# Элегия

Алексей Николаевич Зубов

Россия спит.

И я в дремоте сладкой в любимое отчизною безделье погружен по самые по уши:

брожу, как дикий хмель, за тень аллей цепляясь,

по мягким, в пене тополиной, тротуарам, усыпанным ракушками цветов,

дрожащим от прикосновения ног и лопнувшим уже от вожделения,

и жарких до безумия истомы, едва терпимой.

Вдыхаю безмятежные напевы птиц и пью шиповника цветущего прохладу,

дразнящую к любви,

и слушаю, как плещется у камня с волшебною травой, как борода царя морского,

задав Вселенной ритм и меру,

время.

...

И оглянувшись на людей,

что четверть века морочат головы наивному народу, как сказочные жулики швецы,

спецы по новым платьям,

желаю одного:

не видеть их, не слышать, забыть, как срам внезапный - так нестерпимо жжет лицо позора краска,

навсегда.

Забыть этот кошмар.

Бездарной пошлости убогость бездарных гномов,

загадивших собой, как чирьями, духовное, науку и ремесла, суды, законы - все!

Бесовским визгом оглушая и травя, и вытравив почти до пустоты,

здоровый дух несчастного народа.

Забыть.

И возвратиться к старой простоте отцов и матерей святых,

учивших жить, и живших без лукавства,

уметь прощать, и ближнего любить.

А проще говоря, в семью вернуться, ведь человечество - семья,

и все мы - ближние друг другу.

..

А что же нынче?

Остался хоть один живой, который ближний нам?

Которого мы любим?

Быть может, мать?

Куда уж ближе!

Себя, хотя бы, странно не любить.

Себя, и не предметный мир, не образ-тень, который отражают, кривляясь, зеркала витрин, не внешнее, а душу -

ту честь с достоинством дарованную Богом,

не терпящую возложение грязных ног на скатерть совести.

Ту искорку.

То человеческое.

Нет. Мы любим ни себя, ни мать, ни мужа, ни жену - нас ближние теснят и раздражают, мы любим дальнего. Который где-то там.

Картинку комиксов. Бумажного героя.

Все изолгались, все порочны.

Все лжем, как дышим.

...

Тот лжет себе и всем, что он талант,

та лжет, и нагло лжет! она - красива,

вот этот лжет, что трудится не покладая рук, а тот, что учит нас чему-то, а другой, что мыслит,

и что-то там додумал, накропал.

Лгут все -

с утра до ночи, и во сне сны лживые нам снятся.

Патлатый денег ради лжет о боге,

плешивый просто лжет, чтоб пустоту прикрыть.

Мы все участники кошмарного спектакля - совместного существования.

И ложь, проникнув в поры организма истории сегодняшней и растворяясь в крови у общества,

поганой сутью стала

живущих посреди помойки

токсичной экономики услуг.

Услуга - смокинг для обмана.

"Чем мне ты выгоден?" - вот нынешнее кредо и слоган дня.

Какая там семья?! Какие серенады?! Какое братство?! Любви он захотел.

Глагол "Хочу" - вот современность.

Любить и стыдно и смешно.

Все отношения без касаний, через чек.


И вот жена, пока любимый спит, с утра, едва от сна очнувшись, и не остыв еще от нежности к нему, донос в прокуратуру настрочила - ей ночью торкнуло, глаза открылись! -

сон с четверга на пятницу, он вещий! - ведь муж, подлец, надумал долю бизнеса перевести на сучку, с которой изменяет не таясь!

Во сне все это виделось так явно!

"А я-то думала! А он таким казался!"

Муж, вызов получив, в ответ

свой пасквиль сочиняет - где сухо, с нотою коряво-протокольной, описывает воровство и облик безобразный, такой, что о морали правового государства и стыдно вспоминать, гражданки, и, высунув язык, фамилию выводит - свою, заметьте!

И супруги, пот не обмыв постельный и поцелуи едва разъединив, грызутся у судьи.

И делят капиталец.

Чтоб при разводе "интересы соблюсти"!


А этот мальчик, рано поседевший,

коммерции почетный резидент,

смекалистый добытчик дивидендов,

адепт гешефта от валютных процедур,

вот он ее торжественно приводит в дом, чтобы попробовать - получится ли вместе? -

по счету "надцатую",

и джентельменски ключи передает,

она же, в свой черед, попробовав уже двунадесятого, и все не получалось - одни козлы кругом! -

придирчиво оглядывает спальню и туалет, и кухню мельком,

прикидывая, "клево ли тусить здесь или не".

Они почти семья.

Да нет же, они и есть семья, другие - Дон Кихотство.


А эта парочка, проживши тридцать лет, и воспитав балбесов двух, - распалась, а потому, что надоели.

Всем окружающим, а главное, друг другу.

Поверишь ли,

не совпадают интересы.

Ну просто ничего нет общего.

Она в заботах вся - ему не интересно!

Он весь в делах - не интересно ей!

Расстались бы давно, да поджидали, чтоб детки подросли.

Воспитывали их.

По-нашему, по-русски.

Истошным криком, запрещением всего, задаривая гнет казарменный китайскою пластмассой.

...

Где нет семьи, нет человека, нет и Бога,

нет дружбы, нет влюбленности, идей,

нет сказок, нет открытий гениальных, нет ничего духовного,

а есть

блестящий магазин вещей,

нетерпеливо ожидающих хозяев.

...

От этого уже тошнит... как от гнилья.

Нет сил терпеть - вперед, на баррикады,

а терпишь, значит, задница привыкла.

...

Когда мы шли свергать царей, мы кровью красили знамена,

и кровь печатала слова:

"Свобода, равенство и братство".

Но в каждом веке силы зла, в конечном счете, побеждают,

и погрузив всю жизнь во тьму, надменный лозунг выставляют:

"Жестокость, разделение, рабство".

И этот горький ход событий Судьбой придуман для того,

чтоб каждый из живущих выбрал

себе кумира своего.

...

Но нету сил терпеть.

Скорей бежать на свежий воздух, в глушь,

подальше от людей.

В сосновый бор, гудящий тихим звоном шмелей летящих на цветы,

на берег старого затона, в прохладу ивовых теней,

к воде задумчивой, как небо,

и так же вечной, как оно.

Обитель рыбаков была когда-то шумным местом.

Но предприимчивый делец,

хозяин новый дома отдыха "Пескарь", о чем с трудом табличка за сиренью объявляла,

счел выгоду от вклада невеликой,

и все оставил так, как есть.

От павильона, там, где танцевали под хрип аккордеона, остались только пни, столбы давно пустили на протопку сторожки ключника, а крыша подевалась куда-то сама собою.

Кинотеатр с библиотекой так заросли малиной изнутри, особенно библиотека, что без бульдозера не пробуй и войти.

Из спальных домиков осталось три, и те без печек.

Баня догнивала в дремучих зарослях крапивы, став логовом лисиц,

а чердаки пустые обжили совы.

Но некоторые люди продолжали наезжать.

Подергать удочку.

Полюбоваться вечерами.

Хлебнуть природной пищи.

Вот и я приехал.

Мне близок первобытный дух товарищества -

без денег и чинов.

Приятно знать, что этот очень ловок и рукаст, и шутит без конца, а тот нетороплив, всегда почти молчит, зато учен и опытен, и все приметы знает, и сам ты понимаешь, что им не важно, кто ты, а просто, для порядка, понять хотят, кем среди них ты станешь - дровишек, что ли, наколол бы для костра.

Живой огонь - конечно же, он манит.


Особенно приятно на закате лежать у костерка, поглядывать на угли - где там ваши галереи! - и слушать бульканье ухи,

и слушать разговоры о добыче,

о надвигающихся ливнях с запада,

снастях,

о женщинах и о правительстве - ни слова!

И вот, послушайте, о чем заговорили - о боге!

- Ты, дьякон, голову мне перестань морочить, читать умею и читал, там как написано? Пришел израненный, голодный и хлеба попросил - и это он воскрес? И это бог?

Я не встреваю, жду, что скажет дьякон.

Тот бороду огладил и понес - догматы церкви и решения соборов.

О чуде воскрешения.

Тот спор тянулся тыщу лет.

А небо в полночь высыпало звезды, а наш костер горел в ответ.

И нужно ли нам верить в чудо?

Неистребим страх смерти меж людей,

мы верим в милосердие.

Все просто. Ведь это основной закон вещей.

...

Но я отравлен жизнью города.

Как наркоман, страдающий без дозы, я не могу без городской толпы ни жить и ни писать.

И снова я брожу и вглядываюсь в лица, и жду - куда пойдете вы?

Куда пойдешь, Россия?


Куда бы ни пошла,

я

рядом полечу, как альбатрос, любви раскинув крылья.