого находилось в тени, но сейчас Зидра имел возможность рассмотреть его более внимательно, и ему снова показалось, что черты лица раненого кого-то напоминают, но ещё раз взглянув на него, решил, что ошибся. Одновременно в его сознании промелькнула мысль, как помочь лейтенанту, спасти ему жизнь. С каждой секундой росла уверенность в её осуществлении, и, уже не желая терять больше ни одной драгоценной минуты, Зидра поднялся на ноги.

- Сделаем так: - в комнаты пока его не переносите. На улице светает и мало ли кто заметит. Но кто-нибудь обязательно находитесь около раненого. Оставлять его одного нельзя, может проснуться и попытаться уйти. Для этого сил у него будет достаточно. Обязательно заставьте его лежать и как можно меньше двигаться. Пить попросит, - дайте воды или, ещё лучше, бульон. Есть не заставляйте, да и не давайте. Я отлучусь часа на два, три, может, чуть побольше. Попытаюсь что-нибудь предпринять.

Говорил Зидра коротко и ясно. Ниловна, Люба и фельдшер, уже успевшие убедиться в действенности мер, принятых Зидрой, беспрекословно слушали его указания, стараясь не пропустить ни слова. В них тоже родилась уверенность, что раненый будет жить, - такая твёрдость чувствовалась в голосе Зидры.

Зидра постоял ещё несколько секунд, подумал, не позабыл ли он добавить что-либо к сказанному, последний раз посмотрел на раненого лейтенанта и, круто повернувшись, быстро вышел.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Утренние сумерки постепенно таяли, уступая своё место ясному дню. Воздух был тих и прозрачен, ни малейший ветерок не касался листьев деревьев, и дым из труб изб и землянок столбом поднимался в небо, создавая иллюзию тихой, мирной жизни. Уже прокричали кое-где чудом уцелевшие петухи, донеслось мычание коровы, и скрип колодезных журавлей говорил о том, что наступило утро и новый день, полный забот и тревог для жителей оккупированного городка.

И вот уже слышны стали отдельные голоса перекликающихся женщин, смешки и начальственные крики дежуривших на улицах полицаев, стук закрываемых калиток, и всё это означало, что комендантский час окончился, и жители начинают выходить из своих, иногда импровизированных домов, чтобы приобщиться к какой ни на есть работе, дающей им и их детям средства к существованию. Выход на улицу был разрешён, и уже не грозила возможность получить пулю в спину за нарушение установленного режима.

Зидра только на несколько минут зашёл в дом, чтобы привести себя в порядок перед предстоящим визитом, мысль о котором возникла у него при виде состояния раненого и стремления во что бы то ни стало спасти ему жизнь. Он не сомневался в гуманности капитана Бравера, который уже однажды буквально подарил жизнь самому Зидре, а теперь может оказать содействие и в сохранении жизни раненого лейтенанта, тем более, что такая возможность у него имеется: - лазарет комендатуры имел всё необходимое для оказания первой помощи, в том числе и аппаратуру для переливания крови. Кровь же Зидра мог дать и свою, - он знал, что у него - первой группы.

Зидра шёл в здание комендатуры дорогой, по которой проходил за последние два года не одну сотню раз, направляясь в контору и домой. Он помнил почти каждый бугорок, каждую выемку её поверхности, число которых за последнее время значительно увеличилось. Вопреки своей прежней аккуратности, немцы не приводили её уже в должный порядок, довольствуясь тем, что она была ещё сносной для проезда автотранспорта. Были засыпаны только воронки от бомб и снарядов, да и те уже давно просели, и Зидра машинально обходил всё ещё стоявшие на дороге лужи.

Мужчин навстречу почти не попадалось, если не считать нескольких полицаев, нёсших обычную патрульную службу. Но все они хорошо знали Зидру как бухгалтера заготконторы, ничем не скомпрометировавшего себя, да и лично знакомого с самим комендантом. С самодовольным видом они гуляли по обочинам дороги и по улочкам городка с нарукавными повязками и винтовками немецкого образца, обладание которыми доставляло им глубокое удовлетворение и возможность чувствовать себя на голову выше любого другого жителя городка, не облечённого хоть маленькой, да властью. Относительная безнаказанность позволяла им приставать к женщинам, молодым отпускать сальности, обижать старых, проверяя, что те несут в своих узелках, и брать дань с жалких крох продуктов, если таковые обнаруживались. Со стариками говорили высокомерно, даже когда просили угостить махоркой, но совершенно преображались, разговаривая с немецким солдатом, не говоря уже о более высоком чине. Здесь они уже были сама преданность и готовность выполнить любое приказание представителя Великой Германии. А сейчас взгляды их сытых морд равнодушно скользили по проходящему мимо Зидре, который по своему положению числился несколько выше прочих жителей, но и значительно ниже представителей вермахта, перед которыми бы следовало заискивать.

И если полицаи не обращали внимания на Зидру, то и он тем более не видел их, поглощённый одной единственной мыслью успеть за оставшееся время сделать всё, чтобы предотвратить гибель советского парашютиста, волею судьбы попавшего в их дом. И ему приходилось сдерживать себя, чтобы непроизвольно не ускорить шаг, не привлечь к себе постороннее и ненужное внимание. И всё равно ноги сами несли его к тому, на кого он возлагал все свои надежды, к коменданту Шомска капитану Браверу. Замечтавшись, он всё же едва не вступил в одну из разбросанных по дороге луж и замедлил шаг, который непроизвольно ускорил, торопясь к коменданту. По пути Зидра кивком головы ответил на приветствия нескольких односельчан, избегая вступать с ними в разговоры, но не забывал поздороваться и с детьми, в основном, мальчиками, которые выгоняли на окраину городка коров, - своих основных кормилиц, по какой-либо причине не забранных немцами. Отощавшие коровы медленно брели за обочиной навстречу Зидре, иногда поглядывая на него печальными глазами, а их маленькие погонщики первыми здоровались с дядей "доктором", который многим из них был известен как бывшим пациентам.

Зидра почувствовал некоторое облегчение, когда свернул к комендатуре /сейчас всё должно решиться/, но неожиданно увидел, что во дворе комендатуры на специально отведённом месте уже собралось человек пятнадцать, преимущественно женщин, часть из которых устроилась на грубо сколоченных скамеечках, а то и просто на земле, приготовившись к длительному ожиданию.

- Да сегодня же пятница! - с досадой вспомнил Зидра о дне недели, когда комендант принимал у себя посетителей. А поскольку приём начинался не раньше, чем с восьми утра, да ещё с учётом очереди, стоявшей впереди него, желанная встреча с комендантом откладывалась часа на два, два с половиной, так как при подобных посещениях приходилось соблюдать живую очередь. Предпочтение отдавалось тем, кто приходил не по личному вопросу, а с сообщением особой важности, касающимся нарушений в части нового порядка. Прослыть же среди односельчан ярым приверженцем новой власти желающих не находилось, и очередь соблюдалась твёрдо. Зидре тоже пришлось занять очередь за молодой женщиной с мальчиками-близнецами лет около трёх, крепко держащихся за юбку мамы. Та приветливо поздоровалась с Зидрой и, смущённо зардевшись, отвернулась в сторону. Зидра узнал в ней свою недавнюю клиентку, но вида не подал, а сразу стал оглядываться вокруг, выбирая местечко, где можно было присесть и обдумать создавшееся положение.

Очередь состояла преимущественно из жителей, у которых кончался срок "аусвайса" - пропуска, разрешавшего хождение по улице в пределах времени суток, установленных комендантом. Но были и такие, кто хотел получить пропуск для выезда в другой район, к родственникам, например, или же наоборот, сами хотели прописать прибывших к ним из других районов. Просрочка пропуска или нарушение режима прописки строго карались новой властью, так как считались одним из грубых проступков. Регистрация пропусков и их продление на каждый месяц, по мнению коменданта Бравера, дисциплинировали население, и в то же время помогало постоянно держать его под своим наблюдением. Бравер предварительно лично сам принимал каждого и, только выслушав просителя, направлял его к тому или иному помощнику. Установленный порядок Бравер находил полезным для своей деятельности коменданта и гордился тем, что знает в лицо почти каждого жителя городка, а на многих, особенно подозрительных, даже заводил своего рода досье, куда заносились все известные о человеке данные. Настоящего практического применения досье всё ещё не находило, а так как Браверу казалось, что подозревать в России следует почти всех, то и число досье росло буквально с каждым днём и, особенно, после этих приёмов, когда он лично прощупывал каждого.

В ожидании приёма коменданта Зидра, дождавшийся когда кто-то ещё занял за ним очередь, нашёл уголок поскромнее и, как и некоторые собравшиеся, присел на вросший в землю серый валунчик, чуть отвернувшись в сторону во избежание быть втянутым в разговор, что совсем не соответствовало его состоянию.

На крыльце здания комендатуры стоял пожилой солдат с отёчным лицом, вооружённый автоматом, который ровно, как на полке, лежал на огромном, выпятившемся вперёд животе. Солдат явно страдал от ожирения, как сразу определил Зидра, и совсем не походил на тех бравых, весело горланящих песни зелёных юнцов, впервые увиденных им в самом начале войны. Время от времени солдат делал несколько шагов по деревянному полу крыльца, поворачивался к собравшимся лицом и снова застывал всё в той же отчуждённой позе, поглядывая на собравшихся сонливыми глазами.

Пока всё было тихо. Лишь стук кованых солдатских сапог часового, вымеривающего крыльцо своими короткими ногами, да негромкий шёпот соседей, делившихся заботами, нарушал томительное ожидание. Не чувствовалось никакой жизни и за дверью здания комендатуры, пока она не приоткрылась и из образовавшейся щели не высунулось лицо дежурного офицера. Мельком оглядев собравшихся и недовольно хмыкнув, офицер тут же спрятался обратно.

Было уже около восьми, когда внутри здания раздался громкий топот ног, слышимый даже на улице, часовой посторонился, и из распахнутых дверей комендатуры высыпало сразу десятка полтора солдат. На ходу одевая себе на шею автоматы, они бегом направлялись к стоявшему справа от комендатуры грузовику и торопливо рассаживались на установленные на нём деревянные скамейки. Последним выскочил офицер, обер лейтенант, почти на каждом шагу поправляющий прыгавшее у него на носу пенсне. Убедившись, что солдаты разместились в кузове, он с завидной для своих лет лёгкостью юркнул в кабину, и машина сразу же рванула с места, обдавая всех запахом сгоревшего бензина.

Тревожное чувство, охватившее Зидру при виде действия немцев, заставило его подняться с места и выйти за ворота комендатуры. Однако, вопреки его опасениям, автомашина с солдатами, выехав на шоссе, повернула направо и, разбрызгивая стоявшие на дороге лужи, помчалась сторону станции.

Зидра ещё немного постоял и неторопливо вернулся на своё место, с облегчением чувствуя, как на душе улеглась возникшая было тревога за судьбу раненого и всех, кто виновен в его укрывательстве.

- Поехали куда-то, - вдруг услышал Зидра за спиной женский голос. - Ишь, как схватились? Может за тем, кто вчера ночью на парашюте спустился? Испугался кто и выдал, а то и просто купился, гад.

- Навряд ли! - убеждённо ответил другой голос, тоже принадлежавший женщине. - Не жить тогда ему. Дознаются и как пить дать прикончат. Не впервой уже...

Женщины разговаривали тихо, но Зидра разобрал ещё несколько слов, в которых сквозила открытая ненависть к предателям и ожидающая их кара. Ему стало неприятно при мысли, что женщины говорят специально для него, предупреждают о необдуманности его решения, но, поразмыслив, Зидра пришёл к выводу, что это единственная возможность спасти лейтенанта и никто не будет его осуждать за вынужденный шаг.

Женщины замолчали, а он ещё долго боялся пошевелиться, опасаясь привлечь к себе их внимание, а ещё больше, что при случайной встрече глаз они прочитают истинную причину его появления здесь.

И опять мучительно долго потянулось время. Другие вели уже ничего не значащие разговоры о погоде, о том, что может быть комендант выделит паёк на детей и иждивенцев, - ведь нельзя же одной работающей семье прокормить такую ораву? Но выражать открытую ненависть к новому порядку никто не решался. Как-никак, а комендатура-то рядом, вот она!

Зидра, целиком охваченный предстоящим разговором с комендантом, не слушал эти житейские темы и всё чаще поглядывал на часы, неумолимо отнимавшие минуты от срока, которым пока была регламентирована жизнь раненого лейтенанта. - Когда же комендант его примет?

Наконец, ровно в восемь, на крыльцо комендатуры вышел сухой и длинный, как жердь, очкастый солдат. Среди ожидающих произошло движение. Все поднимались со своих мест, уже зная, что сейчас начнётся приём.

Не произнося ни слова, солдат минуты две выжидательно смотрел на собравшихся, пока те не замерли в почтительных позах, и лишь затем, слегка коверкая русские слова, приказал просителям не шуметь /он так и сказал - "просители"/, хотя это было и излишне, так как все уже молчали, и строго соблюдать очерёдность, - для коменданта все равны. Проинструктировал, как следует к нему обращаться при входе в кабинет: - называть не иначе, как "господин комендант". Необходимые документы при этом следует держать в руках. Ни в коем случае не разрешается доставать их из кармана уже в самом кабинете. С сумками не входить. Нарушившие установленный порядок будут строго наказаны.

Давно заученные фразы солдат выпалил монотонной скороговоркой и, ещё раз окинув взглядом построившихся в очередь жителей, разрешил первому заходить. Сам скрылся вслед за ним. В дальнейшем очерёдностью руководил часовой, движением пальца приглашая следующего, когда у него над головой раздавался звонок.

По-видимому, обстановка последних дней не повлияла на пунктуальность и правила, выработанные комендантом. По-прежнему он лично уделял несколько минут каждому посетителю, а на тех, кого видел впервые, отводил минут десять, фиксируемые перерывами между звонками, раздававшимися при входе в комендатуру. Очередь двигалась очень медленно и когда дошла до Зидры, часы показывали около десяти.

Чтобы не отличаться от большинства, Зидра заранее подготовил несколько ничего не значащих бумажек, которые должны были изображать документы и уже успел помять их в своих непроизвольно двигавшихся ладонях. Так, со скомканными бумажками он и прошёл сначала в приёмную дежурного офицера, а затем уже в кабинет Бравера.

Склонившись над столом, комендант быстрым почерком делал записи на листе бумаги, перемежая их значительными паузами между отдельными предложениями. Наконец, он поставил точку, пробежался глазами по исписанному листу и небрежно сунул его в одну из лежавших на столе папок. И только после этого поднял голову, обратив к Зидре своё лицо с явно выраженным на нём вопросом.

- А, господин Зидра! - мгновенно преображаясь, приветливо воскликнул Бравер, причём брови его поднялись вверх, а на лбу обозначилась глубокая складка. Проходите, присаживайтесь, - указал он рукой на один из ближе всех расположенных стульев. - Откровенно говоря, я даже рад вашему приходу. Мне так надоела вся эта процедура приёма, что хочется отдохнуть, отключиться от действительности. Надеюсь, вы не будете требовать от меня невозможного, как большинство из них? - указал Бравер на дверь.

Отделяя Зидру от прочих посетителей, Бравер не кривил душой. Ему нравился смелый, честный человек, вполне лояльный по отношению к новой власти. Рассудительный, не по возрасту умудрённый житейским опытом, готовый пожертвовать собственной жизнью ради спасения ни в чём не повинных мирных жителей, /а Бравер хорошо помнил случай с полицейским Захаровым/, он вызывал даже доверие, хотя и не проявлял рвения в служении новой власти. Бравер находил в нём внимательного слушателя, с которым без особой утайки можно было поделиться своими взглядами по тому или иному вопросу, будучи твёрдо убеждён, что дальше Зидры содержание разговора никуда не уйдёт. А в досье, заведённом Бравером на Зидру, его характеристика подытоживалась одним словом, - нейтральный. Причём его нейтральность импонировала Браверу даже больше, чем клятвенные заверения явных врагов советской власти, которые били себя кулаками в грудь, убеждая в безграничной преданности новой власти. У предателя своего народа и совесть предателя, которой ни в коем случае нельзя доверять. Что же касается самого Бравера, то за последнее время он стал гораздо чаще задумываться над своей дальнейшей судьбой, анализируя действительный ход событий. Приходилось внутренне сознаваться, что он сам ведёт приспособленческий образ жизни, рассматривая её не сквозь радужную плёнку превосходства немецкой расы и мощи её оружия, а сбросив с себя эту пелену, навеянную геббельсовской пропагандой и первоначальными успехами на фронте. Если в начале войны, оставленный в сельской местности в должности коменданта, /а этому способствовало отличное знание русского языка/, он, захваченный массовым фанатизмом, почти каждый месяц писал рапорты с просьбой направить на передовую, то теперь желание отдать жизнь за фюрера, /что олицетворялось стремлением попасть на фронт/, пропало. Должность коменданта, полновластного хозяина относительно спокойного района сулила гораздо большее, чем погоня за чинами и орденами: возможность уцелеть в предпринятой Гитлером авантюре. Мысль об отправке на фронт, на передовую, уже внушала Браверу если не ужас, то страх, который иногда на продолжительное время поселялся в нём, а в глубине души всё больше и больше разрасталась мечта закончить войну на поприще коменданта. Оправдывая себя, Бравер вспоминал коллег по военной школе, одержимых в своё время таким же ярым фанатизмом в преданности фюреру. Некоторые из них действительно сумели проявить себя в текущей войне, гигантскими шагами продвигаясь по служебной лестнице. Но ступеньки лестниц оказались ненадёжной опорой, когда на плечи коллег ложился груз допущенных ими ошибок. Они срывались и камнем падали вниз.

Так было, например, с его другом, Карлом Мессерманом, уже в 1942 году получившим чин полковника. Карл Мессерман застрелился, когда вверенная ему часть оказалась без знамени, выкраденного русскими разведчиками. Следует признать, что у него не было другого выхода.

Другой, фон Хельнер, потомственный офицер старинного рода, тоже успевший получить чин полковника, руководил операцией по уничтожению партизанского соединения в Белоруссии. Но, как говорится у русских: "Пошёл по шерсть, а пришёл стриженым". Карательные войска, руководимые им, были полностью разгромлены теми же партизанами, а сам фон Хельнер арестован гестапо и расстрелян.

Нет, уже не искал себе чинов и славы капитан Бравер, умудрённый печальным опытом своих коллег, - и это одно из правил, которым стал руководствоваться комендант Шомска после более, чем двухлетнего пребывания в России.

Второе, что приобрёл капитан Бравер за истёкший период - совершенно другой взгляд на миссию вооружённых сил Германии, в корне отличный от первоначальных убеждений.

Вначале всецело придерживался мысли, что советские народы действительно ждут - не дождутся момента освобождения от ига коммунистов, и будут встречать своих освободителей только хлебом, солью и распростёртыми объятиями. Так говорил фюрер, и так думали почти все немцы, начиная кампанию против Советской России, представлявшейся нечто вроде прогулки. На деле же оказалось наоборот, не говоря уже о крахе "Блиц Крига". В немых взглядах, бросаемых на коменданта "просителями" капитан Бравер читал такую ненависть, что ему становилось жутко.

- Будь у неё в руке топор, - часто думал Бравер, выслушивая очередную "просительницу" и, отказывая ей в помощи, - она, не задумываясь о последствиях, опустила бы мне его на голову, начисто позабыв своих, только что упомянутых детей. Непонятный народ.

Эти мысли не покидали коменданта в продолжение большинства устраиваемых им "приёмов", отрицательно сказываясь на его настроении. Вдобавок ко всему, сегодня ночью Браверу преподнесли по телефону пилюлю, прямо говоря, не с горькой, а с ядовитой начинкой. Она касалась главного бухгалтера заготовительной конторы Карпенко, оказавшегося "змеёй", пригретой на груди у коменданта. Всегда считался исполнительным, услужливым, преданным новой власти работником, что и было зафиксировано в досье у Бравера. И кто же мог предположить, что за всем этим скрывается матёрый преступник, на счету которого четверо убитых немецких офицеров?

Эту пилюлю Бравер получил, когда Карпенко был уже мёртв и личность убитого установлена по найденным при нём документам. Лишь благодаря смягчающим вину обстоятельствам Бравера не вызвали в Новгород для более подробных объяснений. Приняли во внимание, что Карпенко был направлен на работу в Шомск "сверху", сразу после его освобождения из Новгородской тюрьмы, когда Бравер ещё не занимал должности коменданта Шомска. По указанию сверху Карпенко выписывался постоянный пропуск, дающий право самостоятельного выезда за пределы Шомска и, наконец, не в его комендантском районе преступник совершал свои акции, до последнего момента остававшиеся загадкой для гестапо.

Да, непричастность Бравера кажется, приняли во внимание, однако предупредили, что в Шомск прибудет специально назначенная комиссия по расследованию дела Карпенко и его группы. А о какой группе он, комендант, может рассказать комиссии, если совершенно не интересовался связями Карпенко с окружающими, полагаясь на авторитетные рекомендации вышестоящего командования, которые по счастливой случайности сохранились и подшиты в его досье? Деловые связи можно проверить по документам, насчет личных же пусть разбираются сами, на то и комиссия. Только вероятней всего, что никакой организации вообще не было, и Карпенко действовал самостоятельно, - патриот-фанатик, предпочитающий воевать в одиночку на свой страх и риск, чтобы быть гарантированным от провала хотя бы одного члена группы. Это тем более логическое объяснение, что все жертвы преступления были убиты выстрелом из малокалиберной винтовки. Именно такая винтовка, американского образца, разбирающаяся, с оптическим прицелом, которую легко можно было перевезти в саквояже, была найдена в лесу около трупа Карпенко, примерно метрах в ста от дороги, ведущей в Псков, где он, очевидно, поджидал очередную жертву. Глупо предположить, что винтовкой пользовались поочерёдно и с одинаковым искусством все члены группы. - И угораздил же его чёрт нарваться на мину? - невольно подумал Бравер при получении сообщения. - Ведь если бы не мина, то вряд ли кому пришло в голову, что преступник пригрелся под крылышком коменданта Шомска, а что было бы ещё убито двумя-тремя офицерами больше, погоды не делает. На фронтах они гибнут сотнями в день, и то замену находят.

Занимаясь с утра приёмом "просителей", Бравер всё же непроизвольно думал о последствиях, которые его ожидали в связи со случаем с Карпенко. И сейчас, когда появился Зидра, он решил воспользоваться его приходом и уничтожить кое-какие детали и факты, касающиеся Карпенко, чтобы хоть немного подготовиться к приезду комиссии. Возможно, что Зидра и добавит что-нибудь о своём начальнике, и тогда комиссия не будет обвинять коменданта в недостаточном знании своих кадров.

Бравер протянул руку к краю стола, где у него лежал открытый портсигар и придвинул его Зидре, одновременно взяв себе папиросу.

- Курите! Я слушаю вас, господин Зидра, - Бравер щёлкнул зажигалкой и сделал глубокую затяжку, выпустив облачко дыма. - Однако вы не частый гость у меня, хотя я готов вас принять в любое время. У вас какие-нибудь вопросы ко мне?

Наблюдая за Зидрой, Бравер отметил некоторое сомнение на его лице, нерешительность и внутреннюю борьбу, очевидно, связанные с причиной визита. И чтобы развеять эту тень сомнения, вызвать Зидру на откровенный разговор, Бравер воспользовался психологическим приёмом, который часто применял при разговоре с людьми, почему-либо не решающимися поделиться с комендантом терзающими сомнениями...

- Думаю, что смогу помочь вам в вашем вопросе, если, конечно, он не выходит за рамки моих комендантских возможностей. По-моему, у вас уже был случай убедиться в этом, - с улыбкой добавил Бравер, намекая на случай с полицейским. - Так в чём дело?

- Видите ли, господин комендант, - нерешительно начал Зидра, всё ещё сомневаясь в правильности принятого решения и не зная, как лучше изложить свою просьбу, - я...

Резкий телефонный звонок прервал Зидру. Сделав предостерегающий жест рукой, капитан Бравер снял телефонную трубку. При первых же звуках грубого голоса, раздавшегося по телефону и слышимого даже Зидре, Бравер вскочил со стула и встал по стойке смирно. Голос выкрикивал непонятные Зидре резкие, словно отбиваемые молотом фразы, после каждой из которых, как заметил Зидра, лицо коменданта становилось всё более сумрачным, а в глазах читалась растерянность. Наконец, голос смолк и, похоже было, что на том конце провода повесили трубку, не дав вымолвить коменданту ни слова, хотя тот и порывался что-то сказать. Медленно опустив руку с зажатой в ней телефонной трубкой, Бравер несколько секунд стоял в неподвижности с отсутствующим взором в своих расширившихся глазах. Наконец, как-то очень медленно он положил телефонную трубку на аппарат и, опираясь ладонями обеих рук на поверхность стола, тяжело опустился на сиденье стула.

Если бы Зидра знал, что сообщил грубый голос, раздававшийся в телефонной трубке, капитану Браверу, он бы сразу напрочь отбросил свою мысль искать поддержки у коменданта и нашёл бы другую возможность для осуществления своего замысла. Но Зидра почти не знал немецкого языка и только по тону голоса и по тому, как менялось выражение лица коменданта, догадался, что разговор, /если можно было назвать разговором монолог грубого голоса с молчанием Бравера/, был неприятен для коменданта. И ещё Зидре показалось, что голос произнёс фамилию Карпенко, но акцент говорившего исказил её, и Зидра не совсем был уверен, что это так.

Что же касается капитана Бравера, то он был буквально ошеломлён полученной вестью. Рухнула его уже почти превратившаяся в уверенность надежда, если не до конца войны, то хотя бы на период оккупации территории русских сохранить за собой должность коменданта Шомска. Вроде бы всё способствовало этому: планы заготовок выполнялись, беспорядков в его районе не чувствовалось и вдруг...

Оказывается, утренний телефонный звонок был только прелюдией к тому, что Бравер услышал сейчас. На самом же деле неприятности над головой коменданта до настоящего времени просто разрастались, как снежный ком, и обрушились звонком шефа, который не пожелал выслушивать никаких объяснений и оправданий. Кроме случая с Карпенко, ответственность за которого полностью возложена на Бравера, его ещё обвиняют в недостаточной оперативности при ликвидации группы советских разведчиков, сброшенных, как выразился шеф, "на крышу комендатуры". Вышестоящее командование обеспокоено случившимся, так как высадка советских разведчиков может свидетельствовать об интересе русских к данному району, играющему большую роль в осуществлении разработанного оперативного плана, и ставит его секретность под сомнение. Оставшийся на свободе даже один советский разведчик представляет значительную опасность, так как может связаться с партизанами. Необходимо принять все меры к его задержанию. Судя по докладу самого Бравера, в лес парашютист уйти не мог, поэтому требуется тщательно прочесать весь посёлок. Использовать для этого все имеющиеся силы и средства. Арестовать десяток заложников и предупредить, что, если советский парашютист не будет выдан или не сдастся сам, заложников расстреляют. Вышестоящее командование даёт согласие на эту акцию.

- Всё это в ваших интересах, капитан Бравер, - закончил шеф свою речь по телефону. - Если до семи часов утра советский разведчик не будет обнаружен и захвачен живым или мёртвым, вас ждут большие неприятности по службе. Для успешного выполнения задания в помощь выделяется взвод солдат во главе с офицером. Машина выйдет минут через десять. У меня всё... Каждые два часа докладывать о результатах...

Способность трезво рассуждать и оценивать сложившуюся обстановку постепенно возвращалась к Браверу. Похоже, что и в самом деле командование обеспокоено появлением советских разведчиков, если на помощь комендатуре выделен взвод солдат, которые не позже, чем часа через полтора должны быть здесь. Сам Бравер сумел только перекрыть все выходы из городка, на обыск же домов у него буквально не осталось ни одного человека. Имей он хоть роту солдат, можно было бы сразу блокировать какую-то часть дворов и рассчитывать на некоторый успех в поисках. Но этой роты нет, а просить помощи, когда и так численность тыловых частей сведена до минимума, Бравер не рискнул. Это равносильно добровольному признанию в своём бессилии с вытекающими отсюда последствиями. А с учётом удара в спину, который нанёс Карпенко, общая картина деятельности коменданта стала выглядеть неприглядно. Но как теперь сгладить создавшееся положение, Бравер не представлял, обречённо чувствуя меч, занесённый над его головой, и мысленно прощаясь с меркнущей надеждой продолжить службу в должности коменданта. Однако он был достаточно осторожен, чтобы не совершать необдуманных поступков путём усиления репрессий по отношению к местному населению и не воспользоваться советом шефа насчёт заложников. Совет глуп, как и тот, кто его дал. Никто на это не клюнет, и разведчик сам с повинной не явится. Расстрел же заложников будет равнозначен подписанию самому себе смертного приговора, в то время как на передовой есть хоть какой-то шанс выжить. Врождённое чувство осторожности и раньше останавливало его в тот момент, когда он готов был выйти из рамок придерживаемых правил и беспощадно расправиться со всем этим сбродом, лишённым, по его мнению, даже начала цивилизации. Бравер называл это гуманностью, не решаясь самому себе признаться, что им руководит обычное чувство страха за собственную жизнь, что его терпят, пока можно терпеть, но стоит ему сорваться, и другой Карпенко хладнокровно отправит его к праотцам, чтобы вакантное место коменданта занял действительно более гуманный офицер. Никакой надежды он не питал и на изданный приказ, обещающий награду за выдачу парашютиста. Даже самые злостные враги советской власти из местного населения, /большинство которых спряталось в свои раковины после пошатнувшихся позиций Германии/, вряд ли открыто пойдут на предательство, а прислать анонимку с местонахождением разведчика им не позволит неудовлетворённая алчность. Что же делать?

Мрачные мысли ещё с самого утра не покидали Бравера и тяготили его в продолжение всего приёма. А повторный телефонный звонок буквально выбил его из колеи, уничтожив всякое желание заниматься служебной деятельностью в предчувствии неминуемой беды, угнетая неумолимыми фактами и невозможностью раскрыть перед кем-нибудь душу, услышать слова сочувствия. Поделиться же с подчинёнными, показать свою слабость, значит сразу потерять свой авторитет в их глазах, как волевого начальника, умеющего найти выход из любого положения.

Наконец, Бравер очнулся от охватившего его на короткий срок оцепенения. Подняв глаза, он увидел перед собой человека, которому симпатизировал и беседе с которым помешал телефонный звонок. Выждав несколько секунд, словно собираясь с мыслями, Бравер резко нажал на кнопку, вделанную в край стола.

- Сообщите всем просителям, что сегодня больше приёма не будет, - приказал он появившемуся в дверях дежурному. - Примерно через час из Новгорода прибудет взвод солдат. Командира взвода незамедлительно направьте ко мне. К этому времени соберите весь свободный от дежурства личный состав вместе с офицерами. Выполняйте.

- Так, так, - словно роясь в памяти, произнёс Бравер, когда дверь за дежурным закрылась. - Нас перебил телефонный звонок, и я не выслушал вашу просьбу, - обратился он к сидевшему напротив Зидре. - К тому же вам повезло, сегодня вы у меня последний посетитель, и я приказал никого больше не впускать. Приём окончен. Да и вообще, кажется у меня сегодня последний день пребывания здесь в должности коменданта, - кивнул Бравер на телефон. - Начальство недовольно моей деятельностью. Так-то вот...

Бравер говорил, не поднимая глаз от поверхности стола, на край которого опирался грудью и широко расставленными локтями рук. Примерно минуту длилось молчание, которое Зидра не решился нарушить, заметив состояние коменданта и опасаясь получить категорический отказ. Бравер же думал свою невесёлую думу. Наконец, он выпрямился, откинувшись на спинку стула и, подняв голову, посмотрел на Зидру.

- Мне кажется, что вы пришли по сугубо личному вопросу. - Я читаю это по вашему лицу. Говорите смелее, а я постараюсь на прощание выполнить вашу просьбу, если, кончено, это в моих силах.

Собственно, Браверу в настоящее время было не до сидящего перед ним посетителя, - свалившаяся на него неприятность отодвинула на задний план любое чужое горе, и он собирался не очень-то канителиться с Зидрой, если просьба будет выходить за рамки его полномочий. Но то, что он услышал с первых же слов сидящего перед ним человека, резко обострило его слух и внимание и заставило приложить определённое усилие, чтобы выражением своего лица не выдать охватившее его радостное возбуждение.

- Советский парашютист находится в доме Зидры! - Бравер буквально обалдел от полученного сообщения, едва удержавшись от немедленного желания вызвать дежурного офицера. - Ну теперь-то пташка в моих руках, - думал Бравер, уже не слушая, что ещё говорил ему Зидра, а обдумывая план действий, как обеспечить захват парашютиста, пока ещё не прибыл из Новгорода специально направленный в Шомск взвод солдат. А в мыслях уже рисовался момент, когда он снимет трубку злополучного телефона и, попросив соединить в Новгороде с шефом, доложит, что советский парашютист обезврежен. Перспектива была такой заманчивой, что Бравер не выдержал...

- Минутку, господин Зидра, - поднял он руку. - Ко мне сейчас должны прибыть из Новгорода, и я обязан дать кое-какие распоряжения. Я сейчас вернусь, - и, не обращая внимания на вдруг вспыхнувшую в глазах Зидры тревогу, нарочито медленной походкой вышел из кабинета и только плотно закрыв за собой дверь, чтобы звук его голоса не долетел до Зидры, дал волю своему нетерпению...

Буквально минуты через три человек десять солдат и полицаев во главе с фельдфебелем выехали на машине к дому Зидры. Сам же Бравер, лично проследив отъезд наряда, возвратился в свой кабинет, испытывая необыкновенный подъём духа. Он сразу же прошёл на своё место, но не в силах сдержать охватившее его возбуждение часто - часто забарабанил пальцами руки по поверхности стола.

- Так слушаю вас, - Бравер теперь мог позволить себе более внимательно выслушать продолжавшего сидеть напротив Зидру, во-первых, потому, что механизм по аресту парашютиста уже был запущен, а во-вторых, что-то сдерживало его в признании своего поступка. Подленький червячок, зашевелившийся где-то в душе Бравера после отданного им приказания, не позволил прямо смотреть в глаза Зидре и этим несколько омрачил его настроение. Чтобы как-то заглушить неприятно свербящую мыслишку, Бравер раскрыл ящик стола и достал из него начатую бутылку коньяка и два стакана.

- Я вас хорошо понял, господин Зидра, - Бравер открыл бутылку и наполнил оба стакана до половины. - Жизнь вашего протеже в опасности, и мы должны что-нибудь придумать. То есть его необходимо поместить в лазарет и сделать переливание крови. Но тут есть небольшое "но", о котором я бы хотел вас предупредить... А пока давайте выпьем за здоровье советского агента, - Бравер поднял стакан и, уже не сдерживаясь, улыбнулся торжествующей улыбкой.

Отрицательно покачав головой, что пить не будет, Зидра с тревогой в глазах посмотрел на Бравера.

- Я не совсем понимаю вас, господин капитан, и повторяю, что жизнь раненого в опасности, если в ближайшее время не принять срочных мер. И я же не говорил вам, что это советский агент... Я сам не знаю, кто он...

- Не морочьте мне голову, Зидра, - Бравер выпил коньяк и со стуком поставил стакан на стол. - У меня нет никаких сомнений в том, откуда он появился. С неба! Да, да! С неба! Вы, наверное, читали мой приказ и отлично понимаете, что прячете советского парашютиста, того самого, четвёртого. Рано или поздно, но мы бы сами добрались до него и до тех, кто его укрывает. Вы нам облегчили эту задачу. Может и бессознательно, но спасли своим признанием жизнь себе и своим близким... Сесть! - вдруг громко крикнул Бравер, с грохотом ударив кулаком по столу, когда увидел как с помертвевшим лицом Зидра медленно поднимается со стула. Почти сразу же за окриком раскрылась дверь кабинета, и, держась рукой за кобуру пистолета, в него влетел дежурный фельдфебель, однако, увидев, что ничего серьёзного не произошло и, повинуясь жесту коменданта, вышел обратно. Зидра снова тяжело сел на стул и опустил голову, зажав ладони рук между коленями. Просчёт, который он допустил, обратившись за помощью к коменданту, терзал его сознание. Он уже догадывался, зачем комендант выходил из кабинета, но уже ничем не мог помочь раненому лейтенанту...

- Выслушайте меня, Зидра! - Бравер снова взялся за бутылку и плеснул себе в стакан немного коньяка. - Вы ещё не представляете сложившейся ситуации и того, что стало бы с вами и с вашей семьёй, не приди вы ко мне...

Бравер замолчал, ожидая вопроса или хотя бы вопросительного взгляда Зидры, но тот продолжал сидеть в согбенной позе, словно окаменев, погрузившись в свои собственные мысли.

- Да выслушайте меня, чёрт побери! - снова вдруг рявкнул Бравер, ударив ладонью по столу. - Я понимаю ваше состояние, но ведь кроме личных эмоций должен быть и рассудок, - осенившая Бравера идея позволила ему в совершенно ином свете представить Зидре свой низменный поступок и осуществить появившееся вдруг желание оправдаться перед ним. - С минуты на минуту из Новгорода должна прибыть специальная команда для прочёсывания всех домов и построек с целью поимки советского агента. Нам известно, что из посёлка он не ушёл. Во всяком случае, не мог уйти. Так вот, я был вынужден воспользоваться вашим сообщением, чтобы предупредить действия Новгородской команды... да, да, я уже послал по вашему адресу отделение солдат, - пояснил Бравер свои действия, избегая пристального взгляда Зидры, при этих словах поднявшего голову и смотревшего на него. - Во-первых, обойдётся без применения акций по отношению к вашим близким, которые его укрывали, а во-вторых, под моей защитой пленный будет в большей безопасности, нежели попадёт в руки прибывающей команды. Думаю, что нам удастся его спасти...

Бравер произнёс эту фразу уже с торжеством человека, уверенного в своей правоте. Да и в самом деле он гордился собой, гордился тем, что так ловко провёл этих новгородских ищеек, своими силами решив практически непосильную задачу, гордился тем, что смог убедить сидящего перед ним человека, доверившегося его совести, что он совершил благородный, а не предательский поступок и заслуживает благодарности.

И в самом деле, отчуждённое, потерянное лицо Зидры при последних словах Бравера постепенно прояснялось, в его ненавидящих, прищуренных глазах вспыхнула искорка надежды, разгоравшаяся с каждой секундой.

Считая, что мир между ними восстановлен, Бравер бесцеремонно взял так и не тронутый стакан Зидры, наполненный коньяком, и разлил его содержимое на две равные части.

- Ну, что ж, господин Зидра, - бодрым голосом произнёс Бравер, поднимая свой стакан, - думаю, что у вас не должно быть особых причин для волнений? Я сейчас же дам указание направить раненого в лазарет, если только вопрос идёт о переливании крови. Всё возможное от себя я сделаю. Остальное, наверное, будет зависеть от медицины. А сейчас предлагаю выпить за ваше мужество. Вы настоящий солдат, господин Зидра. Выпьем!...

Не ожидая реакции Зидры на свою тираду, комендант залпом опрокинул содержимое стакана и несколько секунд сидел, закрыв глаза и как бы наслаждаясь действием коньяка на организм. Несколько успокоенный Зидра приподнял, было, стакан, предложенный комендантом, но вдруг остановился.

- Я надеюсь на вас, господин комендант. Ему обязательно требуется помощь... Я могу кубиков пятьсот дать своей крови. У меня первая группа. А какова будет дальнейшая судьба пленного, после лазарета? - несмело продолжил он, опуская стакан с коньяком на стол. - Могу ли я быть уверен, что ему сохранят жизнь?

- Конечно, кончено, Зидра! - опьянённый приличной дозой коньяка и сознанием своей значимости в данную минуту, Бравер упивался возможностью сделать приятное человеку, поверившему, что комендантом руководят не низменные чувства, не страх за свою карьеру и спокойную службу, а добродетель. --Германия придерживается Женевской конвенции о военнопленных, хотя ваше правительство и отказалось подписать его. Но если наш эскулап восстановит его здоровье, у вас не должно быть опасений за его жизнь. Правда, здесь есть ещё небольшое "но", однако оно целиком и полностью зависит от самого пленного и тут уж я ничем помочь не могу...

- Какое "но" и что ещё может зависеть от военнопленного, если он будет находиться в ваших руках? - огонёк недоверия снова зажёгся в успокоившихся, было, глазах Зидры. Вопрос коменданту был задан им уже с каким-то трудом и сомнением в голосе.

- Да так, пустая формальность... - Бравер махнул рукой, как бы показывая ничтожность этой формальности и забарабанил пальцами по столу. - Он просто должен сообщить обычные сведения, которые требуются от пленного, тем более разведчика: кто такой, задание, с которым прибыл, явки и пароли... В противном случае... Сами понимаете... Война есть война, господин Зидра, и в ней сведения о замыслах противника расцениваются иногда дороже жизней сотен пленных. Ваша же совесть в данном случае должна быть совершенно спокойна. Как говорится по-русски: "Спасение утопающих - дело рук самих утопающих". Правильно я выразил вашу пословицу?

Бравер засмеялся удачно воскресшему в памяти выражению и с улыбкой смотрел на Зидру, не замечая вновь происходящей в нём перемены. Но вот тихо хрустнул стакан, стоявший на столе, и всё ещё сжимаемый рукой Зидры. Осколки его с лёгким звоном посыпались на поверхность стола, заливаемой остатками коньяка, смешанного с каплями крови, выступившей из порезов руки Зидры. Улыбка Бравера застыла на лице, придавая ему глуповатое выражение, и он уже недоумённо смотрел на внезапно побледневшего собеседника, на его потемневшие вдруг глаза, полные жгучей ненависти. Продолжая сжимать в руке осколки разбитого стакана, Зидра медленно поднимался со стула, не сводя немигающего взгляда с испуганного лица коменданта, правая рука которого судорожно ощупывала поверхность стола в поисках кнопки вызова дежурного офицера. Наконец, не выдержав, Бравер вскочил на ноги, одновременно потянувшись к кобуре парабеллума и пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле, не в силах преодолеть сжимавшие его спазмы. И только ощутив в руке холодную рукоятку пистолета, комендант почувствовал себя в безопасности, в то же время испытывая невольный стыд за проявленное малодушие.

- Вы... вы что, Зидра, с ума сошли? - комендант старался говорить твёрдым голосом, но при последнем слове сорвался на фальцет. - Что...с вами?

Выпрямившись во весь рост, Зидра молчал, продолжая пристально изучать лицо коменданта, словно находя в нём новые черты. Наконец, его рука, сжимавшая осколки стакана, разжалась, выронив их на пол. С ладони, мокрой от крови и пролитого коньяка, продолжали падать окрашенные в тёмно-розовый цвет капли. Но Зидра не чувствовал боли. И никаких сомнений относительно конечного исхода разыгрываемого комендантом спектакля у него не было, как не было сомнений в твёрдости духа и мужестве раненого лейтенанта. - Всё, всё кончено! - Зидра отвёл глаза от недоумённого лица коменданта и, медленно повернувшись, тяжёлой походкой направился к выходу из кабинета.

- Подлец! - услышал комендант произнесённое Зидрой слово, сказанное негромко, но сказанное в тиши кабинета и вполне определённому адресату. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы нервы Бравера, считавшего себя полновластным господином над местным населением, не выдержали. Ещё никто из просителей не смел осуждать его поступки при посещении. Правда, у многих в глазах можно было прочитать ненависть, но вслух свои чувства никто не выражал, памятуя об истинных хозяевах положения. И вдруг!...

Рука Бравера, всё ещё продолжавшая сжимать рукоятку парабеллума, автоматически дёрнулась вперёд. Но или угрызения совести, ещё теплившиеся в душе Бравера, или нежелание компрометировать себя убийством безоружного человека, не позволили произвести выстрел. Сделав несколько быстрых шагов и догнав Зидру, Бравер опустил рукоять пистолета на его голову.

- В камеру! - резко бросил он появившемуся в дверях на шум падающего тела дежурному и указал стволом пистолета на распростёртое на полу тело Зидры.

А примерно через полчаса фельдфебель, руководивший арестом парашютиста, уже докладывал коменданту о результатах проведённой операции. Почему-то доклад фельдфебеля был сбивчивым и не совсем понятным, что, правда, не сразу заметил Бравер, который знал фельдфебеля как человека, страдающего косноязычием. Всё же, судя по докладу, операция прошла нормально. Следуя приказу коменданта, он арестовал только мужчину, находившегося в дворовой постройке Зотовых. Женщин старались не трогать, но одна из них пыталась оказать сопротивление и выскочила из пристройки с вилами в руках, стремясь помешать действиям солдат. Пришлось применить оружие...

Но всё же в конце доклада фельдфебель замялся и высказал предположение, что он раньше видел арестованного и что вряд ли это агент...

- Парашютист! Я спрашиваю, где парашютист? - не выдержал, наконец, Бравер, прерывая фельдфебеля. - Вы задержали его или нет?

- Так точно, господин капитан! Вы приказали задержать раненого мужчину, который скрывался у Зотовых. Я его арестовал. Кроме него, других мужчин там не было. Мы всё обыскали. Документов никаких не нашли. Обнаружили форму военную с погонами старшего лейтенанта. Чья она, не знаю...

- Ну ладно, ладно, слава богу, - с облегчением произнёс Бравер, уже одобрительно улыбаясь фельдфебелю и, не замечая, что тот еще не всё доложил. - Парашютиста срочно показать фельдшеру. Может...

Бравер не успел договорить начатую фразу, как новый резкий телефонный звонок прервал его на полуслове. Он сделал знак фельдфебелю подождать, подошёл и снял трубку, предчувствуя, что звонок каким-то образом связан с последними событиями.

Действительно, звонили из Новгорода и предупредили, что взвод, посланный в распоряжение комендатуры Шомска, экстренно по рации вызван обратно, так что он, Бравер, должен рассчитывать только на свои силы. Но задача, поставленная перед ним, не снимается. Русский агент должен быть обязательно захвачен и, желательно, живым...

С плохо скрываемой гордостью Бравер доложил, что операция только что проведена собственными силами, и агент находится в его руках. После получения этого сообщения голос в трубке значительно смягчился, и в его тоне даже послышались нотки удовлетворения. Браверу сказали, что не сомневались в его служебных способностях, и что этим он в какой-то мере смягчил свою вину в деле с Карпенко. Вполне возможно, что вопрос о его дальнейшей судьбе будет решён положительно.

Пленного срочно приказали доставить в Новгород. Поняв из объяснений Бравера, что тот ранен и, очевидно, долго не протянет, предложили допросить его на месте, а о результатах немедленно сообщить протоколом. Формулу допроса Бравер должен знать...

Голос снова переключился на необходимость получения показаний от пленного. В противном случае пленного расстрелять. Наконец, пожелав Браверу успехов в его деятельности, трубку на том конце провода положили.

И первая же мысль, которая возникла в голове Бравера после телефонного разговора, отметила сознание своей значимости в глазах начальника и благоприятные выводы, сделанные по результатам операции. Оставалась только небольшая деталь: - допрос пленного и передача полученной информации в Новгород. Но именно по этому вопросу Бравер и боялся встретиться с затруднениями. Ему ещё никогда не приходилось допрашивать русских разведчиков, - как правило, этим занимались представители Абвера, - опытные специалисты, знакомые с техникой допроса. Бравер же иногда занимался военнопленными, которых и допрашивать было не о чем, кроме получения названия лагеря, из которого совершён побег. Внутренне Бравер уже сожалел, что сообщил шефу о тяжёлом состоянии парашютиста, о чём он знал со слов Зидры. Проще было выполнить приказ и отправить его в Новгород, и никто бы не винил Бравера в случае смерти пленного по дороге. Но теперь об этом думать поздно. Как говорят русские: "Взялся за гуж, не говори, что не дюж". Придётся самому выполнять приказ шефа.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Бравера и, положив трубку после разговора с начальником, он обратился к фельдфебелю, продолжавшему стоять около двери в ожидании дальнейших указаний.

- Как состояние пленного? Куда вы его отнесли?

Вздрогнувший от вопроса фельдфебель ещё больше вытянулся, хотя и так стоял по стойке смирно.

- Так точно, нормальное, господин капитан. Связать пришлось. Сейчас сидит в машине. Может, куда везти прикажете?

- Связанный? Сидит? В машине? - удивлённо переспросил Бравер, которому Зидра обрисовал состояние парашютиста чуть ли не критическим. - Немедленно приведите его сюда и вызовите фельдшера. Очевидно, придётся отправлять его в Новгород.

Круто повернувшись, фельдфебель вышел, а Бравер, обрадованный полученным известием, сложив руки за спиной, быстро зашагал по кабинету.

- Что же, если состояние пленного вполне удовлетворительное, совершенно незачем брать на себя обузу, связанную с допросом. В конце концов, комендант просто администратор, а не следователь из Абвера, понаторевший на допросах. Им и карты в руки. А всё же интересно посмотреть, что за птица русских попала в мои силки?

Бравер вспомнил, что именно сейчас, вот-вот должны привести пленного и остановился. Показалось несолидным предстать перед ним в таком виде: - бесцельно расхаживающим по кабинету. Ещё подумает, что комендант специально оторвался от работы в его ожидании. Нет, надо занять рабочее место.

Приняв такое решение, Бравер неслышным шагом подошёл к столу и, сев за него, углубился в лежащие на его поверхности бумаги. И как раз вовремя. Тут же раздался стук в дверь. Несколько помедлив, не поднимая головы, Бравер дал разрешение войти и продолжал работать над бумагами, усиленно водя по ним авторучкой с золотым пером.

Он слышал, как открылась дверь кабинета, как через её порог переступило несколько пар ног, обутых в подкованные солдатские сапоги, но продолжал делать вид, что занят, и не обращал внимания на вошедших, пока не услышал голос фельдфебеля, докладывающего о выполнении приказания.

- Господин капитан! Арестованный по вашему приказанию доставлен. Докладывает фельдфебель Краузе.

Лишь после этого Бравер согласно кивнул, не отрывая своего взгляда от лежащих перед ним на столе бумаг, аккуратно завинтил колпачок на авторучке, спрятал её во внутренний карман кителя и поднял голову. Выражение лица у него при этом было как у человека, занятого неотложным делом и который вынужден оторваться от него ради чего-то второстепенного, не заслуживающего внимания. Но это только в первую секунду. А уже в следующую на виду у арестованного "парашютиста", двух солдат конвоиров и фельдфебеля брови коменданта стали удивлённо подниматься вверх, глаза округлились и в них сначала вспыхнуло негодование, а затем глубокая растерянность и ужас. Нижняя челюсть опустилась, и Бравер некоторое время не мог совладать с ней, чтобы произнести несколько слов.

- К-кого, кого вы мне привели? Свинья! Я вас спрашиваю, - уже несколько овладев собой и поднимаясь из-за стола, прокричал Бравер, обратив свой пылающий гневом взор на фельфебеля, доложившего, что арестованный доставлен. - Кого вы мне привели, идиот? Где русский парашютист?

Надо полагать, что гнев коменданта Бравера был вполне обоснован, ибо вместо предполагаемого русского агента, об аресте которого Бравером уже было доложено командованию в Новгород, порог кабинета коменданта в сопровождении конвоиров и фельдфебеля переступил... Зидра!

Это означало крушение всех надежд Бравера, причём даже ухудшало его положение, поскольку доклад командованию об успешной операции не мог никак расцениться иначе, как прямой обман. Что "пташка" улетела, и теперь нет никакой надежды её поймать, было так же ясно, как и то, что перед Бравером стоит Зидра, которого подчинённые коменданта не более получаса назад выволокли бесчувственным из кабинета. Правда, голова у Зидры сейчас была забинтована, но Бравер сам нанёс ему удар рукояткой пистолета, и ему уже успели сделать перевязку. Идиот фельдфебель слепо выполнил приказание, не понимая его смысла. Всё, всё пропало!

- Так кого же вы арестовали? - Бравер медленно подступил к испуганно сжавшемуся фельдфебелю, который тоже не понимал причины ареста человека, совершенно недавно находящегося в комендатуре, так как довольно хорошо знал Зидру в лицо. - Зачем мне нужен этот хам, если вам приказали доставить русского парашютиста, скрывавшегося в том доме? Ну? - Дрожащая рука Бравера конвульсивно ощупывала кобуру пистолета, за которой с ужасом в расширившихся глазах наблюдал перепуганный фельдфебель, замеревший на месте в ожидании чего-то страшного. Но вот комендант отвёл свой взор от фельдфебеля и с нескрываемой ненавистью стал смотреть на стоявшего в неподвижной позе со связанными за спиной руками Зидру. Именно сейчас вся его ненависть к русским воплотилась в этом человеке, своими действиями определившем дальнейшую судьбу самого Бравера.

- Господин капитан! - оправившийся от испуга фельдфебель, увидев, что комендант от него отвернулся и уже не хватается рукой за кобуру пистолета, решил внести ясность в свои действия. - Господин капитан, вы приказали арестовать раненого мужчину, который скрывался в том доме. Вы не говорили про парашютиста, а мужчину я арестовал, как и было приказано. Больше никого в доме и во дворе не было. Солдаты и полицейские обшарили каждый уголок и нашли только это...

Фельдфебель развернул свёрток, который до этого держал в левой руке, и Бравер увидел гимнастёрку советского офицера с тремя звёздочками на защитного цвета погонах. И вид этой гимнастерки, жалкого трофея, по сравнению с тем, кому она принадлежала, подействовал на Бравера, как действует красный цвет на разъярённого быка. Вырвав гимнастёрку из рук опешившего фельдфебеля, комендант вначале долго в растерянности смотрел на ненавистные ему погоны, - свидетелей того, что она принадлежал командиру заброшенной группы парашютистов, окончательно и бесповоротно ускользнувшему из его рук, затем снова поднял рассвирепевший взгляд на того, кому он был в общем-то обязан своему фиаско, - арестованного.

На протяжении всей разыгрываемой комендантом сцены Зидра продолжал стоять в одной и той же позе с гордой осанкой, со взглядом, отведённым в сторону и как бы не замечающим коменданта. Выражение лица его оставалось непроницаемым и лишь лёгкое покусывание губ свидетельствовало о работе мысли, содержание которых Браверу не суждено было узнать.

И ещё больше чувство ненависти к этому человеку, разрушившему все построенные на аресте советского агента планы, охватило коменданта. Рука его снова скользнула к расстёгнутой кобуре пистолета, но вдруг ещё не подтверждённая догадка промелькнула в его затуманенном от выпитого коньяка мозгу. Круто повернувшись и оттолкнув в сторону опешившего фельдфебеля, Бравер ринулся из кабинета.

Добежать до подвала и двери камеры мимо отскочившего в испуге часового было делом одной минуты. Но дрожащие руки ещё долго не повиновались Браверу, когда он лично пытался отодвинуть засов двери, пока, видя тщетные попытки начальника, часовой не пришёл ему на помощь. Нетерпеливо распахнув обитую железом дверь, Бравер шагнул в открывшееся за ней пространство и тут же споткнулся о тело человека, лежащего на полу лицом вниз с раскинутыми в сторону руками. Пинками лакированного сапога Бравер перевернул его и с некоторым страхом, всё ещё не рассчитывая на правильность своей догадки, склонился над ним, пристально вглядываясь в открывшееся ему лицо, после чего облегчённо вздохнул и выпрямился.

Все сомнения Бравера рассеялись. Навзничь лежавший на полу человек был настоящий Зидра, а тот, кто находился у него в кабинете, доставленный фельдфебелем, только очень похож на него. Как бы двойник. Следовательно, никакой ошибки не произошло. Двойник Зидры и разыскиваемый парашютист - одно и то же лицо. Впрочем, настоящего Зидру можно привести в чувство, и он подтвердит это, хотя и так всё ясно.

Ещё раз взглянув на лицо Зидры, Бравер перешагнул через неподвижное тело и, сделав рукой знак часовому, чтобы закрыл камеру, направился к себе.

Дежурный, мимо которого пробежал Бравер, чтобы проверить подвал, встретил его на лестнице с вопросительным выражением на своём лице. Но Бравер, поглощённый случившимся, даже не заметил его, и тому пришлось посторониться. Движение человека привлекло внимание Бравера и он остановился, поняв, наконец, что перед ним находится дежурный.

- Фельдшера в камеру, - коротко бросил он. - Привести арестованного в чувство. Он мне может ещё понадобится.

Тряхнув головой, как бы пытаясь проверить, не сон ли всё это или действие выпитых спиртных напитков, Бравер усмехнулся предстоящему зрелищу очной ставки и поспешил в кабинет, чтобы ещё раз убедиться в происходящем.

Двойник Зидры, "парашютист", как мысленно окрестил его Бравер, продолжал стоять на том же месте, никак не реагируя на появление коменданта. Несколько секунд Бравер постоял, пристально рассматривая его и ещё больше поражаясь необыкновенному сходству двух людей, после чего медленно прошёл к столу.

- Скорее всего, это братья-близнецы, - думал Бравер, изучая в полуанфас стоящего перед ним двойника Зидры. - А если это так, то их встреча не может объясняться чистой случайностью. Не исключена возможность, что настоящий Зидра должен был использоваться парашютистами как связной, если не брать выше: - разведчик-резидент. Но в любом случае Зидра не такой уж и нейтральный, а опытный и хитрый враг, хорошо замаскировавшийся в глубоком тылу противника. Неплохо бы размотать этот клубок...

И в то же время Бравер сам видел, что в предполагаемой версии имеются тёмные пятна. Во-первых, почему Зидра сам не признался, что советский агент является его братом? Ведь это было бы так логично, что он обеспокоен за его жизнь? Да, в конце концов, необыкновенное сходство между ними сразу бы бросилось в глаза каждому...

Во-вторых, почему вся группа была обмундирована не в гражданскую одежду, а в форму солдат Красной Армии? Так русские поступают лишь при забросе своих агентов в партизанские районы. Скорее всего, произошла ошибка в координатах высадки, а значит и к Зидре офицер попал случайно. Документы же и шифры офицер, конечно, успел уничтожить.

- Ну, да это мы ещё успеем уточнить, - заключил Бравер, продолжая наблюдать за парашютистом. - Не так уж он и слаб, как разрисовал Зидра. Может, есть смысл с ним побеседовать? Вполне возможно, что он только с виду молчаливый, а выложит всё даже без угроз и физического воздействия?

Мысль показалась Браверу очень правильной, и не стоило откладывать в долгий ящик её осуществление. Как хорошо, если через час он доложит начальству протокол допроса со всеми интересующими их сведениями, а затем отправит протокол нарочным! Это должно ещё больше укрепить его позиции.

Бравер не знал, как начать разговор с пленным разведчиком, но случайно упавший взгляд на пустую бутылку из-под коньяка, всё ещё стоявшую на столе, подсказал нужное решение.

Не стесняясь присутствия подчинённых, которым, по мнению коменданта, не положено осуждать действия командира, Бравер достал ещё одну из имеющихся в запасе бутылок, на этот раз водки и, распечатав сургучную головку, на две трети наполнил стакан, из которого пил сам при разговоре с Зидрой.

Походка Бравера была уже не совсем твёрдой, когда со стаканом в руке он подходил к пленному. Так как тот и не думал повернуться лицом к Браверу, хотя и должен был видеть подходящего к нему коменданта, Бравер взял его свободной рукой за предплечье и резко повернул к себе. Болезненная гримаса на какую-то секунду исказила лицо пленного, но уже в следующее мгновение его чуть раскосые глаза остановились на Бравере.

- Немецкий офицер - гуманный офицер, - заплетающимся языком промямлил Бравер, покачивая наполненным стаканом перед лицом пленного. - И он предлагает вам выпить, так как уважает пленных, тем более офицеров. Уверен, что мы найдём с вами общий язык, а пока перед беседой советую подкрепиться. Настоящая русская водка!

Однако, вопреки ожиданиям Бравера, пленный молчал. Одной рукой держась за его предплечье, Бравер сделал попытку приложить стакан к его губам, чтобы тот попробовал содержимое, но пленный резко повернул голову, и часть водки пролилась на руку Бравера и на пол.

- Ого, а птичка проявляет характер, недалеко ушла от братца, - протянул Бравер. - Ну что ж, как говорит наш фюрер: каждому своё.

Отцепившись от пленного, Бравер залпом выпил оставшуюся в стакане водку и некоторое время стоял перед пленным, обдумывая какую-то шевелящуюся в голове мысль. Рука, державшая стакан на уровне груди, мелко вздрагивала. Внезапно стакан выскользнул из руки и, с лёгким звоном ударившись об пол, раскололся на мелкие кусочки. Освободившаяся рука Бравера, всё ещё мокрая от пролитой водки, дёрнулась, и, описав кривую, её ладонь с резким щелчком опустилась на щеку пленного.

В ответ он увидел направленный на себя насмешливый взгляд пленного, а в следующую секунду почувствовал на своём лице что-то противное, клейкое и липкое, заметил вдруг поглупевшие лица фельдфебеля и солдат конвоя и, дико взвизгнув, ринулся на стоявшего перед ним со связанными за спиной руками ненавистного человека.

Фельдфебель и дежурный, вбежавшие на доносившийся из кабинета шум, с помощью солдат с трудом оторвали коменданта от лежавшего на полу избиваемого им ногами пленного, но тот, так и не издав даже стона от наносимых ему побоев, потерял сознание.

По указанию дежурного пленного вынесли, а всхлипывающего в истерике коменданта фельдфебель с трудом уложил на стоявшую в его кабинете походную койку.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Зидру привёл в себя резкий запах нашатырного спирта, которым его усиленно потчевал склонившийся над ним солдат. И только после того как он открыл глаза и ещё раза два вдохнул в себя этот будоражащий запах, солдат отвёл от его лица пузырёк с жидкостью и, удовлетворённо хмыкнув, заткнул пузырёк стеклянной пробкой.

- Гут, гут, - одобрительно произнёс он, наблюдая за глазами Зидры, ещё не совсем повинующимися своему хозяину, но постепенно приобретавшими осмысленность взгляда.

Сказав ещё несколько одобрительных слов, солдат спрятал нашатырный спирт в стоявшую рядом с ним на полу брезентовую сумку и, подхватив её за длинную лямку, выпрямился. Он был высок, сутул, со старым, испещрённым морщинами лицом, на котором из-под толстых очков на Зидру смотрели вполне доброжелательные глаза.

Солдат ещё простоял несколько секунд, внимательно наблюдая за Зидрой, после чего повесил сумку на плечо, повернулся и неторопливо вышел в раскрытые двери, посторонив часового, до этого стоявшего неподвижно в проёме двери с висевшим на груди автоматом. Дверь за ним закрылась, заскрипев петлями и заскрежетав железным засовом.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем Зидра стал осознавать действительность. В голове стоял невообразимый шум, к горлу подступала тошнота, страшно болел затылок. Всё ещё не решаясь подняться, Зидра повернул насколько хватало сил голову, огляделся.

Лежал он на топчане в небольшом подвальном помещении шага четыре в длину и три в ширину. Прямо перед ним у входа над дверью в пристенном патроне торчала электрическая лампочка, уже матовая и грязная от застаревшей пыли, по-видимому, уже давно не использовавшаяся по назначению. На противоположной стороне под самым потолком было пробито низкое, но довольно широкое окно, забранное решёткой. Сквозь него было видно ярко голубое небо с редкими барашками облаков, залитых солнцем. И хотя прямые лучи солнца не достигали окна, падавшего в него дневного света было вполне достаточно, чтобы рассеять мрак сырого подвала. Сразу у входа на грубо сколоченной скамейке стояло небольшое железное ведро с жестяной помятой кружкой. Справа у стенки лежало нечто похожее на тюфяк с разодранным чехлом, из которого клочьями и свалявшимися комками вылезал конский волос. Стены помещения, как и потолок, были грязно-серого цвета в пятнах разных оттенков и размеров. Со стороны окна на стене виднелись тёмные подтёки, и всё помещение отдавало сыростью, сопровождаемой затхлым запахом.

Очень хотелось пить. Превозмогая слабость, Зидра опёрся ладонями рук о топчан, приподнялся и, свесив с топчана ноги, сел, широко расставив ступни, коснувшиеся цементного пола. Эти движения дались ему с трудом, и он некоторое время отдыхал, опустив голову и закрыв глаза, в которых вдруг замелькали радужные круги. Что-то давило на виски и затылок. Коснувшись головы, Зидра ощутил рукой повязку, которую, очевидно, наложил занимавшийся им недавно фельдшер. На полу в ногах валялся разорванный пакет от бинта. Наконец, Зидра почувствовал в себе силы встать и, поднявшись, сделал несколько шагов, приблизивших его к ведру, к счастью, оказавшемуся с водой. Зачерпнув почти полную кружку, он тут же выпил ее, придерживаясь одной рукой за стенку, затем поставил кружку на место и так же медленно вернулся на топчан, присев на его край и опустив голову на ладони рук, опиравшихся локтями на колени.

Память отказывалась воспроизводить всё случившееся, что привело его в это помещение с зарешеченным окном и часовым у входа.

- Где я? Почему я здесь? - одновременно с болью пульсировала в голове неотвязная мысль. - Что же произошло?

Постепенно мысли прояснялись. Сначала отдельными звеньями, которые затем объединялись в единую цепь, но без последнего отсутствующего звена.

Он вспомнил раненого и чем-то знакомого лейтенанта, затем мысли перескочили на встречу с комендантом, который стоял по стойке смирно с телефонной трубкой, прижатой к уху. Промежуток между этими событиями был как бы в тумане, пока не прояснился подробностями перевязки раненого, его тяжёлым состоянием, ожиданием во дворе комендатуры и разговором с комендантом, закончившимся не помощью с его стороны, на что рассчитывал Зидра, а полным крахом всех надежд.

Мысль о совершённой им ошибке и желание искупить её какой угодно ценой полностью захватили Зидру и как бы влили в него новые силы, заставив позабыть про разламывающую затылок боль, головокружение и тошноту. Чтобы не терять больше ни одной лишней минуты, такой драгоценной для ослабевшего от потери крови лейтенанта, Зидра поднялся, направляясь к двери с целью попроситься к коменданту, но не успел выполнить своё намерение. В коридоре подвала раздался шум, стук подкованных сапог, гортанные голоса, скрежет отодвигаемого засова, и в раскрывшуюся дверь трое солдат внесли тело потерявшего сознание человека. По указанию сопровождающего их дежурного они положили его на тюфяк, брошенный на пол вдоль противоположной Зидре стороны, и сразу вышли, даже не взглянув на Зидру. Дежурный ещё несколько секунд постоял, в раздумье переводя взгляд с Зидры на нового пленника, потом махнул неопределённо рукой и тоже вышел, так и не сказав ни слова. Опять заскрипела закрываемая дверь, заскрежетал засов, и всё стихло.

При ещё нормальном освещении, падавшем из окна, Зидра сразу узнал в новом заключённом раненого лейтенанта, оставленного им в своём доме и с почему-то казавшимся знакомым лицом.

Повинуясь чувству профессионального долга, Зидра сделал два шага и опустился на колени перед раненым. Тот лежал на боку, подогнув ноги, не меняя позы, в которой его оставили солдаты. Руки его были завёрнуты за спину, и Зидра сразу увидел, что они связаны в кистях. Ему пришлось приложить немало усилий, прежде чем удалось развязать тугие узлы, не причиняя раненому дополнительных мучений, хотя и ясно было, что тот находится без сознания и боли не чувствует. Наконец, верёвки, стягивающие кисти рук, были распутаны, и Зидра осторожно положил раненого на спину, стараясь поудобней устроить его на тюфяке. Однако его попытка не увенчалась успехом: содержимое тюфяка было сбито в отдельные комки, да и к тому же он оказался совсем мокрым с тяжёлым, исходящим от него гнилостным запахом, заполняющим собой всё помещение. Единственное место, куда можно было положить раненого, был топчан, что Зидра и сделал, сантиметр за сантиметром подвинув раненого сначала по полу на тюфяке, а затем с большим трудом подняв сначала голову и плечи, а потом и остальную часть тела.

Работа оказалась для Зилры тяжелой, и он присел на топчан в ногах раненого, чтобы отдохнуть, одновременно вытирая тыльной стороной ладони струившийся по лицу пот, но вдруг услышал слабый стон, прорвавшийся сквозь чуть приоткрытые губы лейтенанта. Отдыхать было некогда. Зидра поднялся и, подойдя ближе к изголовью раненого, склонился над ним и стал проверять пульс на его руке, одновременно прислушиваясь к его дыханию. И если дышал раненый хрипло и прерывисто, то пульс оказался хоть и замедленным, но ровным, и Зидра довольно чётко ощущал его толчки. Пока что введённый в кровь раненого препарат поддерживал организм, в значительной степени компенсируя потерю крови.

- Пока что! - с сжавшимся от боли за судьбу лейтенанта сердцем подумал Зидра, представляя, что произойдёт часов через шестнадцать, если не принять необходимых мер для сохранения его жизни. Всё возможное со стороны Зидры уже было сделано, и перспектива не сулила никаких надежд, кроме одной... Но сначала надо было заняться непосредственно самим раненым, чтобы предотвратить могущее возникнуть осложнения.

Сейчас, изучая лицо лейтенанта, Зидра с негодованием заметил, что на нём появились ссадины и кровоподтёки, губы были разбиты и запеклись от налипшей на них крови. Отсутствовала повязка на голове, которую наложил ещё Фёдор Игнатьевич. Пряди волос слиплись в отдельные комки. Задумываться над причиной этого было некогда, да и не вызывало сомнений. Всё и так было ясно, если лейтенант оказался в одной камере с ним.

Прежде всего следовало обмыть раненому лицо, покрытое синяками и ссадинами, перевязать пулевую рану на виске, да и вообще всего осмотреть, - весь его внешний вид свидетельствовал о перенесённых недавно побоях. К тому же, как увидел Зидра, повязка с пробитого плеча хотя и не была сорвана, но на ней выступили следы свежей крови в области пулевого ранения. Видимо, кровотечение, хоть и в небольшой степени, но возобновилось. Хорошо, что переодеваясь в доме для визита к коменданту, Зидра переложил в карман пиджака заветную коробочку с ампулами, которые сейчас так пригодятся раненому. Необходим ещё какой-нибудь сосуд, но Зидра осмотрелся и сразу заметил жестяную кружку, из которой недавно пил. Он набрал на её донышко немного воды, поставил на край топчана и достал из кармана металлическую коробочку. В ней оказалось пять ампул, у двух из которых Зидра сразу обломал тонкие кончики и вылил их содержимое в кружку. В качестве тампонов пришлось использовать низ своей рубашки, от которой он оторвал широкую полосу, разделив её также на части. Минут десять Зидра потратил на то, чтобы снять с лейтенанта рубашку и майку. Работа оказалась для него тяжёлой, и обильный пот струился по лицу Зидры, пока он проделывал эту процедуру, заливал глаза, но, боясь потерять драгоценное время, он лишь изредка смахивал его рукавом пиджака. Наконец, он догадался снять пиджак и, свернув его валиком, подложил под голову раненого. Теперь уже можно было приступить к его осмотру и перевязке.

Он смочил в кружке приготовленный из лоскутка тампон и стал осторожно протирать лицо раненого, освобождая его от грязи и сгустков крови. Засохшие корки приходилось обильно смачивать жидкостью, прежде чем удавалось смыть их, но Зидра терпеливо и тщательно со свойственной ему аккуратностью сантиметр за сантиметром обрабатывал поврежденные части лица.

Касательный след пули на виске немного кровоточил, и Зидра решил провести профилактику раны, чтобы наложить новую повязку. Новым хорошо смоченным тампоном он провёл по виску раненого, смывая кровь, и чуть ниже следа пули заметил небольшое продолговатое пятнышко. В первый момент он не придал ему особого значения, посчитав за присохший сгусток крови, но вопреки ожиданию пятно не смывалось. Ещё боясь верить страшному предположению, уже постепенно возникающему в его сознании, он машинально, повинуясь неподвластному чувству, стал прикладывать небольшое усилие, чтобы стереть ужасное пятно, но вместо желаемого результата на виске лейтенанта все явственнее выступала продолговатой формы родинка, точно такая же, какая была на его собственном виске...

- Володенька, сыночек! - уже нисколько не сомневаясь в действительности происходящего, шептал Зидра, глотая подступивший к горлу комок, и прижимаясь щекой к горячему лбу раненого... - Сыночек!...

И не слёзы радости от исполнения давно вынашиваемой им мечты о встрече с сыном, а горькие слёзы глубокого отчаяния струились по его лицу, омывая свежие раны лежащего перед ним человека. Так вот почему таким знакомым казалось его лицо, и почему возник непонятный для него вопрос Любы о родственниках-братьях. Она уже всё знала...

Превозмогая слабость от обрушившегося на него горя, которое в настоящее время лишало всяких надежд на совместно будущее с сыном, Зидра вновь занялся обработкой его ран. Без раздумий он сорвал бинт у себя с головы и наложил повязку на висок сына, вновь скрывшую заимствованную у него через гены наследственную родинку. Затем разбинтовал раненое плечо, обработал сквозную рану и, приложив к ней с двух сторон обильно смоченные жидкостью тампоны, сделал новую повязку. При перевязке ему открылась ещё одна родинка на теле сына под лопаткой. Её так любила целовать Ольга, когда Володька был совсем маленький. Зидра с благоговением коснулся её губами перед тем, как скрыть её под бинтами. Эту родинку Зидра воспринял как само собой разумеющееся, - он и так был уверен, что перед ним в беспомощном состоянии лежит сын, не заимствовавший от матери ни одной черты, которую пытался уловить Зидра в его лице и внешности. Точная копия его, Зидры, и не удивительно, что Любаша интересовалась его родственниками...

И уже протирая сыну кисти рук, на которых ещё сохранились грубые отпечатки от ранее связывавших их верёвок, Зидра обратил внимание на слабую татуировку тыльной стороны кисти левой руки, до сих пор не замеченную им. "В.Г." - прочитал он вытатуированные инициалы, чисто машинально расшифровав их как Владимир Гусаров. - Володька, милый, как же это так получилось? Что же нам делать?

И опять глубокое отчаяние охватило Зидру, но он поборол себя, зная, что в любую минуту могут прервать их встречу, а они ещё не поговорили друг с другом. Сейчас необходимо было привести сына в чувство.

Зидра окончил перевязку раненому и вновь осторожно надел ему майку и рубашку. Чуть приподнял голову сына и поправил свёрнутый пиджак, чтобы импровизированная подушка лучше отвечала его положению. Небольшое количество жидкости, оставшееся в кружке, Зидра вылил на пол, а в неё вытряхнул содержимое двух ампулок из трёх оставшихся. Он сначала хотел разбить и последнюю, но, немного подумав, проверил пульс сына и, оставив ампулку в коробочке, закрыл её и положил в карман брюк. Затем приподнял сыну голову и понемногу, чуть ли не каплями вылил содержимое кружки в приоткрытые губы, наблюдая за его непроизвольными глотательными движениями.

Оставшиеся несколько минут, через которые к сыну должно было вернуться сознание, казались Зидре особенно томительными. Он боялся, что вот-вот дверь камеры откроется, войдёт сам Бравер или кто из солдат и прервёт его счастливые, а вернее всего горестные минуты встречи.

- Ну проснись, проснись, - молил он, не отрывая своего взгляда от плотно сомкнутых век сына, хотя сам твёрдо знал, что сознание вернётся к нему не раньше, чем минуты через три-четыре.

А силы уже восстанавливались в ещё недавно ослабленном организме сына. Несколько участился пульс, ровнее становилось дыхание. Чуть сомкнулись и снова разомкнулись губы, и с них сорвалось какое-то слово, но оно было произнесено так тихо, что Зидра не разобрал его смысла. Но даже этих ещё слабых движений оказалось достаточно, чтобы радостное волнение охватило Зидру, переполненного томительным ожиданием.

И вот веки сына дрогнули и чуть приоткрылись. Блуждающий взор его глаз, ещё не выражавший никаких чувств, скользнул по потолку, стенам комнатки и, наконец, остановился на лице склонившегося над ним человека. Сердце Зидры замерло, и он затаил дыхание, боясь пошевелиться, чтобы даже неосторожным движением не нарушить естественного возвращения сознания к ставшему бесконечно дорогим человеку, за жизнь которого он прямо сейчас безо всяких колебаний отдал бы свою "бесконечную", если бы такая замена оказалась возможной.

- Вы? Опять вы? - услышал Зидра всё ещё слабый, но уже вполне отчётливый голос. - Почему вы здесь?

Он сделал попытку приподняться, продолжая смотреть в лицо Зидры, но тот мягким, но властным движением вновь уложил его на топчан.

- Лежи, лежи, мой мальчик. Ты сейчас должен только лежать, беречь силы, - и Зидра машинально погладил сына по выбивающейся из-под бинтов взъерошенной причёске. Для него сейчас момент общения с сыном отодвинул на задний план несоответствие между его внешним видом и словами, с которыми он обратился к сыну. Опрометчивость своих действий он почувствовал сразу, заметив на себе взгляд широко раскрывшихся карих глаз, выражавших недоумение, и движение головой, как бы отклонявшейся от его руки. Да и несмотря на то, что Зидра уже какое-то время находился в обществе сына, он ещё не подготовил себя к разговору с ним, не знал, с чего начать своё признание и как представиться, чтобы не вызвать его отчуждения.

А сын продолжал смотреть на него немигающим взглядом, скользя по чертам его лица и словно пытаясь что-то вспомнить.

- Кто ты? - снова услышал Зидра голос, нарушивший наступившее молчание. - Мне почему-то знакомо твоё лицо. Ты очень похож на меня...

И это признание сына, значительно облегчающее положение, сбросило с Зидры охватившую его скованность, позволило более смело обратиться к нему со своим необычным признанием.

- Я знал, я чувствовал, что ты жив, мой мальчик, - Зидра никак не мог отказаться от ласкового обращения, хотя уже и не прикасался к нему руками, а присел рядом на топчан, повернувшись к сыну лицом. - Я... Я твой брат, твой старший брат, - добавил Зидра, пока отказавшись от мысли признаться в отцовстве, тем более что и сейчас уловил на лице сына удивление, смешанное с подозрительностью. - Володька, милый...

- Нет у меня никаких братьев, - негромким, но твёрдым голосом перебил его Владимир, слегка отодвигаясь от Зидры и с ещё большей насторожённостью глядя ему в лицо. - Ошибаешься... И я вовсе не Володька...- Он сделал попытку усмехнуться, но губы ещё плохо повиновались ему, заставив болезненно поморщиться. - Ты, наверное, увидел татуировку на руке? Это инициалы моей девушки... Была когда-то...

Произнеся это, он отвернулся от Зидры и стал с безучастным видом рассматривать стены и потолок камеры.

- Нет у меня братьев, - ещё раз для убедительности повторил он и замолчал.

Зидра примерно представлял душевное состояние сына-офицера, оказавшегося в плену. У Владимира действительно не было никаких оснований доверять даже очень похожему на него человеку, назвавшемуся братом, и нисколько не винил его за проявленное недоверие. Но всё же его несколько покоробило, что сын мог воспринять его как "подсадную утку" немцев с целью выведать какие-либо сведения, касающиеся выброса их группы в глубокий тыл. Владимир не верил ему...

- Подожди, подожди, сы... Володя, - поправился Зидра, снова касаясь рукой раненого. - Ты ещё не выслушал меня, а уже в чём-то подозреваешь. Да, да, я действительно твой брат, - ты же сам заметил, что мы очень похожи. Мы как близнецы, вот смотри, даже родинка у нас тобой на висках одинаковая. Видишь? - Зидра наклонил голову и откинул с виска прядь волос, скрывающую, как он полагал, неопровержимый признак их родства. - Убедился теперь? И это ещё не всё. Скажу даже больше: твоё полное имя-отчество - Андреевич Гусаров, хотя ты и отрицаешь значение инициалов на своей руке. Но это не всё... Я даже помню, что у тебя 17 августа день рождения. Тебе исполнилось 25 лет... разве это не так?

И тут Зидра почувствовал, что лёд недоверия между ними сломлен. Насторожённость в глазах сына сменилась недоумением, а затем растерянностью и удивлением.

- Как это всё странно... Но у меня же никогда не было братьев... Никого не было... А про день рождения ты правду говоришь... Откуда же ты взялся и где я нахожусь? Где мои товарищи? - вдруг перебил он сам себя, с надеждой посмотрев на Зидру.

- Погибли они, Володя, - удручённо ответил Зидра, понимая, что этим наносит новую рану сыну. - Двое солдат молодых и девушка... На месте выброски погибли. Это Шомск. Вы на его окраину попали... А ты в комендатуре немецкой находишься...

- Значит и Оля... - дрогнувшим голосом произнёс Владимир. Не договорив, он прикусил зубами израненные губы и закрыл глаза, подёрнувшиеся влагой. - Ну а ты почему здесь? Почему не в армии, не вместе с нами? - преодолев минутную слабость, задал он вопрос Зидре. - У немцев служишь?

Вопрос почему-то оказался неожиданным для Зидры, и он не был готов на него ответить. Но сознание того, что сын заподозрил его в сотрудничестве с немцами, что вполне естественно, горячим стыдом обожгло ему сердце.

- Нет, нет сы... Володя! Ты так про меня не думай! Я ваш... До войны здесь жил, а в армию по здоровью не взяли. Вот случайно и встретились...

- Да, случайно... - как-то безучастно повторил его слово сын. - А почему раньше меня не искал? Мы могли бы встретиться... А ты родителей наших помнишь? Маму?...

Упрёк сына был, кончено, справедлив. Но Зидра не мог сказать ему истинной причины, почему не искал встречи с ним: - слишком невероятным показалось бы объяснение, и Владимир бы не понял...

- Я не знал, Володя, что ты жив. Наша мама погибла в 1919 году, тебе только год был. И нас в разные приюты определили, так как мне уже пять лет было. С тех пор я даже как-то позабыл о тебе... А дату твоего дня рождения запомнил, потому что они у нас с тобой через день.

- А кем была наша мама?

- Точно не знаю, Володя, но, кажется, она была учительницей, постоянно тетрадки дома проверяла. А потом её белые арестовали за связь с партизанами... Помню, как они к нам домой пришли и арестовали... Бабушка заболела, ухаживать за нами было некому, нас у неё и забрали уже при красных.

- А что ты ещё знаешь о маме, об отце?

Как бы вспоминая страницы своего детства, Зидра вполголоса стал рассказывать сыну о матери, о пропавшем без вести отце, о бабушке Апполинарии Ивановне и верном дворовом псе Бояне, зарубленном белогвардейцами, и ещё и ещё о матери, видя, с каким вниманием, прикрыв глаза и почти затаив дыхание, слушал Владимир его рассказ. Он видел, как подёргиваются губы сына, и по выражению его лица чувствовал, как он прислушивается к каждому его слову. И только один раз, когда Зидра сделал непроизвольную паузу, чтобы собраться с мыслями, Владимир прошептал чуть слышно, но вполне внятно:

- А как выглядела наша мама?

Зидра несколько секунд подумал, как бы ему понаглядней обрисовать Ольгу, чтобы сын мог представить её образ, и тут ему в голову пришло, как ему показалось, удачное сравнение:

- Ты, наверное, Володя, помнишь кинофильмы, которые шли до войны на наших экранах? Я говорю о фильмах "Богатая невеста" и "Трактористы". В них главную роль играла Марина Ладынина. Мне кажется, что наша мама была очень на неё похожа. А фотографий после неё не сохранилось...

Он подумал, что Владимир хочет ещё что-то спросить его, и сделал паузу. Но Владимир тоже молчал. В его глазах, обращённых к окну, иногда вспыхивали и гасли непонятные Зидре огоньки, а лицо отражало душевную боль и мечту. Но никакого вопроса не последовало. А ещё через минуту, так и не проронив ни слова, Владимир отвернул голову от окна и прикрыл свои глаза согнутой в локте рукой.

- Я очень устал. Мне надо отдохнуть, - услышал Зидра его едва прозвучавший голос. Не говори мне больше ни о чём... Я хочу спать.

Зидра посмотрел в зарешёченное окошко у потолка камеры. Дневной свет уже начал меркнуть, время приближалось к вечеру. У него возникло опасение, что капитан Бравер мог уехать, и тогда рухнули все его чаяния и надежды в отношении сына. В запасе оставался последний козырь, против которого Бравер вряд ли устоит, но медлить никак было нельзя. Организм Владимира ещё может выдержать до утра, но это самый крайний предел, - в диагнозе Зидра не сомневался. До утра ему необходимо сделать переливание крови, в противном случае летальный исход неизбежен...

- Молодец, мой мальчик, крепись, ты будешь жить, - тихо прошептал Зидра и, в последний раз со щемящей тоской в сердце посмотрев на неподвижно лежащего сына, он поднялся и подошёл к двери камеры. Стараясь особенно не нарушать покоя раненого, Зидра негромко, но несколько раз стукнул в окованную железом дверь. К его облегчению, откуда-то с конца коридора послышался приближающийся звук шагов, и в открывшееся окошечко на него глянул скучающий взгляд часового.

- Мне к коменданту, капитану Браверу, - торопливо проговорил Зидра, опасаясь в душе, что в ответ на его просьбу последует отказ, но часовой только согласно кивнул головой, и окошечко закрылось. Затем шаги часового стали удаляться, пока не затихли совсем. Наступила томительная тишина, и в ожидании ответа Зидре очень хотелось снова подойти к сыну, хотя бы просто почувствовать его рядом с собой, но он понимал, что тот мог слышать его разговор с часовым, подтвердить свои подозрения, и усилием воли поборол своё желание. - Я тебе всё объясню потом, мой мальчик, - шептал про себя Зидра, вслушиваясь в наступившую тишину. - Ты должен будешь меня понять. Но сейчас главное - спасти тебе жизнь...


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Спустя часа три после того, как в приступе истерики капитан Бравер был уложен своими подчинёнными на койку, стоявшую в кабинете, он проснулся с ужасной головной болью и испытывая неприятные ощущения в паху. Некоторое время он лежал на спине, изучая глазами нависший над ним грязно белый потолок с разбросанными по нему в хаотическом порядке бесформенными пятнами и, боясь пошевелиться, чтобы не усилить неприятных ощущений. Но и без того зуд в паху почему-то стал распространяться по всему телу, и уже осознав, что с ним произошло, капитан Бравер вынужден был подняться со своего мокрого ложа.

Подобные истории, хотя и редко, но и раньше случались с капитаном Бравером, особенно после сильного подпития, и вызывали большой ряд неудобств, связанных с собственноручной стиркой своего мундира, чтобы, образно выражаясь, не замарать его в моральном отношении. Что же касается физического, то факты в этих случаях не вызывали никаких сомнений, - от капитана Бравера и его мундира в радиусе нескольких метров распространялся запах мочи.

Первым делом капитан Бравер неслышными шагами подошёл к двери кабинета и закрыл её на ключ. Правда, вполне возможно, что подчинённые уже заходили во время его сна и заметили, в каком плачевном состоянии находится их начальник, но на это Браверу ровным счётом было наплевать. Тогда он находился не при исполнении служебных обязанностей, а значит, и не представлял собой начальника и офицера вермахта. Но появление свидетелей в данный момент было нежелательным. В кабинете стоял тяжёлый, удушливый запах, не вызывающий сомнений в его происхождении, почему Бравер сразу же подошёл к окну и распахнул его настежь, полной грудью вдыхая ворвавшийся в кабинет свежий воздух. Голубое небо, подёрнутое редкими перистыми облаками, обещало хорошую погоду, что несколько скрасило настроение Бравера, так как плохая погода очень часто приносила с собой кучу неприятностей, связанных с порядками в районе. Пока же всё было спокойно. Справа на плацу двое солдат, раздевшись до пояса, копались в двигателе бронетранспортера, у распахнутых ворот мерно прохаживался часовой. Ничто не предвещало новых осложнений, и Бравер решил приступить к не очень приятной процедуре уничтожения последствий злоупотребления спиртными напитками.

Прежде всего он позвонил по внутреннему телефону и с удовлетворением уточнил, что никаких дополнительных указаний от начальства не поступало, да и вообще никто не беспокоил. Личный же состав комендатуры действует по распорядку дня. Бравер тут же предупредил дежурного, что его "нет". Таким образом, от телефонных звонков, а также от появления в кабинете подчинённых комендант был на ближайшее время ограждён. Правда, он с некоторым сожалением взглянул на предательски возвышающееся на столе горлышко початой бутылки, но хотя голова и требовала похмелки, а во рту всё пересохло, врождённая любовь к чистоте всё же одержала верх.

Твёрдыми шагами он пересёк кабинет и зашёл за штору, где у него был отведён угол для туалета, включавший в себя как обыкновенный деревенский умывальник с соском, так и обширную деревянную лохань на металлическом поддоне, как правило, ещё с вечера заполненную водой. Капитан Бравер любил удобства, а эта лохань вполне заменяла ему холодную ванну, которую он периодически принимал, а также использовал и при непредвиденных обстоятельствах, в частности происшедших с ним сегодня. Будучи скрытым от нескромных взглядов подчиненных капитан Бравер, как мог осторожно, пользуясь только кончиками пальцев, скинул с себя компрометирующий в данном случае мундир и оставшись в костюму Адама вздохнул с некоторым облегчением. Во всяком случае, уже не так мучил зуд от мокрой одежды, хотя головная боль, не заглушаемая неприятными ощущениями, стала проявляться в более острой форме.

Бравер освободил карманы своего мундира от находящихся в нём предметов и брезгливо бросил его под ноги на поддон. С нескрываемым удовольствием наклонился и окунул голову в лохань с прозрачной водой, одновременно теребя руками уже достаточно поредевшую причёску, и только после этой освежающей процедуры взялся за мочалку и мыло.

А спустя примерно час уже свежевыбритый, в новом белье и отутюженном мундире, взятом из запасных, висевших в шкафу, Бравер стоял перед зеркалом и с помощью расчёски наводил безукоризненный пробор на прилизанную и смазанную бриллиантином причёску. В кабинете чувствовался стойкий запах цветочного одеколона, да и сам Бравер благоухал, словно только что сорванный букет. Примерно то же происходило и с его настроением в предвкушении свидания с бутылкой, которая всё ещё косилась на него с поверхности стола. Ещё раз оглядев себя в зеркале, Бравер нашёл свой вид вполне удовлетворительным, если не считать некоторую припухлость под глазами, кое о чём говорящую знающему человеку. Но так как к "знающим" Бравер относил только тех, кто выше его стоял по служебной лестнице и мог принести неприятность, то и эта маленькая деталь Бравера не смущала.

Вдобавок к головной боли желудок Бравера стал ощущать чувство голода, и он сразу вспомнил, что ещё не обедал, хотя день уже склонялся к вечеру. Практически с туалетом было покончено, и, придав своему лицу соответствующее выражение, Бравер повернул ключ двери и вышел из кабинета. При его появлении дежурный фельдфебель вскочил из-за стола, за которым читал бульварный роман, раскрытый на странице с фривольной картинкой, и неловко отдал воинскую честь.

- Какие новости, Курт? Из Новгорода не звонили? Да и что с арестованными?

- Никаких, господин капитан. Звонил дежурный. Мною доложено, что личный состав комендатуры действует по распорядку. Арестованные находятся в камере под охраной часового.

- Хорошо, Курт. Дайте указание, чтобы мне принесли обед. И обязательно малосольных огурцов. Только не нашего засола, а крестьянских. Аборигены умеют их как-то по-своему засаливать.

- Слушаюсь, господин капитан.

- Будут звонки из Новгорода, доложите. Да и вообще, если кто меня спросит, то я на месте.

- Слушаюсь, господин капитан.

В ожидании обеда, который вот вот должны были ему доставить, Бравер стоял у раскрытого окна своего кабинета и рассеянно наблюдал за уже знакомой до мелочей открывшейся перспективой. Сентябрьский вечер тихо опускался на землю, постепенно начиная окутывать сумерками отдалённые предметы. Тихая погода навевала сентиментальное настроение, чему ещё способствовала стая галок, усевшихся на ветвях тополей в дальнем углу двора и затеявшая там свой крикливый базар. На память пришли далёкие годы детства, когда Бравер, будучи ещё мальчишкой, с рогаткой в руках охотился на этих пернатых, нарушающих послеобеденный сон родителей. И казалось, что всё это было так недавно, а на самом деле с тех пор прошло более четверти века, и за плечами в общей сложности осталась добрая половина отмеренной ему природой жизни. Да ещё и неизвестно, какой будет эта оставшаяся половина, - затянувшаяся война в любое время может поставить точку на его бренном существовании. Да, война не оставляет никаких гарантий, хотя он и считал себя в относительной безопасности на должности коменданта. Но, как говорят, пути Господни неисповедимы, и неизвестно, что ещё может преподнести ему судьба. Сегодня он довольно успешно отвёл Дамоклов меч, висевший над его головой, но что можно ожидать завтра, послезавтра, да и даже за оставшиеся сегодняшние часы? Кстати, оказывается русский парашютист - близкий родственник Зидры, скорее всего, они братья-близнецы. То-то он так упорно хлопотал за его жизнь...

Вспомнив русского парашютиста, Бравер брезгливо поморщился и непроизвольно потёр рукой свою щёку, словно вновь почувствовав полученный от него плевок. И всё же в душе он завидовал самообладанию русского лейтенанта, внутренне сознавая, что, окажись сам в подобной ситуации, никогда бы не ответил оскорблением на оскорбление сильного, дабы не усугубить своего положения. Теперь часы пленного сочтены, и, если до утра он не умрёт сам от потери крови, о чём предупреждал Зидра, то будет расстрелян...

И эта мысль несколько окрасила воспоминания Бравера о предпринятом им "допросе" пленного, которого приказано расстрелять в случае отказа дачи показаний. Второй же раз Бравер не испытывал желания встречаться с ним, считая, что в отношении допроса его миссия окончена. - Собственно, пленный виноват сам, - думал Бравер, стараясь приказом начальства заглушить сознание, что им больше руководит чувство мести, чем приказ. - Допрашивать его бесполезно, а применять гестаповские методы недостойно армейского офицера.

Стук в дверь прервал размышления Бравера, и на его разрешение в кабинет вошёл солдат в белом халате и поварском колпаке, неся перед собой на подносе сервированный обед. Солдат прошёл к столу и, выбрав на его поверхности место, свободное от разложенных на нём бумаг, установил поднос. Кивком головы Бравер отпустил солдата, но тут же остановил и передал ему пустой графин, заодно приказав, чтобы повар принёс чистый стакан. Осколки разбитого уже были убраны со стол и пола, очевидно, во время сна Бравера. Пол вымыт.

Мельком проглядывая лежащие на столе бумаги, Бравер складывал их в определённой последовательности в папку. Ничего срочного не было и, застегнув папку, Бравер, сунул её в ящик стола.

Снова стукнув в дверь и, уже не ожидая ответа, вошёл солдат с графином свежей воды и сверкающими чистотой двумя стаканами. Молча поставил их рядом с подносом и остановился, ожидая дальнейших приказаний. Немного подумав, Бравер отпустил солдата. Чётко повернувшись на каблуках, тот вышел из кабинета.

Теперь можно было и пообедать. Официальных встреч не ожидалось, и Бравер позволил себе расстегнуть пуговицы мундира, после чего сел за стол и пододвинул принесённый солдатом поднос. Обед выглядел вполне прилично: наваристые зелёные щи из щавеля, которые Браверу особенно нравились в период похмелья, цыплёнок табака под острым соусом, исполненный не хуже, чем в первоклассных ресторанах Берлина, и молодые с пупырышками на боках малосольные огурчики, присыпанные укропом и петрушкой. Рядом в отдельной мисочке лежала молодая отварная картошка, вместе с паром источавшая аппетитный аромат. При виде всего этого Бравер ещё больше ощутил чувство голода, в то же время предвкушая приятное времяпровождение. Единственное, о чём сожалел Бравер, это об отсутствии собеседника, с которым можно было бы более приятно провести несколько свободных часов. Но из равных по положению никого не было, а к женскому полу после перенесённой четыре года назад операции, связанной с приключениями любовного характера, Бравер уже не испытывал никакого влечения. Свой недостаток он, как мог, скрывал от сослуживцев под личиной противника смешения немецкой расы, а если когда и случалось участвовать в холостяцкой попойке в кругу знакомых офицеров, где разговор, в основном, сводился к любовным похождениям, он скромно рассказывал одну из историй, случившихся с ним в былые времена, изменяя только дату и место, или, обладая незаурядной фантазией, и чтобы не ударить лицом в грязь перед сослуживцами, экспромтом выдавал такую историю, что в глазах офицеров начинали плясать огоньки зависти. В душе же Бравер сам глубоко завидовал всем этим слюнтяям, наверняка имевшим своих коллекциях больше любовных историй, чем он. В отношении же восстановления утраченных функций врачи кое-что обещали, но обстановка, вызванная войной, отложила их обещания до завершения похода, и Браверу ничего не оставалось, как только надеяться на будущее и уповать на то, что судьба останется к нему благосклонной и так же сохранит ему жизнь, как берегла её до настоящего времени.

Не спеша, как истинный гурман, Бравер приступил к трапезе, с первых же ложек щей по достоинству оценив искусство своего повара. Предварительно выпитые перед этим полстакана водки уже начали положительно сказываться на состоянии организма: - уменьшилась головная боль, в душе наступили какое-то умиротворение и всепрощенческая сентиментальность, в связи с чем сознание уже не так остро реагировало на события минувшего дня. Да и на самом деле они представлялись ему лишь незначительными эпизодами из повседневной беспокойной жизни коменданта, не заслуживающими того, чтобы обращать на них внимание, а тем более портить настроение. Ведь в сущности что произошло? Ещё с утра судьба коменданта висела на волоске и зависела от результатов поиска какого-то парашютиста, - русского агента, которому и в базарный день грош цена, так как все остальные члены диверсионной или разведывательной группы были сразу уничтожены. Здесь Бравер в мыслях нелестно прошёлся по своему начальству, не только не оценившему его оперативность по ликвидации десанта, а даже предъявившему претензии, что один из членов группы остался на свободе. Но в настоящее время и это неприятное обстоятельство уже позади, причём в лестном для Бравера варианте: оставшийся на свободе агент арестован даже без помощи подкрепления из Новгорода, а одними собственными силами. Здесь было чему радоваться да и сквозь пальцы смотреть на отдельные перипетии этого факта, как, например, встречу с Зидрой и с пленным советским офицером. "На войне не бывает честных слов" и "не важен метод, а важен результат" - вот основные положения, которые всегда могут прикрыть взбунтовавшуюся совесть и которые всегда приходили на помощь Браверу, если его действия не совсем совпадали с кодексом чести. Тем более в данном случае, от результата которого зависела его собственная судьба.

Бравер с увлечением грыз выуженную из тарелки со щами куриную ножку, ощущая на зубах мягкость и сочность мяса домашней птицы. Тарелочка щей и водка ещё больше возбудили его аппетит, и он уже нетерпеливо посматривал на ещё лежавшего нетронутым цыплёнка табака с превосходным гарниром и на начатую, но ещё обещавшую бутылку коньяка. Внезапный стук в дверь нарушил ход мыслей коменданта. В спешке доглодав косточку, Бравер бросил её в пустую тарелку и, вытерев руки об одну из приложенных бумажных салфеток, дал разрешение войти.

Бравер был несколько удивлён докладу дежурного фельдфебеля, согласно которому арестованный Зидра просит, чтобы комендант принял его, причём в довольно настойчивой форме. Но так как благодушное настроение ещё не покинуло Бравера, а встреча с Зидрой ничего опасного не представляла, он решил пойти навстречу просьбе, рассудив, что она, возможно, связана с арестованным парашютистом и может пролить свет на некоторые вопросы, ответы на которые от самого парашютиста получить невозможно.

- Хорошо. Доставьте его ко мне, - снисходительно мазнул рукой Бравер. - Похоже, что карцер пошёл ему на пользу, - доверительно высказал он свою мысль дежурному, - и арестованному захотелось исповедаться.

Довольный своей шуткой, Бравер кивком головы отпустил дежурного и несколько привёл в порядок стол, убрав с него пустую тарелку с объедками и использованные салфетки. Водку же и нетронутую закуску оставил на столе, решив, что такая декорация не будет мешать деловому разговору. Убедившись, что порядок наведён, Бравер откинулся на спинку стула и, достав из ящика стола новую пачку папирос, с удовольствием закурил, щедро пуская колечки дыма к серому от времени, пыли и копоти потолку с большими разводами от протечек с крыши. Но ждать ему долго не пришлось. Снова послышался стук в дверь, после чего она распахнулась, и на пороге кабинета в сопровождении конвойного появился Зидра.

Бравер и сейчас был бы не вполне уверен, что перед ним находится именно Зидра, - так велико было сходство между ним и ненавистным коменданту пленным лейтенантом. Просто он заранее знал, что должны привести бухгалтера, да и пленный офицер вряд ли мог настаивать на свидании с комендантом. Но всё же Бравер заметил значительную перемену, происшедшую с Зидрой за последние часы, проведённые им в камере. Если про самого Бравера можно было сказать, что часы, отделяющие его от предыдущей встречи, благоприятно отразились на его внешности и самочувствии, - он так и благоухал чистотой и одеколоном, цветущим лицом с прищуренными в усмешке глазами, аккуратным пробором на голове, то на Зидру эти часы оказали совершенно противоположное действие. Обычно аккуратная одежда сейчас мешком висела на его фигуре. Из-под расстёгнутого пиджака виднелась изодранная и укороченная рубашка, даже не прикрывавшая голого тела. Лицо выражало явные следы усталости и внутренних переживаний, на лоб ниспадала седая прядь его роскошной причёски, что раньше Бравер не замечал. Брови Зидры были насуплены, а глаза источали твёрдость и решительность, что очень не понравилось коменданту, считавшему, что Зидра должен был прибыть к нему униженным и полным смирения. Он смело подходил к столу коменданта, и Бравер из предосторожности, чтобы Зидра опять что-нибудь не выкинул, сделал жест рукой, приказывая ему остановиться, внутренне сожалея, что позволил эту встречу. Ничего путного она, по-видимому, не даст.

- Я слушаю вас, Зидра, с чем пожаловали? - сразу же задал вопрос Бравер, как только Зидра остановился. - Учтите, что у меня нет для вас свободного времени и наш разговор должен быть кратким. Я слушаю!

- Господин капитан, - Зидра старался говорить спокойно, но голос выдавал охватившее его волнение, - позвольте поговорить с вами без свидетелей, - Зидра повернул голову чуть назад, указывая на конвоира, стоявшего в нескольких шагах позади его. - Я должен сделать одно признание... Оно может касаться и непосредственно вас, вашей дальнейшей жизни. Прошу вас... Вы не пожалеете...

Зидра замолчал, с заметной тревогой наблюдая, как комендант будет реагировать на его слова, а главное - поверит ли в то, что он собирался ему сообщить. В этом заключалась его последняя надежда, и во что бы то ни стало следовало убедить капитана Барвера выслушать его.

Просьба Зидры оказалась несколько неожиданной для Бравера, но загоревшийся в нём огонёк любопытства всё же одержал верх над опасностью остаться наедине с Зидрой. Если того держать на расстоянии, то можно быть спокойным за себя: - под рукой в приоткрытом ящике стола холодно поблёскивал металл парабеллума. Пожелание Зидры говорить без свидетелей также возможно не лишено оснований: в частности, именно этот солдат-конвоир уже довольно хорошо мог изъясняться по-русски, а мало ли какие сведения выложит сейчас развязавшийся язык бухгалтера заготконторы? К тому же Зидра что-то намекнул насчёт дальнейшей жизни самого Бравера, а это уже становилось интересным. Может действительно подчинённому присутствовать не обязательно? Да и не стоит сковывать противника, лучше придать допросу вид неофициальной беседы, без протоколов и свидетелей. В таких случаях допрашиваемый откровеннее и даёт более полные сведения...

Учтя всё это, Бравер довольно громко хмыкнул, ещё раз с усмешкой, искривившей его губы, окинул взглядом с ног до головы стоявшего перед ним Зидру, как бы давая понять, что не очень верит его словам, и снисходительным жестом руки отпустил солдата-конвоира.

- Ну и в чём же вы собираетесь мне признаться, Зидра? - саркастически задал вопрос Бравер. - Уж не в родственных ли связях с русским агентом? Если только это, то можете не рассказывать, я уже сам догадался, что он ваш брат. Давайте сразу по существу. С каким заданием он вышел к вам на связь? Только, Зидра, чистосердечно, не увиливайте. Считайте, что это в ваших же интересах. Да и в интересах вашего брата, - добавил капитан Бравер, поудобнее устраиваясь на стуле и закуривая новую папиросу. - Я готов вас выслушать, но только короче.

Но то, что он услышал с первых минут повествования Зидры, чуть ли не заставило его сразу усомниться во вменяемости рассказчика, и он уже готов был нажать на кнопку звонка, чтобы вызвать дежурного и вышвырнуть вон потерявшего рассудок человека. Но всё же Бравер превозмог это желание и заставил себя слушать дальше, так как осмысленный взгляд и поведение стоявшего перед ним Зидры, его ровный голос не вызывали никаких сомнений, что принадлежат нормальному человеку. Постепенно интерес Бравера всё больше возрастал, и он слушал, не перебивая, чуть ли не затаив дыхание, уже почти ощущая себя причастным к величайшему открытию...

- Да вы садитесь, садитесь, господин Зидра. - вдруг опомнился Бравер, только сейчас обратив внимание, что Зидра продолжал стоять там, где его остановил жест коменданта. - Присаживайтесь вот сюда, - он поднялся и лично переставил один из стульев, стоявших вдоль стены, ближе к столу. - Ну, знаете, всё что вы мне рассказали, настолько невероятно, что я, кажется, до их пор не могу придти в себя. Это... это просто чудовищно как невероятно! - продолжал Броавер, не зная как ещё можно выразить восхищение услышанным. - Но ведь вы это серьёзно, господин Зидра? Вы не вводите меня в заблуждение? Это же невероятно! Так невероятно, что я всё ещё продолжаю сомневаться в достоверности вашего рассказа. Может, вы всё же представите ещё какие-нибудь доказательства?

- Доказательства? - медленно переспросил Зидра, уже сидя напротив Бравера. - Я вполне понимаю ваше положение, но нет, господин капитан, конкретных доказательств я сейчас представить не могу, для этого нам надо совместно побывать в районах России, где я жил лет 20-30 назад, а это, сами понимаете, невозможно. Но я могу представить вам действие открытого мною препарата на живой организм. Прямо сейчас, это не займёт много времени.

- Да, да, будьте добры, господин Зидра, а то всё это так необычно, что я даже не знаю, что и думать. Пожалуйста...

- Найдётся ли у вас что-нибудь острое, безопасная бритва или хотя бы перочинный нож? Они нужны для эксперимента, - пояснил Зидра, чуть усмехнувшись, когда заметил, что лицо Бравера при его просьбе вдруг насторожилось. - Не беспокойтесь за себя, господин капитан. Вы же знаете, что это не в моих интересах.

- Что вы, что вы, господин Зидра, - неожиданно для себя смутился Бравер. - Вот, пожалуйста, бритва "Жиллет". Она вас устроит?

- Да, вполне, господин капитан, лучшего и не придумать. Теперь смотрите внимательно, но только не подумайте, что это фокус. Если не поверите, то рекомендую проверить на себе.

На глазах у Бравера Зидра достал из кармана пиджака металлическую коробочку. Осторожно раскрыв, он поставил её на стол, и капитан Бравер увидел в ней небольшую ампулку с узким горлышком, содержавшую в себе мутноватую жидкость. Она что-то напомнила Браверу, но он не стал копаться в своей памяти, заинтересованный тем, что же будет делать Зидра.

А Зидра уже оторвал от низа своей уже укороченной рубашки узкую ленту и сложил из него тампон, который положил рядом с ампулой. Он попытался, было, завернуть рукав пиджака на левой руке, но тот не заворачивался, и пиджак пришлось снять, хотя в укороченной рубашке Зидра выглядел довольно комично. Но Бравер тоже не обратил на это внимания, полностью поглощенный действиями Зидры.

- Сейчас начинается самое главное, господин капитан. Я вам продемонстрирую действие препарата, только будьте спокойны и не нервничайте.

С этими словами Зидра оголил левую руку, отодвинув рукав рубашки к самому плечу, и лезвием бритвы легким движением сделал срез кожи чуть ниже локтевого сустава, где мышцы руки образовывали бугор. Не удержавшись на бритве, срезанный кусочек кожи примерно сантиметр в ширину и сантиметра три в длину с лёгким стуком соскользнул на пол, а лишённая кожного покрова такая же полоска мышц на руке мгновенно покрылась выступившей кровью, которая, переполнив образовавшуюся площадку, перелилась через край и стекала по окружности руки, частыми каплями скатываясь на пол.

Лишь лёгкая гримаса боли исказила лицо Зидры, когда лезвие бритвы резало живую мышечную ткань, но это никак не отразилось на его размеренных движениях. Он не спеша положил лезвие бритвы на край стола, достал ампулку и, надломив её горлышко, вылил часть её содержимого на кровоточащую ранку. Широко открытыми глазами Бравер следил за действиями Зидры и его едва не стошнило, когда срезанный кусочек кожи, соскользнув с лезвия бритвы, упал на пол, а на его месте на какое-то мгновение показалось розовое мясо мышц. Он видел и более худшее, присутствуя на допросах, но чтобы человек добровольно снимал с себя кожу? - в этом было нечто противоестественное.

А уже спустя несколько секунд после того, как Зидра полил ранку жидкостью из ампулки, она перестала кровоточить и только отдельные, ещё свисающие на сгибе руки капли крови изредка падали на пол. Поверхность ранки стала глянцевитой, и, приложив к ней тампон из лоскута рубашки, Зидра молча показал его Браверу. К удивлению коменданта тампон остался чистым.

- Ещё минут пять, господин капитан, и вы окончательно убедитесь в действии препарата, - Зидра снова превратил тампон в ленту и с помощью зубов завязал её вокруг ранки.

- Так как у нас есть некоторое время в запасе, прежде чем вы сможете убедиться в действии препарата, выслушайте одно моё предложение, - покончив с перевязкой, Зидра свободно откинулся на спинку стула и сейчас с пристальным вниманием смотрел на Бравера, ожидая его реакции. - Могу только отметить, - добавил он, заметив, как вспыхнули глаза коменданта, - что моё предложение касается ваших интересов в связи с открытием, о котором я вам рассказал. Как вы на это смотрите?

Бравер, не пропускающий ни одного движения и слова Зидры, вдруг почувствовал, как после вопроса Зидры неподвластное ему сердце забилось гулко и часто. В произнесённом Зидрой слове "предложение", якобы связанным с небывалым открытием, он уловил нечто самое значительное, что может случиться в его жизни. Нетерпеливо заёрзав руками по столу, перекладывая с места на место попадавшиеся в них предметы, он смотрел на бесстрастное хранящее следы кровоподтёков лицо Зидры, и мысли, одна радужнее другой, вихрями проносились в его мозгу.

- Говорите, говорите, господин Зидра. О каком предложении идёт речь? Я что-то не совсем вас понимаю.

/В данном случае Бравер покривил душой, так как уже отлично представлял, какое предложение ему должен сделать Зидра в обмен на свою жизнь и жизнь своего сына, тем более находясь в безвыходном положении. Но пока что рассказ Зидры можно было принять только на веру, а мало ли что может наговорить человек в подобном случае? Нельзя сразу же идти у него на поводу, не убедившись в действительности рассказанной биографии. Необходимо несколько осадить этого русского, чтобы тот почувствовал, кто здесь хозяин/.

- Только покороче, господин Зидра. Вы и так отняли у меня много времени, пользуясь тем, что я отходчив. Слушаю вас.

- У нас ещё в запасе минуты две, господин капитан, - Зидра многозначительно постучал по повязке на левой руке. - Да уверен, что и на дальнейшее у вас найдётся время. Это же в ваших интересах. А мой предложение следующее. Вы, господин Бравер, первый, кому я рассказал о своём открытии. Но только рассказал о его сущности, что, кроме обременения вашей памяти излишней информацией, пока ничего лично вам не даёт. Надеюсь, вы это понимаете? - вопрос Зидры звучал слишком убедительно, и Бравер в ответ лишь утвердительно кивнул головой.

- Да, да, господин Зидра, но вы продолжайте. Возможно, вам нужно моё содействие, так говорите, не стесняйтесь, - явное нетерпение прозвучало в голосе коменданта, а его руки снова беспорядочно забегал по столу.

- О содействии потом, - небрежно махнул рукой Зидра, явно не считаясь с нетерпением коменданта и продолжая свободно сидеть на стуле, не выказывая никакой торопливости. - Я могу остановить старение вашего организма, как это делаю себе. Но у вас имеются очень серьёзные препятствия, чтобы этим воспользоваться. Очень, Бравер, серьёзные препятствия... - Зидра замолчал и не спеша стал поправлять повязку на своей левой руке.

- Да чего вы тянете, Зидра, - воскликнул Бравер, откровенно возмущённый поведением арестованного. - Я догадываюсь, на что вы намекаете, и могу обещать, что постараюсь спасти вашего сына, - нетерпеливо выбросил Бравер свой главный козырь, чтобы быстрей покончить с томившим его нетерпением. - Я вам обещаю, что он будет жить! - последние слова Бравер произнёс с пафосом, и как бы в подтверждение их значимости с силой ударил ладонью по столу, а по его лицу расплылась широкая улыбка благодетеля. - Вы удовлетворены? И прошу называть меня впредь господин Бравер, - сделал Бравер ударение на слове "господин", а его лицо приняло официальное выражение. - Пока что вы здесь в моей власти и командую здесь я. И если вы заботитесь о жизни своего сына или кем он вам ещё приходится, то и будьте добры вести себя подобающим образом. Кажется, я ещё не давал повода для фамильярности. Не забывайтесь. Я и так потерял с вами много времени. Ещё неизвестно, что вы мне здесь нагородили, а уже...

- А мне плевать, капитан, на ваш гонор и амбицию! - резкий голос Зидры вдруг перебил опешившего Бравера. В его ещё более потемневших глазах сверкнули злобные огоньки, и откровенная презрительная усмешка исказила лицо. - И я не собираюсь вам навязывать своё предложение. Решайте сами!

Не ожидая ответа от почти потерявшего дар речи коменданта, Зидра сорвал со своей левой руки повязку, перегнулся через стол и подставил локоть почти под самый нос Бравера. - Смотрите!...

Словно повинуясь какому-то гипнозу, Бравер широко раскрытыми немигающими глазами уставился на то место на руке Зидры, где только минут пять, семь назад был срезан кожный покров и обнажилась мышечная ткань. Вопреки ожиданиям Бравера видимая кровоточащая рана отсутствовала. Вместо неё на срезе, обрамлённом пятном подвысохшей крови, осталось небольшое углубление, покрытое тонким слоем нового, ещё слегка просвечивающего и глянцевитого кожного покрова. Ему даже показалось, что буквально на его глазах рана продолжает затягиваться. Её поверхность становится более матовой, а углубление исчезает. Холодный пот выступил у него на лбу, губы не повиновались, а взгляд так и не мог оторваться от вершившегося на его глазах чуда.

- П-простите м-меня, г-господин Зидра, - дрожащим голосом, с трудом выдавил Бравер через едва слушавшиеся губы. - Я п-погорячился. Ч-что я д-должен для вас сделать? - поражённый увиденным, Бравер уже не сомневался в правдивости услышанного и как-то сразу сник перед человеком, открывшим тайну бессмертия. - Ч-что вы хотите?

- Что я хочу? - Зидра откинулся на спинку стула и некоторое время сидел молча, как бы собираясь с мыслями и в то же время изучая лицо коменданта. - Повторяю, что я только могу сделать вам предложение и принять его или нет, зависит не от моего, а вашего желания, так что моё хотение в данном случае не при чём. Вы сами только что подтвердили, что я полностью нахожусь в вашей власти. И в то же время я беру на себя ответственность, хоть меня и не уполномочивали на это, сделать вам определённое предложение от имени партизан. И, как дополнение, от себя лично. Готовы ли вы его выслушать? Только без эксцессов! Моя смерть вам ничего не даст, но в случае принятия предложения вы сможете обезопасить свою жизнь, а в дальнейшем, возможно, и пользоваться моим открытием. Вы согласны?

Не ожидая ответа Бравера, Зидра отвернулся от него и не спеша стал опускать рукав рубашки левой руки, на которой глянец шрама, как успел заметить Бравер, уже успел посветлеть и стать матовым. Но, несмотря на кажущееся внешнее спокойствие, нервы Зидры были напряжены до предела, и скажи сейчас Бравер слово "нет" или вызови дежурного, это были бы его последние слова или действия. Зидра уже чувствовал в себе достаточно сил, чтобы привести свой приговор в исполнение, не заботясь о дальнейшем. Их разделял только стол... И он не спешил надевать пиджак, который уже снял со спинки стула и внимательно рассматривал, держа его в руках. От коменданта можно ожидать всё, а когда дорога каждая секунда, руки должны быть свободны, а не путаться в рукавах одеваемого пиджака.

А предложение Зидры, связанное с именем партизан, действительно подействовало на Бравера как ушат холодной воды. В первое мгновение у него сразу появилось желание нажать на кнопку дежурного и прекратить этот унижающий его торг, но комендант вовремя спохватился. Сказочная биография Зидры и лично увиденное Бравером чудо не позволили сделать ему этот опрометчивый шаг. Тем более Зидра напомнил о безопасности коменданта. А это уже кое-что значит! Может, действительно, сначала обеспечить себе безопасность со стороны партизан, а затем уже всё остальное? Несмотря на то, что Зидра "бессмертен", он, Бравер, может в любой момент его расстрелять. А где гарантия, что после этого и сам Бравер не станет их жертвой?

Мысли Бравера блуждали, путались в голове, пока не вылились во вполне определенную: - необходима безопасность, а только затем всё остальное, как обещал господин Зидра! И рука Бравера, готовая было дёрнуться к кнопке звонка, легла на стол, отбарабанивая пальцами незатейливый марш.

- Да, да, я слушаю вас, господин Зидра, - произнёс Бравер, наблюдая, как Зидра надевает пиджак, который только что держал в руках. - Но понимаете, всё так необычно, похоже на сказку. Трудно поверить...

- Согласен, господин Бравер. Необычно! - Надев пиджак, Зидра поудобней устроился на стуле, закинув ногу на ногу и обхватив колено руками. - В противном случае я сейчас находился бы где-нибудь в тылу России почти семидесятилетним стариком, а не сидел здесь перед вами. Но ближе к делу.

- Я не знаю, чем вы занимались на оккупированной в нашей стране территории до назначения в этот район, но полагаю, что со временем всё это выяснится. Правда, как мне кажется, в Медвежьем вы были достаточно осторожны и, в отличие от вашего предшественника, ничего, достойного внимания партизан, не сделали. Наверное, только поэтому я и имею возможность беседовать с вами. Но лесная база колхозников, как я считаю, полностью лежит на вашей совести...

- Но это же не я, не моя вина! - в ужасе воскликнул Бравер. - Мой заместитель, мальчишка, сопляк...

- Не надо, капитан, не утруждайте себя. Вполне возможно, что это и так, но доказывать свою непричастность вам придётся не мне. А от ответственности всё рано не уйдёте, если, конечно, останетесь живы. Сами должны понимать, что война Германией проиграна, и суд над её зачинщиками и преступниками в войне только дело времени. И вам есть смысл подумать, каким образом сохранить свою жизнь и в какой-то мере искупить лежащую на вас вину, чтобы суд, если вам посчастливится остаться живым, не продлил вашу жизнь только на период разбирательства ваших заслуг. В противном случае вам не придётся воспользоваться результатами моего открытия. Может это и жестокие, но вполне заслуживающие внимания слова. Со своей стороны, я готов помочь вам и предлагаю встречу с представителями партизан, с которыми вы обговорите свои отношения. И поймите, чем больше будет нам пользы от вашей деятельности, тем больше вы сможете рассчитывать на великодушие суда и раньше обрести свободу, если, конечно, её заслужите. Обещанную же вам инъекцию я смогу делать только человеку, полностью искупившему свою вину. Других путей не вижу, несмотря на то, что сейчас полностью нахожусь в ваших руках. Первоначальную же инъекцию, как бы аванс за ваше согласие, которая на год сохранит состояние вашего организма на данный момент, я сделаю сразу же, как только мой сын окажется в безопасности и с вашей помощью будет переправлен к партизанам. Собственно, старение вашего организма, как я сказал, задержится только на один год и вряд ли вы значительно выиграете во внешности. Это очень небольшой срок, чтобы можно было сравнить результаты, но всё же он вам компенсирует хотя бы один год из тех, в продолжение которых вы будете отбывать заслуженное наказание.

- Итак, Бравер, я открыл перед вами дальнейший путь. Всё остальное зависит только от вас самого. И если вы согласны на моё предложение, то не тяните время. Прошу дать указание насчет моего сына. Для его организма дорога каждая минута. Вы меня поняли, Бравер?

И, хотя в положении собеседников была огромная разница, Зидра- пленник, а Бравер - комендант целого района, в руках которого была сосредоточена жизнь любого жителя оккупированной территории, Бравер не перебивая ловил каждое слово Зидры, исполненный самых необыкновенных надежд, возникающих в его сознании. И, несмотря на такую разницу в положении, он начинал чувствовать себя очень маленьким человечком перед сидящим напротив гигантом, ещё до конца не осознав причину своего перевоплощения. Последние же слова Зидры комендант воспринял как приказ, подлежащий немедленному и неукоснительному исполнению.

- Так точно, господин Зидра, - Бравер поднялся со своего кресла, приняв уставную стойку. - Разрешите, я немедленно дам команду?

- Давайте, Бравер, время не терпит, - Зидра машинально кивнул головой, не замечая подобострастности коменданта. - И позовите врача...

На звонок Бравера вошёл дежурный.

- Пленного срочно из камеры доставить в лазарет. Перенести на носилках, да поосторожней. Врача после осмотра пленного вызовите ко мне.

Когда дверь за дежурным закрылась, Бравер, всё ещё продолжая стоять, повернулся к Зидре.

- Вашего сына сейчас перенесут в лазарет. После его осмотра капитан Фукс сразу прибудет к нам. Можете не беспокоиться, господин Зидра, я приказаний дважды не повторяю, так что считайте своего сына в полной безопасности, если, кончено, вопрос идёт только о переливании крови. Но, повторяю, врач сделает всё, что вы ему прикажете. Скоро он будет здесь.

- Благодарю вас, капитан, - огромное нервное напряжение, предшествовавшее этой минуте, давало о себе знать, и Зидра чувствовал в себе необыкновенную усталость, отчего каждое слово давалось ему с трудом. - Ему необходимы только переливание крови и покой. Скажите Фуксу, что если у него нет группы крови, необходимой сыну, то у меня первая. Я могу дать.

- Слушаюсь, господин Зидра.

- Да садитесь вы. Сколько можно стоять?

- Благодарю, господин Зидра.

Зидра замолчал, и Бравер, осторожно опустившись в кресло, уже не мог позволить себе первому нарушить наступившую паузу, тем более, что у него сейчас появилась возможность детально проанализировать происходящее. Даже того, в чём он сейчас лично убедился, было достаточно, чтобы в сидящем напротив человеке признать гения, равного которому ещё не было во всём мире. Почти мгновенное исцеление ран! Разве это не извечная мечта человечества о "живой воде", претворившаяся в жизнь, но ещё никому неизвестная? Даже простая причастность к этому открытию, - сохранение жизни автору, - сулила необыкновенные возможности, не говоря уже о том, что обещал ему господин Зидра в случае выполнения поставленных условий. Но, слава богу, война ещё не окончена, и он постарается искупить свою вину перед русскими. Господин Зидра обещал связать с партизанами, а искупление вполне стоит тех перспектив, которые его ожидают в случае отбывки наказания и прощения. От представленных перспектив приятно кружилась голова, и, по сравнению с ними, даже сказочные богатства Шехеризады казались жалкой бижутерией. Разве можно даже за цену всех сокровищ мира купить себе хотя бы один дополнительный год отпущенной тебе природой жизни?...

Раздался осторожный стук в дверь, и на пороге кабинета появился врач комендатуры, уже пожилой мужчина в форме капитана медицинской службы. При входе в кабинет его лицо вдруг вытянулось от удивления, и он несколько секунд простоял как бы в столбняке, внимательно сквозь выпуклые очки рассматривая Зидру.

- К-ак! Вы уже здесь? - только и смог вымолвить он, позабыв всякую субординацию. - Я же оставил вас в лазарете и срочно направился сюда по вызову господина капитана. /Врач, как и сам Бравер, хорошо знал русский язык, который выучил ещё за годы плена у русских в первую мировую войну/. Л-лежать. Только лежать! Но как вы успели?

Может быть, он и ещё продолжал бы терзаться в догадках случившегося, так как и раньше знал Зидру как одного из жителей городка, обладающего незаурядными медицинскими познаниями, и нисколько не сомневался, что в лазарет доставили именно его, но Зидра незаметно кивнул наблюдавшему за ним коменданту, и раздавшийся громкий смех Бравера, а затем слова, произнесённые им, положили конец его недоумённости.

- Не удивляйтесь, Фукс, не удивляйтесь! Ничего сверхъестественного здесь нет. В лазарет доставили брата господина Зидры, а не его самого. И не вы первый шокированы удивительным сходством. Видели бы меня..., - но Бравер тут же осёкся и продолжил уже ровным голосом, - но шутки в сторону, капитан. Раненого необходимо поставить на ноги. Господин Зидра уверяет, что его брат ослабел от потери крови, так что сделайте всё возможное... Консервированная кровь у вас имеется, но, в крайнем случае, господин Зидра может предложить свою. У него первая группа. В диагнозе не сомневайтесь. Да вы же сами хорошо знаете господина Зидру, так что послушайте сами, что он вам скажет.

- Да, но... но мне показалось, что состояние раненого не требует переливания крови. Правда, несколько ослабевший пульс и понижение температуры организма. Но я проверил, раны его давно зарубцевались, так что какая здесь может быть потеря крови? Ему необходимы только отдых и питание. Я собирался ввести ему глюкозу, но он сейчас уснул. Кровь же у нас имеется, господин капитан...

- Нет, нет, господин Фукс, - предостерегающе поднял руку и перебил врача до сих пор молчавший Зидра. - Здесь всё гораздо сложнее. Улучшение у брата только временное, как результат воздействия лекарства, которое я ему ввёл. Но, несмотря ни на что, кровь ему необходима. Через час, другой может наступить кризис, и тогда его уже ничто не спасёт. Прошу вас, господин Фукс...

- Прошу уточнить, какой препарат вы применили, - в некоторой растерянности задал вопрос врач. - Я, кончено, сделаю как вы говорите, но не вызовет ли это реакцию со стороны организма при переливании крови? Я должен произвести анализ, иначе, как врач, я не могу...

- Не беспокойтесь, господин Фукс, - Зидра позволил себе уже несколько повышенный тон, раздражённый задержкой, - лекарство не окажет никакого побочного воздействия. Только проверьте группу крови. Желательно ввести ту, которая соответствует, а не первую. Воздействие же препарата скоро кончится, и дорога каждая минута.

- Хорошо, я понял вас, господин Зидра, - Фукс перевёл свой взгляд на Бравера, - мне можно идти?

- Да, да, идите и не теряйте ни минуты. И учтите, что за жизнь этого человека вы отвечаете головой, - уже официально с жёсткостью в голосе произнёс Бравер. - И ещё одно условие: ни в какие разговоры с ним не вступать. Категорически! Можете идти.


- Господин Зидра, - первым нарушил наступившее молчание Бравер, проводив Фукса взглядом, - надеюсь, что вы доверяете нашему врачу? Если же нет, то можете сами присутствовать или руководить лично необходимой процедурой. Если у вас есть хотя бы тень сомнения, то только скажите и я сразу же дам команду. Как вы считаете?

- Это лишнее, Бравер, - отрицательно покачал головой Зидра. - Капитан Фукс отличный врач, и у меня нет оснований сомневаться в его профессионализме. Я же думаю, как дальше поступить с сыном. Пожалуй, до завтра он сможет полежать у вас под наблюдением врача или фельдшера, а завтра мы его вывезем. Не уверен, что сразу к партизанам, но здесь оставлять его ни к чему. Переправим в более безопасное место.

- Господин Зидра, - с жаром заговорил Бравер, - именно здесь, в лазарете, он и будет в полной безопасности. Пусть полежит несколько дней, окрепнет, а там уже и решите, куда его переправить. Его безопасность и переправку я беру на себя. Поверьте, что теперь за его жизнь я буду беспокоиться больше, чем за свою. Надеюсь, что теперь вы мне верите, господин Зидра?

- Теперь? - переспросил Зидра и бросил насмешливый взгляд на Бравера, - теперь верю. Но могут возникнуть обстоятельства, которые и вам будут неподвластны. Так что лучше остановимся на том, как я решил. А сейчас, - Зидра посмотрел на часы, которые показывали около шести вечера, - сейчас бы мне хотелось ещё раз посмотреть на сына. Имеется ли возможность сделать это незаметно, со стороны, не стесняя своим присутствием врача?

- Можно, можно, - господин Зидра, - оживился Бравер. - Дверь лазарета стеклянная и возможно из коридора вы его увидите. Я провожу вас к лазарету, и моему эскулапу не поздоровится, если он ещё не приступил к переливанию крови. Прошу вас...

Бравер поднялся первым и подождал, пока Зидра приводил себя в прядок: насколько можно расчесал слипшиеся от крови волосы, поправил ворот рубашки, наглухо застегнул пиджак. Металлическую коробочку, всё ещё лежавшую на столе, он аккуратно закрыл и положил в карман пиджака. Подошёл к зеркалу, которым пользовался Бравер, критически осмотрел себя и только после этого направился к двери. Бравер последовал за ним.


Лазарет помещался в том же здании, но в его торце, где была отгорожена часть коридора с учительской. В отгороженной части коридора оборудован кабинет врача, он же и приёмная, где вместе со шкафами, в которых хранились медикаменты и инструменты, столом, топчаном, стояла и койка врача, отделённая пологом. В учительской, оборудованной под палату, было размещено шесть коек, все из которых в настоящее время были заняты. Зидра и Бравер не стали заходить в палату, а посмотрели в неё через стеклянную дверь, задёрнутую со стороны приемной занавесками. Бравер осторожно отогнул одну из них, и Зидра сразу увидел своего сына, лежавшего на койке, установленной в дальнем углу у зарешеченного окна. Около него стоял прибор для переливания крови, и капитан Фукс в белом халате, сидя спиной к двери, лично занимался раненым. Удовлетворённо кивнув головой, Зидра повернулся и первым вышел из приёмной. На его глазах непроизвольно выступили слёзы, и они в полном молчании дошли до кабинета Бравера.

- Ну что ж, господин капитан, - первым произнёс Зидра, когда они вошли в кабинет, - я имел возможность убедиться, что соглашение между нами уже фактически вступило в силу. Я буду благодарен вам за жизнь сына, только прошу перевести его в отдельное помещение, без ваших солдат, и последить, чтобы Владимир ничего не сделал с собой. Молодость может толкнуть его на необдуманный поступок, и все наши заботы о сохранении его жизни сойдут на нет.

- Я вас понял, господин Зидра. Сын будет переведён, и при нём будет установлено круглосуточное дежурство. А перевести действительно необходимо, вы правильно подсказали. Ведь остальные раненые в палате как бы его "крестники", или "крестники" его группы, - поправился Бравер, заметив на себе вопросительный взгляд Зидры. Тяжёлые увезены в Новгород после оказания им первой помощи, допускающей транспортировку. Да и остальные тоже, которым помощь уже не нужна. Но и ваш сын тоже, кончено, не рассчитывал на помилование в этом ночном бою. Просто ему повезло больше других...

- Да, повезло, - тихо повторил Зидра последние слова Бравера и содрогнулся при мысли, что везения могло и не быть. Ведь ему тоже когда-то повезло, иначе бы не было ни сына, ни этой с ним встречи...

Воспоминания были не из приятных. Непроизвольно мысли Зидры вернулись к событиям почти сорокалетней давности. Заложив руки за спину, он подошёл к окну, но вместо раскинувшегося перед ним плаца с одиноко стоящим бронетранспортёром, видел перед собой смутно различимые в темноте линии японских траншей, почувствовал дыхание ползущих рядом с ним солдат, момент пленения японского офицера, возвращение и, наконец, полная пустота, провал памяти, вызванные тяжелым ранением. Фактически это была сама смерть, если бы не искусство врачей-хирургов...

- Кажется, мы обо всём договорились с вами, господин Бравер? - Зидра отвернулся от окна и сейчас смотрел на так и не рискнувшего присесть коменданта. - Мне пора возвращаться домой. Думаю, что завтра принесу вам конкретные указания. У вас есть ко мне вопросы?

- Никак нет, господин Зидра... То есть да, вы же уходите? - Бравер замялся, не зная, как предупредить Зидру о событиях, происшедших в его доме за время отсутствия. - Вы присядьте, присядьте, господин Зидра, - он услужливо подставил ему стул. - Я должен сообщить вам нечто неприятное, связанное с вашей семьёй...

- Сообщить?... Неприятное?... - Зидра недоуменно пожал плечами, но всё же внял просьбе коменданта и присел на кончик стула, давая понять, что долго засиживаться не намерен. - Не тяните, капитан, выкладывайте, что ещё случилось? Что-то мне не нравится ваше вступление.

- Понимаете ли, - Бравер не рискнул садиться сам и сейчас нерешительно топтался перед Зидрой, трогая себя рукой за подбородок, - вам, конечно, неизвестно, а я ещё не успел предупредить, что произошло за последние часы у вас дома...

- Что ещё? - нетерпеливо перепросил Зидра, предчувствуя недоброе.

- По докладу фельдфебеля арест вашего сына произошёл не совсем гладко. Он сказал, что Зотова оказала сопротивление и была ранена... Законы войны, понимаете ли... Но характер ранения я не знаю. Будем надеяться, что ничего серьёзного... Мы будем готовы помочь...

- Что же вы молчали, капитан? - встрепенулся Зидра. - Дай бог, чтобы ваши надежды оправдались... Я ухожу. Завтра утром мы встретимся, чтобы обговорить частности.

- Хорошо, господин Зидра. Я буду ждать.

Бравер проводил Зидру до выхода из комендатуры и вернулся в комнату дежурного. Прослеживая из её окна, как Зидра торопливой ещё более прихрамывающей походкой возвращается к своему разорённому дому, Бравер думал о том, что столько раз видел его и никогда не предполагал, что за внешним обликом молодого человека скрыта жгучая тайна и что он, как посланец богов, способен дарить людям бессмертие и Бравер, возможно, будет одним из первых, кто благодаря ему ощутит на себе неподвластность времени.

Чтобы не позабыть, Бравер тут же дал указание дежурному фельдфебелю перевести пленного русского в подвальное помещение, в котором предварительно навести идеальный порядок. Распорядился о круглосуточном дежурстве фельдшера в его палате и об охране входа в неё, предупредив, что дежурный лично сам будет отвечать за безопасность пленного.

Ознакомившись с ситуацией по району, которая осталась без изменений, Бравер вернулся в свой кабинет.

Всё, что произошло с ним сегодня, казалось фантастикой и не укладывалось даже в рамки мечты. И в то же время это была реальная действительность. В раздумье он остановился у места, где сидел Зидра, и взгляд его упал на светлый продолговатый лоскуток, лежавший на полу у ножки стола. Осторожно двумя пальцами Бравер поднял этот лоскуток, уже догадываясь, что это такое. В руке он держал срез кожи с руки Зидры, и на нём явственно выделялась тонкая плёнка мышцы, покрытая уже засохшей корочкой крови. И это тоже была действительность. Бравер вспомнил, как быстро затягивалась ранка на руке Зидры, и окончательно перестал сомневаться в возможности постепенного восстановления всего организма. Но было что-то мистическое в этом омертвевшем кусочке кожи, и, хотя он олицетворял собой возможность фантастического будущего для Бравера, капитан прошёл к умывальнику и бросил лоскуток в стоявший под ним таз с водой. Потом тщательно вымыл руки и только после этого подсел к столу, почувствовав вдруг необыкновенный приступ голода.

Всё, что стояло на столе, уже давно успело остыть, но сейчас Бравер даже не обратил внимания, мечтая только о том, чтобы побыть одному. Прежде всего, он пододвинул к себе стакан с недопитой водкой и вылил в него из стоявшей тут же бутылки остатки, наполнив стакан почти доверху. Залпом выпил, совершенно не ощущая крепости.

Однако после выпивки есть почему-то расхотелось. Бравер взял лежавшую здесь же пачку папирос и закурил, машинально перебирая события сегодняшнего дня: приём населения, неприятный телефонный звонок из Новгорода и неожиданное появление господина Зидры с конечным результатом этой встречи, в корне изменяющей размеренную жизнь коменданта. А то, что она изменится, господин Зидра явно дал понять об этом. И, если раньше он особенно не задумывался о своём будущем и только мечтал сохранить свою жизнь до конца войны, надеясь лишь на расположение начальства, счастливый исход и божью волю, то с этого дня мечта превращалась в определённую цель, для достижения которой уже больше придётся полагаться на себя, а не на начальство, случай и божье расположение.

- Война, начатая Германией, действительно проиграна. Даже господин Зидра уверен в этом, хотя здесь и нет ничего удивительного: уж если он связан с партизанами, то о положении на фронте знает не только с наших слов, но и из первоисточников. Значит, необходимо уже заранее готовить себя к плену, как конечному результату "похода на Восток". В него попадут все оставшиеся в живых служащие вермахта. Но если бы только плен! Трибунал русских, наверняка, подвергнет "грохочению" весь личный состав армии через ячейки правосудия, подразделяя его на фракции, в зависимости от величины содеянного каждым в этой войне. На верхней сетке сразу останутся идеологи войны и верхушка вермахта. Можно с уверенностью сказать, что первым четырём фигурам Германии, фамилии которых в переводе на русский язык начинаются с буквы "Г", буква "Г" с петлёй на конце обеспечена. Может, только из экономии всех четырёх подвесят на одной перекладине...

Но эта смелая ирония над своими вождями: Гитлером, Геббельсом, Герингом и Гиммлером, - почему-то неприятно отразилась и на самом Бравере. Ему вдруг представился и свой труп, висящий на одной общей перекладине вместе с сотнями других военных преступников, обманутых "вождями". От этой мысли ему стало жарко, тем более, что оснований для такой картины достаточно. Он расстегнул мундир и рубашку, обнажив под ними покрытую густым рыжеватым волосом грудь, и несколько раз помахал полами мундира, освежая себя.

Перспектива оказаться на перекладине была не из приятных. И не потому, что он боялся смерти. Он всю жизнь посвятил себя военной службе и был готов к ней. Но был готов умереть солдатом, с ореолом хоть и небольшой, но славы над головой. Но быть повешенным как преступник на глазах у людей, чувствовавших удовлетворение от его заслуженной смерти, - к этому он готов не был.

Да, быть повешенным явно не хотелось. Но как проскочить ячейки, предусматривающие смертную казнь? Ах, да! Господин Зидра! Он обещал на завтра встречу с представителями партизан...

Это слово, ранее вызывавшее у Бравера желание перестрелять всех русских, связанных с ними, как поддерживающих "нечестные методы войны", почему-то сейчас воспринималось как спасательный круг в глазах утопающего. Правильно сказал господин Зидра, что гонор и амбиция в настоящий момент ни к чему, когда речь идёт о сохранении жизни. Разгром неотвратим, а всё, что сейчас происходит на фронтах, - бесцельная ломка копий, лишь оттягивающая агонию.

- Партизаны, партизаны, - Бравер глубоко затянулся и выпустил облако дыма. - Обещанная господином Зидрой на завтра встреча с ними даёт некоторую гарантию, что они сохранят мне жизнь в случае искупления вины... Что ж, я готов!

Блаженное состояние разлилось по телу Бравера. Он откинулся на спинку кресла, ещё раз затянулся, и мечты его непроизвольно понеслись в ближайшую перспективу.

- Завтра, послезавтра сын господина Зидры будет переправлен в безопасное место, скорее всего к партизанам. Господин Зидра сделает мне первую инъекцию и, поздравляю вас, господин Бравер, вы ещё целый год будете тридцатилетним. Судя по событиям на фронте, максимум через год русские окажутся здесь, и я сдамся им в плен. Навряд ли партизаны согласятся пленить меня раньше. Я им нужен буду только на посту коменданта, в противном случае шлёпнули бы не задумываясь. А до прихода русских пусть сами думают, что им от меня надо. Выполнение же их заданий будет гарантией, что они меня не тронут, а больше здесь мне никто не угрожает, и в какой-то мере искупит мою вину, видите ли "вину", как намекнул господин Зидра. А я и не виноват! Это всё сопляки офицеры... Ну, да мне тоже наплевать! Искуплю! Всё искуплю, даже за них... А я чем раньше получу свободу, тем моложе останусь для дальнейшей жизни. Так? Да, так! Господин Зидра молодец! Гонор и амбицию к чёрту! Присуще фанатикам, а я не фанатик... И пусть меня посадят отбывать наказание! Ха, ха! Чтобы посадить человека, надо, как минимум, оставить ему жизнь! Мёртвых не сажают! Зато потом не буду стареть! И сколько же мне будет?... Ага! Ага! Через год мне всё равно будет тридцать семь! Да, да, только тридцать семь, так обещал господин Зидра. И пусть мне присудят лет десять... Значит, в сорок семь я уже окажусь на свободе... Для настоящего мужчины это самый расцвет... Господин Зидра проиграл, сохранив себя тридцатилетним. Молокосос... А я буду сорокасемилетним! Солидность, уважение окружающих!... И ни-ку-да, г-господин Зидра, вы тогда от меня не уйдёте! - Бравер несколько раз провёл из стороны в сторону вытянутым пальцем правой руки. - Не в ваших интересах, г-господин З-зидра, или я раскрою вашу тайну... Ага! На всякий случай с-следует взять из д-досье его ф-фотографию. В-вас с-сразу найдут, г-господин З-зидра, п-посмейте только не сдержать своего об-бещания...

Чтобы не откладывать в долгий ящик, Бравер тут же встал и подошёл к одному из шкафов кабинета, в котором хранились досье на жителей городка. Распахнув дверцу шкафа, он стал перебирать лежавшие в нём папки, разыскивая досье Зидры. Папки стояли плотно одна к другой, и перебирать их было не совсем удобно. Чтобы облегчить работу, Бравер прихватил пачку папок и перенёс на стол. Кстати, досье Зидры оказалось именно в этой пачке, и Бравер как можно аккуратнее оторвал его фотографию и, завернув её в предварительно вырванный из досье лист бумаги, положил во внутренний карман тужурки. Остальные досье рассыпались по столу, и он небрежно собрал их в пачку, не стараясь систематизировать по номерам и алфавиту, так как считал, что больше пользоваться ими не будет. Ряд стоявших в шкафу досье также развалился, и, чтобы поставить взятую пачку на своё место, Бравер свободной рукой подвинул их в сторону торца шкафа. Стук какого-то тяжелого предмета, скрытого за рядом досье, привлёк внимание Бравера. Было приятной неожиданностью обнаружить спрятанную за ними непочатую бутылку коньяка. Её происхождение сейчас совершенно не интересовало Бравера, просто она оказалась как нельзя кстати: последняя бутылка из запасов стояла на столе пустая, а Бравер чувствовал себя абсолютно трезвым после всего случившегося. А так хотелось выпить и поразмыслить о своей дальнейшей фантастической судьбе...

Дежурный фельдфебель, явившийся к коменданту для доклада примерно часа через полтора после уход Зидры, застал Бравера спящим за столом с нимбом из пустых стаканов и двух бутылок вокруг головы. Попытки разбудить его ни к чему не привели. Призванные на помощь солдаты перенесли коменданта в отгороженный занавеской угол кабинета и прямо в одежде уложили его на стоявшую там аккуратно застеленную койку.


Всю дорогу до своего дома Зидра почти пробежал. Наступали сумерки. Красноватый шар солнца уже скрылся за горизонтом, окрашивая узенькую полоску неба над ним в багряный цвет, что обещало на завтра хорошую погоду. Но сейчас уже никто не любовался догорающими красками вечерней зари, приближался комендантский час и дорога, по которой шёл Зидра, была пустынна. Жители городка предпочитали заблаговременно укрыться за оградами своих домов во избежание объяснений в полиции, а то и в комендатуре, по поводу нарушения установленного режима. Да Зидре было и не до встречи с людьми. Погружённый в свои мысли, он торопливо шёл по дороге, не замечая ничего вокруг, не отвечая на приветствия редких жителей, которые видели его из-за оград. Но как бы не были люди заняты своим делом, и кто бы это не был, женщины, старики или старушки, они обязательно хоть на несколько секунд отрывались от своих занятий и уже недоуменным взглядом провожали человека, несколько часов назад при трагических обстоятельствах забранного в комендатуру.

Весть о том, что произошло в доме Зотовых, уже давно облетела соседей, а затем и всех жителей городка. Разнесли её, в первую очередь, полицейские, участвовавшие в операции: сначала рассказали своим близким, а те уже разнесли по знакомым. В четырёх семьях тоже оплакивали погибших, но это были семьи полицейских, убитых прошлой ночью в схватке с советскими парашютистами. Это было частное горе, не вызывавшее сочувствия у остальных жителей городка, а вот Любу Зотову и Зидру жалели все за их отзывчивость и посильную помощь каждому, попавшему в беду.

Всё, что произошло в доме Зотовых, довольно красочно рассказывал желающим Стёпка Груздев или, как его называли односельчане, Стёпка Груздь, полицейский, непосредственно участвовавший в аресте Зидры. По его словам выходило, что им был дан приказ арестовать и привести в комендатуру мужчину, который скрывался в доме Зотовых, то есть самого Всеволода Николаевича. Ну, они тут же сели в машину и выехали на место. Помощник коменданта, фельдфебель, командовавший их группой, первым вошёл во двор Зотовых, держа в руках пистолет. В этот момент из сеней на крыльцо дома вышла мать Любки, Ниловна, неся перед собой чугунок, из которого валил пар. При виде входивших во двор немцев и полицаев она выронила чугунок из рук и бросилась к входу в хлев. На её крики из приоткрытых дверей хлева выглянула Любка, тут же спряталась обратно и появилась в дверях уже с вилами в руках. Думала, наверное, что и их будем арестовывать за укрывательство. Мы кричали, брось вилы, ничего тебе не будет, а она ни в какую. Фельдфебель и шмальнул в неё из пистолета. Ну, старуха сразу к Любке бросилась, мы Зидру повязали. Сопротивлялся, было, да нас-то много. Его я сразу узнал. Давеча дочку к нему носил с воспалением. Молодец, Всеволод Николаевич, дочка поправилась, бегает уже. А как он посмотрел на меня, когда я его машину подсаживал, руки-то его связаны, - жуть! А что делать! Приказ. Попробуй, не вполни, сам на его месте окажешься....

Остальные полицейские тоже подтверждали рассказ Стёпки Груздя, так что ни у кого не было сомнений в картине случившегося. Правда, кое-кто говорил, что с утра видели Зидру стоявшим в очереди на приём в комендатуру, но то было утром, а в дом к Зотовым нагрянули уже после одиннадцати, когда, выходит, Зидра уже вернулся. О причине ареста Зидры никто ничего не знал, и тем более загадочным было для жителей-соседей его возвращение из комендатуры после всего, что произошло. Но врождённая чуткость не позволяла односельчанам приставать с расспросами к человеку, перенёсшему столько страданий, чтобы не теребить свежую рану. Оклемается человек, отойдёт у него заполоненная душа, и сам поделится своим горем с близкими, будет искать утешения у других...


Во дворе дома было тихо. Зидра вскочил на крыльцо и, резко открыв одну за другой две двери, вошёл внутрь. Сумрачный свет слабо освещал убранство комнаты, в которой жили обе женщины. Но Зидра сразу увидел лежащую на кровати Любашу и сидящую у неё в головах на табурете в согбенной позе Ниловну. Рядом с кроватью стоял тазик с водой, в котором, очевидно, Ниловна мочила полотенце, положенное сейчас на лоб Любаши.

- Что с ней? - только и спросил Зидра у Ниловны. Но та махнула рукой и, не в силах вымолвить ни слова, заплакала.

- Ну, будет, будет, Ниловна, - Зидра подхватил старушку и помог ей пересесть на кровать в ноги Любаши. - дай, я посмотрю...

Он откинул одеяло, укрывавшее Любу, и нащупал пульс в безвольно лежащей руке. Пульс слабо, но прослушивался. Но Люба была без сознания. В уголке её рта Зидра заметил кровь, которая слабо пузырилась при её дыхании.

- Кажется, ничего страшного, - облегчённо подумал он, начиная разбинтовывать грудь Любаши. - Лучше, если рана сквозная.

- Фёдор Игнатьевич был, - заговорила, несколько оправившись, Ниловна. - Лёгкое, говорит, пробито. - Сказал, что плохо очень, - и Ниловна снова залилась горючими слезами. - Ушёл. Может, говорит, лекарство достанет...

- Да не плачь ты, Ниловна, всё будет хорошо, - уже с уверенностью проговорил Зидра, убедившись, что его предположение и диагноз Игнатьевича подтвердились. Пуля попала в правую сторону груди и навылет пробила лёгкое. - Лучше помоги мне, положи под голову Любаши пару подушек, чтобы повыше была. Вот так. Посиди с ней. Я коптилку принесу и лекарство. У меня есть.

В своей комнатке Зидра достал хранившиеся у него как НЗ последние три ампулки БС. Но сейчас достаточно было одной, а остальные он спрятал, как величайшую драгоценность. Прихватив коптилку и коробочку со шприцем, возвратился к Ниловне, в неподвижном ожидании склонившейся над Любашей.

- Не расстраивайся, Ниловна, - снова стал утешать он старушку, расставляя на столике принесённые предметы. - Починю я Любашу. Завтра с ней уже поговорить сможешь, а дня через два и на ногах будет.

Ниловна недоверчиво с заплаканными глазами, в которых чувствовалась мольба, посмотрела на Зидру.

- Ой, Николыч, не верится мне... Игнатьич сказал, да и сама вижу...

- Ну всё, Ниловна. Хватит. Вот этим раствором, - дал он Ниловне бутылочку, - оботри раны у Любаши. С обеих сторон... Марлечки с них сними осторожно. Намочи их как следует.

Из имеющихся у него в наборе игл для шприца Зидра выбрал самую длинную с тупым концом. Положил её вместе со шприцем в металлическую коробочку и поставил над спиртовкой.

- Хорошо, что она без сознания, - подумал он, зажигая коптилку и приготавливая шприц. - А то и не знал бы, что делать без наркоза.

Ниловна уже выполнила всё, что ей сказал Зидра и сейчас со страхом смотрела на слабые струйки крови, вновь появившиеся из открытых ран на теле Любы.

- Ой, Николыч, опять кровь вытекает. Ведь изойдёт же...

- Всё, всё, Ниловна. Вот держи коптилку и подсвечивай мне.

При мерцающем свете коптилки Зидра дотронулся кончиком иглы шприца до входной раны и, медленно вращая шприц, стал погружать иглу в тело Любы. Ниловна ахнула...

- Спокойно, Ниловна, спокойно, - Зидра уже полностью ввёл иглу и сейчас, нажимая на шток шприца, одновременно стал медленно вытаскивать иглу из раны.

- Всё нормально, - проговорил он, уже рассматривая на свет коптилки оставшуюся в баллоне шприца жидкость. - Теперь с другой стороны. Помоги мне положить Любу на бок. Голову, голову повыше...

То же самое он сделал и с выходным отверстием, введя в рану остатки жидкости.

- Ну, вот и всё, Ниловна, - Зидра тыльной стороной ладони вытер выступивший на лбу пот. - Будем вместе уповать на бога, - чуть ли не весело проговорил он, собирая со столика разложенные на нём предметы. - На всякий случай прикрой ранки марлечками и слегка завяжи, только не сильно, чтобы не стеснять дыхание.

- Да как же не сильно, Николыч? А кровь? Кровью изойдёт...

- Какая кровь, Ниловна? Ты посмотри внимательнее...

Зидра с удовлетворением в душе наблюдал, как Ниловна приблизила коптилку к ране на груди Любы и как она, не веря появившейся на ране тонкой плёнке, даже коснулась её кончиком пальца.

- Нет, нет, Ниловна, трогать нельзя, - охладил её любопытство Зидра. - Завяжите на всякий случай.

- Да как же так, Николыч? Неужто и вправду Любаша поправится? - не в силах сдержать охватившую её радость, снова всплакнула, но уже от счастья, Ниловна. - А, Николыч?

- Поправится, поправится Любаша, - уже не сдерживая и свою радость, засмеялся Зидра. - Ты лучше подумай, что ей повкуснее на завтрак сготовить. Ведь проснётся, есть захочет...

- Уж не знаю, как и благодарить тебя, Николыч, - счастливые слёзы всё ещё струились по морщинистым щекам Ниловны. - Всю жизнь буду за тебя богу молиться...

Стук входной двери прервал излияния Ниловны. Встревоженный Зидра выглянул из комнаты.

- А, это вы, Фёдор Игнатьевич? Здравствуйте, проходите.

- Как Люба? Я вот лекарство принёс. Может, полегчает?

- С Любой всё хорошо. Теперь её только покой нужен, - Зидра проводил Фёдора Игнатьевича в комнату, где лежала Люба. Ниловна сидела рядом с кроватью, поправляя одеяло на Любе. Лицо Любаши порозовело. В наступившей тишине было слышно её ровное и глубокое дыхание.

- То есть, вы хотите сказать... - Фёдор Игнатьевич в недоумении повернулся к Зидре.

- Да, Фёдор Игнатьевич! Я хочу сказать, что с Любой всё в порядке и не позже, чем через день, она встанет на ноги.

- Невероятно, Всеволод Николаевич! Впервые в жизни вижу такое... Вы просто чародей!

- Чародей? - Зидра негромко повторил это слово, как бы вслушиваясь в его смысл. - Может быть... может быть. Но у меня к вам, Фёдор Игнатьевич, неотложное дело. Пойдёмте, поговорим.

- Ниловна, коптилку я забираю. А ты не тревожь Любу. До утра она будет крепко спать, а утром сама позовёт, если понадобишься. Лучше разогрей нам самоварчик.

Забрав стоявшую на столике коптилку, Зидра с Фёдором Игнатьевичем прошёл в свою комнату.

- А я в догадках терялся, куда вы пропали, Всеволод Николаевич, - первым заговорил Фёдор Игнатьевич, присаживаясь на предложенную ему табуретку. - На работе вы не появлялись. Я уж не знал, что и подумать. - Фёдор Игнатьевич достал из кармана кисет и стал сворачивать цигарку. - Вы вспыльчивый, горячий, как определил Василий, да и я с ним согласен. Рассказывайте, что произошло. Почему вдруг немцы прямо к вашему двору за раненым приехали? Что вы натворили? В ваших же интересах ничего не скрывать. Я понял, что, понадеявшись на своё знакомство с комендантом, вы пошли к нему за помощью. Не посоветовавшись со мной. Плохо, Всеволод Николаевич. Инструкцию нарушили.

Зидра хотел, было возразить, но вошла Ниловна с кипящим самоваром, и разговор на некоторое время прервался.

- Да, был такой момент у коменданта, когда я действительно раскаялся в своём поступке, - честно признался Зидра, наблюдая за гостем, который взял на себя роль хозяина и наливал в чашки чай из самовара. - Но ведь другого выхода не было... Старший лейтенант оказался моим родным братом, которого я не видел много лет, и ему грозила неминуемая гибель. Я не мог совладать с собой...

- Да, я тоже подумал, что это ваш брат, но вы почему-то не признавались, а спросить я стеснялся. Но и то, что вы предприняли, тоже не выход. То есть, подождите, - Фёдор Игнатьевич в волнении поставил на стол чашку с чаем. - Вы говорите, что брату грозила смерть? А сейчас? Что с ним сейчас? Где он? Жив?

- Да, он жив! - в радостном возбуждении ответил Зидра. - Сейчас он в полной безопасности. Переливание крови ему уже сделали.

- Ничего не понимаю, - развёл руками Фёдор Игнатьевич. - Чем вызвано такое решение коменданта?

Сдерживающим тоном Зидра подробно рассказал о своём визите к коменданту. Фёдор Игнатьевич слушал, не перебивая, лишь изредка, как бы подбадривая Зидру, и в знак того, что всё понял, согласно кивал головой.

- Значит, вы пошли на крайнее средство. Предложили Браверу сотрудничать с партизанами. А представьте себе, Всеволод Николаевич, что Бравер бы не согласился, а приказал арестовать вас за связь с партизанами? И что бы получилось в результате ваших самовольных действий? Как вы думаете?

- Что бы получилось? - жёсткая усмешка искривила губы Зидры. - Думаю, что ничего страшного. Сразу бы всё умерло вместе с комендантом... И со мной.

В голосе Зидры прозвучала такая спокойная уверенность, что старый фельдшер отбросил всякие сомнения в искренности сказанного и больше не возвращался к этому вопросу.

- Значит, одна из крыс уже бежит с тонущего корабля? - как бы сам себе задал он вопрос. - Ну что же, это несколько меняет дело. Бравер ещё может нам пригодиться. Но вы не допускаете, Всеволод Николаевич, что это ловушка?

- Исключено, Фёдор Игнатьевич. Смысл нет. Да и кого он думает поймать?

- Вообще-то вы правы. Ни смысла, ни улова. Когда вы обещали ему встречу с представителями партизан?

- Я сказал, что приду утром. Но точно час не назвал. Всё же, чем раньше я сообщу ему ваше решение, тем лучше. Утром же вывезу брата. Бравер обеспечит нас документами.

- Да-а, - Фёдор Игнатьевич внимательно посмотрел на лицо Зидры. - Какие только чудеса не бывают в природе! Я тоже никак не мог поверить, что это не вы, пока не убедился сам, когда вы вернулись из командировки и вошли в дом. Вы близнецы?

- Близнецы. - Зидра склонился над чашкой с уже остывшим чаем. - После смерти родителей получилось так, что мы оказались в разных детских домах. С тех пор я ничего о нём не знал. И впервые увидел его только здесь, раненого...

- Только здесь? - Фёдор Игнатьевич посочувствовал Зидре. - Представляю, что вы пережили, Всеволод Николаевич! Отсюда, наверное, и ваше решение, во что бы то ни стало, спасти его. Пошли на явный риск... Как говорится: "пан или пропал".

- Да, примерно так, Фёдор Игнатьевич.

- Ну что же, Всеволод Николаевич, возможно, что это и простительно, если всё получится так, как вы говорите. Будем надеяться, что Бравер не обманет. Пойду, Всеволод Николаевич. Решение командира будет не раньше, чем вечером, так что брата вывозить нам самим придётся. Утром зайду, обмозгуем, как это сделать. Ждите меня. Всего хорошего, Всеволод Николаевич.

Сопровождаемый Зидрой фельдшер тихо вышел на улицу и пропал в вечерней тьме.

Истёкшие сутки, полные потрясений, сбили Зидру с ритма времени. Наступала уже ночь, но спать ему не хотелось. Да он бы всё равно не смог уснуть после пережитого, беспокоясь за безопасность продолжавшего находиться в комендатуре сына, с которым так неожиданно и тесно переплелись их пути.

Сейчас, проводив Фёдора Игнатьевича, завершив всё от себя зависящее, Зидра почувствовал усталость и голод. Не ел уже более суток и поэтому прошёл к Ниловне, которая продолжала хлопотать на кухне, время от времени навещая Любашу.

- Закусить найдётся что-нибудь, Ниловна? - попросил он старушку. - Будь добра, занеси ко мне в комнату. Что-то есть захотелось.

- Ой, Николыч, да ты же голоден, - радостно засуетилась Ниловна. - Мигом всё сделаю. И готовить-то не надо, подогреть только. Печь ещё горячая. Поставлю в неё и подогрею. Ты уж иди к себе. Я сама...

Зидра вернулся к себе комнату и присел на край постели, зажав ладони рук между коленями и опустив голову. Всё самое неприятное позади. Осталось только ждать. А утром он пойдёт к коменданту.

- Вот, Николыч, кушай, - Ниловна вошла с миской, ложкой и ломтем хлеба в руках. - Борщика поешь, а потом картошечки тушёной с грибами. Вот и сыт будешь.

- Спасибо, Ниловна, - поблагодарил Зидра, присаживаясь за стол. - Мне борща хватит. Больше я ничего не хочу. Ты иди ложись. Я потом сам всё уберу.

- Ну и ладно, Николыч, кушай, - повернулась Ниловна к двери. - Николыч, - вдруг вспомнила она то, что её тревожило, - а ты не знаешь, что с офицером нашим, немцы которого забрали? Жив он?

- Жив, жив, - успокоил Зидра Ниловну. - Завтра его отпустят.

- Ну вот и слава богу, - закрестилась Ниловна. - А я уж думала всё, убьют его. Слава богу...

Пододвинув к себе миску с борщом, Зидра неторопливо приступил к еде, перебирая мысленно все события истёкших суток. Кажется, всё складывается всё более-менее удачно, несмотря на несколько, прямо скажем, критических моментов, в конце концов, закончившихся благополучно. Это и появление в доме раненого, визит к коменданту, встреча с сыном, опять разговор с комендантом, тяжёлое ранение Любаши... А перед этим?

Зидра вспомнил, чем он занимался перед последними событиями, и торопливо заработал ложкой, стараясь быстрее покончить с ужином. Да, да, он вспомнил...

Одинокое петушиное пение и наступивший рассвет застали Зидру за столом над тетрадью в дерматиновом переплёте. Ровные строчки одна за другой ложились на бумагу, вооружая Родину одним из последних достижений науки. Благодаря ему значительно уменьшится количество потерь в живой силе Красной Армии, а значит, вырастет её мощь.

Зажатым в левой руке носовым платком Зидра то и дело втирал выступавший на лбу и висках пот. Ему всё время казалось, что работа подвигается страшно медленно, что он должен сократить намеченный им первоначальный срок предоставления докладной. И уже чем больше было исписано страниц, тем явственнее он ощущал её необходимость для Красной Армии, а каждая минута промедления ложилась на его совесть жизнями десятков раненых солдат.

Как будто предчувствуя наступающее утро, свет коптилки, постепенно бледнеющий перед светом разгоравшейся зари, замерцал, словно стыдясь собственного ничтожества перед великим явлением природы и, вспыхнув раз, другой бледным голубоватым пламенем, погас, испуская слабый дымок и запах ещё несгоревшего керосина.

Зидра был настолько увлечён своей работой, что не обращал внимания на постепенно усиливающийся в городке шум, создаваемый хлопаньем калиток, свистом, окриками полицаев.

От докладной его оторвал окрик человека, внезапно появившегося на пороге комнаты.

- А-а, так это вы здесь? - протянул Стёпка Груздь, с некоторым удивлением рассматривая сидящего за столом Зидру. - А я думаю, дай зайду на всякий случай, чего-то дверь раскрытая. Да слыхал вообще-то, что вас выпустили. Так, значит, приказано всех на берег Шелони. Сам господин майор приказали. Народ уже давно ушёл, а вы здесь. так что живо... А за вчерашнее звиняйте... Приказ!

- З...зачем н...на берег Шелони? - словно предчувствуя нечто ужасное, Зидра не сразу совладал собой.

- Да, кажись, четвёртого поймали, советского, который с паращютом спустился. Казнить его сейчас будут. Ну, да я подожду на дворе, а вы чтобы живо. Приказано всех доставить...


ЭПИЛОГ

Как сейчас помню это ясное утро 21 сентября 1943 года, когда я, девятилетний мальчишка, дрожа от того, что должно было случиться, и держась за руку матери, стоял в толпе согнанных немцами и полицаями жителей городка, чтобы стать свидетелем расстрела очередной жертвы оккупационных властей - мужчины, которого солдаты, вооружённые автоматами, медленно вели к вырытой на берегу Шелони могиле.

И хотя мы не первый раз вынуждены были присутствовать при "назидательных акциях", - в иных случаях даже более массовых расстрелах, производимых оккупационными властями в целях укрепления "нового порядка", - именно то утро запомнилось мне больше всего по своему неожиданному финалу.

Размеренной, ровной походкой, которая, что ясно было каждому из присутствующих, давалась ему с явным трудом, со связанными за спиной руками, дядя Сева /как мы, дети, называли Всеволода Николаевича Зидру, всеми уважаемого в городке "доктора"/ шёл к своему последнему пристанищу, провожаемый тихим ропотом жителей, возмущённых актом несправедливости, но сдерживаемых дулами автоматов, направленных на них солдатами оцепления. Никто ещё не знал, за что собираются его расстреливать, но многим было известно, что вчера днём Зидру арестовали в доме Зотовых, матери и дочери, у которых он жил, а вечером, правда, избитого, но всё же выпустили из комендатуры. А сегодня...

Дядя Сева подошёл к краю вырытой для него могилы и повернулся к нам лицом, хранившим на себе следы недавних побоев. Равнодушным взглядом он окинул немцев, выстроившихся напротив него с автоматами в руках, так же безучастно толпу жителей, сдерживаемых заслоном из полицаев, и, как бы никого не узнавая, поднял голову и стал смотреть на раскинувшееся над ним голубое, ясное небо с плывущими по нему редкими облаками и кувыркавшимися на высоте ласточками.

И трудно было представить, что в это погожее утро оборвётся жизнь человека, поставившего на ноги многих жителей нашего городка, организм которых был истощен постоянным недоеданием и уже не мог бороться с болезнями, тем более при отсутствии элементарных лекарств. Да и только благодаря ему я могу сейчас писать эти строки, так как он вырвал меня у смерти, витавшей надо мной в течении двух долгих недель горячечного бреда, вызванного двусторонним крупозным воспалением лёгких. Моя мать боготворила его, а тогда, бессильная чем-либо ему помочь, со слезами на глазах и едва сдерживаемыми рыданиями стояла среди таких же, как и она, мирных жителей и ждала трагической развязки учинённого гитлеровцами зрелища.

Вопреки предшествующим казням руководил расстрелом не комендант городка, а незнакомый офицер в непривычной для нас чёрной форме с серебряными витыми погонами на плечах. Сам капитан Бравер с опухшим лицом стоял рядом с офицером, прислушиваясь к каждому его слову.

Приготовления к казни не заняли много времени. Убедившись, что народа собрано достаточно, офицер в чёрном подал знак переводчику, и тот выступил вперёд, зачитывая приказ, который он держал далеко перед собой в вытянутых руках. Шум в толпе, затихший, было, при начале чтения, возобновился с новой силой, и в ней произошло движение. Многие стали оглядываться назад, не понимая, что случилось. Переводчик тоже замолчал, посмотрев на толпу и вопросительно повернувшись к офицеру.

И тут произошло невероятное: растолкав людей и цепь сдерживающих их полицаев, вперёд выбежал... Зидра!

Видение было столь неожиданным, что все полицейские растерялись, беспрепятственно пропустив его и недоумённо переводя взоры с человека, подбегавшего к офицерам, на того, кто стоял на краю подготовленной для него могилы. Лишь один фельдфебель, стоявший поближе к начальству, судорожно дёрнул руку к висевшему на поясе пистолету, но офицер в чёрном остановил его, позволив "второму" Зидре приблизиться.

Зидра сразу бросился к капитану Браверу, но тот, кивнув головой на офицера в чёрном, демонстративно отвернулся, очевидно, не желая себя компрометировать в глазах начальства. Зидра повернулся к офицеру в чёрном...

Гул, стоявший в толпе, не позволил услышать, о чём говорил "второй" Зидра, но видно было, что он едва управляет собой, что речь его выразительна, взволнованна и всё время сопровождается жестами, обращёнными то в сторону человека, стоявшего на краю могилы, то на себя.

Нетерпеливо махнув рукой, офицер в чёрном остановил Зидру и тут же обратился с вопросом к капитану Браверу, с безучастным видом стоявшему рядом. В ответ на вопрос офицера он поднял руку и сделал многозначительный жест у виска, как бы подтверждая невменяемость стоявшего перед ними человека.

По указанию офицера двое дюжих широкомордых солдат тут же подхватили "второго" Зидру под руки и буквально поволокли к бурлящей толпе. Многие старушки, оправившись от первого впечатления, набожно осеняли себя крестным знамением, сопровождаемым сочувственными возгласами... А схож-то как!... Брат должно быть!... Ишь, как убивается... А немец-то, немец, ирод поганый... Горе-то какое!... Издалека, знать, приехал. Раньше-то не видно было... Не позволит немец, нет не позволит...

А брату Зидры всё же удалось вырваться из рук сдерживающих его солдат. Он снова бросился было к офицерам, но уже сам капитан Бравер схватился за пистолет, и растерявшийся Зидра на мгновение остановился, а затем побежал к нашему Зидре, молча наблюдавшему за всей этой сценой.

Трудно описать, что чувствовали все присутствующие, будучи невольными свидетелями развернувшихся в дальнейшем событий.

Брат подбежал к дяде Севе и, круто повернувшись лицом к немецким солдатам, закрыл дядю Севу своей грудью, раскинув руки в стороны, как бы своим телом стараясь защитить от пуль того, кто стоял за его спиной. В его растерянном взгляде читались глубокое отчаяние и ужас перед тем, что должно было произойти. Оправившиеся солдаты снова бросились к нему, но громкий, почти нечеловеческий крик, взметнувшийся в высоту и пронёсшийся над толпой остановил их.

- Не да-ам!... Это сын мой, сын...! Не да-ам! - полный боли и отчаяния голос не покорялся неизбежному, но подбежавшие солдаты снова схватили его под руки и потащили, но уже не к толпе людей, а налево в сторону, противоположную стоявшим офицерам. Сейчас солдаты были более предусмотрительны. Стоя по обе стороны от пленника, каждый из них с улыбкой на откормленном лице завернул руку брата Зидры за спину, отчего тот вынужден был согнуться вперёд, почти лицом касаясь земли и, имея возможность лишь исподлобья видеть происходящее.

А уж ничем не сдерживаемые рыдания повисли над толпой мирных жителей, наблюдавших эту сцену.

- Рехнулся, видать, от горя, - плакали женщины, непрестанно вытирая платками мокрые лица. - Годок, брат же, а сынком называет... Пощадить, пощадить надо...

Толпа угрожающе зашумела и двинулась в сторону сдерживающих её полицаев, автоматная очередь, выпущенная солдатами и пронёсшаяся над головами безоружных людей, заставила их остановиться.

Очевидно, офицеру в чёрном самому надоел весь этот спектакль. Он поднял руку, и висевшие на груди у отделения солдат автоматы оказались направленными на дядю Севу, так и продолжавшему стоять со связанными руками у края обрамлённой с трёх сторон глиняным валом ямы.

Рука офицера опустилась, и вырвавшееся из его широко открытого рта слово "файер" слилось с треском автоматных очередей.

Горсть переспелых вишен рассыпалась по белой рубашке на груди дяди Севы, но он продолжал стоять. Мне даже показалось, что он попытался сделать шаг вперёд, но огонь автоматов был так плотен, что образовавшееся на его груди черное кружево словно толкнуло его назад и, как подрубленное на корню дерево, он рухнул в подготовленную для него могилу.

На том бы и окончилась эта несколько необычная для нас сцена расстрела, если бы не другие события.

Ещё продолжался треск автоматных очередей, добивавших живую мишень, как пригнутый лицом к земле брат дяди Севы сделал неуловимые движения назад сначала правой, затем левой ногой и сдерживающие пленника два широкомордых солдата с воплями покатились в разные от него стороны. В следующую секунду их пленник выпрямился, откуда-то из-под полы пиджака достал револьвер и неторопливо, как на учебной стрельбе, вытянул далеко вперёд правую руку. В тишине, наступившей после окончания стрекота автоматов, прозвучал хлопок одиночного выстрела.

Так, очевидно, и не поняв, что произошло, рухнул на землю капитан Бравер. Гримаса ужаса исказила лицо стоявшего рядом с ним офицера, который всё же после выстрела брата Зидры не растерялся. Мгновенно пригнувшись, он круто повернулся и с удивительной для его комплекции живостью побежал в противоположную от брата Зидры сторону, петляя при этом, как заяц. Но тут же последовавший выстрел настиг и его.

Секунду, другую помедлив, как бы проверяя результат своей стрельбы, брат Зидры поднёс револьвер к своему виску и все услышали третий глухой звук выстрела. Безвольно опустилась его рука и выронила зажатый в ней револьвер. Потом у него подогнулись колени, и он присел на корточки, как таёжный охотник после долгого пути. Затем лёг набок, как бы забывшись в глубоком сне.

А в двадцати метрах от него, упавший навзничь лежал капитан Бравер. Ещё дальше, чёрной жабой, распластав в сторону свои конечности, уткнулся лицом в землю, на которую его не звали, тучный офицер, руководитель казни. Его растопыренные пальцы в предсмертной агонии всё ещё скребли пожухлую траву.

Всё произошло неожиданно, особенно для немецких солдат и полицаев, не успевших предотвратить трагического для них финала. Но уже в следующую минуту, разгоняемые прикладами полицаев и пинками немцев толпа женщин, стариков и детей врассыпную бросилась с места казни. Увлекаемый матерью, я тоже бежал с расширенными от ужаса глазами, запечатлевшими гибель дорогого нам человека.

С тех пор осталось немного свидетелей этого события, да и те никак не могли объяснить появление брата-близнеца нашего "доктора". раньше его в посёлке никто не видел, и лишь спустя почти сорок лет мне удалось выяснить, что "брат" - это и был именно наш Зидра, а его двойник... - читателям уже должно быть ясно, кто являлся его "двойником".

Со слов одного из полицаев, принимавших участие в казни, около брата Зидры подобрали револьвер, выстрелами из которого были убиты капитан Бравер и майор-эсэсовец, руководитель казни. К его рукоятке была прикреплена золотая пластинка с гравировкой: "Герою кампании 1904 года, поручику Шарапову В.И. - Командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин. Август 1904 г.".

Золотую пластинку фельдфебель оторвал и забрал себе, а револьвер с трупами коменданта и офицера-эсэсовца отправил в Новгород. Вместе с ними были отправлены и двое солдат, пытавшихся удержать брата Зидры. Якобы фельдфебель даже позавидовал им, так как война для этих солдат закончилась. У обоих ноги в коленных суставах оказались сломанными.

Постепенно это событие перекрылось другими, не менее трагическими, пока совсем не померкло в памяти людей за давностью лет. И никто из нас подневольных свидетелей гибели "братьев", не предполагал тогда, что вместе с ними 21 сентября 1943 года на берегу Шелони будет похоронена извечная тайна человечества - тайна продления жизни.


К О Н Е Ц


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Прошу меня извинить, но по личным соображениям, не желая заранее раскрывать перед читателями трагический финал романа, я не упоминал в предисловии о своей последней перед завершением романа поездке в г. Шомск, надеясь, по возможности, получить дополнительные сведения о последних годах жизни главного героя.

Это случилось спустя два года после ознакомления с дневником. И вот опять в мае 1982 г. я ехал в Шомск, городок, где прошли мои детские годы и где более сорока лет назад жил автор дневника, очевидцем трагической гибели которого, как оказалось, я был.

Ехал я не с пустыми руками, а вёз с собой драгоценную папку, в которой лежали вырезки из дореволюционных газет и журналов с фотографиями Шарапова, - героя событий русско-японской войны 1904-1905 гг, снятого как в гражданской одежде, так и в форме русского офицера тех лет.

И хотя я внутренне уже был убеждён, что автор дневника и Шарапов - одно и то же лицо, так как при первом же взгляде на фотографию почти пятидесятилетней давности сразу же узнал "дядю Севу", лицо которого чётко запечатлелось в моей детской памяти, цель моей поездки заключалась в том, чтобы показать фотографию Л.И.Зотовой, - именно той, у кого автор дневника снимал комнату в период своего пребывания в Шомске с момента появления в нём. Только Любовь Ивановна могла окончательно подтвердить мою уверенность в реальности фантастической судьбы автора пожелтевших от времени страниц дневника.

Дорога из Ленинграда заняла несколько ночных часов, и уже где-то около восьми утра я открывал калитку знакомого с детства дома, чуть ли не единственного, чудом сохранившегося в Шомске за военные годы и десятилетия послевоенных лет.

Несмотря на то, что прошло более сорока лет с тех пор, как я последний раз видел Любовь Ивановну, я сразу узнал её в женщине, которая при виде меня оторвалась от пропалываемой грядки и, на ходу вытирая руки о передник, шла мне навстречу. Мне показалось, что она мало изменилась с той поры, хотя даже по самым скромным подсчётам ей должно было быть около восьмидесяти лет. Такая же стройная, среднего роста, с густыми, едва тронутыми сединой волосами, стянутыми на затылке в тугой узел, одетая в серую кофту и тёмную не очень длинную юбку, она издали походила на ту, какой я её помнил. И только когда она подошла поближе, на её приветливом и всё ещё привлекательном лице с молодыми глазами я заметил сеточку появившихся мелких морщин, следов неумолимого времени. Ответив на моё приветствие и услышав, что я хотел бы с ней поговорить, она сразу же пригласила меня в дом и лёгкой для своих лет походкой пошла вперёд, так что я едва поспевал за ней. Естественно, она меня не узнала...

Не спрашивая о цели визита, она сразу же предложила мне чаю, от которого я не посмел отказаться, так как вполне явственно ощущал возникшее чувство голода.

Приготовления к чаю не заняли много времени. Оказывается, самовар у неё уже был поставлен, и, когда мы вошли, он уже весело шумел, намереваясь извергнуть из себя струйку пара. Убрав со стола стоявшие в вазе цветы, она покрыла его льняной вышитой скатертью, из тех, что раньше готовили в приданое и использовали лишь в редких случаях. Любовь Ивановна подтвердила, что, действительно, скатерть сохранилась с довоенных времён, и я с каким-то благоговением дотронулся до неё, сразу представив, что когда-то за ней сидел человек, обладавший величайшей из тайн - возможностью неограниченного продления жизни. Именно это мне и предстояло выяснить у хозяйки дома, предъявив ей привезённые с собой фотографии Шарапова и уточнив отдельные детали его жизни.

За чаем у нас завязался общий разговор, во время которого я представился, и Любовь Ивановна даже вспомнила мою маму, бывавшую у неё в доме. Узнав, что её уже нет в живых, она горестно вздохнула и поведала мне о своей послевоенной судьбе. Рассказала, что сын её, Костя, вернулся домой после войны безногим инвалидом и так всю жизнь и промучился, пристрастившись к вину. От вина умер в 1960 году. Дочь во время войны потеряла мужа, после войны вышла замуж вторично и сейчас живёт на станции Дно.

- У меня уже и правнуки есть, - не скрывая своей радости, поведала Любовь Ивановна. - Каждое лето кто-нибудь да приезжает, навещает старушку. Огород помогают вскопать, дрова заготовить. Вот муж дочери на пенсию вышел, собираются ко мне насовсем переехать. Жду их...Дом-то хороший всем места хватит, - мечтательно повела она глазами вокруг. - Да и мне веселее будет. Надоело одной куковать. И жизнь не в милость. Тоже, чай, смерть не за горами. Девятый десяток ныне пойдёт...

- Ну что вы, Любовь Ивановна! - искренне воспротивился я её мыслям. - Вы так молодо выглядите для своего возраста, что ещё лет на двадцать можете спокойно рассчитывать. Это моё твёрдое убеждение...

- Да, - как-то неожиданно согласилась Любовь Ивановна. - Я, правда, выгляжу моложе своих сверстниц. Врачи недавно и те удивлялись, что у меня давление, как у молодых, и сердце крепкое. Спрашивали секрет моей молодости, - смущённо улыбнулась Любовь Ивановна. - А что я им скажу? Жила как все...

Секрет молодости! Это выражение, произнесённое Любовью Ивановной, натолкнуло меня на вполне определённое предположение. Ведь этим секретом, можно сказать, обладал и Шарапов! Может, и хозяйка как-то оказалась причастна к этому "секрету"?

Поблагодарив Любовь Ивановну за чай, я с волнением раскрыл свою папку.

- Любовь Ивановна, - обратился я к ней, разложив на скатерти несколько вырезок из журналов с портретами Шарапова, - вы знаете этого человека?

Любовь Ивановна молча взяла одну из фотографий и мельком взглянула на неё. Что-то дрогнуло в её лице, она положила фотографию на стол и, ничего не говоря, выбежала в соседнюю комнату. Минуту спустя она уже возвращалась, на ходу надевая очки.

- Так это же брат Севы, Всеволода Николаевича, - сразу, с какой-то радостью в голосе воскликнула она, рассматривая фотографию Шарапова в форме поручика. - А вот и сам Сева, - показала она мне единственную фотографию, на которой Шарапов был заснят в гражданской одежде. - Вы заметили, как они похожи? Мы тогда с мамой сразу решили, что они братья-близнецы, хотя Сева и говорил, что у него нет братьев...

Любовь Ивановна замолчала и, как мне показалось, с какой-то нежностью всматривалась в фотографию Шарапова. Выражение лица её изменилось, на глазах появились слёзы.

- В сентябре сорок третьего они погибли, - она достала из кармана кофты платочек и прижала его к повлажневшим глазам. - Меня Сева спас, а на следующий день сам погиб...

- Вас? - интуитивно переспросил я, чувствуя, что её ответ раскроет ещё одну неизвестную мне страницу из жизни Шарапова. - Как это произошло?

- Ну как же? - Любовь Ивановна ещё раз прижала платочек к глазам, голос её задрожал. - Когда немцы приехали к нам арестовывать брата Севы, - вот его, - указала она на фотографию поручика, - мне немец грудь прострелил. Наш фельдшер Фёдор Игнатьевич уже думал, что помочь ничем нельзя, а к вечеру Сева вернулся и, как мне мама рассказывала, насквозь мою грудь проколол с двух сторон через рану, и она сразу затянулась. И хотите верьте, хотите нет, а на третий день я была уже совершенно здорова. Вот только шрамики остались на груди и спине. Да вы сами посмотрите, чего меня старуху, стесняться... - Не слушая моих возражений, она расстегнула кофту, отогнула вырез рубашки, и на правой стороне её груди над самым бюстгальтером я увидел небольшую ямку с ровными краями, почти ничем не отличающуюся по цвету от окружающего участка тела. - И на спине такая же, - добавила она, застёгивая кофту. - Фёдор Игнатьевич глазам своим не верил, когда я на следующий день проснулась, встала и у мамы есть попросила. Вертел меня со всех сторон и что-то бормотал себе под нос. Так и умер, не разгадав этого, как он говорил, фокуса. Да и никто здесь не верит, что я так тяжело ранена была...

И именно тогда, после её рассказа, у меня утвердилась мысль о причине необыкновенной моложавости этой женщины: сказался результат действия БС!

- А я любила Севу, - вдруг смущённо призналась она и, как мне показалось, с нежностью рассматривала фотографию Шарапова. - Мать всё видела и ругала: чего ты хочешь, дура неотесанная! Столько девок молодых кругом, а лезешь... Он же моложе тебя, да и пограмотнее, не твои четыре класса... А я всё равно ничего с собой не могла поделать... Но он, наверное, как к сестре, ко мне относился. Хотя и к другим, молодым и красивым тоже был равнодушен. Не замечала ничего за ним... А ведь такой интересный, представительный. Хромал только... В Высоком когда жил, под коня бросился, детишек спасая...

И ещё не по одной чашке чая выпили мы с Любовью Ивановной. У меня даже сейчас не хватает смелости назвать её старушкой. В неторопливом разговоре о прошлом, вернее я только слушал, а она рассказывала о Шарапове, о некоторых подробностях его жизни, из которых мне всё больше и больше раскрывался характер, и определялась личность этого человека. С волнением я осматривал комнату, в которой он жил, трогал спинку его кровати, посидел на табуретке и за столом, за которым он вёл свой дневник, держал в руках коптилку, которой он пользовался и при свете которой делал операцию, "лечил" Любовь Ивановну.

О тетрадях Зидры она сказала, что нашли их лет десять назад, когда перебирали пол в комнате, в которой он жил. Они лежали под половицей. Ещё там была металлическая коробочка, а в ней, переложенные ватой, лежали две ампулки с бесцветной жидкостью. Севино лекарство какое-то. Она их в аптеку хотела отдать, но там не взяли, посоветовали просто выбросить, так как на них ничего не было написано. А тетрадки хранились, пока правнуки не добрались до них. Она вовремя спохватилась и остатки в школу отдала. Думала, может там кто разберётся в этих крючках... Рада, что они пригодились...

- А вы не могли бы подарить мне фотографию Севы? - как-то застенчиво спросила Любовь Ивановна, когда мы уже прощались, и я благодарил Любовь Ивановну за подробные сведения о жизни их постояльца.

- Ну, кончено, возьмите, - отдал я ей фотографию Шарапова в гражданской одежде.

- Вот спасибо-то, - прижала она фотографию к своей груди. - Как же мне вас отблагодарить? Подождите...

Она убежала в комнату Шарапова и через минуту вернулась, держа в руках чёрную авторучку.

- Возьмите себе на память о Севе. Нам-то ни к чему, а вам пригодится. Наверное, писать много приходится?

- Да, приходится, - ответил я, принимая драгоценный подарок. - Большое вам спасибо...

Мы попрощались.

Дома я рассмотрел авторучку. Это был американский "Паркер" с золотым пером.

В процессе работы над романом мною был подан запрос в Центральный архив СА о судьбе сына Шарапова - старшего лейтенанта Гусарова В.А. Спустя некоторое время я получил ответ, что ст. лейтенант Гусаров Владимир Андреевич, 1918 года рождения, был выброшен на парашюте с заданием в составе группы в тыл немецких войск в район г. Сольцы 18 сентября 1943 года. С того времени никаких сведений о нём Центральный архив не имеет. По данным ЦА СА, ст. лейтенант Гусаров Владимир Андреевич числится пропавшим без вести.