Зорин Иван Васильевич: другие произведения.

Вечная Песнь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 8.56*7  Ваша оценка:


ВЕЧНАЯ ПЕСНЬ

  
   "Мои предки по мужской линии были неграмотны, но с одного удара рубили ногу коню, а бичом перебивали ему хребет. Отсеченными ими головами можно запрудить реку, а распятыми мятежниками обнести границы Империи. Они не были любопытны, но заданными вопросами могли свести с ума пифию, а полученными ответами запутать богов.
   Я, Тит Адриан Клодий, помощник претора, продолжаю их ремесло. Мною пугают детей, и мужчины вздрагивают, увидев меня во сне. Я знаю, что меня ненавидят, натыкаясь повсюду, как на иголки, на косые взгляды. "Пустяки, - пропускаю я мимо ушей не вырвавшиеся проклятия, - лишь бы боялись..."
   Из услышанного мною можно составить дюжину книг. В неясном дрожании факелов писец, выводит признания - я умею развязать язык, прежде чем его вырвать. Бледный от сырости каземата, он кутается в широкий плащ, скорчившись на камне так, что у него затекает шея, но дощечку с коленей не отпускает. Я умело расставляю силки из слов, а он следит, когда в них попадется птица. "Раньше было другое... - звенит он колокольчиком, поднося мне по нос свои протоколы. - У букв мертвая хватка..." Когда-то он вздрагивал при треске костей, его руки дрожали, а палочка валилась из пальцев, как птенец из гнезда. Теперь он смеется, точно мальчишка. Впрочем, арестованные платят той же монетой. Помню, как сломленный дыбой заговорщик, с синими, словно у мертвеца, губами пробормотал сквозь запекшуюся кровь: "Наклонись, я шепну тебе имена сообщников..." А когда я приблизил лицо, воткнул мне в глаз палец. Я окривел... После он выл от боли, умоляя прикончить его ударом меча, и в сравнение с его муками танталовы выглядели блаженством. Но разве его жизнь стоит моего увечья?
   В молодости мой помощник изучал философию. Он гордится тем, что плавал в Грецию, где постиг логику, которой не хватает у нас. "Как можно изучать то, чего нет?" - удивляюсь я. Мой отец вышел из таверны, где всю ночь разбавлял воду вином, с мыслями о врагах цезаря, которые повсюду точат ножи. На улице его раб шарахнулся, тенью от факела, а отца затоптал конь. Им правил городской квестор. Я вызывал его на суд, беря в свидетели небо, но его адвокат захлебывался слюной, и ему все сошло с рук.
   Моя сестра была весталкой. Ей поклонялись, как богине, целуя ее следы, и молились вслед косам. Сорвав белое покрывало, ее закопали заживо, когда она нарушила обет целомудрия. А в ее позоре был виноват трибун, бойкий краснобай, говорливый, как трещотка. Он встал под защиту сената, и опять я, бессильный, кусал локти.
   После случившегося я стал ходить в лупанарий, забываясь среди гетер, и одиночество теперь кружит надо мной, как ворон.
   Однако, в Риме свой календарь: за июлем следует август. Когда в казначействе не досчитались бочонка талантов, на квестора пало подозрение. Как это бывает всегда в часы заката, его тень удлинилась в сторону моего подземелья. Здесь он смотрел на меня с молчаливым презрением до тех пор, пока раскаленный крюк не проткнул ему щеку. Ползая на четвереньках по каменному полу, он признался, что в ту ночь проиграл в кости сестерциев больше, чем серебра в его рудниках. Дорогой, он вымещал злобу на скакуне и задавил кого-то, о ком наутро забыл.
   "Улица оказалась узкой, а конь тучным..." - оправдывался он, захлебываясь кровью, как прежде ложью.
   И я не упрекал его. Ибо смерть переворачивает все с ног на голову.
   "Убей врага - получишь друга, - говорят германцы. - Провожая на Елисейские поля, он зажжет лучину, которой осветит путь..."
   И я надеюсь, что тень квестора встретит меня за Ахероном, не тая обиды...
   Затем звезды отвернулись от трибуна. Он попал под проскрипции и спустился ко мне в сопровождении ликторов, все еще веря в свою неприкосновенность. Эта вера покинула его вместе с мужской плотью, которую я скормил псу, - часом раньше мне сообщили, что Рим не нуждается в его откровениях.
   Такой болтливый, теперь он молчит, и я не знаю, понял ли он, что сказал из того, что сказал...
   Патриции и плебеи, клиенты и вольноотпущенники - все спускались ко мне, как в царство мертвых - наверх не поднялся ни один. "У тебя, как в банях, - однажды сострил император, - все одинаковы..."
   Так, карая его врагов, я губил виновников моей неизбывной тоски. Богу - богово, кесарю - кесарево, как говорил иудей, сгнивший у нас за тюремной решеткой. Глазастый, как муха, он припадал к железным прутьям и повторял, что прощение благо, называя преступниками тех, кто небесной славе предпочел земной почет. Перед смертью он глухо пророчествовал, будто не за горами времена, когда придется ответить за каждую царапину. "Милосердие - удел сильных, - возразил ему писец, - а не такой мерзкой вши..."
   Возлежа вечером на пиру, мы топили в вине эти безумные речи, грозя из гвоздей в распятиях сколотить вокруг Рима забор, однако, слова, как сажа, - когда дым рассеивается, остается пятно.
   Теперь легионы теснят варваров, и римские орлы будут утверждены скоро на берегах Рейна и Евфрата. Тогда, верит писец, наше искусство исчезнет. Но это заблуждение. Наше дело вечно, как огонь, который поддерживала в храме моя сестра.
   Поджаривая лепешки на раскаленных клещах, писец сглатывает слюну, а после вытирает о тунику жирные ладони..." - шевеля губами, водил по строчкам Тициан Андрэ Клодель, добровольный экзекутор французской Республики. Книга принадлежала аристократу, голову которого он вчера показывал черни, прежде, чем швырнуть в корзину. Имущество подлежало конфискации, и книга вместо наследников досталась палачу. "Что римляне, - думал Клодель, уперев в буквы крючковатый палец, - горстка властолюбцев, несших на острие копий пороки. Они клялись величием Города, разнося по миру его заразу. "Свобода, равенство, братство" - вот слова, ради которых мы готовы одинаково умереть и убить. Во имя них я буду искоренять врагов нации, как чесоточных овец, во имя них стучат тысячи голов, скатываясь по ступенькам эшафотов, которые сегодня для Франции - лестница в небо..." Клодель захлопнул книгу. "Зачем читать чужую исповедь, - решил он, - когда можно написать свою". Сунув топор в чехол, он медленно зашнуровал на спине камзол, помечая продетыми отверстиями ее главы. "У моих предков, бретонских крестьян, земли было с ноготь, зато в карманах гулял ветер. От зари до зари они гнули спины, а в голодные годы промышляли браконьерством в лесах, принадлежащих короне. Охота кормила всю семью, а кончилось тем, что за пару куропаток отца затравили борзые королевского егеря, и он стал похож на огородное чучело, из которого, соломой, торчали обломки костей. Лесничий свалил его с телеги посреди нашего двора, бросив возмещением экю. Мы высыпали, как сор, из избы - шмыгая носом от бесконечных простуд, долго смотрели на мертвеца, который еще утром был нашим отцом, и наши щеки вспоминали его поцелуи...
   Я был старшим и ушел на заработки. Поселившись в Сент-Антуанском предместье, я устроился в мясную лавку, где немел от работы, как чурбан, который с утра до ночи кромсал топором. Однако я едва сводил концы, и дыр в карманах у меня было больше, чем мух. А через год ко мне перебралась сестра..." Клодель криво усмехнулся. "Судьба ко всем благосклонна, но не дай Бог попасть ей под горячую руку. Однажды коровья туша сорвалась с крюка. Когда ее опять подвесили, я слег в постель, из которой поднялся горбуном. Сверля взглядом спину, меня находят теперь на голову ниже себя, а я, засучив рукава, ровняю наш рост...". Клодель обвел комнату бесцветными глазами, почесал проплешину, соображая, все ли собрал. "А он был красив, этот аристократ, женщины от таких без ума. И знал столько, будто родился стариком. "Если у меня останутся желания после того, как ты отрубишь мне голову, я подмигну тебе", - предложил он на эшафоте. "Это не к чему, - рассмеялся я, - мертвые щелкают зубами, как живые, - мне приходится каждую неделю менять искусанную корзину..."
   И отрезав кружева на воротнике, нагнул ему шею...
   Все выбирают между плахой и топором. При иных обстоятельствах я мог бы стать крестным его ребенку, а вместо этого, чтобы сбить спесь, нацепил ему перед смертью красный колпак..."
   Клодель сжал кулаки.
   "У революции свой календарь: брюмер сменяет термидор. И я помню, как первая кровь с моего топора закапала на дощатый помост. Толпа рвала на части дворянина. Горланя перекошенными ртами, женщины кололи его булавками, а дети поражали из пращей. Но он оказался на редкость живуч. Убийцы уже устали, а он все не умирал. И постепенно, охваченные суеверным ужасом, все опустили руки, уже никто не решался добить его. Он лежал перед своим домом, на досках, положенных от дождя сверху крупных булыжников, и обводил толпу заплывшими глазами. Раздвинув ряды, я вышел вперед. Лицо этого человека было страшно изуродовано. Но я узнал его: это был королевский егерь...
   А теперь работы непочатый край. Мой писарь строчит так, что у него затекают пальцы. На допросе слово перестает быть Богом, в каждом их них открывается дорога на эшафот. Роялисты, жирондисты, якобинцы, санкюлоты - шли по ней мимо нас. "Мы, как святые отцы, - шутит писарь, - никому не отказываем и всех провожаем..." Ходят слухи, будто он любит все острое: пики с вздернутыми головами, словечки, которые при их виде вырываются у толпы, будто он посыпает голову перцем, а лук закусывает чесноком. Но он веселый малый, и даже яблоки ест с косточками. Его рекрутировали в армию, и он досыта насиделся у походных котлов, пряча ложку за голенище, прежде чем нашел теплое место. Поначалу он затыкал от криков уши, а потом привык, как в солдатах к барабанному бою. Когда он вспоминает, что его товарищи, помочившись на тлеющие костры, глотают пыль в двух шагах от смерти, - смеется..." Клодель покосился на книгу - после кончины человека его вещи приобретают особую значимость. "Да, смерть все переворачивает... Этот аристократ был так молод, и я бы мог освободить его в тюремной неразберихе. Но не стал. Он был любопытен, и все же не узнал главного: что горничная, которую в одну из душных летних ночей он мимоходом обесчестил на постоялом дворе, была моей сестрой...
   Я лежал с перебитой спиной, хозяева прогнали ее, и она пошла по рукам...
   Бедная сестра! Ее пепел стучит в мое сердце: когда-то она потеряла из-за него голову - он потерял из-за нее вчера..."
   Охлаждая камин, Клодель ворошил угли, которые вспыхивали под кочергой красными языками, отбрасывая тени то в один, то в другой угол.
   "А разврат ходит по рукам, как деньги, и нет выхода из его круга, - продолжал размышлять экзекутор, - марая невинных, к виновным он возвращается кровью... Тогда грех меняет личину, и люди мечутся между казармой и борделем... Мне, Тициану Андрэ Клоделю, милее казарма. И Богу тоже: иначе, зачем Ему устраивать Суд..."
   На мгновенье Клодель замер, подняв глаза к потолку. У него навернулись слезы, будто в разводах на извести проступили силуэт сестры, чертившей мирским владыкам грозное предостережение.
   "Бог не допустил, и я остался девственником, - обратился он к ней. - "Чудовище... - шарахаются женщины, показывая на меня пальцем. - Он точит зубы, как нож гильотины..." Пусть судачат, страх сильнее любви, а друзья, что тени: в солнечный день не отвяжешься, в ненастный - не найдешь..."
   "Клодель сунул книгу подмышку и, поправив в зеркале перья на черной шляпе, вышел на улицу: дверь скрипнула, будто каркнула ворона..." - чеканил слог молодой человек с прилизанными усами. Он стоял навытяжку, держа перед собой листки, по которым скользил взглядом, как метла по льду.
   "Ну, за-ачем ты читаешь мне эту дребедень? - откинулся на стуле Тимофей Андреевич Клодов, следователь по особо важным делам, и его руки заметались над столом, как мухи. - За - ачем объяснять сороконожке, ка-ак она бегает?" Молодой человек пожал плечами. "Это стенограмма ночной смены... - протянул он бумагу. - Вы же им сами велели - каждое его слово..." Следователь вскинул бровь. "Ах, вот оно ка-ак..."
   За окном била метель, холодный ветер швырял в лицо снег, как прокурор обвинения. Сделав по кабинету несколько шагов, Клодов уставился в осколок зеркала над умывальником. Косая трещина, словно шрам, разрезала надвое его опухшее от бессонницы лицо, задрав щеку на лоб.
   - А может, в ночную переусердствовали? - обняв горло пальцами, молодой человек покрутил затем у виска.
   Клодов развернулся, как кукла: "Да нет, это не сума-асшествие..." Он пристально посмотрел на секретаря, точно пересчитывал пылинки на его гимнастерке.
   - Раньше, где слу-ужил?
   - При полевой кухне...
   - Зна-ачит, перевели за чистописание... - коротко рассмеялся следователь, будто яблоко переломил.
   И опять повисла тишина. Редко капал умывальник, где-то за стенкой глухо пробили часы. "А ведь у меня с за-адержанным ста-арые счеты... - Клодов наморщил лоб, и в бороздах у него проступило прошлое. - Еще с ги-имназии..." Достав из нагрудного кармана платок, он промокнул залысины, словно собирался вместе с плтом счистить на тряпку и прошлое. "Эти истории, - ткнул он в бумаги, - его вызов мне..." Стиснув скулы, он опять зашагал по комнате, будто отмерял расстояние для дуэли. На мгновенье его лицо сделалось страшно: шея вздулась, под кожей заходили желваки. Вытянувшись по струнке, секретарь посерел, как моченое яблоко. "У каждой исповеди есть изнанка... - остановился возле него Клодов, сузив зрачки, как змея, готовая вот-вот ужалить. - И прежде чем спуститься к нему в подвал, я хочу в его... - он опять ткнул в бумаги, подбирая слова, - э-э, басню вложить свою мораль..."
   Теперь он казался спокойным и почти не заикался.
   "Наш подследственный был из тех, кто от рождения с судьбой на "ты", - начал он, скребя пальцами о ладонь. - Его отец владел красильнями, где работал весь город, а мой, подорвав там здоровье, кашлял от чахотки. В зимних, предрассветных сумерках я тащился на занятия мимо огромных, выше роста сугробов, за которыми прыгали в избах лучины, и мои мысли были тяжелее ранца, когда его сани, обгоняли меня, обдавая снежными брызгами, щелканьем кнута и смехом, долго звенящим на морозе. Я помню разгоряченного водкой кучера, молодого, рыжего дурня, который, ровняясь, гаркал: "Посторонись...", а потом дразнил, бросая через плечо ездоку: "Не извольте беспокоиться, в аккурат доставлю..." Меня душило бешенство, но я лишь расстегивал воротник у драного пальто.
   "Мир - не рай, - думал я, - в нем ездят на чужом горбу..."
   Учеба давалось ему легко, и пока я клевал носом от постоянного недосыпания, его тетради пестрели похвалами. Мы не были ни друзьями, ни соперниками: разве всадник замечает метнувшуюся под копыта мышь. Мальчишки все задирают нос, однако любой его жест казался мне издевательством, и я бился над уравнением, в котором на его долю выпало столько же счастья, сколько на мою слёз. А потом он стал уха-аживать за сестрой..." Клодов брезгливо дернулся, будто ему на штанину помочилась собака. "По утрам он оставлял на крыльце букеты с записками, которые я, встав пораньше, рвал вместе с розами, кровавя ладони о шипы. Для него это было мимолетное увлечение, для меня оно оборачивалось перешептыванием соседей и сальными намеками на оказанную честь. Однако бедность загнала нас в угол, как крыс, отец стал похож на свое отражение в мутной луже, и, чтобы его не лишили места, приходилось закрыва-ать глаза..." Клодов постучал папиросой о портсигар и, надев мундштук, жадно закурил. "А когда отец умер... - его голос дрогнул, но он взял себя в руки. - А когда отец умер, я не выдержал: во время прогулки отпустил колкость, он дал пощечину, и мы подрались. Он был кровь с молоком, а меня ветром качало, но злость придавала мне сил. И все же он избил меня..." Клодов отмахнул дым, сквозь который нервно заблестели глаза. "После этого от меня все отвернулись, и я наживал врагов с той же быстротой, с какой терял друзей. К тому же на невинных все шишки: кто-то донес, и меня исключили. А школьный дядька, искалеченный японским штыком, выслуживаясь, выпорол меня на прощанье, как сидорову козу. С тех пор я заикаюсь..." Секретарь боялся пошевельнуться: кто слышит лебединую песнь начальника, тому не сносить головы. Он стоял с кислой миной, будто ему на усы плеснули рассолу. Но следователь точно не видел его раскрытого рта, он смотрел сквозь него, будто был один и рассказывал историю невидимому собеседнику. "С гимназической скамьи меня отпустили на все четыре стороны, но обида, как испорченный флюгер, развернула меня к его фамильному особняку. Это была месть, да и кусок хлеба на дереве не растет, одним словом, я залез в дом. Вор из меня вышел никудышный, и я загремел в участок..." Клодов осунулся, точно опять взвалил тяжесть краденого. "Сейчас он выставляет меня опричником, а у самого брат - жандармский ротмистр... Он-то и спустил с меня семь шкур, прежде чем отправить по сибирскому тракту... И пока я звенел кандалами, пухнув от хлеба с водой, мой обидчик читал дамам про ананасы в шампанском...". Клодов стиснул челюсть, став похожим на бульдога. "Но жизнь переменчива, как правда под пыткой: все думают скользить по ней, как Иисус по водам, а спотыкаются, будто на ступеньках в ад. У России особый календарь - за февралем приходит октябрь. Когда я вернулся, вокруг уже размахивали кумачом, жгли усадьбы и распевали про новый, прекрасный мир. На висках у меня играла седина, но ведь каждый навсегда остается во временах своей юности...
   Водоворот развел нас, как щепки: он пошел добровольцем в Белую Армию, я вызвался в Комиссию..."
   Клодов глубоко затянулся. "Час искупленья пробил... - натянуто улыбаясь, вставил секретарь. - Наш колокол разбудил человечество..." Клодов поднял на него глаза, точно впервые заметил. "Брось, - устало перебил он, - человечество уже тысячи лет просыпается не в ту сторону и встает не с той ноги..."
   Он расставил пятерни, как хищная птица, вонзившая когти в стол.
   "Раз ко мне привели рыжебородого мужика, его взяли спросонья, и он, шаря по стенам осоловевшими глазами, все никак не мог взять в толк, где находится. Я уже не помню, в чем его обвиняли. "Раздобрел ты на барских харчах - в райские ворота не пролезешь, - усмехнулся я, прежде чем накормить его пулями. - Однако не изволь беспокоиться, в аккурат доставлю..."
   И кучер с ужасом припомнил зимние утра, сутулую фигуру на заснеженной дороге, которую он так и не обогнал..."
   С хрустом разогнув пальцы, Клодов приподнялся, сделавшись выше своей макушки.
   "Шли годы, и чем дальше, тем больше я понимал, что одни на "ты" со своей судьбой, другие - с чужой...
   Когда я отбывал каторгу, мой обидчик женился, взяв девушку из своего круга. У него родилась дочь, которой я мог стать дядей, и он думал, что живет в раю, будучи в двух шагах от ада. А сестра скончалась у меня на руках. В тифозном бараке, бритая наголо, она стала страшнее собственного скелета, но бредила, будто тайно обвенчалась с ним, когда он привозил ей охапки роз...
   А теперь он решил сделать из меня великого инквизитора, рассказывает так - комар носа не подточит. Только меня не проймешь - шлепнул отца, расстреляю и сына..." Клодов смотрел на снежинки, точно считал, сколько прошло через его руки. Он припомнил оскаленное лицо жандармского ротмистра, молящие глаза школьного дядьки, искалеченного японским штыком... "А головы всегда летят, - открестился он, - и голова Олоферна лежит на одном подносе с головою Предтечи..."
   Сложив ногти, секретарь стучал ими по зубам, будто ковырял зубочисткой. День, серый, ненастный день висел за окном, самоубийцей, на которого больно смотреть, и Клодов задернул шторы.
   "Захотелось крови попить - вот и вся любовь... - перешел он на хриплый шепот. - Ведь и ты, небось, любишь врагов народа, когда из них жилы тянешь?"
   Секретарь ответил неприятной, узкой улыбкой.
   Клодов подошел к умывальнику, зачерпнул шайкой из ведра.
   "Сегодня арестованный сдаст нам эмигрантское подполье, но прежде полей мне, бумажная душа, - убива-ать нужно чистыми руками..." - зевнул падший ангел, листая загробный кондуит. Он расстегнул пуговицу и, нагнувшись, подставил волосатую спину. Сидевший на камне мелкий бес, вынув из-за уха гусиное перо, бросился лить воду.
   Сатана фыркал, как кот, точно хотел смыть прочитанную историю, но она не шла из головы, напоминая ему собственную.
   "А что, Титус, они у нас?"
   "Оба, - хихикнул бес. - Пожили у Бога за пазухой - пора и честь знать..."
   Он раскрыл книгу, строки которой под его взглядом налились кровью.
   Сатана распрямился и, перебросив хвост через плечо, стал чертить на песке.
   "Как ни крути, - задумчиво изрек он, - а из песни, слова не выбросишь: попал в нее куплетом - изволь быть пропетым..."
   На земле прокричали петухи. Шагая след в след, на нее, блудным сыном, возвращался день.
   "Я уже подтер имена... - угодливо завертелся бес. - Прикажете вписать новые?.."
  
   Сентябрь 2002 г.
Оценка: 8.56*7  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Ю.Гусейнов "Дейдрим"(Антиутопия) К.Водинов "Хроники Апокалипсиса"(Постапокалипсис) А.Минаева "Академия Алой короны-2. Приручение"(Боевое фэнтези) Л.Малюдка "Монк"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Иванова "Любовь на руинах"(Постапокалипсис) А.Емельянов "Мир Карика 11. Тайна Кота"(ЛитРПГ) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) В.Казначеев "Искин. Игрушка"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"