# Смнм - Глава 4

Аноним Кикиморра

Глава обновлена, теперь она заканчивается на ещё более интересном месте 8)

## Глава 4.


Когда мы подъезжаем к лагерю, у края вытоптанного снега нас ожидает северянин, нервно переминаясь с ноги на ногу.

-- Хозяин! -- принимается он голосить, едва мы оказываемся в зоне слышимости. -- Я бы её ни за что никуда не отпустил, но она мне ружьём пригрозила! Под прицелом велела седло принести!

-- Врёт, -- шепчу я, криво ухмыляясь. Азамат усмехается и гладит меня по плечу. Пастух продолжает в красках расписывать, какая я опасная, как меня даже лошади боятся, а стихии слушаются.

-- Ладно уж, -- отмахивается от него Азамат. -- Хорошо, что отпустил, а то бы она тебя убила. Она духовника моего однажды чуть не застрелила.

Пастух, который начал было успокаиваться, что хозяин не злится, снова перепугался, отвесил мне три поясных поклона и сбежал к остальным.

-- Чего ты их запугиваешь? -- спрашиваю.

-- Не обращай внимания, -- неловко улыбается он. -- Это я свой авторитет укрепляю. А то если они решат, что я просто так тебе всё разрешаю, то запрезирают. Решат, что у меня денег не хватает на твои капризы, вот и... отдаю натурой, так сказать.

-- А так они тебя будут считать укротителем тигров?

-- Ну, вроде того, -- он виновато опускает глаза. -- Извини, но так проще, чем что-то доказывать...

Я задавливаю в себе желание закатить ещё один скандал. Хватит, наругались на сегодня. В конце концов, никто меня на Муданг насильно не волок.

-- Да ладно, -- говорю довольно искусственным голосом. -- Ты же не виноват, что они идиоты. И что все бабы у вас курицы долбанутые, тоже не виноват.

Он долго на меня смотрит, потом говорит:

-- Спасибо.

Я так понимаю, за усилие над собой. Чует ведь. Как мне всё-таки повезло с мужиком. И как ему не повезло с родиной.


Когда мы слезаем с лошадей, я наконец замечаю, что Азамат всё это время сидел не на той буроватой кобыле, которая стояла в строю рядом с моей белой, а вовсе даже на чём-то серебряном.

-- Ой, -- говорю. -- Какая у тебя скотина, прямо металлическая. Так блестит...

-- Да-а, -- польщённо говорит он. -- Я вот решил его и взять. Таких серебряных больше нигде не разводят, только по берегам Дола, а я всегда такого хотел. Сейчас поездил -- жеребец сильный, послушный, с мозгами, да ещё молодой совсем. В общем, я определился. А ты как?

-- Да я вроде тоже, -- киваю на свой рыжий диванчик.

Азамат хмурится.

-- Ты его взять хочешь?

-- Ну да, а чего? Сидеть удобно, не трясёт, слушается. И не очень большой. Чего мне ещё надо?

-- Так это ж мерин...

-- Ну так мне с ним не трахаться! -- выпаливаю я. Пастухи прыскают со смеху и долго не могут успокоиться. Азамат слегка краснеет.

-- Ты полегче в выражениях, -- шепчет он мне. -- Женщины при мужчинах о таких вещах не говорят.

-- Фи, какое лицемерие, -- кривлюсь я. -- А чем плохо, что мерин?

-- Ну это как-то... неспортивно.

-- Спасибо, спорта мне на сегодня хватило. Ещё возражения есть?

Азамат вздыхает.

-- Ладно, бери этого. Ребят, -- он поворачивается к пастухам, которые всё никак не отсмеются. -- Представьте коней-то.

-- А ты до сих пор не знаешь, как их зовут? -- удивляюсь я.

-- Нет, а ты знаешь?

-- Нет, так то я... Я и забыла, что у них имена бывают.

-- Бывают, а как же, -- кивает Азамат. -- И если конь хороший, его имя охраняют, как человеческое.

Наш провожатый первым отсмеялся достаточно, чтобы внятно произнести имена.

-- Этот, -- он указывает на Азаматов выбор, -- Князь. А второй -- Пудинг.

-- Как?! -- опешиваю я.

-- Пудинг... -- повторяет пастух. -- А что?

Я поворачиваюсь к Азамату.

-- Откуда у вас пудинг?

Азамат пару секунд на меня озадаченно смотрит, потом переспрашивает.

-- А это слово для тебя что-то значит?

-- Ну как, -- говорю, -- пирог такой... праздничный...

Они начинают ржать. Азамат трясёт головой, явно умиляясь от чего-то, чего я не понимаю.

-- Кто говорил, что у императора не было чувства юмора! -- хохочет он. Потом наконец снисходит до того, чтобы объяснить мне, в чём дело. -- Этим именем впервые наш последний император назвал своего любимого коня, который тоже был небольшой, толстый и спокойный. Оно с тех пор так и кочует. Но никому в голову не приходило, что у этого слова есть какое-то значение! Так, звучит забавно, и всё тут...

-- Ясно, -- ухмыляюсь я. -- Я тебе испеку как-нибудь. Только это долго, там тесто должно настаиваться две недели или типа того. Зато очень сытно.

Пастухи немедленно преисполняются уважения к даме, которая, о-о-о, понимает толк в кулинарии. Чувствую, Азамат задался целью и правда выдать меня за воплощение этой их воинственной кормящей богини. Дверью шатра я уже хлопала, осталось детей наплодить. Кстати, надо ему сказать, но при пастухах как-то нехорошо, наверное...


Мы обедаем все вместе в шатре. Мне кажется, что день уже прошёл, ведь столько всего произошло, и я так долго ждала -- хотя на самом деле сейчас всего полпятого. Еды у нас по-прежнему вагон и маленькая тележка, а ведь уже пора домой возвращаться.

-- Ну что, Азамат, -- говорю, -- ты признаёшь, что не надо было брать столько вещей?

-- Я признаю, что они тебе не понадобились, -- аккуратно отвечает он. -- Но ведь нам ничем не помешало то, что они были с собой, правда?

Я закатываю глаза.

-- Я тебе что, младенец, мне сменные пелёнки с собой таскать везде? В следующий раз ничего лишнего, а то прям стыдно.

Кажется, это слово действует на него волшебно -- он тут же серьёзно соглашается и больше не спорит. Я начинаю прикидывать, что пойдёт в салон, а что в багажник, и оказываюсь перед неразрешимой проблемой.

-- А как мы возьмём лошадей?

Азамат фыркает чаем.

-- Уж не в багажнике, это точно. Ты что, Лиза, как мы их возьмём? Их отправят на пароме в Долхот, а оттуда монорельсом до нас. Через несколько дней приедут.

-- А... тут есть монорельс? -- удивляюсь я. Как-то у меня плохо укладывается в голове, как муданжцы умудряются сочетать свеженькие земные удобства с первобытнообщинным строем в головах.

-- Есть, конечно. От всех больших городов к столице и кольцевой. Вот если от Долхота в Сирий ехать, то рельс проходит прямо под горами, по пещерам. Ох и красиво там... надо будет летом съездить, сейчас это направление почти не работает, весной много обвалов бывает. А если ехать на Орл, то под водой. Там уже не вагоны, а почти звездолётик такой ходит, прямо в толще воды. Можно на всяких морских гадов посмотреть. Красота, в общем. Да и обычный монорельс неплох. Я всегда из столицы к матери ездил, а не летал. Уж очень там леса живописные... сидишь в вагончике, а по обе стороны такие деревья гигантские, почти вплотную. Иногда под вывернутым корнем проезжаешь. Те горы, что тянутся от Ахмадхота до Худула -- они самые старые на всём Муданге. И растения там тоже древние. А я в детстве обожал всё древнее.

У меня аж слюнки текут, так хочется поскорее всё это увидеть. Правда, неплохо бы дождаться весны, чтобы полазать по огромным корням да пощёлкать цветочки -- маме отправить фотки...

-- Это у вас мать так далеко жила? -- поражается северянин. -- Это ж сколько у вашего отца денег было -- ездить-то из столицы в Худул?

-- Да он нечасто ездил, -- смущается Азамат. -- Но вообще с деньгами у него было слава богам... -- Азамат мнётся, стараясь отойти от скользкой темы. -- А мать, наверное, и до сих пор жива. Она очень рано меня родила, да и если бы умерла, мне бы сказали.

-- А она знает, что ты вернулся? -- спрашиваю тихонько.

Он пожимает плечами.

-- Вряд ли. Кто бы ей сказал?

-- А ты сам?

-- Я не говорил.

Я потерянно моргаю.

-- Ты ей вообще давно последний раз звонил?

Он на меня странно смотрит.

-- Я не уверен, что у неё есть телефон.

До меня начинает постепенно доходить.

-- А ты... в принципе когда с ней общался?

-- До того, как... -- он неопределённо взмахивает рукой в районе лица.

-- А она вообще знает, что ты жив-то? -- похолодев, спрашиваю я.

Он слегка приподнимает брови.

-- Ну, ей сказали, на что я стал похож. Вряд ли ей очень хочется на меня смотреть.

-- Это ты так думаешь или она сама так сказала? -- продолжаю допытываться я. Мы уже давно перешли на всеобщий, так что пастухи только переглядываются и недоумевают, о чём это мы.

-- Я так думаю, -- вздыхает он. -- Ну ты сама посуди, если уж отец...

-- Я совершенно не вижу тут связи. Или ты считаешь, что его кретинизм передаётся половым путём?

Азамат смотрит на меня с убийственной укоризной.

-- Я просто хочу сказать, -- поясняю я, -- что твоя мать ещё имеет шанс оказаться хорошим человеком. Во всяком случае, я бы не стала так категорично её клеймить.

-- Естественно она хороший человек! -- взвивается Азамат. -- Она прекрасный человек, я её очень люблю!

-- Тогда какого ж чёрта ты её игнорируешь? Ты поставь себя на её место -- она узнаёт, что ты ранен, а потом семь лет ни слуху, ни духу! Семь долгих муданжских лет! Тебе не стыдно, вообще?

-- Да на какого шакала я ей сдался?!

-- Азамат, она твоя мать! Даже муданжская мать не может просто так наплевать на своего ребёнка, не выродки же вы все тут, в самом деле!

Он ещё плечами пожимает -- ну в чём тут можно быть неуверенным?!

-- Отец же смог.

-- Так то отец! Он тебя не рожал! А материнский инстинкт никакая внешность не спугнёт!

-- Ну хорошо, -- перебивает меня Азамат повышенным голосом. -- И что ты теперь предлагаешь? Семь лет уже прошли, их не вернуть.

-- Во-первых, выясни её телефон и позвони.

-- И что я ей скажу?

Пастухи поняли, что с ними больше никто разговаривать не собирается и начинают расползаться по своим шатрам.

-- Во-первых, что ты жив и здоров. Во-вторых, спросишь, как она сама, здорова ли, не нужно ли ей чего. А там уж смотря что ответит.

-- Ладно, -- вздыхает он и не двигается с места.

-- Ну и чего ты сидишь? Звони уже!

-- Что, сейчас, что ли?

-- А почему нет?

Он, не сводя с меня оторопелого взгляда, достаёт телефон и несколько расслабляется.

-- Сети нет.

Я состраиваю ехидную улыбочку и протягиваю ему хвост от пистолетика. Не отвертишься, дорогой.

Звонит он брату. Тот долго вообще не может понять, что и зачем от него требуется. Видимо, тоже давненько с матушкой не общался. Наконец Азамат говорит "понятно" и прощается.

-- Она теперь живёт не в Худуле, а в деревеньке на побережье, и связи там практически нет. Арон её номера не знает, но даже если бы знал, всё равно вряд ли удалось бы дозвониться.

-- Ясно, -- вздыхаю я. -- А название деревни он сказал?

-- Да...

-- А найти её ты сможешь?

-- Ну да, а что ты...

-- Я предлагаю прямо сейчас туда полететь.

-- Лиза, это часов семь отсюда!

-- Заодно поучишь меня управлять унгуцем. А то я сегодня чуть не рехнулась, как тебя искать, да как выбираться, если с тобой что случится, не дай бог.

-- Лиза, но я со всеми договорился, что завтра уже буду дома!

-- Вечером будешь.

-- Но тренировка!

-- Ну вот что. Я понимаю, что ты ухватишься за что угодно, чтобы только не навещать маму. Так что я тебе повышу мотивацию. Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь, хотя очень хотел бы узнать. Пожалуй, когда узнаешь, это перевернёт всю твою жизнь. Но пока ты не навестишь маму, я тебе ничего не скажу.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

-- Ты всё-таки имеешь какое-то отношение к Укун-Тингир?

Я приподнимаю брови и безжалостно отчеканиваю.

-- Не-ска-жу.

Он изучает меня ещё с минуту, потом встаёт, проходится по шатру. Потом берётся за телефон и выбирает контакт.

-- Алтонгирел? Слушай, я задержусь ещё на день. Предупреди всех, чтобы зря не ездили...


Управлять унгуцем несложно, если рядом сидит Азамат и доходчиво объясняет, какой рычажок для чего. Оказывается, что добрая половина всех значков на панели не имеют никакого отношения к управлению, а вовсе даже являются охранными символами, типа как у нас народ иконы, магендавиды и нэцкэ по кабине расклеивает. Вокруг навигатора символы богов-погодников, на рулевом рычаге обереги от невнимательности, на контроле взлёта и посадки молитва богу гостеприимства. Впрочем, после предварительного ликбеза, успешного взлёта и получаса полёта я вполне овладеваю управлением и без подсказок. Погода по-прежнему хорошая, ведёт меня внятный и правдивый электронный навигатор, Азамат тихо скрипит зубами на соседнем сиденье.

-- А твоя мама любит рыбу? -- внезапно спрашивает он меня.

-- Терпеть не может, -- озадаченно отвечаю я. -- А что?

-- Да так... -- отмахивается он. Потом, помолчав, снова спрашивает: -- А волосы она длинные носит?

-- Ты же видел фотки.

-- Ну мало ли...

-- Недлинные, как у меня примерно.

-- Ясно. А...

-- Азамат, если ты этими расспросами пытаешься выморщить из меня ответ на свой вопрос, то можешь не надеяться.

Он разоблачённо вздыхает.

-- Ты можешь мне хотя бы объяснить, зачем тебе так непременно надо, чтобы я встретился с матерью? Ты ведь понимаешь, что у вас принято поддерживать более близкие отношения с родственниками, чем у нас.

-- Если бы мы были на Земле и ты такое отчудил, я бы вообще не знала, что и думать. Понимаешь, я ведь не заставляю тебя с ней общаться постоянно. Я знаю, какие бывают пожилые люди неприятные, у меня для этого бабушка есть. Просто я думаю, что она заслуживает знать, что с её сыном всё в порядке, ведь это каждой матери важно. Она-то от тебя не отрекалась.

-- Нет, -- задумчиво соглашается он, -- не отрекалась. Но и не приехала из Худула, когда я был ранен.

-- А ей сразу сказали?

-- Ей и отцу сказали одновременно. Не совсем сразу, но быстро... Кстати, помнится, ты очень резко высказывалась обо всех моих друзьях, которые за меня не вступились. А ведь она тоже не вступилась. И что ты об этом думаешь?

-- Я не знаю, -- тихо говорю я. -- Если бы я знала, что она за человек, у меня могли бы быть предположения...

-- Но ты не набрасываешься на неё с руганью, хотя она поступила точно так же, как все?

Я кошусь на Азамата. Он явно нервничает, но гнёт свою линию. Это, в общем, хорошо, если он наконец начинает осознавать, что не заслужил своего изгнания. Однако с матушкой и правда что-то не так. Женщины у них странные, конечно, но чтобы вот так бросить своё чадо? Может, она пыталась повлиять на отца, только Азамат об этом не знает?

-- Я не верю, что она совсем ничего не пыталась сделать для тебя. И пока я её своими глазами не увижу, и своими ушами не услышу от неё, что ей не интересна твоя судьба, я не поверю.

Он пожимает плечами, а потом вдруг нагибается и целует меня в макушку.

-- Мне очень хочется надеяться, что ты права, -- тихо говорит он. -- Раньше я всегда думал, что мать меня любит. А потом вдруг оказалось, что я этого не заслуживаю. А когда появилась ты, всё снова повернулось с ног на голову, и теперь получается, что я вроде как ни в чём не виноват, а она... В общем, наверное, я просто боюсь. Я в молодости всё похвалялся тем, что ничего не боюсь, а Унгуц мне всегда говорил, мол, придёт и твоё время бояться, и вовсе не там, где ты ждёшь.

Кажется, я тут уже лишняя. В те редкие моменты, когда Азамат принимается анализировать свои чувства, он почему-то обязательно делает это вслух, хотя может напрочь забыть, что я нахожусь рядом и всё слышу. Иногда это бывает забавно. Например, когда он только начал вести тренировки, я регулярно заставала его расхаживающим по комнате и рассказывающим самому себе, какими словами он про себя называет те или иные ситуации во время боя и как их лучше классифицировать -- а потом он удивлялся, откуда это я так хорошо разбираюсь в происходящем "на ринге", ведь не сошёл же он с ума, чтобы женщину грузить боевыми стратегиями.

За этим бормотанием он благополучно засыпает. Вот и славно, а то ведь он прошлой ночью не отдохнул почти.

Степь под нами тем временем переходит в невысокие горы, поросшие каким-то странным лесом. Видимо, тем самым, где под корнями деревьев поезд может пройти. Во всяком случае, кроны весьма внушительные, и я не взялась бы сказать, широколиственные они или хвойные. Наверное, и правда что-то безумно древнее, а то и вовсе неземное.

Слева от гор и до самого моря тянутся смешанные леса. Навигатор мне пиликает, что надо сворачивать к западу, но только после того, как позади останется река, а то над ней какие-то завихрения. Над горами всё вполне спокойно, они действительно невысокие. Я тихонько включаю музычку и с удовольствием обозреваю величественные муданжские пейзажи под мерное сопение на соседнем сиденье.


Азамат просыпается, когда на горизонте уже чернеют высоченные северные горы на фоне ещё не совсем чёрного неба. Сквозь прозрачную крышу видно столько звёзд, что чувствуешь себя внутри какого-то ювелирного изделия с бриллиантами.

-- А я уже собиралась тебя будить, -- говорю. -- А то темнотища, да и лететь уже недалеко осталось, насколько я понимаю.

Он протирает сонные глаза, заливает в себя пол-литра кофе и углубляется в навигацию. Включает инфракрасный экран на лобовом стекле, чтобы всё было видно, выискивает по навигатору точное расположение деревушки, в которую нам надо.

Худул остаётся по правому борту ярким букетиком огней. Мне кажется, он раза в три меньше Ахмадхота. Поднимается ветер с океана, и мы начинаем снижаться куда-то во тьму, к подножию гор, на побережье бескрайней древней воды.


-- Как же это её так далеко занесло? -- спрашиваю я, когда мы выбираемся из унгуца. Азамат сказал, что, когда являешься без приглашения, транспорт надо оставлять за чертой деревни, чтобы не смущать соседей, так что мы сели в леске на пологом склоне, а теперь пешком по дороге идём в село.

-- А она где-то в этих местах и родилась в семье рыбаков. Имя-то у неё гласное, но вообще она... как бы это сказать... ничего особенного. Не столичная, даже не городская, не богатая, не очень красивая. Когда отец стал ухаживать, в семье очень удивились. Ну и она быстренько предложила пожениться, пока он не передумал. Он, конечно, был сильно старше, но зато красавец, великий охотник и Непобедимый Исполин, Рождённый в Седле -- это титул победителя конных соревнований.

-- Понятно, -- говорю. -- То есть, он взял себе девочку с улицы, чтобы сэкономить на ухаживании, а потом она ему слова поперёк сказать не смела. Похвально, что и говорить.

-- У нас... принято с большим уважением говорить о родителях, -- после паузы произносит Азамат и резко меняет тему. -- Алтонгирел мне напомнил, что тебе надо строить дом. Ты по дороге никакое местечко не присмотрела?

У меня встаёт дыбом шерсть на загривке. Алтонгирел ещё вечером после свадьбы строго указал, что Азамат должен мне построить отдельный дом где-нибудь подальше от столицы, чтобы я не путалась под ногами, и все видели, как он богат. Мне, понятное дело, совершенно не нравился такой расклад. Я хочу жить с мужем и в городе, потому что там есть работа. Пусть сейчас народ пока меня не воспринимает как целителя, но ведь привыкнут же они когда-нибудь! Да и мои занятия с целителем и Оривой прекращать совершенно не хочется. Особенно теперь, когда мне самой скоро понадобится профессиональная помощь. Короче говоря, теперь каждая моя встреча с Алтонгирелом оканчивается ссорой на почве жилищного вопроса.

-- Я, кажется, уже неоднократно и весьма однозначно заявляла, что не собираюсь никуда от тебя съезжать. Я живу на Муданге только для того, чтобы быть рядом с тобой. А если тебя рядом нет, то с тем же успехом можно вернуться на Землю.

Азамат вздрагивает и чуть не роняет термопак, в котором остались ещё две кулебяки и какие-то фрукты.

-- Я тебя понял, -- мрачно говорит он.

Мы в молчании подходим к деревне и звоним в первую же калитку. Азамат надвигает капюшон в надежде, что хозяева не разглядят его в темноте. То ли в этом доме живёт семья побогаче среднего, то ли просто потому что край деревни, в общем, нам отвечают по домофону, что сильно облегчает жизнь и им, и нам. Азамат быстро спрашивает, где живёт "жена Долгого Охотника". Ему быстро объясняют, как пройти. Я ничегошеньки не понимаю в этом указании, потому что северный акцент у хозяина дома уж очень жестокий, да половина сказанных слов -- какие-то местные ориентиры, которые я себе даже представить не могу. На Муданге я часто чувствую себя абсолютно беспомощной.

Азамат, однако, легко находит дорогу, и вот уже мы стоим перед высоким и частым деревянным забором с выразительно выструганными копьями по верху.

Азамат поглубже вдыхает и дёргает шнурок от звонка.