Зорин Иван Васильевич: другие произведения.

Героин

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Ссылки:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Ссылки
Оценка: 4.95*6  Ваша оценка:


ГЕРОИН

   У смерти столько же лиц, сколько и у жизни. На свете нет двух людей с одинаковой смертью. И Еремей Дементьевич Гордюжа выбрал самую разрушительную из них.
   Он был уже тех лет, когда о возрасте лучше забыть, и любить себя не за что. "Какие у него мешки..." - тыкал он пальцем в зеркало, откуда смотрел лысоватый, обрюзгший мужчина с глубокими складками возле рта, качал головой и, вздохнув, начинал бриться, выдавливая языком бугор за щекой. Он уже давно говорил о себе в третьем лице. И писал тоже. Какая разница, от какого лица писать, если высказанное в словах - ложь.
   Одиночество подобно растению, у которого растут только корни, и долгими зимними вечерами Еремей Дементьевич спасался рукодельем. Год назад он купил подержанное кресло, а в прошлом месяце решил его перетянуть. Сняв залоснившуюся обшивку, он вдруг наткнулся среди пружин на целлофановый пакет с белым порошком. Я не могу передать его удивление, потому что знаю, каким оно было. Ведь Еремей Дементьевич Гордюжа это я. Хотя у нас мало общего. Когда-то он учился тому, что я ненавидел, а теперь ходит на работу, от которой меня тошнит. Много лет он был женат, имел сына, а когда его бросили - плакал. "Странно не то, что они разошлись, - думал я, вспоминая холодную улыбку его жены, ее, ставшие давно чужими, плечи, - странно, что они столько лет провели вместе..." Кто заставлял меня быть Гордюжей? Кто, точно пешку, шаг за шагом передвигал меня по его жизни? У меня к нему особый счет.
   Пол кило героина жгли Еремею Дементьевичу руки, словно раскаленный шар. Он несколько раз пил воду, проталкивая подступивший к горлу ком, но успокоился только к вечеру. Прятал ли тут запасы наркоман, владевший креслом, или контрабандисты переправляли товар в мебели, а одно кресло затерялось - во всех случаях его уже не станут искать.
  
  
   У его начальника лисьи глазки, а лицо такое узкое, что, поглаживая бородку, он помещал его в ладонь. Сигарета, как фига, торчит у него в рогатке пальцев, когда он приговаривает, что любой Гамлет рано или поздно станет Полонием. От его окриков закладывает уши, а у меня сжимаются кулаки. Однако Еремей Дементьевич тряпка. Он всю жизнь просидел на чемоданах, так и не выбрав маршрута, и косые взгляды, от которых, чтобы не сглазили, скрещивают за спиной пальцы, кажутся ему важнее его самого.
   Но, с годами видать, и его допекло.
   "Эх, Ерёма, Ерёма, - причитал он, подмигивая мне из зеркала, - жизнь прошла - остался колтун в волосах..."
  
  
   Продать. Освободиться раз и навсегда. Но кому? В юности он везде был своим парнем, веселым и компанейским, но потом зеркала, окружавшие его жизнь, постепенно опустели, а дорога все сильнее сопротивлялась ногам. Так Еремей Дементьевич стал затворником, придя к выводу, что с большинством людей лучше говорить по телефону. Он - паук, которого устраивает паутина. Днем - служба, вечером - телевизор, где смешные человечки учат с экрана тому, чего сами не понимают.
   Так продажа отпала сама собой.
   До сих пор я жил так, словно зажигал свечу от чужой свечи, приспосабливаясь, как мог, настраиваясь на привычки и характер Гордюжи.
   Но судьба не картуз - чужую не наденешь.
   И я удержал Еремея Дементьевича от того, чтобы высыпать порошок в умывальник.
  
  
   Женившись, Гордюжа надеялся. То, что на жену положиться нельзя он понял очень скоро, но сын - его кровь. А кровь - не водица. "Женщина только вынашивают семя, - думал Гордюжа, - а человека рождает мужчина" Но шло время, сын рос и, как в большинстве семей, принимал сторону матери.
   "Эдипов комплекс, - шипел Еремей Дементьевич, не находя с сыном ничего общего, - против природы не попрешь, а жене на руку..." Они продолжали жить под одной крышей, но Гордюжа - сам по себе. Он часто представлял, как умрет, и развяжет всем руки. "Перекрестятся - и дальше пойдут..." - бубнил он, запершись в ванной. Теперь его каждый день будто сапогом тошнило. Когда из ванной вместе с бульканьем воды доносился горловой кашель и нечленораздельное бормотанье, ему настойчиво стучали.
   "В семь лет мальчики думают: "Мой папа знает все", - успокаивал его знакомый еврей, - в тринадцать они убеждаются: "Отец многого не знает", в восемнадцать уверены: "Отец не знает ничего", в двадцать пять смеются: "Старик спятил", а в сорок плачут: "Жаль отца нет - поговорить не с кем""
   Гордюжа скреб лысину, и не хотел ждать, чтобы не дождаться. Почесав затылок, он пересел в другой поезд.
   После развода ему пришлось особенно тяжело. Раньше он был одинок, как булыжник на площади, а теперь, как тропинка в лесу. Он вскакивал ночами, сбрасывая одеяло на пол, разбуженный собственным криком. Его душили кошмары, самым страшным из которых была бессонница в темной, наглухо зашторенной комнате, когда он таращил глаза кверху, туда, где должен быть потолок.
   Но постепенно он привык к себе, и ему стало легче.
   Невинная душа владеет своими чувствами, а грешная учится их сдерживать, поэтому счастливым, как и несчастным, можно быть только во сне. Однако Гордюжа видит сны редко, он вообще мало что замечает вокруг. А мне все чаще снится покойный отец. Он сгорблен, сух и старше тех лет, когда умер, будто продолжает где-то стареть. Дементий Еремеевич молча грозит пальцем, укоризненно хмурится, словно ждет от меня чего-то, что я не могу дать. И я до тех пор гадаю, перебирая в голове его желания, пока, измученный, не просыпаюсь...
  
  
   Я не знаю, для кого мы делаем то, что мы делаем, но надеюсь, что те, для кого мы стараемся, это хорошо знают. Такова судьба человека: играть в прятки с повязкой на глазах, а когда схватишь истину - повязка сползает, и наваливается вечная тьма...
  
  
   Директором его школы был Ермолай Нищеглот. "Ермолай, давай, не лай", - дразнили его, крутя пальцем у виска. Но за спиной. А в коридорах предупредительно улыбались, спеша уступить дорогу. Учителя торопились первыми пожать вялую, холодную, как рыбий хвост, руку, родители расшаркивались, трясясь за своих чад.
   На языке у всех был мед, а на душе, как в желудке, пусто и темно.
   И это был главный урок, который вынес Еремей Дементьевич со школьной скамьи.
  
  
   Неизвестно, сколько бы еще пролежал героин в его доме, но теперь Гордюжа дрожал над своим сокровищем, как скупой рыцарь, и всюду таскал с собой.
   Было жарко, в траве, как часы, стрекотали кузнечики, отсчитывая короткое летнее время, а по улице трусила побитая молью собака, которая забрасывала заднюю ногу между передними.
   "Задним умом все сильны", - скривился Гордюжа.
   Он чувствовал, что явился на свет на постоялом дворе у посторонних родителей, а умрет на чужих похоронах.
   Солнце слепило, и Еремей Дементьевич, как обычно, ловил на улице взгляды, которые казались ему важнее его самого. Он долго ждал автобус, а когда вернулся домой, записал происшествие
  

НА ОСТАНОВКЕ

   Вначале было Слово, и Слово было Злом. Поджав ноги на короткой скамейке, спал бомж. Под головой - полиэтиленовый пакет, разбухший от мусора. Жарко, ожидающие автобуса отворачивают нос - мы живем в свободной стране и уважаем чужой выбор. Даже выбор казни. У бомжа вывалился язык, слюни капают сквозь деревянные прутья, в лужицу, над которой вьются мухи. Стоптанные ботинки, волосы с проседью. Такие долго не живут, года три-четыре. Сменяют, как голуби, друг друга, представляясь одними и теми же, серыми, старыми...
   Мы не сидели за одной партой, не рвали в детстве яблоки, они нам не братья.
   Подошли еще трое - отец с сыном лет восьми и дед. Похожие, как матрешки. Впрочем, все бомжи на одно лицо. У них все общее - бесстыдство, тряпье, запах. Рядом с ребенком шагало его будущее - если доживет...
   Вначале было Слово, и Слово было Ложью. Ребенок смеется, у него нет передних зубов, а под глазами синяки. Подбирает окурок, отдает отцу. Дед боком садится на скамейку, косится на сумку спящего. Мальчишка сметливый, легонько тронул ее, доставая оттуда недоеденную булку, бутылку с пепси-колой на дне. Делят на части хлеб, жуют. Мальчишка запрокидывает бутылку, точно целится в солнце, цедит капли в рот. Потом снова запускает руку в пакет, шуршит газетами.
   Спящий очнулся, облизав сухие губы, убрал язык. Заметив неладное, вскочил, свесив ноги, как ванька-встанька. Спросонья крутит головой, но обидчиков трое - не совладать...
   И тогда начинает бубнить: "Где ж это видано, чтобы бомж у бомжа воровал..." Причитая, собирается. "Где ж это видано, чтобы бомж у бомжа воровал..."
   Все - обман, и эти слова тоже.
   "Отсыпать ему, что ли... - подумал Еремей Дементьевич. - Дают же умирающим..."
   Он чувствовал себя всесильным, раздающим по усмотрению счастье. Он взвешивал мешочек за пазухой, и тот тянул, как мельничий жернов. "Кто искусит малых сих..." - вспомнилось ему. Однако малые только дети, пока не научились врать.
   "Ну, чего зыришь - глазки пузыришь? - прогнал его бомж. - Твое дело сторона..."
   И в этот момент он узнал в бродяге Ермолая Нищеглота, бывшего директора своей школы.
   Еремей Дементьевич отшатнулся и пошел, размахивая руками, точно срывал невидимые яблоки, которые швырял оземь. А кварталом дальше волновались защитники животных: молодые женщины с горящими глазами требовали судить кого-то за доведение собаки до самоубийства.
   Все что можно выразить словами - неправда...
  
   В тот день Еремей Дементьевич попробовал героин. Неумело и расточительно просыпая его на пол, он размешал порошок в воде, мелко перекрестился, точно смахивая с носа муху, запрокинул стакан к потолку.
   Так он выбрал себе казнь.
  
  
   Я ненавижу две вещи - его лицо и его имя. Еремеем его решили наречь в честь дедов по матери и отцу, так что выбора у него не было. Имя ему уже присвоили, а он все не рождался, появившись только на пятый год после родительского венчания. К этому времени оба деда уже умерли, а его имя так навсегда и осталось старше его. У него оттопыренные уши. И блеклые, расплывчатые глаза. Впрочем, зачем придираться. Не Каренин же. Вот он сутулится, продевая руки в рукава висящего пальто, а потом, уже надетое, снимает с вешалки.
   Акакий Акакиевич и его шинель.
  
  
   На следующий день Гордюжа вернулся с чужим, деревянным лицом, держа под мышкой коробку со шприцами. А с тех пор так и пошло - изо дня в день. Благодаря яду он нащупал в себе лестницу, по которой спускался теперь шаг за шагом в темный, душный подвал, полный тайных вожделений и смертельных ужасов. Там, наконец, он понял, что болен самим собой, а если исцелится - умрет. И еще - что путь к себе короток, а если удлиняется, значит дается крюк. Растянувшись в так и не зашитом кресле, он любил рассуждать о том, что, если этот героин освободил его, значит был тот, другой, который превращал его в Гордюжу. Он испытывал глубокое отвращение к тому прежнему Гордюже, ему были противны дорожные столбы, приведшие к нему - школьная долбежка, засевшая в печенках мораль, ненавистный факультет экономики и безрадостная, ради куска хлеба, работа, которая сводилась к тому, чтобы один негодяй получил денег больше другого.
   Ежедневные, ежечасные инъекции того героина, прописанные ему против воли.
   "Героин, как метафора, - думал я, - героин, как метафора..."
   Его переставляли, как шахматную фигуру, из клетки в клетку. Но теперь, несмотря на почерневшие, набрякшие мешки под глазами, ему казалось, что он вывернул жизнь, как пиджак, который носил наизнанку...
  
  
   В темноте шептались:
   "Все - случай. Я на балконе раз ел кашу из горшка, он выскользнул из рук, полетел на землю и убил прохожего. Утром я был добропорядочным гражданином, а вечером уже сидел в тюрьме, из которой так и не вышел..."
   "А я спускался по ступенькам, светило солнце, настроение чудесное, и тут меня убил горшок с кашей..."
   Еремей Дементьевич проснулся. А я досматривал его сон. Хотя и знал до мелочей. Вот он протер кулаками глаза, съел бутерброд, сунул руки в рукава пальто на вешалке, привстав, снял его, уже надетое, с крюка и отправился на службу.
   Скучный, скучный сон...
  
  
   "Люблю тебя, Ерёмушка, - гладила мать его послушные, шелковые кудри, ласково притягивая к себе. - Больше жизни..." Он чувствовал ее теплый запах, и ему хотелось плакать от счастья. Но это был обман. Как она могла любить его больше своих жил, печени, мышц, своих рук и ног, своих волос, аккуратно уложенных под платком, больше своего еще нестарого тела? Он был только малая ее толика, отсеченная с перерезанной пуповиной. Чужую плоть любят, свою - боготворят. Когда он понял это впервые, навалилась невыносимая тоска, и от одиночества он застонал. А теперь, когда матери уже нет, он, вспоминая ее, все также отстраняется, будто, поцеловав дряблую щеку в гробу, вернул долг и поставил точку в нелепом церемониале.
  
  
   Эта болезнь - пошлость, заразила всех, позволяя осмеивать все, что выходит за убогие, мещанские рамки, втаптывая в грязь все, что остается непонятым, и относиться с презрением ко всему чистому, восхищаясь при этом ничтожными, недостойными внимания вещами.
   Молчал Еремей Дементьевич глухо и крепко, как покойник, а разглагольствовал, словно повторял чужие прописи.
   "Почему ты говоришь, как Гордюжа, и думаешь, как Гордюжа, - затеваю я диалог. - Что тебе все эти люди, которые врут сегодня одно, завтра - другое..."
   "Думать по-другому телевизор не велит", - юродствуя, мотает он головой.
   "Апокалипсис уже наступил, - подливаю я масла, - из каждой щели вещает бес..."
   Он безнадежно машет рукой и фыркает, как лошадь: "Прогресс..."
  
  
   Теперь я застаю его в разных местах. Однажды, кривляясь перед зеркалом, Гордюжа корчил мрачные рожи и напевал сквозь зубы пришедший на ум романс:
   "На виски уж выпал иней, все растает в сизой мгле, вот герой на героине, ожидает героиню - смерть в кощеевой игле..."
  
  
   Раньше он любил после работы прогуляться по бульварам, ловя взгляды прохожих, которые казались ему важнее его самого, а теперь спешил домой и, не выдерживая, брал такси. Как-то раз его вез полнотелый, лысоватый хохол, который всю дорогу не закрывал рта, смеясь своим шуткам. Еремей Дементьевич слушал в пол уха про тещу на Украине, которая готовит сало белое, "что твой снег", про молоко в кринках и дороговизну, которая обещает стать "куда, как больше". Вдруг у пивной машина резко затормозила. Шла драка - несколько пьяных, неуклюже выбрасывая кулаки, под истошные крики угощали друг друга затрещинами. Они уже перетоптывались в лужицах крови, когда, прервавшись на пол слове, хохол выскочил из машины и, работая локтями, бросился в гущу.
   "Люблю душу отвести, - ухая, признался он, когда, разгоряченный, снова сел за руль, - так на чем бишь там я..." Он расправил плечи, и Еремей Дементьевич съежился, отодвинувшись на сиденье подальше в угол. И опять, косясь, слушал про кровяные колбаски, сенокос на заре и пышногрудых, деревенских девок, которых не ущипнуть.
   "Кровь с молоком, - хохотал водитель, - такую об лед не расшибешь..."
   "Жизнь, как нога - думал Гордюжа, - пока есть - не замечаешь..."
   А дома приготовил двойную дозу.
  
  
   Работу он вскоре бросил, жил сбережениями, потом опустился, заложил вещи, квартиру. У него оставался только полупустой книжный шкаф, да хромой, трехногий стул. Вначале он еще пробовал пускать жильцов, но, раздражаясь, через день прогонял.
   Он все чаще скрипел зубами и насвистывал свой романс с героином.
   В общем, все шло по накатанной, обычная история.
  
  
   В Бога Еремей Дементьевич не верил, как и в Страшный Суд. "Если Бог это всё, - философствовал он перед рассветом, когда героин отступал вместе с уплывавшими сумерками, - то у Него не может быть ни мерки, ни закона. Ибо, чем одна мерка лучше другой, и почему выбрали именно эту..."
   И все же готовился к защите.
   "Я же не продавал, - оправдывался он, - не умножал зла"
   "Ты поглощал его", - подпускаю я жару, беря на себя роль прокурора.
   "Я спасаю многих, - криво усмехается он, готовя дозу, - это должно зачесться..."
   Иногда, перед тем как забыться, он видел Бога. Господь сидел на небе, повелевая ангелам не шуметь крыльями, чтобы не нарушать привычной череды жизни, а всякому гаду на земле завещал: ползать - ползай, а кусать - не кусай. "Люди привязаны ко мне крепче, чем думают, - раздавался голос из зиявшей в потолке дыры, - они больше, чем Мои дети..." И Еремей Дементьевич видел мириады пальцев, которыми Бог то и дело перебирает, словно ткет невидимую ткань, и каждый из них - человек...
   "Все - суета", - жаловался он Богу.
   "Однако каждый должен сам убедиться в этом..." - смеялся Господь, морщась, как печеное яблоко.
   И Еремей Дементьевич с ужасом понимал во сне, что говорит с сатаной...
   В любовь Гордюжа тоже не верил. До тех пор пока она не постучала в дверь. Высокая, стройная, под вуалью с мушками, она стояла на пороге, прижимая к груди огромный букет. Цветы наполнили прихожую тонким ароматом прелой листвы, дама протянула их Еремею Дементьевичу, они показались ему необыкновенными, но в неясных сумерках, он не различил их цвет. Он продолжал растерянно топтаться, когда дама, не поднимая вуали, назвала его имя и, легонько отстранив, прошла в комнату. Незнакомка, казалось, принесла в своей шляпе со страусовыми перьями далекие туманы и его невысказанные за жизнь признания. В душе у Гордюжи все перевернулось: защемило сердце, а ногти стали расти быстрее, чем у покойника. Эта женщина излучала строгую, целомудренную прелесть, была прекраснее всех, кого он видел и представлял в своих мечтах, и он сразу понял, что это была та, которой нет.
   Она молча опустила цветы в напольную вазу, налила воды и, раздвинув штору, переставила их на подоконник, где луна струила серебристый свет. Дергая за палец, медленно сняла темную, дырчатую перчатку - для поцелуя, и на губах Еремея Дементьевича остался холодок. Он не знал, что делать, и одновременно ему было удивительно легко. Слова были лишние, он мог стоять так, послушный, как кариатида, часами, годами, вечность. Ее присутствие обдавало теплым запахом спящего рядом тела, как в раннем детстве, когда Еремей просыпался в постели матери.
   Дама сбросила шляпу, при этом страусовое перо отлетело в угол, встала на стул, потянувшись, зашуршала шелковым платьем, достала Библию, которую он читал в детстве, и, улыбнувшись, поставила ее обратно на полку. Затем, вынув шпильку, распустила волосы, как воронье крыло, поднялась еще выше, к шкафу со свисавшими гроздьями пыли. Она взобралась уже к самому потолку, когда, вспомнив про хромой стул, Гордюжа испугался и хотел, было, крикнуть. Но тут понял, что женщина не стоит, а висит. Ее голова на неестественно повернутой шее, слилась с потолком. Теплый запах сразу исчез, Гордюжа поднял глаза - сверху на него глядела серая морда удавленницы.
   "Я скоро приду, - одними губами прошептала она, - жди..."
   И растаяла, как тень.
   Близилось утро, соскочив с дивана, Гордюжа бросился к подоконнику пересчитывать цветы.
   Их было четное число.
   И они были черные.
  
  
   Однажды, когда город погрузился во тьму, во дворе что-то гулко ухнуло, рассыпалось эхом в ночной тишине, и в то же мгновенье во мраке комнаты раздался протяжный вой - это выл от страха Гордюжа, а моя рука зажимала ему рот. Мы оба становились психопатами. Он несколько раз за день открывал дверь, порываясь выйти, не зная куда, а я, карауля его намерения, захлопывал ее сапогом перед его носом. Со временем он перестал выходить из комнаты, разве до уборной, ему стало страшно покидать стены, где, уколовшись, он угрюмо скалился в липком, остро пахнущем поту, лез на диван, как на ледяную гору, откидываясь в изнеможении на громыхавших пружинах, когда на душе у него было, как в слепой кишке. Он жил на героине, сжигая, как ракета, свое топливо, летел не разбирая дороги, голодал, но не чувствовал голода.
   От истощения он высох, но с прежним упрямством шарил иглой по венам.
   Как долго продлиться его роман с героином? Сойдет ли Гордюжа с ума, выйдет ли у него героин, или раньше умрет? До этого срока я буду присматривать за ним: в конце концов, время только связывает события, которые существуют сами по себе, и оно исчезает, когда нечего наблюдать...
  
   Август 2003 г.
  

Оценка: 4.95*6  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"