Она знала, что я вернусь, и я знал, что я вернусь;я не мог не придти, но я не пришел.
Я знаю, что этот звонок был последним. Самый последний раз сыграл свою мелодию звонок входной двери, и в самый последний раз я открыл дверь только для того, чтобы увидеть темень, космический холод и звездную метель снаружи.
Два года раздавались эти таинственные звонки в мою дверь, с того самого дня, как мы с ней расстались. Иногда звонки звучали по несколько раз в день; они тревожились за меня, предупреждали, радовались моим мимолётным успехам. Так было, когда на одном дыхании я сочинил историю про русского старика, доживавшего свой век в маленьком итальянском городишке на Адриатике. Городок этот был очень похож на Sotto-Marino, что совсем недалеко от Венеции, старик вечерами пил прохладное итальянское шампанское, которое называлось prosecco, и мне тоже очень хотелось выпить, потому что было лето, и было очень жарко. В те дни я уходил пить прохладное пиво к... я даже и не знаю, как назвать это чудное заведение около леса. Местные бомжи называли его просто "Пескарик", там были деревянные скамейки, деревянные некрашеные столы, соль на столах, сушеная пелядь в киоске, совсем немного посетителей днем, и после второй кружки пива было приятно сидеть под навесом, в тени, глядя, как ветер раскачивает кроны высоченных берез вдали.
В третий день я закончил этот рассказ, и в тот же день обнаружил себя в лесу, среди орешника, лежащим лицом в траве; я не помню, сколько пива я выпил тогда, с кем я разговаривал, и как заснул в лесу. Так не было ни разу до того, и уже никогда не было после. Странно, но я чувствовал себя счастливым в этот день.
Иногда звонков не было подолгу, месяцами, и тогда я понимал, что живу не слишком достойной жизнью. Я мог жить очень трезво в такие месяцы, по правилам, нарабатывая идеи, которые потом превращались в отчеты, в научные статьи, в доклады на конференциях, во что-то еще, очень важное. Но звонков не было.
И я понимал, что где-то там, в самых высших инстанциях, в той канцелярии, где заведовали звонками, вся эта деятельность не шла в зачет. Категорически не одобрялась, во всяком случае. В этих инстанциях про меня знали всё, и именно оттуда изредка ниспосылалась высшее благословение за праведность в виде незатейливой мелодии входной двери. Было бесполезно молить эти праздные небеса о дополнительном благословении, рассказывая им, как я люблю ту, единственную, которую нашел так поздно, и которую так боялся потерять. Я мог сколь угодно говорить небесам, что река любви случается только однажды, и что второй раз в такую реку не войдешь - всё было впустую. По небу плыли скучные кучевые облака, иногда разражаясь коротким летним дождем, ветер раскачивал кроны дальних берёз, а звонок входной двери молчал.
Не раз и не два я проверил всю немудреную электронику этого непостижимого устройства. Пара операционных усилителей, простенькая КМОП-логика, ПЗУ. В общем, ломаться там было нечему. На всякий случай я отнес дивайс на работу, показал старому мудрому электронщику. Он всё проверил и пожал плечами, безнадежно, поскольку с мистикой никаких дел не имел и иметь не хотел. Впрочем, источник питания он заменил, поставил новый от сотового телефона.
Иногда звонок играл свою мелодию в те дни, которые я ничем особым не выделял. Например, стирал постельное белье, запихнув его в обшарпанную круглую машину. Из тех самых, что появились в нашей стране сразу после Второй Мировой... и я не собирался менять эту старенькую машину на нечто такое, что всё может делать без меня. Греть воду, стирать, полоскать, сушить, и все по наперёд заданной программе. Мы, два старика, я и эта круглая машина с облетавшей краской по бокам - мы доживали свой век вдвоем, и отдать её было бы чистейшей воды предательством. Так мне казалось, во всяком случае, и я готов был ловить субботние новости, вслушиваясь в бормотание телевизора под рев и грохот этого допотопного чудовища, брызгавшего мыльной водой то в меня, то на линолеум прихожей, и разве что из милости позволявшего таскать себя за замотанные синей изолентой ручки по окончании процесса стирки. Вот в такие вот, спокойные и мирные утренние часы, совершенно неожиданно, звучала мелодия звонка от входной двери.
Двери, за которой никого и никогда не было.
Я не знаю, почему так произошло, но теперь уже ничего нельзя изменить. Не так много дел у меня оставалось на свете, дел, которые меня задержали, не так много невыполненных обещаний. Иногда мне кажется, что я сделал всё, что мог сделать, в меру таланта, отпущенного мне богом и судьбой, и никому ничего больше не должен. Иногда мне так не кажется, но это уже неважно. Нельзя сказать дважды одни и те же слова, как не войти дважды в одну и ту же реку, а счастье заключается в том, что однажды всё на свете заканчивается.
Эти мелодии дверного звонка звучат все реже, и этот, в посленовогоднюю ночь, был последний, прощальный. Я мог бы и не открывать дверь, но я всё-таки открыл её, чуть помедлив.
Теперь уже только ради того, чтобы увидеть свой новый, настоящий дом.
1. Мф. 24,32: От смоковницы возьмите подобие: когда ветви её становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето; так, когда увидите всё сие, знайте, что близко, при дверях.
![[]](/img/z/zhmurikow_e_i/smokovnica/chasha.jpg)
