Зурков Дмитрий Аркадьевич: другие произведения.

Продолжение 5

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 7.32*57  Ваша оценка:

   А вот и знакомые ворота. Где-то даже ключик от них имеется. Жандармов, скорее всего, выпустили в тот же вечер, где они теперь - не знаю, скорее всего, в плену. А хотелось бы побеседовать с тем штаб-ротмистром, узнать, откуда у него такое большое желание притормозить нас в крепости, кто хотел там с нами пообщаться. Может и стоило бы его вместе с отрядом отправить?.. Хотя, наверное, нет. Им, несмотря на численность, по тылам "на цыпочках" пробираться добрую сотню верст, тащить с собой такой "багаж" - лишний геморрой... Ладно, даст Бог, - свидимся. И через Валерия Антоновича можно будет справки навести у смежников...
   Крепостные ворота, тихонько поскрипывая, приоткрываются. Первыми в образовавшийся проход выглядывают черный зрачок пулемета в компании пары внимательных, настороженно смотрящих глаз. Втроем секунд десять оглядывают близлежащий пейзаж, подсвеченный закатом, и, не найдя ничего подозрительного, Зингер машет рукой "Продолжить движение". Бойцы практически бесшумно исчезают за воротами, шорох и звяканье слышится только от наших "пассажиров"-крепостников и медсестрички. Последняя, переступив через свои девичьи принципы и комплексы, все же переоделась в форму, собранную с миру по нитке.
   Фельдфебель Пантелеич, подтвердив в очередной раз тезис о том, что старшина - это особый вид военного номо сапиенса с гипертрофированным хватательным и прятательным рефлексом, пока мы играли в свои игры, сумел маленько прибарахлиться на громящихся складах и раздобыть новую форму. Но так как батальон уходил налегке, героически преодолел инстинкт собственника, и по принципу "На тебе, убоже, что нам негоже", поделился с моими бойцами. А они в свою очередь приодели "сестренку". Гимнастерка, шаровары, даже умудрилась свои косы под фуражку спрятать. Форменная одежда сестры милосердия, скорее всего, в заплечном мешке. Немного выбиваются из общего вида женские высокие ботинки на шнуровке вместо сапог, но кто сказал, что это - не берцы? Одетая этаким гаменом Гаврошем, правда с нужными выпуклостями в нужных местах, она проскользнула в проход вслед за Бером. Блин, в этой суматохе совсем забыл о правилах приличия, не представился даме. Кошмар-с! Моветон-с! На ближайшем привале надо будет извиниться (по идее не за что, но ведь женщине это не объяснишь) и познакомиться. А пока пропускаем вперед остальных и с тыловым охранением погружаемся во тьму с пьянящим привкусом свободы и неизвестности...
   Головняк уходит вперед, мы трогаемся следом. Идем по тропинке параллельно дороге вдоль Нарева, ищем ближайшую переправу. Не думаю, что у кайзера в свите одни дураки собрались, наверняка нашелся уже умник, который дал команду зачистить крепость и одновременно с этим создать кольцо оцепления с радиусом в дневной переход. А мы не сможем двигаться на форсаже, в группе - неподготовленные люди. Значит, придется идти очень тихо и незаметно, чтобы ни одна немецкая мордочка не чухнулась. И во что бы то ни стало как можно быстрее попасть на другой берег, чтобы вырваться на оперативный простор. Через пару верст в Нарев должна впадать Вкра, и, судя по карте, там есть удобное место...
   Переправы нашли там, где и ожидали, недалеко от слияния двух рек. Разведка чирикнула "Стоп", потом из кустов материализовался боец, который обрадовал нас новостью. Два типичных армейских понтонных моста ждали нас в двух десятках шагов друг от друга. Охраняемые полувзводом гансов-саперов. Причем, "охраняемые", наверное, было громко сказано. В отсветах костров мы насчитали пару часовых на этом берегу, и пару - на том. Остальные или ужинали рядом с палаткой, или усиленно к этому готовились. Вот и хорошо! Несколько часов придется подождать, заодно и сами отдохнем. А там будет видно.
   Возвращаюсь к основной группе, выставляю охранение, командую привал. И еще раз очень вовремя напоминаю господам офицерам, которые полезли в карманы за папиросами, о вреде курения под самым носом у противника. А теперь виртуально посыпаю голову пеплом и иду разговаривать с медсестричкой. Которая сидит, прислонившись спиной к дереву и зажмурившись. Присаживаюсь на колено, чтобы было удобней разговаривать.
   - Мадмуазель... Простите Бога ради! В этой суматохе не нашел времени представиться. Подпоручик Гуров Денис Анатольевич. Нужно было сделать это гораздо раньше, но... Простите великодушно, виной тому определенные форс-мажорные обстоятельства.
   Она открывает глаза, слегка морщится, устаиваясь поудобней:
   - Анна Сергеевна Снегирева... Оставьте, Денис Анатольевич, я - не в обиде. Знаю, чем были заняты в крепости... И спасибо Вам большое за то, что не оставили одну в беде. - Снова появляется болезненная гримаска. - Только, боюсь, буду задерживать вас. Непривычна я к таким прогулкам.
   - Ничего страшного, сейчас правильное направление важнее скорости... Не сочтите за фамильярность, расшнуруйте ботинки, дайте ножкам отдохнуть. Времени на это у нас предостаточно.
   Решив, что после переодевания в мужскую одежду, ее репутации уже ничего не сможет повредить, она распускает шнурки, снимает обувку и, с видимым наслаждением, шевелит пальцами ног.
   - Анна Сергеевна, если не секрет, как Вы оказались одна в казарме?.. Прятались?..
   Медсестричка серьезнеет, лицо становится строгим, в голосе появляется горечь:
   - Госпиталь находился рядом со складами. Вчера какие-то солдаты взломали ворота и разграбили их, а что не смогли унести - подожгли. Позже огонь перекинулся к нам на крышу.
  Мы, шестеро сестер милосердия, стали вытаскивать раненых, а в это время санитары, пьяные после грабежей, избивали Илью Ивановича и Андрея Сергеевича, наших докторов, припомнив им строгие порядки. На нас никто не обращал внимания, помогали только трое студентов-вольноопределяющихся...
   ... А потом появились германцы. Они согнали всех в одно место и запретили расходиться. Мы так стояли около часа, потом раненых, которые могли ходить, построили в колонну и куда-то повели под охраной. А после принялись за нас... Сначала какой-то унтер-офицер объявил, что мы будем обысканы... И солдаты начали нас просто лапать. Потом двое схватили меня за локти и куда-то потащили. Я даже сопротивляться не могла...
   По дороге их остановил офицер, и я, воспользовавшись заминкой, убежала и спряталась в первой попавшейся казарме. Потом долго бродила по коридорам из каземата в каземат, пока не услышала шаги и не спряталась. А когда вы пробежали мимо, поспешила вслед... Было очень страшно оставаться там одной и ждать, когда снова появятся германцы. А потом кто-то тронул меня за руку и я испугалась... И очнулась уже в комнате...
   А скажите, Денис Анатольевич, - она вдруг с силой хватает меня за руку. - Скажите, - почему?!. Почему они так себя ведут?.. Они же считают себя культурной, цивилизованной нацией... Почему же ведут себя, как дикари?.. И как же все международные конвенции, договоренности?..
   М-да, маленькая, наивная дур... девочка. Во все времена, когда солдаты брали неприятельскую крепость и находили в ней женщин, они их быстро растаскивали по укромным уголкам... Наверное, для того, чтобы полюбоваться лирическими пейзажами, или обсудить различия в философских учениях Канта и Шопенгауэра... С-суки!..
   - Знаете, Анна Сергеевна, может быть, потому, что нас германцы за цивилизованных людей не считают. Мы для них - что-то вроде полудрессированных обезьян, или африканских дикарей, с которыми вовсе не обязательно быть честными, вежливыми, порядочными...
   А вообще, когда-то (в далеком будущем) один умный человек сказал: "Цивилизация, - это когда тебя убивают, но уже не отрезают уши". Французы в подобных случаях говорят "a la guerre com a la guerre" - на войне, как на войне...
   У нас в запасе есть время, постарайтесь поспать и отдохнуть. Потом, скорее всего, будет трудно...
   Андрейка разбудил меня около трех часов ночи. Луна висела уже над крепостью, горизонт над лесом на том берегу только начал еле-еле заметно бледнеть. Посылаю его будить остальных, скоро будем переправляться.
   Пока все приходят в себя, вместе с Зингером пробираемся к нашим дозорным. Костерок возле немецких часовых еще горит, сами же гансы сидят на бревнышке и, насколько можно видеть при таком освещении, кемарят, опершись на зажатые между колен винтовки. А почему бы, собственно, и не поспать бравым воякам кайзера, пока никто не видит, и до смены еще около часа. Тот берег не видно из-за поползшего по воде тумана. В серовато-перламутровой мгле угадывается только расплывчатое пятно костра. А так как палатка находится там, кому-то придется искупаться.
   На ту сторону, отталкиваясь поочередно от лодок-понтонов, поплыли Гор и Зингер, временно доверивший мне свой пулемет. Здесь, на этом берегу, будет работать пара погранцов из отдыхавшей "пятерки".
   Проходит пять бесконечно долгих минут ночной тишины, нарушаемой только редким всплеском волн в оцинкованные борта, недовольным кваканьем лягушек, мающихся бессонницей, и посвистом ночных пернатых в прибрежных кустах. Потом с той стороны из тумана доносится тихий условный "чирик", дескать, - "Мы готовы". Звучит ответный сигнал, и две темные фигуры накрывают гансов, который беззвучно валятся с бревнышка подальше от костра. Винтовки, не лязгнув ни разу, ложатся рядом.
   Хочется пройти переправу незаметно, поэтому часовые после пробуждения их разгневанным до невозможности гефрайтером-разводящим, будут лепетать что-то в свое оправдание и пытаться понять, как же это они уснули на посту. А всего-то и делов, - закрыть рот одной ладонью и другой рукой нажать и подержать секунд десять нужную точку на шее. С той стороны уже доложились очередным свистом, что часовые тоже уснули.
   Разуваемся, чтобы не шуметь и перебегаем на ту сторону, - надо блокировать на всякий случай палатку. Туман густеет на глазах, доски настила заволакивает время от времени космато-седыми прядями. Волны тихонько колышат понтоны... Ага, вот и сходни, вот и бережок... Оп-па!.. Художники-инсталяторы!.. Один немец лежит на боку, обняв винтовку, подложив под щеку ладони и подтянув к животу коленки. Этакий младенчик в "фельдграу". Другой со спины закинул руку ему на плечо и ногу на бедро... Сладкая парочка, блин!
   Автор произведения, судя по довольной ухмылке, - Егор, притаившийся сбоку в одном исподнем. Кидаю ему и Андрейке свертки с формой, чтобы оделись. Зингер сначала забирает у меня свой мадсен, обтерев наскоро руки, приводит его в готовность, и лишь только потом развязывает тючок с одеждой.
   Тем временем пришедшая "пятерка" располагается вокруг палатки, в руках бойцов ножи, чтобы в случае чего обрезать растяжки. Один человек специально дежурит возле входа. Посылаю переодевшегося Егорку обратно, чтобы переводил остальных...
   Хоть туман и глушит звуки, короткий женский взвизг был слышен оч-чень отчетливо!.. Все, не пройдем тихо!.. Внутренность палатки отозвалась на этот живой будильник глухим невнятным ворчанием, потом возле полога наметилось шевеление...
   Ну и зря! Спали б крепче, - были б живы!.. Машу рукой, бойцы режут веревки, палатка оседает вниз, и неожиданно громко парусину перечеркивают очереди двух пулеметов. Шевеление внизу прекращается, бойцы разрезают тент и ножами проводят контроль. А я, уже обувшись, тем временем бегу узнать, что же вызвало такую неадекватную реакцию барышни на мосту. Все оказалось до невозможности банально. Это я своим тысячу раз объяснял что такое "кошачий шаг", и что через неизвестное и ненадежное препятствие нужно идти цепочкой, улавливая колебания под ногами от впереди идущего.
   Наши "гости" об этом не знали и не подумали. Ломанулись через мостик всем скопом, не слушая объяснений. Раскачали понтон, вот наша барышня, чуть было не полетев в воду, подала сигнал "SОS". Хорошо, рядом вездесущий Егорка оказался. Поймал на лету, не дал искупаться, да еще и рот-сирену рукой прикрыл. За что, правда, потом смущенно извинялся.
   Ну, что ж, раз все получилось громко, можно и похулиганить. В саперном инструменте, аккуратно сложенном в двуколке, находим топоры и двое бойцов убегают рубить тросы у того берега. То, что они стальные значения не имеет. Топорики все равно одноразовые, нам ими больше не работать. Хотя, один целый можно прихватизировать на всякий случай.
   Стук в тумане прекращается, понтоны двигаются, увлекаемые течением, на нашем берегу растяжки натянуты, как струны. Несколько ударов, трос со звоном лопается... Еще пару раз... Мостики неторопливо скрываются в тумане. На досуге можно будет погадать по примеру русского классика, доплывут они до Балтики, или где-то на Висле притормозятся. Уходим по дороге в ночную тьму навстречу начинающемуся восходу, унося в качестве трофеев помимо топорика пяток тротиловых шашек, с десяток гранат-колотушек и два электрических фонарика, неизвестно зачем припасенных германскими саперами...
   Далеко от переправы уйти не удалось. Прошагали версты три-четыре, как передовой дозор посигналил очень вовремя пригодившимися фонариками "Стоп". Дублирую: "Группа, стой". Даже без объяснения прибежавшего бойца слышу вдалеке шум. Скорее всего, автомобилей. Вся компания ссыпается в придорожные кусты и затихает.
   Очень скоро вдалеке на повороте взблескивают огоньки, а спустя еще немного времени мимо нас проезжают одна за другой четыре груженых машины. И груженых, как успел рассмотреть в свете фар, гансами в полной боевой готовности. Предпоследний "пепелац" везет даже 08-й МГ. И направляется эта развеселая компания прямиком к переправе. А вот это уже не есть гут. В ночных передвижениях немцы до сих пор замечены не были, так что очень вероятно, что кто-то услышал выстрелы на переправе и объявил тревогу. И вот небольшая кучка в сотню германских рыл едет проверить, что же там все-таки случилось. И то, что они увидят, им явно не понравится. Значит, нужно как можно быстрее уходить отсюда. Усилив тыловой дозор и подыскивая надежное место для дневки.
   Проходим еще около версты, потом встающий над горизонтом алый диск солнца начинает слепить глаза. Все, стоп. Пора сворачивать в лес, искать укромное местечко и становиться на отдых до вечера. Поплутав немного, находим небольшую поляну, на краю которой растет береза, способная спрятать добрую половину нашей компании. Ствол дерева года три назад сломался под тяжестью упавшей сверху старшей сестры, в свою очередь не выдержавшей, наверное, ураганного ветра. Теперь она так и продолжает опираться на младшую, постепенно засыхая. Из-за того, что путь наверх был закрыт, ветви стали расти вширь и теперь кое-где свешивались аж до земли, образуя своеобразный шатер. Выставив охранение, всех остальных загоняю под дерево отсыпаться. Впрочем, два раза приглашать не пришлось. Медсестричка, не привыкшая к подобным променадам и хлебнувшая экстрима этой ночью, заснула как бы не раньше, чем расшнуровала ботинки. Свернулась калачиком на нарубленном неподалеку лапнике, да так и замерла. Ее, уже спящую, накрыл своей шинелью запасливый Матвей Синельников, прежде, чем сам отрубился. Остальные офицеры тоже недолго боролись с объятиями Морфея, да и бойцы, свободные от дежурства, помня старую солдатскую привычку дрыхнуть, как только выпадет возможность, быстро последовали их примеру.
   Унтер, командовавший дежурной "пятеркой", заверил, что ночью он отлично выспался и отдохнул, поэтому командир может пару часов спокойно поспать. Во вранье товарищ до сих пор замечен не был, поэтому, проинструктировав еще раз на всевозможные случаи вплоть до нового Потопа и падения астероида в непосредственной близости с последующим вторжением инопланетян, отправился в укромное местечко поблизости посмотреть свой любимый сон-сериал про черного кота и рыженькую кошечку Дашу...
   Проснулся от солнечного лучика, ярко светящего даже через сомкнутые веки. Первым делом проверил посты, которые все, как один доложили, что все тихо-спокойно, и ни одна живая тварь размером больше кукушки замечена не была. Ладно, пока все еще спят, подводим итоги.
   За ночь в общей сложности мы успели отмотать всего верст пять-шесть от Ново-Георгиевска, что гораздо меньше одного дневного перехода. Это, значит, - раз.
   С уверенностью в 99,9 процентов можно предположить, что после наших развлечений в крепости гансы выставят заслоны на всех дорогах, дорожках и тропинках. А в дополнение к этому будут прочесывать все леса и рощи, не жалея времени и сил. А своих зольдатенов вдохновят каким-нибудь Железными крестами за головы пойманных, или убитых русских "бандитов", обидевших Кайзера и уменьшивших поголовье германских генералов на две, или три единицы. Это, значит, - два.
   Совершать марши в привычном для нас темпе мы не можем, - в группе четыре "пассажира". Это - три.
   И из них самый проблематичный - медсестричка. Вон, до сих пор дрыхнет без задних ног, умаялась за ночь... Тут же получаю очередное доказательство материальности мыслей. Барышня, щурясь спросонья от яркого солнца, вылезает из-под березовых веток, оглядывается вокруг и, увидев неподалеку ответственного и виноватого за все бедствия в моем лице, спешит пожаловаться на тяготы и лишения походной жизни. Однако, процесс протекает мирно, сопровождаясь смущенным румянцем на щеках.
   - Доброго утра, точнее - дня, Анна Сергеевна! Выспались, хоть немного?
   - Доброго утра, Денис Анатольевич! Спасибо, в госпитале привыкла не спать по полночи... Простите... Мне очень неловко об этом спрашивать... Я могу одна отойти в лес подальше?.. Чтобы никто не видел?
   Блин, чуть не забыл, теперь походный сортир будет у нас, как у Папанова на карте - "Мэ" и "Жо". Вернее, один, но посещение - по очереди.
   - Да, конечно, извините, что сразу не предупредил... Егор, проводи барышню до... известного места, и бегом обратно. - Ловлю дернувшегося вслед вновь засмущавшейся медсестричке казака и шепчу на ухо. - Контроль с пяти сажен. Так, чтобы она не увидела, не услышала и не почувствовала. Потом незаметно проводишь обратно... И не приведи Господь подглядывать. Оторву сначала тое самое, потом - ухи. Понял?.. Давай...
   Егорка делает честные-пречестные глаза, мол, командир, как ты мог на меня такое подумать, и исчезает в кустах, догоняя "охраняемую особу". Может и зря его стращаю. Кажется, в это время человечество в массовом порядке еще не доросло до подобных извращений. Ладно, оставим эротику во всех ее проявлениях на потом, сейчас надо делами заниматься.
   Пока бойцы готовят обед, бужу всех остальных. Прием пищи у нас проходит в стиле "шведский стол". Меню скромное, но калорийное: холодная говядина ломтиками в виде всем уже надоевшей тушенки, галеты в качестве не менее надоевших тостов и витаминный салат из уже немного огрубевшей черемши, собранной неугомонным лесовиком Семеном. Из напитков - только вода... Хотя вот тут я, кажется, немного ошибаюсь. Николай Бер достает свою фляжку и, радостно улыбаясь, во всеуслышанье задает идиотский вопрос:
   - Господа офицеры, не желаете ли хлопнуть по рюмашке?
   В ответ получает испепеляющий взгляд от меня (Убью гаденыша!), недоуменные от бойцов (Чей-то с их благородием, не заболел ли часом?) и осуждающие от остальных (Нашел, дурак, время!)
   - Николенька, тебе не кажется, что сейчас на совсем подходящий момент для пикника? - Димитр одаривает своего коллегу издевательски-ледяной улыбкой. - Мы еще не так далеко ушли от Ново-Георгиевска, чтобы считать себя в безопасности. И, вообще-то, здесь командует Денис Анатольевич, так что, решать ему.
   - Давайте, Николай Павлович, сделаем так: сейчас отдаете водку, или что там у Вас во фляге, Анне Сергеевне для медицинских целей, а когда выйдем к своим, я Вам ее верну, да еще сверху проставлюсь...
   Конец фразы заглушился тарахтеньем в небе, и, одновременно с моим воплем "Воздух! Под деревья! Живо!" над поляной на небольшой высоте проплывает дирижабль. Движки набирают обороты, цеппелин отворачивает с набором высоты, целенаправленно уходя прочь. Бл...!.. Твою ж дивизию!..
   Как дважды два не складывай, все равно будет четыре... Гансы ведут поиски даже с помощью всяких пернатолетающих. Ну так, немудрено, - горе-то какое. Сейчас эта "колбаса" долетит до ближайшего гарнизона, или заслона на дороге и сбросит вымпел с указанием места, где видел русских. А затем последует прочесывание этого лесочка. Колбасники улетели на северо-запад, значит, по логике мы должны убегать на восток. Где нас уже будут ждать... А мы попробуем по-другому...
   Трех минут хватило, чтобы группа была готова к движению. Уходим обратно к дороге, причем, в довольно хорошем темпе. Даже наша барышня старается, держит темп. Хотя глаза от страха круглые и бессмысленные. Пару раз, оборачиваясь, ловлю недоуменные взгляды офицеров, потом Стефанова прорывает:
   - Почему... Мы сюда?.. Надо на восток...
   - Вот и германцы так подумают... Надеюсь...
   Шоссе перескочили быстро и благополучно, гансов пока не наблюдается. Отходим на сотню шагов, командую привал. Пусть "пассажиры" переведут дух. Двадцать минут бега по лесу - то еще удовольствие. Для них. А пока приходят в себя, мы прогуляемся к дороге, посмотрим кто, куда и когда там поедет...
   Ждать пришлось недолго. Не сказать, чтоб движение было интенсивным, но за полчаса прошла пешая колонна размером около роты и проскрипели мимо два конных обоза. Может, все и обойдется?.. Нет, не угадал. Из-за поворота на четвертой скорости вылетает полуэскадрон драгун и быстро спешившись, растягивается в цепь и исчезает в лесу. На виду остаются только коноводы с лошадьми. Но и их для нас будет много - человек двадцать-тридцать, не меньше. Значит, остается одно - уйти по-английски, не прощаясь. Причем, как можно дальше потому, как гансы закончат с этим лесом и примутся за другой...
   Днем по лесу передвигаться гораздо удобней, но очень уж небезопасно. За каждым поваленным деревом мерещится кто-нибудь. Начиная с польских кабанов и медведей и заканчивая немецкими пулеметчиками. Чисто на подсознательном уровне, потому, что в головном дозоре - Семен с Гордеем, для которых лес - дом родной, никто и ничего мимо незамеченным не проскочит. Но все равно шагаем насторожившись. От дороги ушли уже достаточно далеко, делаем еще привал-пятиминутку, видя, что наши "гости" опять выдыхаются. Особенно жалко медсестричку, ей достается больше всех. Но ведь идет, не отстает, не жалуется и не плачет. Сильная девчонка. Правду говорят: есть женщины в русских... госпиталях. И мужчины рядом с ними. Стефанов подсаживается к нашей барышне, достает из кармана, насколько вижу, маленькую плитку шоколада и, настойчиво уговаривая, заставляет ее съесть пару кусочков. И это - правильно. Во-первых - придаст сил, во-вторых - эндорфины никто не отменял.
   Справа бесшумно подходит Гордей и присаживается рядом. Он с Семеном тоже недавно заслужил право называться Первым Составом (а стрельбой в крепости это подтвердил), но позывного получать не захотел, остался, как есть, Гордеем.
   - Командир, мы тут с Семой прошлись далей, там березняк кончается. Ручеек течет махонький, а через поляну хороший ельник стоит. Дерева взрослые, укрыться всем можно будет. И отдохнем, и повечеряем горяченьким.
   - А если гансы к нам на чаепитие пожалуют?
   - Не, там елки забором стоят, запах не выпустят. И дыма видно не будет... Я-то ж не за себя, мы - ко всему привычные. Глянь вон на афицериков, да на барышню ихнею. Им бы хучь раз в день горяченького посёрбать надобно.
   - Ну, добро, веди, показывай...
   Ельник действительно можно было назвать роскошным. Рослые темно-зеленые красавицы тянутся в небо своими верхушками, отставив вниз тяжелые нижние лапы. Даже с нескольких шагов кажутся сплошной стеной, непроницаемой для посторонних. Гордей оттягивает в сторону живые "шторы" и образуется проход внутрь. Ныряю туда... и оказываюсь в каком-то сказочном Берендеевом царстве. Внутри неровного круга-стены елей лежит уютная полянка... Гордей отгибает нижние ветки одного из деревьев и показывает мне почти готовое лежбище-спальник, созданное самой природой. Толстый слой сухой прошлогодней хвои будет прекрасной периной, само дерево играет роль стен и крыши. Да уж, лучше места не найти. И гансы незаметно не подберутся...
   Через десять минут все обустраивают себе места для отдыха по два-три человека в зависимости от размеров елок. Единственное персональное место отдано Анне Сергеевне, которая, не взирая на явно видимую усталость, помогает сибирякам готовить "чаепитие". А я тем временем зову командиров групп на постановку задач.
   - Значит так, братцы. Нужно гансам немного голову поморочить. Поэтому, твоя "пятерка", Клим, сегодня в охранении, а ты, Петр Игнатьич, берешь своих молодцов и, смотри в карту, быстренько двигаетесь вот на эту дорогу. Там немного пошумите, чтобы германцы решили, что мы идем в том направлении, и - обратно сюда. Два-три обстрела обозов, думаю, будет достаточно. Подкрались, несколько раз стрельнули, желательно во всяких там начальников, и, не дожидаясь ответки, - в лес. Ну да сам все знаешь, не мне тебя учить. Сейчас - начало четвертого, вернуться сюда к семи вечера, не позже. Держи часы. Задачу понял?.. Выполняй...
   Группа вернулась раньше и, пока медсестренка готовилась напоить чаем проголодавшихся по ее мнению бойцов, унтер Игнатьич доложился о выполненной работе:
   - Как и было говорено, вышли вот сюды. - Палец с пожелтевшим от табака ногтем неторопливо скользит по карте. - Прошли кромкой леса, наткнулись на стоящий обоз. Ужинала немчура. Ну, мы волчий хор и изобразили. Лошадки - на дыбы, повсюду переполох. Сделали под шумок по паре выстрелов и ушли далей. Потом вот здеся, на повороте в засаду сели. Дождались афтамабиля, небольшого, в котором какие-то офицеры ехали. Разок по ним выстрелили, и опять в кусты. А на обратном пути, когда вот туточки через дорогу перескакивать решили, видим, - едут ешо машины, тока грузовые. Хотели пропустить, да недалече от лежки один и сломался. Гансы там чегой-то покричали, затем все уехали, а шофер ентого остался внутрях ковыряться. А чтоб ему веселей было, начальник ихний, видать, ефрейтора в компанию оставил. Ну, мы отошли шагов на сотню и переползли незаметно... Они, наверное, до сих пор там торчат.
   - Добро, Игнатьич. Иди, чаевничай, а то кипяток весь выдуют. А я посижу, подумаю.
   Так, унтер, хитрюга известный, интересную идею подкинул. Вместо того, чтобы красться лесом по ночам, на машине покататься... Идея заманчивая, но и опасная. Внаглую, когда по дороге еще гансы туда-сюда ходят и ездят, устроить автопробег инкогнито. В крайнем случае возьму грех на душу, переоденусь в германскую форму, хоть это и запрещено конвенциями. Если повезет, никто не узнает, а если - нет... То мне лично будет уже все равно... Надо бы сбегать туда, посмотреть что с машиной. По словам командира группы до них - две версты будет, если напрямую по лесу. А там, в зависимости от обстановки, будем принимать решение. В конце концов, лучше плохо ехать, чем хорошо идти...
   Пусть господа офицеры недовольно кривятся, но оставляю за себя старшим Зингера, объявляю готовность к выдвижению, и с двумя бойцами, назначенными Игнатьичем, бежим смотреть на место ДТП.
   Находим его достаточно быстро, гансы сами себя обнаруживают. Ефрейтор, оставшийся за старшего машины, помогал бедному водиле, пока тот копался под капотом, как мог. Голосом. Сидя на подножке и время от времени пуская дымок из короткой трубки, этот боров, не смолкая, давал очень нелестную характеристику своему подчиненному. Лежа в кювете в пяти метрах от них, аж заслушался этого цицерона. Не так стоишь, не так свистишь, как тебя только подпустили к автомобилю, лучше бы ты в детстве сломал себе шею и не позорил бы сейчас доблестные войска Кайзера, даже пьяный русский медведь уже отремонтировал бы мотор потому, что у него мозгов побольше, чем у тебя под фуражкой... Ну и в том же духе.
   Ну, русских медведей мы вам устроим, только чуть позже, когда авто отремонтируете... Оп-па, а похоже, этот миг сейчас наступит. Водила вылезает наружу, бросает на ефрейтора такой испепеляющий взгляд, пользуясь тем, что тот отвернулся, что я начинаю опасаться, как бы кабина не загорелась. Берется за "кривой стартер" и пытается завести чудо немецкого автопрома. И, что характерно, после четвертой попытки ему это удается. Движок пару раз чихает, потом уверенно держит обороты... Пора!.. Хлопаю по плечу правого бойца, показываю на шофера и вылетаю на дорогу прямо перед ошарашенным оратором. Удар с ноги в солнечное сплетение, затем нож входит между шеей и ключицей. Водитель, спустя секунду, падает перед колесами со сломанной шеей. Вытираем клинок, прячем в сапог, выключаем двигатель, трупы оттаскиваем подальше от дороги, закидываем ветками...
   Отправляю посыльного в лагерь с наказом "Срочно сюда, попутку поймал". Пока добежит, пока все здесь появятся, - с полчаса пройдет. Значит, будем играть спектакль, если на дороге кто-нибудь появится. Переодеваться полностью не стал, кое-как натянул поверх формы ефрейторский китель, благо, предыдущий владелец был на десяток килограмм пошире, да на голову нацепил противопыльные очки. Оружие - на изготовку, второй боец страхует из кустов, ждем-с.
   Время пролетает незаметно, из кустов слышится знакомый "чирик", появляются запыхавшиеся "пассажиры" в окружении бойцов? двое из которых тут же убегают за полсотни шагов к повороту в тыловое охранение. Народ начинает выкидывать из кузова какие-то тюки и ящики. Ну, это они и без меня справятся, иду заводить машину. Получается со второй попытки. Кузов уже освободили, можно грузиться... И в этот момент слышится "Тревога"! Пистолет прыгает в руку, ломлюсь к заднему борту. От поворота по обочинам несутся бойцы, а за ними появляются трое гансов на велосипедах. Самокатчики! Устроили, бл..., себе тут Тур-де Франс! Какой ... вас сюда принес так не вовремя!.. Сибиряки почти синхронно садятся на колено, прячась за скинутыми ящиками, винтовки уже у плеча. Три выстрела сливаются в очередь, на дороге появляется небольшая куча велосипедов и их мертвых владельцев. Половина группы уже в кузове, помогает забираться оставшимся... И начинаются неприятности. Из-за поворота появляется следующая порция немцев, только теперь их уже с десяток, и они готовы к бою! Кинув байки на дорогу, они грамотно рассыпаются за импровизированной баррикадой из тел своих камрадов и открывают огонь... В ответ работают снайперки и к ним с другой обочины присоединяется мадсен Зингера. Остальные, подбадриваемые моими воплями, очень шустро грузятся в машину. И тут же у нас появляется очень большая проблема... Матвей Синельников, уже забросивший свой "сидор" с пожитками, получает пулю в бедро и оседает вниз на дорогу. Пытается подняться, цепляясь руками за задний борт, но не может. Штанина быстро пропитывается кровью, по земле начинает растекаться вишнево-красная лужица, быстро увеличиваясь в размерах.
   Ё...!!!... Твою мать!!!... В два шага оказываюсь возле него, хватаю подмышки, приподнимаю навстречу тянущимся из кузова рукам, ору "Жгут наложите!". Его втаскивают внутрь, рядом уже Егор, срывающий с себя ремень, и медсестричка с бинтами в руках. Рядом с ними появляется еще один мадсен, начинающий огнем прикрывать снайперов и Андрейку, которые лезут в кузов. Вроде, все. Бросаюсь к кабине, педаль, рычаг, педаль, газ. Машина с ревом трогается с места, ускоряясь изо всех сил... Ну, давай, родная, давай, жми!!!... Сзади сквозь шум мотора стучит пулемет, отсекая преследователей... Педаль, скорость, педаль, газ... Даже если кинутся догонять, ничего не получится. Мы уже выжимаем километров двадцать в час, и еще прибавим. Хорошо, что дорога более-менее укатана, не так сильно трясет. Выстрелы сзади больше не слышны, значит, - оторвались. Теперь главное - укатить подальше от этого места, пока немцы не очухались и не организовали погоню. Будем ехать, пока хватит горючки...
   Через несколько верст торможу машину и бегу смотреть, как там дела в кузове. Дела оказываются не очень. Двое раненых. Но если моего бойца только задело по касательной в плечо, то с Матвеем все гораздо серьезней. Лежит на подстеленных шинелях белый, как мел, губы прикушены. Нога перетянута ремнем, на ране - повязка. Рядом медсестричка пытается посчитать пульс, держа его за руку. Потом поднимает на меня глаза и спокойно-деловито сообщает:
   - Ранение сквозное, но пуля прошла, видимо, очень близко к кости. Перелома нет, но может быть трещина. Пульс учащенный... Ему должно быть больно, а он не стонет... Только губы кусает. А обезболивающего нет...
   - Как это нет?.. Николай Павлович, будьте так добры, дайте Вашу флягу. В ней водка?
   - Коньяк! - Бер лихорадочно пытается отстегнуть посудину, наконец ему это удается, и он протягивает ее мне.
   - Матвей, Вы меня слышите? Сделайте три-четыре хороших глотка, считайте, что это лекарство... Мы сейчас поедем, будет трясти, но надо потерпеть. Я постараюсь вести автомобиль аккуратно.
   Анна Сергеевна приподнимает голову Синельникова, подносит горлышко к его губам. Прапор глотает через силу, затем закашливается, пытаясь отдышаться. Придя в себя, слабо улыбается и извиняющее просит:
   - Мне бы... Папиросу... Если можно...
  Пока Бер нервно шарит по карманам, Стефанов достает из портсигара требуемое, протягивает Матвею и щелкает пижонской зажигалкой. Не докуренная и до половины папироса выпадает из ослабших пальцев, Синельников расслабляется, глаза полузакрыты, на губах даже подобие улыбки:
   - Почти, как во Франции... Перед гильотиной...
  Ну, про ампутацию пока думать не будем, а вот после ранения и болевого шока грамм стописят чего-нибудь крепкого, да закусить папироской, - лучше анестезии не придумаешь...
   Часа через полтора останавливаюсь. Скоро совсем стемнеет, надо зажечь фонари. Да и ехать на автомобиле со слабой пародией на амортизаторы, без гидроусилителя, да по грунтовке, предназначенной для повозок, - удовольствие еще то! Очень хорошее упражнение для мышц спины и плечевого пояса, тут никакой качалки не надо. Одно радует - дорога безлюдна. Специально на нее и свернули, чтобы не встречаться ни с кем. Первым делом заглядываю в кузов:
   - Анна Сергеевна, ослабьте жгут на полминуты, надо восстановить кровоток в ноге. Иначе возможно омертвение тканей.
   - Да, конечно, сейчас. Мы долго стоять будем? Я бы хотела повязку поменять. - Медсестричка начинает распускать ремень у Матвея на ноге. - А откуда у Вас такие познания в анатомии?
   - Пришлось в госпитале поваляться, знакомый доктор рассказывал. Делайте перевязку, Клим, выстави охранение. Мне минут двадцать с фарами повозиться надо.
   М-да, это вам не подрулевым переключателем щелкнуть. Находим жестяную коробочку с карбидом, засыпаем, заливаем водой, закрываем, ждем. Потом помаленьку открываем вентиль, подносим спичку, пытаемся отрегулировать яркость. Потом то же самое делаем со второй фарой. Хорошо, опыт уже есть. А первые разы боялся, как бы не рвануло. И не без основания, - детские дворовые шалости с карбидом помню очень даже хорошо... Ну, вот теперь мы - с освещением. Осталось вылить в бак остатки бензина из канистры, и можно ехать дальше. Пока либо горючка, либо дорога не кончится. Синельникова уже перевязали, можно трогаться.
   Наше авторалли закончилось быстрее, чем предполагал. Еще с полчаса вел машину, стараясь разобрать дорогу в смутном свете фар, пока по кабине не постучали. Останавливаюсь, чтобы узнать, что случилось. Бер со Стефановым объясняют, что далеко сзади и немного левее только что был виден яркий вертикальный луч света, который погас через несколько секунд. Так, плохо дело. Скорее всего, дирижабли нас продолжают искать и ночью. Узнав об угнанной машине, немцы будут идти вдоль дорог, подсвечивая прожектором все подозрительные места. Пока рассуждаю, луч появляется вновь, пока что далеко, но ключевое слово здесь - "пока". Скорость у "колбасы" побольше нашей будет. Отсвет фонарей ночью виден очень даже хорошо, наведутся на раз. И подмогу по земле вызовут, в кольцо возьмут. Стучу по баку, - почти пустой. Значит, надо бросать машину и дальше снова двигаться пешком.
   Бойцы из нарубленных жердей и куска тента делают носилки, аккуратно перекладывают на них Синельникова. В качестве мелкой пакости портим в грузовике все, что можно испортить в темноте, сталкиваем в кювет и уходим дальше по дороге. Одна "пятерка" несет носилки с раненым, другая - в охранении спереди и сзади. Через полчаса меняются местами. Стефанов и Бер идут рядом с медсестрой, пытаясь оберегать ее в темноте.
   Теперь немного порассуждаем на ходу. Если гансы и пытались выставить заслоны, исходили они из скорости пешей группы. Это значит, что сегодня, проехав на машине около сорока-пятидесяти верст, мы за кольцо оцепления, скорее всего, вышли и имеем фору по времени. Даже если обнаружена пропажа автомобиля, немцам нужно будет время на создание нового заслона. Учитывая, что здесь относительно глубокий тыл, этот процесс займет какое-то время. Значит, будем двигаться дальше, но уже днем, учитывая раненого на носилках...
   Ход мыслей прерывается сдавленным "Ой" и неясной возней в темноте. Подхожу ближе и понимаю, что планировать и фантазировать можно хоть до посинения, а реальность иногда живет по своим законам. Твою ж...!!!... Б...!!!... Ё...!!!... На этом все матерные мысли быстро кончаются. Анна Сергеевна сидит на земле, обхватив обеими руками правый голеностоп:
   - Я, кажется, ногу подвернула. - Голос виноватый и растерянный, чувствуется, что еще немного, и расплачется то ли от боли, то ли от обиды на саму себя.
   Так, похоже, сегодня мы уже никуда не идем. Кроме, как в поисках места для ночевки.
   - Анна Сергеевна, ногу чувствуете? Где болит? Двигать ей можете? - Надо загрузить ее вопросами, чтобы не сорвалась в истерику. - Сейчас больно?.. Нет?.. Давайте попробуем встать.
   Стефанов и Бер помогают ей подняться, поддерживая под локти. Вроде, стоит, правда, опираясь на помощников. Дай Бог, чтобы это было растяжение, или вывих! О переломе и думать не хочу! Ну, вот, делаем шажок, другой...
   - Наступать больно, но кости, кажется, целы. - Медсестренка потихоньку приходит в себя и виновато добавляет. - Только идти сама не смогу...
   Понятно... Зову своих "артельщиков" и ставлю задачу:
   - Значит так, братцы. Нужно найти место для ночлега. Там пересидим до утра, и будем искать лежбище понадежней. Задача ясна?
   Молча кивнув, сибиряки растворяются во тьме. Надеюсь, что не подведут. А пока всех остальных с дороги - в кусты, и ждем. Придется еще на денек задержаться, пока наша барышня ходить сможет. Нет, можно, конечно, и двоих тащить, вон, господ офицеров приставлю к ней носильщиками, но это - на крайний случай. К тому же, сейчас бесполезно, а вот с утра надо будет Синельникова глянуть. Вот с ним-то точно задерживаться никак нельзя. Даже если ранение мягких тканей, то все равно, - большая кровопотеря и риск инфицирования.
   Далее, с утра проверить остаток продуктов. И, скорее всего, отправлять народ на охоту за консервами. Вскоре появляются Семен с Гордеем, которые нашли подходящую полянку неподалеку, и мы отправляемся на ночлег...
   Утром, дождавшись рассвета, узнаю, как дела у Матвея и Анны. Мадмуазель уже оказала себе первую помощь, туго забинтовав ногу и обмотав ее куском брезента. Сейчас сидела возле Синельникова, который по ее словам часа три назад сумел заснуть, глотнув очередную дозу коньяка. Прапор спал неспокойно, лицо, белое от потери крови и покрытое пробивающейся щетиной, выглядело изможденным.
   - Денис Анатольевич. Пусть он поспит еще немного. - Она потерла покрасневшие от бессонной ночи и пережитых приключений глаза. - Когда проснется, я сделаю ему перевязку. Только вот бинтов почти совсем не осталось... Как же мы теперь пробираться будем? Матюша ранен, да и я, раззява, всех подвела... Извините меня, если можете...
   Вот только самокопаний с переходом в тяжелую меланхолию мне тут не хватало для полного счастья. Где ж я столько коньячного антидепрессанта найду?
   - Анна Сергеевна, извиняться не за что. Вы ни в чем не виноваты, такое может случиться с каждым. Все под Богом ходим. Надо будет, - на руках донесем. Или выкрадем из какого-нибудь госпиталя самого лучшего хирурга, и я смогу найти для него очень убедительные доказательства, что его здоровье полностью зависит от вашего с Матвеем состояния.
   - Все равно, очень тяжело чувствовать себя никчемной обузой. - Она слабо улыбается. - И не шутите так, от Ваших слов веет кровожадностью.
   - А кто сказал слово "обуза"? Вы - единственный медик в отряде, ухаживаете за раненым. Так что не изводите себя ненужными раздумьями. Мы скоро переберемся в другое место, понадежней. Там и будем думать, как дальше быть. Извините, я Вас покину, пойду проверю посты...
   А пока буду проверять, дождусь Семена с Гордеем, которые, едва начало светать, ушли на поиски места для дневки поспокойней и подальше отсюда. По дороге меня перехватывает Стефанов.
   - Денис Анатольевич, могу я с Вами переговорить?
   - Конечно, слушаю Вас внимательно, Димитр Любомирович.
   - Мы тут с Николаем поговорили... Не хотим быть обузой в отряде. С Вашими солдатами нам, конечно, не сравниться, но... Взять на себя заботу об Анне Сергеевне нам вполне по силам. Мы даже придумали, как сможем ее нести вдвоем. Или можем подменять солдат на носилках, если возникнет к тому необходимость...
   Во как, и уговаривать не надо. Это хорошо, что они такие сознательные. Особенно в отношении барышни. И у меня одной головной болью меньше. Только вот слово "обуза" слишком часто повторяется сегодня утром. Они, что, думают, что мы их бросим и уйдем? Ага, щ-щас!
   - Возражать не буду, напротив, весьма Вам благодарен за помощь. Поговорите с Анной Сергеевной, вдруг она будет против...
   Разговор прерывает появления лесовиков-разведчиков. Судя по довольным лицам, нашли подходящее место.
   - Есть подходящее местечко в паре верст отсюда. Там, как идти, сначала низинка будет, рощицу небольшую окружает. - Семен довольно ухмыляется. - С виду - болото болотом, но пробраться можно. Там и спрятаемся.
   - Добро, сейчас снимаемся и уходим...
   Низину переходили, ориентируясь по одним сибирякам понятным приметам. Хотя, за погранцов говорить не стану, шли привычно и спокойно. Здешние болота были непохожи на те, что помнил по Сибири. Вместо сплошного пружинящего под ногами ковра из травяных кочек с частыми вкраплениями клюквы, - редкие бугорки травы, кажущиеся бездонными провалы, заполненные черной водой, полусгнившие обломки чахлых деревьев, камышовые заросли... Но Семен уверенно провел нас на другой берег, даже не замочив ног. Выбрались на сухое место, прошли еще немного и деревья спрятали нас внутри рощи. Вот здесь, рядом с небольшой полянкой и сделаем дневку. Строго-настрого предупреждаю всех, чтобы не совались на открытое место и чтобы с открытым огнем были поосторожней. В смысле, разводить его могут только сибиряки-охотники, остающиеся в лагере за охранение. Их тоже инструктирую:
   - Так, земляки, остаетесь здесь за хозяев. Все, что касается охраны лагеря, лежит на вас. Задача - сохранить в целости и сохранности и лагерь, и его обитателей. Мы сейчас всем составом уйдем за провизией. Если, не дай Бог, конечно, гансы здесь появятся, ваша задача - их увести от дневки, помотать по лесу. Заодно и поголовье их уменьшить. Понятно?
   - Добро, командир. Ежели что, сыграем с ними в "лису". Замаются за нами бегать. - Семен недобро ухмыляется.
   - Что за "лиса" такая? - Меня разбирает любопытство. - Ну-ка, поподробней. И с пояснениями.
   - Ежели у лисицы в норе кутята, при опасности, будь то человек, али зверь какой посильнее, мамка уводит его от норы. Мелькнет специально среди деревьев, мол здесь я, и спрячется. Вот так и водит по кругу.
   - Хорошо. Только не увлекайтесь уж слишком. И походите по округе, посмотрите что тут да как...
   До дороги путь занял около часа, и уже примерно столько же лежим на опушке, смотрим, когда нужный обоз на дороге появится. Хоть и не сказать, чтобы движение было оживленным, но ничего подходящего пока мимо не проезжало. Промчались две автоколонны, одна - к фронту, другая - обратно. Прогарцевал мимо эскадрон по своим кавалерийским делам. Протащились четыре патронные двуколки с техзамыканием в виде полевой кухни. Так что - ждем-с, и надеемся на удачу.
   И она вскоре нас посещает. Сначала проходит пехотная рота, по всем признакам - маршевая, затем, через минут десять, появляется долгожданный обоз. Четыре повозки с какими-то тюками, скорее всего, с обмундированием, и пять продовольственных, судя по мешкам и знакомым уже ящикам с консервами, отлично видимым через деревянные решетки бортов. На каждом облучке рядом с возницей сидит ганс с винтовкой в качестве охраны. Итого: их - аж целых восемнадцать трайнгемайнеров (солдат обоза), нас - чертова дюжина, очень злых и относительно голодных.
   Першероны неторопливо тянут колымаги, не требуя особого вмешательства людей в управление. Поэтому последние либо кемарят на ходу, либо лениво болтают о чем-то своем, гансовском. Нужно притормозить первые две фуры, остальные остановятся сами. Роли давно расписаны, работаем двойками. Один боец укладывает в пыль пассажиров, другой страхует и, в случае необходимости помогает первому. Воюем ножами, стрелять разрешаю только в очень крайнем случае - немцы рядом, услышат.
   Первая повозка поравнялась с камнем-маркером, командую атаку и мчусь вперед. Десять метров с низкого старта много времени не занимают. Боец-напарник заходит справа, хватает лошадей под уздцы и разворачивает упряжку поперек дороги. Растерявшийся конвойник пытается удержать равновесие на повороте, но с моей помощью ему это не удается, и ганс слетает вниз на землю. Винтовку пнуть подальше от шаловливых ручек, удар кулаком чуть позади уха, - отдыхайте герр зольдат. Вскакиваю на передок, испуганный водила лошадей сам спрыгивает и распластывается на земле, мол, "нихт шиссен", "Кайзер капут", "их бин капитулирен", и вообще, он весь - белый и пушистый. Подскакиваю к соседней упряжке, рывком за ноги стаскиваю толстого наглого ганса, который надумал сопротивляться. Ой, незадача-то какая! Немец, падая, головой о подножку телеги стукнулся! Счастливого пути в страну Амнезию! Запрыгиваю наверх, но возницу с другой стороны уже стаскивает один из бойцов...
   Все, обоз - наш. Игнатьич уже проводит ревизию, его "пятерка" тащит на облюбованную дойч-арбу упаковки с галетами в дополнение к консервам. Остальные бойцы, пугая до непроизвольных физиологических реакций, обездвиживают немцев. Методом распарывания штанов ножами спереди и сзади. Честно говоря, даже и представлять не хочу ощущения, когда отточенное железо касается кожи в... самых интимных местах организма.
   Все, повозка готова, бойцы распихивают к обочинам остальные, чтобы можно было проехать. И слева раздается свист "Тревога". Заметив непонятные телодвижения на дороге, к нам спешит кавалерийский разъезд. Аж семь человек. Уже и сабли достали, орут что-то издалека, наверное "Русс! Стафайся!". Поторапливаю своих, наш транспорт уже сворачивает на просеку. А по кавалерии из кустов начинает работать Зингер. Даром, что ли, пулеметчиков по бокам в охранение поставил. Кричу Игнатьичу, чтобы уводил добычу и бойцов, жду, пока не появятся ребята с мадсенами и уходим в лес тыловым прикрытием ...
   На полпути бросаем телегу, предварительно освободив лошадей. Они-то ни в чем не виноваты, смотрят грустно, как будто спрашивают: "Когда же вы, люди меж собой разберетесь, воевать закончите?". Дальше проходим через кустарник и углубляемся в лес. Два человека налегке в дозоре спереди и сзади, остальные, включая командира, тянут добычу. Галеты, семь ящиков с тушенкой, по дюжине банок в каждом, - на четверо суток продуктами мы запаслись.
   В лагере все тихо и спокойно. Первым делом иду к Синельникову, возле которого неотступно сидит Анна. При дневном свете прапорщик выглядит лучше, медсестричка подтверждает:
   - Все в порядке, пульс и температура нормальные, перевязку сделали, рана кровоточит, но не сильно. Тут приходили ваши сибиряки, принесли запасную нательную рубаху на перевязки и две головки чеснока. Рассказали старый таежный способ: кедровую или сосновую смолу-живицу на рану прибинтовывать, и воду на чесноке настаивать, потом ею промывания делать. Я осмелилась попробовать. Еще когда на сестринских курсах училась, доктор один рассказывал, что у простого люда есть своя медицина, которая с болячками зачастую лучше нас справляется. Да и у других народов тоже есть чему поучиться. Вот я при случае и собираю такие рецепты... А вот господин прапоршик напрасно пытается играть в героя и не говорит, где и когда ему больно. И не понимает, что от этого зависит и диагностика, и само лечение...
   Матвей, слабо улыбаясь, обнадеживает, что больно только когда шевелишься, а так - ничего, привык. Ну, вот и лежите спокойно, юноша, да слушайте болтовню барышни для развлечения и в качестве психотерапии. А я пойду по округе пробегусь.
   В поисках того, кто мне составит компанию, натыкаюсь на Семена. И поражаюсь его виду. Сидит под деревом, обычно цепкий и внимательный взгляд рассеян, смотрит в никуда, и ковыряет засохшей веточкой землю рядом с ногой. Еще не Роденовский мыслитель, но что-то общее есть.
   - О чем закручинился, добрый молодец? Почто невесел, буйну голову повесил?
   - Тут такое дело, командир... - Сибиряк несколько мгновений медлит, во взгляде читается сомнение, типа, говорить, или не говорить, потом все же решается. - В непростое место мы попали...
   - Конечно, непростое. Казармы нет, сортира нет, полосы препятствий - и то нет. - Пытаюсь его разбалагурить. - Кругом только трава и деревья...
   - Пойдем-ка, покажу кой-чё. - Семен не принимает шутливого тона. - А потом наши таежные байки расскажу... И Гордея прихватить надобно, ему тоже пользительно будет.
   Второй сибиряк находится очень быстро, и, судя по выражению лица, - немного в теме. Что же такое вы там нашли, следопыты любознательные?.. Минут через десять ходьбы перед нами открывается небольшая полянка, на краю которой растут три могучих сосны. Подходим к ним, и Семен показывает на среднюю. На стволе, на высоте человеческого роста вырублен какой-то знак. По первой ассоциации - полукруглый геральдический щит, заканчивающийся вверху не ровной линией, а четырьмя зубцами, соединенными между собой. В середине щита - перевернутая буква "А" с двумя перекладинами. Знак потемнел, линии заплыли смолой, но заметно, что его недавно подправляли. Рядом на ветвях висит несколько то ли тряпочек, то ли ленточек, вылинявших от времени и непогоды.
   - Я его увидел, когда лагерь обходил, живицу собирал. Тропку еле заметную нашел, она сюда и привела.
   - Семен, я, конечно не великий знаток всех этих знаков, но на первый взгляд это - тавр, межевой знак владельца, своего рода граница между двумя угодьями.
   - Командир, ты в тайгу на охоту ходил?.. Нет? - Сибиряк смотрит и говорит очень даже серьезно. - Тогда не могёшь знать... Хучь верь, хучь не верь, токмо знак етый - Лесного Хозяина...
   - Это, типа, лесного Бога? Братцы, вы ж, вроде, православные, в церковь ходите.
   - В церкви одно, а в тайге - друго. - Вступает в разговор второй охотник. - Мне отец и дед мой сказывали, коль собрался охотник на промысел, надобно такой вот знак найтить, и с Хозяином побалакать.
   - И о чем разговаривать? - Меня начинает разбирать любопытство. - Да и как он услышит? Вдруг, - далеко?..
   - С собой надобно взять посудинку с водкою, да пряник какой медовый. Найти три кедры вот с таким знаком, да пошариться вокруг. - Гордей старательно, как несмышленышу, объясняет ритуал. - Обязательно камушек плоский и рюмку, али стакан найдешь. Кладешь камень под знак, ставишь на него стакан и наливаешь вина, а рядом пряник примащиваешь. Опосля садишься рядом и говоришь про себя, мол, поохотиться пришел честь честью, зверя мучать не буду, тайгу разорять не буду. Дай, Хозяюшко, добычи, не скупись!.. А затем уже идешь охотиться.
   - Я вот что ишшо добавлю. - Семен немного расслабляется, видно, понял, что не буду их на смех поднимать. - От старых наших артельщиков не раз слышал байки такие. Ежели кто Лесной Закон нарушает, ну, там, силки с капканами ставит такие, штоб зверь мучался, али не в срок ту же лосиху отелую стрельнет, телка без мамки оставит на погибель, али зверя без цели бить будет, просто ради удальства, - не быть ему в тайге. Кажный раз будет кружить-блудить без толку. А то и еще похуже - в свою же ловчую яму на рожны падет, аль ни с того, ни с сего на сухом месте в гадючью свадьбу обоими ногами влезет...
   - А так зверей, значит, убивать разрешает?
   - Лесной Хозяин токмо сводит охотника и зверя. А там - у каждого своя судьба. Ежели вон тому же косолапому под лапу подвернешься, моргнуть не успеешь, как уже на том свете. Но и если одолеешь ушкуя, не дозволяй ему мучиться, добей сразу.
   - Ну, хорошо, убедили. Спорить не буду. А дальше что делать будем, а?
   - Командир, пусти нас с Гордеем прогуляться. Вон по той тропке. - Семен показывает на густые заросли. - Мы недолго, через полчасика будем.
   - Ну, добро. Но если в срок не придете, поднимаю группу и идем вас искать...
   Сибиряки вернулись в срок, как и обещали. Только вот вышли совсем с другой стороны. И, судя по лицам, прогулка была не из особо приятных. На вопрос, чего они вокруг лагеря хороводы водили, в два очень смущенных голоса поведали, что шли, шли, потом вдруг стало страшно, потом просто вышли на место дневки.
   М-да, два таежника заблудились в лесу, да еще чего-то испугались, хотя ни одного зверя не встретили. Чудеса, да и только... А вот мы сейчас вторую попытку организуем. Только теперь сам пойду с Семеном. Гордей что-то не рвется больше в лес. Не боится, а, вроде как, остерегается. А мы вот и посмотрим, что там к чему. Хоть и говорят, что любопытство сгубило кошку, но мы будем ну оч-чень осторожны. Пяти минут вполне хватило на сборы.
   И снова мы втроем у той самой сосны. Гордей согласился нас сопровождать до этого места, и будет ждать нашего возвращения. Упрямый сибиряк лезет в ближние кусты, шуршит там опавшей листвой, и, наконец, с торжествующим выражением на лице, вылезает обратно, держа в руках плоский валунок-окатыш размером в ладонь.
   - Вот, у корневища схован был. - Он протягивает находку Семену. - Не знал бы, - не нашел.
   Игнатов обтирает камень, что-то разглядывает на поверхности, поворачивая его к свету то одной, то другой стороной, затем протягивает мне:
   - Глянь-ка, командир.
   На плоской поверхности камня скорее выцарапана, нежели высечена та же буква "А" с двойной перекладиной. Да, тут уже клеймом лесовладельца не отмажешься. Да и в своем, уже далеком, будущем начитался и насмотрелся всякого. Главное было - научиться отделять, так сказать, "агнцов от козлищ", которых хватало. Одно заряжание воды по телевизору чего стоило. И ведь верили! И эта вера и излечивала от болячек, выправляла судьбу, а вовсе не банки и тазики от Чумака и телесеансы от Кашпировского. Так что, опустившись на колено, со спокойной душой кладу камушек под знаком, достаю флягу Бера и выливаю оставшиеся капли шустовского в подставленную крышечку, после чего ставлю ее в центре. Семен, покопавшись в кармане, достает галету, кладет сверху заныканный кусочек сахара и помещает подношение рядышком. Несколько минут сидим молча, думая каждый о своем, затем Семен встает, шепча что-то вроде " Прими, Хозяин Тайги, не гневайся". Перед тем, как сунуться в кусты задаю ему глупый, но важный вопрос:
   - Семен, а крест нательный нужно снимать?
   - Не, командир, тут главное не то, что на шее, а то, что в душе... Ну чё, пошли ?..
   Путь Игнатов угадывал по каким-то своим приметам, я же шел следом, не понимая, как сплошные заросли можно назвать тропинкой. В какой-то момент поймал себя на том, что в голове появились непривычные мысли. Как будто кто-то из-за каждого кустика и деревца смотрел в спину настороженным взглядом, вызывая непреодолимое желание обернуться, и шептал на ухо: "Зачем пришел?.. Уходи по добру, поздорову... Ты здесь чужой... Не место тебе здесь... Пропадешь ни за зря...". Когда миновали кусты и вышли еще к одному болоту, этот голос барабаном застучал в голове синхронно с пульсом "Утопнешь в трясине... И следа не найдут... Беги, беги отсюда..". Захотелось кинуть все и действительно что есть мочи бежать прочь, не разбирая дороги... Где-то на краю сознания Денис Первый начинает опять тихо-тихо читать "Отче наш"... Ну уж нет!.. Ноги на ширине плеч, вдох-выдох, потом еще раз... На вдохе руки ладонями вверх поднимаются до плеч, на выдохе разворачиваются и опускаются, как будто с выходящим из легких воздухом что-то вталкивают в землю... Смотрю на Семена. Тот, покрытый капельками пота, беззвучно шепчет про себя то ли молитву, то ли наговор. Еще раз: вдох-выдох, вдох-выдох... И вдруг ощущаю - что изменилось... Как будто тесный обруч, сжимавший голову, распался на кусочки. Нет глухого, изводящего нервы сопротивления, наоборот, появляется сначала еле неощутимое, затем все усиливающееся желание пройти, пробежать, перелететь через это болотце и встретиться с... А с кем, собственно?.. Так, применяем старый испытанный универсальный рецепт на все случаи жизни: стиснуть зубы, сжать кулаки... Вдох-выдох, еще раз... Вот теперь - нормально. Чувствуешь себя адекватным, объективным и готовым на подвиги. Напарника моего тоже, вроде, отпустило. Теперь поменяемся местами, мне внутренний голос подсказывает куда нужно идти. Спрашиваю взглядом Семена "Готов?", он, утвердительно кивает в ответ... Тогда, вперед!.. Низинку перешли благополучно, выбрались на твердый берег и пошагали дальше. Было ощущение, что ноги сами знают, куда ступать, несут тело к заранее определенной точке маршрута.
   И эта точка появилась через четверть часа быстрой ходьбы. На очередной поляне стоит отмеченный временем, но все еще исправный и годный для жилья сруб. Почерневшие от времени бревна на "фундаменте" из замшелых валунов, крыша, крытая соломой, скорее всего в прошлом году, печная труба из серого камня, закопченная вверху, маленькое окно, обрамленное резными наличниками, с хитрым прищуром глядящее на нас... За домом виден большой сарай-сенник. И только спустя какое-то время понимаю что не хватает одной очень важной и привычной архитектурной детали - забора, плетня, или, на худой случай, изгороди. Почему-то возникла ассоциация с избушкой на курьих ножках. Сейчас вот дверь со скрипом отворится, и выйдет навстречу Баба-Яга! Вопреки ожиданиям, никто не появляется. Ну, что ж, подойдем поближе, посмотрим.
   М-да, и не избушка, а дом-пятистенок. Причем, поставлен, насколько понимаю, правильно. Солома на крыше прижата жердями, чтобы не унесло ветром, дверь врезана с южной стороны, с другой к срубу примыкает навес-дровенник, плотно набитый свеженаколотыми чурками, рядом стоит колода с воткнутым топором. Обойдя дом по кругу, обтираем сапоги пучками сорванной травы и поднимаемся на двухступенчатое крыльцо... А щеколда-то сброшена, и дверь приоткрыта. Семен оглядывает окрестности сзади, а я сначала стучу по косяку, затем, не дождавшись ответа, говорю в гулкую темноту:
   - День добрый, люди! Есть кто в хате?.. Войти дозволите?..
   В ответ - тишина... Ну, что ж, по крайней мере не отказали, и то хорошо. Медленно и осторожно тяну ручку на себя, петли тоненько поскрипывают, дневной свет врывается внутрь, освещая сенцы, отгороженные дощатой перегородкой, на которой висит обычная плотницкая утварь типа нескольких топоров, пил, тесел, коловорота. Рядом на деревянных колышках располагаются овчинный тулуп и мохнатая шапка, напоминающая казацкую волчью папаху, внизу стоят добротные валенки, подбитые кожей и почти новые сапоги. Пока понятно только одно: здесь кто-то живет. Ладно, идем дальше. Следующая дверь, повторяем ритуал "Постучать, спросить", ответ аналогичный, в смысле - никакого. Заходим внутрь, в нос ударяет сладко-пряный запах трав, в котором еле улавливается только один знакомый аромат - табака. А вот и сами травки, сушатся на двух бечевках, протянутых над печкой, которая стоит в левом от входа углу. По диагонали через комнату на стене висит божница с иконой, обрамленной вышитым рушником, под которой горит маленький огонек лампадки. В его свете мерцает тусклым золотом оклад Божьей Матери, на который Семен тут же троекратно крестится, вздохнув, как показалось, с облегчением.
   Мебели - самый минимум. От печки до двери в соседнюю комнату над лавками, на которых можно спокойно разлечься, по всем стенам идут полки, заставленные горшками и горшочками разных видов и размеров. Как в том анекдоте: "Каструл, каструлла и каструльчык". В углу - чисто выскобленный стол, сколоченный из массивных досок и накрытый широким рушником вместо скатерки. Половицы, несмотря на свой возраст, тоже светятся сосновым янтарем. Поражает царящая вокруг чистота и стерильность. Почему-то возникает подспудное ощущение, что мы попали к местному знахарю. Которое, впрочем, немного колеблется, когда замечаю среди всей этой посуды несколько книг и, самое удивительное, - аптекарские весы с набором гирек. Но все равно, медициной здесь пахнет на все сто. То, что нам и надо, учитывая рану Синельникова. Осталось дождаться доктора и договориться с ним о лечении...
   Замечаю на одной из полок очень старую на вид деревянную шкатулку, ноги помимо воли несут к ней, протягиваю руку, чтобы открыть, но в последний момент останавливаюсь. Мало ли какие секреты и тайны хранит в ней неведомый хозяин. Не стоит лезть без спросу в чужие тайны, хлопот потом не оберешься. Да и задержались мы в доме в отсутствие хозяина, пора бы и на воздух. Окликаю Семена, выходим наружу и, не сговариваясь, садимся на бревнышко, лежащее рядом с домом и, скорее всего служащее своеобразной скамейкой для посетителей, если здесь и вправду обитает лекарь. Сибиряк достает из кармана пачку папирос, все-таки неплохо бойцы затарились в крепости, я - свой портсигар, прикуриваем от одной спички. Табачный дым кажется очень вкусным и ароматным, блаженно и расслабленно пускаем сизо-сиреневые колечки вверх. А чего напрягаться, когда вокруг нет никого?.. Никого?!!... Твою дивиз...!!!... Так лопухнуться!!!... Бл...!!!...
   Вскакиваю, рука тянется к кобуре, но замирает на полпути. Справа в пяти шагах от нас стоит, как я понимаю, хозяин всего этого великолепия. Старик, которому на первый взгляд можно дать и семьдесят, и сто двадцать, и пятьсот лет. Начиная с какого-то момента время перестало накладывать свой отпечаток на это лицо. Стоит босиком, одет в широкие темные штаны и светлую длинную рубаху, вышитую по вороту затейливыми узорами и подпоясанную плетеным кожаным ремешком, на котором висят ножны с небольшим ножом и кожаный же мешочек-кошель. Длинная ухоженная белая борода, нос с небольшой горбинкой, прищуренные глаза под мохнатыми бровями... Очень напоминает картину Константина Васильева "Человек с топором" ("Северный орел"), только персонажу лет гораздо поболее будет. Больше всего поражает взгляд. Пронзительный аж до самых потаенных уголков сознания, мудрый и, абсолютно без иронии, суровый, но справедливый. Такой взгляд мог бы быть у Морихея Уэсибы, Бодхидхармы, Миямото Мусаси, а, может быть, у Сергия Радонежского, Серафима Саровского... Тех, кто видел Бога, Небо, величие и безграничность Вселенной. Не в силах долго его выдержать, моргаю и опускаю взгляд. Краем глаза замечаю, что Семен замер, как библейский соляной столб, - ни звука, ни движения...
  - Что ж вы, гости незваные, словно онемели? Молвите хоть словечко... Кто такие, откуда и куда путь держите? - Похоже, старик играет в давно ему приглянувшуюся игру. - Аль я так напугал, что дар речи потеряли?
  - Подпоручик Русской Армии Гуров Денис Анатольевич, честь имею... И рядовой Семен Игнатов. - Представляюсь за обоих, видя, что сибиряк в прямом смысле слова лишился дара речи. - Идем к своим...
   - Да, далековато вам идти придется... Ну, что ж, гости дорогие, проходите в хату, сядем за стол, потрапезничаем... Аль уже угостились в мое отсутствие?
   - Спасибо за предложение. В доме уже побывали, то - правда, но ничего не тронули... Простите, как Вас звать-величать прикажете? - Вежливо и дипломатично сползаем со скользкой темы и проводим разведку.
  - А меня по разному кличут. Ляхи, - те паном Марцианом зовут, свои - дедом Мартьяном, иль Мартьянычем называют. А то и вовсе - Знахарем. Выбирай, что по душе будет...
   - Дед Мартьян, а вам самим не страшно одному в лесу? Время сейчас опасное, война, мало ли что может случиться...
   - А кто вам сказал, что я - один? - Старик снова смотрит на нас удивленно, потом как-то по особому мявкает и в ту же секунду над нашими головами пролетает рыжая молния, которая, приземлившись, превращается в громадного рысищу, смотрящего на меня неотрывным бездонным янтарным взглядом. Весь его вид говорит о готовности к прыжку. Видимо, считая, что должного впечатления не произвел, кошак угрожающе шипит, демонстрируя пятисантиметровые клыки.
   - Вишь, рыжий, какие у нас гости. - Снова раздается насмешливый голос. - Да Рыську не опасайтесь, он у меня смирный, первым не нападет...
   Ага, как говаривал один товарищ Бунша "Меня терзают смутные сомнения". Я, конечно, не большой знаток всяких звериных языков, но мысли котэ читаются предельно ясно: "Только дайте мне повод, порву на пазлы".
   - Так кто ж вы все-таки таковы? - Хозяин тем временем продолжает вежливый допрос. - И сколько вас на мою голову прискакало?
   - Нас около двадцати человек, и прискакали мы не к вам, повторяю, идем на восток, к своим. Но есть одна закавыка. - Захожу сразу со всех козырей, и будь, что будет. - Раненый у нас... В ногу... Тяжелый... На носилках несем... Вы, как я понимаю, к медицине имеете непосредственное отношение, может быть, поможете?..
   - А какой мне прок от этого? - Старик не перестает насмешливо смотреть на нас. - Впрочем... Если Рыську угостите, и он вас признает, то помогу.
   Семен медленно, явно превозмогая себя, двигается вперед и так же медленно протягивает лесному кошаку кусок галеты, вынутый из кармана. Зверь аккуратно обнюхивает подношение и берет с ладони сухарик. Сибиряк облегченно вздыхает. Теперь моя очередь. В карманах ничего нет, но решение приходит по наитию. Сажусь на корточки перед рысью. Протягиваю ему руку с открытой ладонью и, напрягая волю изо всех сил, мысленно произношу фразу Маугли из Киплинга "Мы с тобой одной крови. Ты и я"... Кот втягивает в себя воздух, обнюхивая руку, потом смотрит мне в глаза почти осмысленным взглядом... и, сделав шаг вперед, трется мордой о мое колено.
   - Вот так дела! - В голосе старика слышится неподдельное удивление. - Двоих... Нет, теперича троих Рыська за близких до сих пор признавал окромя меня!.. Славные гости к моему очагу пришли сегодня!.. Ну, что ж, посылай за своими, слово дадено, нарушать невозможно...
   Когда Семен привел остальных, я уже успел вкратце, обходя, насколько возможно, специфику нашей деятельности, рассказать Мартьянычу про наши приключения. С появлением раненого, он сразу скомкал разговор и занялся Синельниковым. Матвея и Анну единственных пустил в избу, остальным командным тоном предложил располагаться в просторном сеннике, что, отнюдь не вызвало никаких возражений. На мой вопрос где можно выставить посты, лишь усмехнулся и заявил, что это - лишнее. Мол, никто не сможет сравниться с Рыськой и его семьей. Пришлось поверить ему на слово, тем более, что произнесено это было ТАКИМ тоном, что проверять желания почему-то не возникло. Во избежание лишних небоевых потерь. Хотя спустя какое-то время, пользуясь тем, что старик Мартьяныч занялся вместе с медсестренкой раненым, попробовал пройти обратно до болота. Но на полпути был остановлен вышеупомянутым кошаком, который, как чертик из табакерки, возник на тропе совершенно беззвучно и внезапно. На старый трюк с протягиванием ладони, он отреагировал своеобразно. Все, как в первый раз, шаг вперед, но вместо того, чтобы потереться о колено, ткнул головой в живот, и только вбитые тренировками рефлексы превратили плюханье на жо... в кувырок назад. Оценив мои акробатические способности, это чудо природы мяукнуло с интонацией типа "Хорош дурью маяться. Иди отдыхай" и в одно мгновение исчезло в кустах. М-да, уходить отсюда против воли хозяина, кажется, будет очень трудно. И дай Бог, чтобы не пришлось этого делать...
   Возвращаюсь обратно, бойцы уже вовсю кашеварят под навесом, где возле миниатюрной, максимум на двух человек, бани сложена такая же маленькая печка-очаг, типа, - летняя кухня. В котле булькает-варится немецкая тушенка, к которой хозяин добавил "с барского плеча" пару-тройку стаканов перловой крупы, луковицу и лукошко грибов, которые чуть ли не моментально были очищены и присоединены к остальным продуктам. В итоге получилась вкуснейшая похлебка, которую разлили по котелкам и ели прямо там же, возле очажка, усевшись в кружок. Дед к тому времени освободился и подсел к остальной компании. Я заметил, что когда хозяин "снял пробу", в смысле, первый зачерпнул деревянной ложкой ароматный супчик и спокойно отправил все в рот, Семен окончательно расслабился. Да оно и понятно. Обычай, не менее древний, чем человечество: человека, с которым ел за одним столом нельзя убивать, грабить, обворовывать, обманывать. Понятное дело, что со временем люди цивилизовались, то есть научились делать всяческие пакости ближнему своему, прикрываясь при этом общечеловеческими ценностями, благими намерениями и прочей лабудой и невзирая на древние обычаи. Но в затерянных медвежьих углах их все еще свято соблюдали. И в начале "просвещенного" двадцатого века, и в мое время, в смысле, в далеком будущем.
   Как-то местные мужики-сверхсрочники там, в Колдино, после надцатой рюмки рассказывали, что у болота, где деревня "Не помню названия" из поколения в поколение собирала клюкву, объявился хозяин. Предприниматель из Новосиба, купивший у местных властей право на беспредел. После того, как деревенские отказались собирать для него ягоду, притащил каких-то бомжей, которые "газонокосилками" с приводом от бензопил срезали все. И ягоду, и листики, и веточки. Уничтожил клюквенную плантацию за три дня. Ягоду отправил на Москву, бабок на этом наварил, говорили, немеряно. Только вот через пару недель нашли его прибитым к стене собственного дома-особняка, и рот был набит этой самой клюквой. И, что характерно, виновных не нашли. Помимо пары тех же бомжей, которые в чем-то там признались с единственной целью - провести время с сентября по апрель в теплом месте и на казенных харчах... Так, что-то не вовремя ударился в воспоминания о будущем. И, вдобавок, ловлю на себе изучающий взгляд хозяина. Ой, чует моя... интуиция, не все здесь так просто и ладно.
   После еды разрешаю всем отбиться, то есть поспать, но четыре человека посменно будут только изображать послеобеденный расслабон. С оружием неподалеку. Дружба дружбой, а правила работы ДРГ в тылу никто не отменял. А сам иду к Мартьянычу на разговор. Во-первых, надо о ранении Матвея узнать, а во-вторых, уж больно человек интересный и загадочный попался. Дед, похоже, предвидел такой поворот событий и поджидал, сидя на том самом бревнышке возле крыльца. Увидев меня, призывно машет рукой и хлопает ладонью по почти отполированному стволу дерева, - садись, мол, поговорим. Ну, что ж, за этим, собственно и шел. Присаживаюсь рядом, достаю папиросу и, вспомнив о запахах в доме, протягиваю открытый портсигар хозяину. Тот, не чинясь, берет "палочку здоровья", прикуривает от зажженной мною спички и выпускает дым замысловатой фигурой. Три кольца, которые потом пронизываются струйкой дыма. Слыхал я о таких фокусах...
   - ... ведь хотел спросить, Воин? - Голос деда Мартьяна внезапно доносится до ушей. Блин, да что же это такое творится! Пришел поговорить, а завис на трюке с папиросой. Видя мое замешательство, знахарь повторяет фразу:
   - Ты ведь пришел, чтоб спросить не о том, как такие вот "чудеса" делаются. - Дед становится серьезным. - Слушай, чего скажу, а потом, ежели будут вопросы, - спросишь. У товарища твоего рана серьезная, но не безнадежная. Кость цела, осколков и трещин, коих опасалась ваша "сестричка", нету. Но крови он потерял гораздо, и ему на ближайшие две седьмицы покой нужен, травок кой-каких попить, да и питаться не консервами вашими, а свежей печенкой. При потере крови очень полезно. Я это к тому говорю, что его я у себя оставлю. И Анюту - тоже. Девка умная, справная, да и желание изъявила поучиться малость. Не веришь, сам у нее спроси.
   Впервые бьет по ушам дедов говор, нехарактерный для этих мест. Типичный русский язык, нарочито коверканный время от времени нехарактерными оборотами и местными словечками. Ладно, и об этом спросим, но пока есть вопросы поважнее:
   - А что, дед Мартьян, попросишь взамен? - Каждая услуга должна быть оплачена, вот и поторгуемся. - У нас ведь ничего нет, кроме оружия, но его не отдадим ни в коем случае.
   - А платой будет твой рассказ о том, что вы такого учудили, что германцы по всему краю вас днем и ночью ищут, поймать пытаются. По лесам и чащобам бегают, зверя пугают... Думаешь, откель старому об этом известно?.. Так Рыська и рассказал. Мол, чужие лоси, кабаны, даж медведь один пришли в-окрест. А в ихних угодьях люди чужие появились, да с собаками, ищут кого-то. Вот тебе и вся хитрость... - Старик снова с видимым удовольствием затягивается папиросой. - Так что же вы натворили такого?
   Ну, и что ему рассказывать? Вешать лапшу на уши, - раскусит на раз, и доверия больше не будет. А если, правду? Чем это грозит?.. Да ни чем. Он даже рассказать никому не сможет, кто к нему сюда заявится?.. Ага, если мы прошли, то и гансы могут это повторить. И придется деду объяснять им откуда у него раненый офицер и молодая симпатичная барышня... И сможет ли их оборонить, вот в чем вопрос?.. А, будь, что будет, режем правду-матку, будет старый все знать, примет осмысленное решение:
   - Знаешь, дед Мартьяныч, недалеко отсюда крепость... была. Ново-Георгиевск называлась. Сдали ее германцам... А когда император ихний со своими генералами пожаловали посмотреть на трофеи, мы часть складов рванули, да под шумок парочку и пристрелили. Вот за это они и ищут нас.
   - А кого, знаешь? - Знахарь очень серьезен, будто выискивает одному ему важные детали. - Иль стрельнули, и дай Бог ноги?
   - Сбежали мы действительно быстро. Но генералы, предположительно, - Гинденбург и Людендорф.
   - Пауль Гинденбург и Эрик Людендорф... - Задумчиво повторяет старик. - Ну, скатертью дорожка вам, пауки-кровопийцы в... адское пекло... Чего удивляешься? Думаешь, в лесу сижу, так ничего не знаю? Не всегда я лесным знахарем был. Обычную медицину тож знаю, учился как-то, и практиковал, служил уездным лекарем. Да, ты в доме книги сам видел. А то и ко мне учиться приезжали. С год назад даже доктор московский был с помощницей своею. Обещались еще заглянуть, да война вот помешала.
   Что-то в голове щелкает, в памяти всплывают доктор и Даша у моей постели в госпитале и их диалог:
  "- Я увидела, что в теле как бы два... человека. В одно и то же время один хочет жить, а другой - нет. Как такое может быть?
   - Не знаю... Встретим Целителя, спросим у него..."
   Сердце начинает сумасшедшее колотиться, медленно стараюсь подобрать слова и очень боюсь ошибиться в своем предположении:
   - Мартьяныч... Доктора звали... Михаил Николаевич, а его помощницу... Дашей?.. Они тебя Целителем называли?.. Так?..
   - ... И все-то ты знаешь,.. проныра! - Дед произносит фразу в некотором замешательстве, затем в течение пяти секунд буквально просвечивает меня своим пристальным взглядом, как рентгеном. - Ох, и не прост ты, Воин, ох и не прост!.. Ладно, поговорим еще на эту тему... Да, доктора Михаилом звали, а помощницу - Дарьей. Рыженькая такая... Что, запала девка в сердце?.. Вижу, запала. Коль слюбится у вас, береги ее, большой талант лекарский у ней. Ничего боле не молвлю, коль посчитает нужным, она сама тебе все расскажет... Ну, что ж, здоволил ты меня новостями, спасибо!.. Что дальше делать собираешься?
   - Коль ты у себя оставляешь раненого и Анну, так мы хоть завтра уйдем дальше. Только... Если германцы заявятся, что им объяснять будешь?
   - А кто тебе сказал, что они досюда дойти смогут, а?.. Без моего дозволения сюда никто не придет. Да и не только во мне тут дело-то, место здесь особое, исконное. - Старик удивляется, затем важно оглаживает свою бороду. - Твои вон двое лесовиков, когда блукали, испужались и убежали прочь. Потом ты с одним из них пошел. Мне интересно стало, кто такие, вот и допустил на правильную тропку. А нет, так пошли бы круги мотать, аль в болото скакнули б.
   Мне мимолетно вспоминается ощущение тяжелого обруча на голове, какого-то иррационального страха сделать шаг вперед, которые потом вдруг сменяются каким-то манящим зовом... В неведомое... Ай да дед!.. Ай, молодца!.. Вот это экстрасенс!.. Ходячее, блин, психотронное оружие! Или это все - придумки старого?.. Подгонка объяснений под события... Мартьяныч, улыбаясь, смотрит на мою, наверняка озадаченную физиономию:
   - Вижу, что не веришь. Сам бы не поверил... Так я ничего тебе доказывать и не стремлюсь. Просто прими за факт, что против моего желания сюда ходу нет... Хочешь, проверим? Выйдешь сейчас за болото и попытаешься вернуться, пройти обратно...
   - Нет, я вам верю... Ну, а если у германцев... извините, Мартьяныч,.. колдун какой найдется?.. На ночь посты все-таки выставлю.
   - Колдуном, значит, меня числишь? Про икону в хате запамятовал?.. Х-хе... - Старик открыто усмехается, видя мою неловкость и смущение. - Ладно... А откель здесь колдун германский? Да и есть ли такие сейчас?.. Ну а даже и есть, ничего он не сможет. Я-то на своей, родной земле, а он - пришлец незваный, не будет у него супротив нас силы...
   А насчет сторожей, вольному - воля. Ты - Воин, тебе и думать, какие порядки у себя в отряде устанавливать. - В голосе деда слышится интонация, с которой разговаривают с упрямым ребенком, лишь бы не капризничал. - Только со двора пусть не ходят.
   - Кстати, а почему вы постоянно называете меня Воином? Я такой же, как и остальные, только погоны со звездочками. Да и помимо меня здесь еще трое офицеров.
   - А ты думаешь, что случайно сюда попал, на ЭТУ войну, в ЭТО время?.. - Взгляд старика становится каким-то особенным, в глазах появляется завораживающая, засасывающая неизвестно куда бездна, и лишь спустя несколько мгновений до меня доходит суть сказанного!.. Но как?!... Мартьяныч между тем возвращается в образ деревенского знахаря и продолжает, как ни в чем не бывало. - ... Потому, что тебе на роду написано воевать, быть воином, защитником. Тот же сибиряк, с которым ты пришел, может и стреляет получше, да только он - охотник, лесовик. С людьми воюет по обязанности. Вот есть у тебя в отряде двое казаков, так они - тоже воины... Ты же... Ладно, потом как-нибудь... В общем, ежели не коробит тебя это слово, не обращай внимания, мне так удобней...
   Насчет завтра уйти, - погодь, посмотрим, как ночь пройдет. Может ведь статься и так, что отседова выйдете, и на германцев сразу напоретесь. Ни мне, ни вам этого не надобно... В общем, отдыхайте пока, утро вечера мудренее. Так ведь в народе говорят...
   Остаток дня был занят обычными армейскими мелочами, - оружие там почистить, портянки выполоскать в небольшой заводи под присмотром кого-то рыжего, изредка мелькающего в сосновых кронах, себя в порядок привести. Туда же пришла и Анна Сергеевна с очередным неотложным делом - бинты постирать. Подождав, пока я закончу бритье, подсела рядом на песочек и устроила митинг на тему "Я остаюсь здесь учиться!". После огромного числа аргументов, вываленных на мою бедную голову в течение пяти минут, пришлось согласиться, чтобы не стать врагом номер один для этой шаровой молнии в юбке. Кстати, пока была в солдатской форме, вела себя нормально, как только переоделась в платье, откуда только все взялось? Короче, девушка взрослая, упрямая, пусть за свои поступки сама и отвечает. Тем более, что чисто интуитивно, без какого-то логического обоснования, чувствую, что ей действительно лучше остаться здесь... Или это опять проделки экстрасенса Мартьяныча?.. Блин, голова кругом, никогда еще в такую передрягу не попадал. Ладно, посмотрим, действительно, как ночь пройдет.
   Вечером, после ужина, Анна снова нашла меня и передала просьбу Синельникова зайти, мол, он хочет со мной поговорить. Мысленно настраиваясь на тяжелые объяснения по поводу того, что бросаем его в глухом лесу, прохожу в дальнюю комнату, где на широкой лавке-кровати лежит Матвей. Рядом табуретка играет роль прикроватной тумбочки. На ней стоят глиняный кувшин с кружкой, два маленьких горшочка, из который достаточно специфично, но вкусно пахнет заваренными травками. Прапорщику, вроде, получше, увидев меня, улыбается. Правда, улыбка выходит какой-то жалкой и виноватой, но дело, вроде, действительно идет на поправку.
   - Добрый вечер, Матвей Матвеич!.. Как себя чувствуете, рана сильно беспокоит?
   - Здравствуйте, Денис Анатольевич... - Синельников даже чуть поворачивается, чтобы лучше меня видеть. - Спасибо, дед Мартьян какие-то травки заварил, Анечка мне их пить дает, и боль проходит. Только слабость большая.
   Краем сознания отмечаю, что недавно слышал неуставное обращение "Матюша", а теперь вот и "Анечка" появилась. Может, еще и в этом причина ее желания остаться? Ну, удачи им...
   - Ничего, поправитесь. Старик обещал Вас через две недели на ноги поставить, а я ему верю.
   - Я - тоже... Но позвал Вас с другой целью... Дело в том... Вы завтра, как я слышал, уходите, а я остаюсь...
   - Но, Матвей, сами же прекрасно понимаете, мы донести-то Вас сможем, но вот лечение обеспечить - никак... - Трудно оправдываться, подсознательно возникает ощущение свершающегося предательства, мол, обещал, и не сделал. Хотя и сам, и, судя по виду, Синельников, прекрасно понимаем, что другого выхода нет.
   - Не извиняйтесь, Денис... Можно я буду так Вас называть?.. Наоборот, это я хотел извиниться, что стал обузой для всех. Прекрасно понимаю, что другого варианта нет... И еще... Можете думать что хотите, я же не считаю, что совершил бесчестный поступок... Помните, в крепости я упоминал, что интенданты жгут казенные деньги, точнее, делают вид, что жгут... В общем, под лавкой лежит мой мешок, в нем - два свертка... В каждом - по 17000 рублей... - Прапор аж приподнимается на лавке, сверля меня глазами. - Я сразу решил, что как выйдем к своим, отдам Вам половину... Это - не плата за доставку, упаси Бог, я даже не думал так!.. Это... Ну, как сухарь последний пополам поделить... Еще ж Бонапарт говорил: чтобы выиграть войну, нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги... Отряд у Вас особый, потребности большие, а у наших снабженцев снега зимой не выпросишь, я уж на этой "кухне" покрутился, сам таким был. Да и батюшка как-то сказывал, что предок наш в час Смуты, подобно Минину, нажитую кубышку для победы русского оружия отдал... Официально эти деньги сожжены, а Вам они могут здорово пригодиться. Возьмите их, пожалуйста! Я очень Вас прошу!.. И поймите меня правильно, не обижайтесь...
   Достаю из-под лавки вещмешок, развязываю горловину, там под всякой мелочевкой действительно лежат два бумажных свертка-кирпичика. Беру один из них, Синельников кивает, мол, разверни, посмотри. Внутри пакета из вощеной бумаги лежат две пачки двадцатипятирублевок с портретом Александра-Миротворца, пачка розово-кремовых сотенок-"Катеринок" и четыре сложенных пополам голубоватых ассигнации в пятьсот рублей с портретом Петра Алексеевича. Да, по нынешним временам - сумма, даже несмотря на военную инфляцию. "Зарплата" за десять лет службы... В комнате висит неловкое молчание. Ну, что ж, "взятка" дана... И принята. Беру деньги не для себя, а - на дело.
   - Спасибо, Матвей Матвеич! Даю слово офицера, что употреблю деньги не личной корысти ради. А Вы поправляйтесь, выздоравливайте. И, если,.. нет, когда выйдете к нашим, постарайтесь меня оповестить. Свяжетесь со штабом 2-й армии, с капитаном Бойко Валерием Антоновичем. Это - мой начальник, я по прибытии доложу о Вас... А сейчас, - отдыхайте, время уже позднее. Завтра я еще раз загляну к Вам.
   На ночь расположились в сарае на охапках сена, к слову сказать, неизвестно для кого заготовленного хозяином. На всякий случай все-таки предупредил всех, чтобы оружие было под рукой и выставил два поста. Один - на входе в сенник, и один - возле духового окошка под самой крышей. Мартьяныч с маленьким светильничком в руках вскоре, после обхода двора, зашел к нам, хитро и понятливо оглядел всю компанию и, пожелав спокойной ночи, отправился в дом...
   Проснулся внезапно от легкого толчка бойца, дежурившего на входе. После чего тот почти неслышным шепотом поведал, что старик вышел из дома и побрел куда-то в лес. И чтобы это значило?.. Побежал за гансами? Нет, не верится... Пошел куда-то по своим делам? А какие могут быть дела в начале первого ночи в лесу?.. Часовой добавляет, что перед этим в дверь дома кто-то тихонько скребся. М-да, все страньше и страньше... Значит, нужно сходить и проверить. Быстро вооружаюсь и пытаюсь как можно тише красться в темноте в направлении, которое показал боец, благо, луна светит достаточно ярко. Через несколько минут впереди в редколесье мигнул огонек, затем еще пару раз. Пробираюсь "на цыпочках" поближе и замираю. От сюрреалистической картины... Ну, блин, фэнтези отдыхает!
   Посреди небольшой полянки полукругом расположилась стая волков. Один, видно, вожак, огромный, седой, почти белый в неярком свете ночного "светила" волчище сидит перед стариком и смотрит на него. В уме всплывает Акела из "Книги джунглей", такой же гордый и величественный. Мартьяныч в свою очередь тоже не сводит с него глаз. Немой диалог длится, кажется, целую вечность, потом рука человека касается головы зверюги, который, впрочем, не стал уворачиваться, и властным жестом простирается в направлении болотной тропки. Множественное, почти синхронное движение, - и стаи на поляне уже нет. Только пара качающихся веток указывает, что это была не галлюцинация...
   В этот момент что-то, или кто-то легонько касается моего колена. Бл..!!!... Так же и со страху помереть можно!.. Фуражка на голове, наверное, на целый сантиметр приподнимается от вставших дыбом волос, сердце ухает куда-то вниз, по направлению к пяткам... А снизу на меня смотрит, довольно ухмыляясь, Рыськина морда. И на ней ясно читается ехидный вопрос: "Чё, испужался? А вот нефиг подглядывать! Тоже мне, ниндзя по самоучителю нашелся тут".
   - Ну, Воин, все рассмотрел, все понял? - с поляны доносится насмешливый голос старика. - Иди уж сюда, поговорим.
   Всем все, оказывается, известно, и от кого же я прятался тогда?.. Хорошо, что темно, и моих пылающих ушей никто не видит. Выхожу на залитую мертвенно-белым светом полянку.
   - Спросить ничего не желаешь?
   - Мартьяныч, а... А... А что это было?.. - Вопрос очень "умный", но в голове других как-то не нашлось.
   - А было то, что по вашу душу германцы заявились. По следу шли, видать опытные охотники. Остановились перед болотом, заночевать решили. Рыськины братья их учуяли и мне о том рассказали. А потом Сивого с семьей позвали...
   - А... Сивый, - это вот тот волчище, с которым вы... Который рядом сидел?..
   - Ага, он самый. Его стая у меня заместо армии своей собственной. - В голосе знахаря... (Да какого, нахрен, знахаря) Ведуна слышится гордость. - Я его давным давно еще щенком выхаживал... А Вот теперь отправил гостям незваным салазки позагибать. Через час уже никого поблизости не будет.
   - Стая волков справится с вооруженными солдатами?.. Да их же перестреляют, и все!
   - А будет в кого стрелять-то?.. Не впервой им. От ихнего воя людишки, бывало, и помирали на бегу, и память теряли.
   - Это кого вы так гоняли жестоко? - Потихоньку начинает просыпаться любопытство. - За какие грехи такие?
   - Ну, ходили тут всякие в разное время... Душегубы, браконьеры... Пару раз фуражиры Понятовского мародерничали... Пока не кончились.
  Понятовский, Понятовский... Где-то я эту фамилию слышал... Да не может быть!.. Генерал Понятовский, польский кавалерийский корпус в составе армии Наполеона!.. Ну ни хрена ж себе!.. Это ж сколько деду лет получается?..
   Ну, что, позанимался арифметикой? Голову не сломал?.. - Мартьяныч вдруг весь подбирается. - Слушай вот!
   Со стороны болота доносится жуткий, проникающий в самые потаенные уголки души, звук волчьей песни. Внутри все обмирает, тело становится ватным, руки и ноги дервенеют и не слушаются. К первому волку присоединяются еще два, они вторыми голосами выводят Песнь Смерти. Первый "куплет" стихает, в ночной тишине раздается несколько беспорядочных выстрелов. Которые, как бы, служат сигналом для остальных волков. Набирая силу с самых низких басовых нот, и внезапно взмывая вверх к тускло-серебристой луне мощными обертонами, вступают с разных сторон уже шесть, или семь голосов. И в этой песне очень явственно слышится целая гамма эмоций: по настоящему звериная злоба к тем, кто нарушил покой леса, кровожадная беспощадность, готовность одним прыжком повалить противника и одним движением челюстей располосовать вражью глотку аж до позвоночника, угрюмое торжество хищника, знающего, что добыча от него не ускользнет, мстительная ярость и торжество...
   Выстрелов больше не слышно, Песня Волков потихоньку удаляется, затихает. Старик резко поворачивается ко мне:
   - Хотел что спросить?.. Иди, успокой своих. Скажи, что придешь к рассвету. - В голосе и следа не осталось от расслабленной насмешливости. Так не каждый генерал командовать может. Даже не командовать, а повелевать. - Иди!.. А потом в одно место с тобой пойдем! Если не побоишься...
   Дюжина людей бежала по вечернему лесу. Опытные, ловкие, сильные, они бесшумно двигались по чащобе и редкая веточка колыхалась там, где только что мелькал зеленый мундир. Сюда они пришли незадолго перед закатом, остановились на берегу болотца, осторожно походили вокруг, внимательно рассматривая свежие следы. Затем старший велел устроить ночевку, и чужеземцы, выставив сторожей, заснули... Ненадолго... Пока королева ночи Луна не взошла в полную силу...
   Теперь они ломились обратно сквозь цепкие заросли, норовившие уцепиться за одежду, хлестнуть в темноте по лицу, глазам, подставить подножку корневищем. А в спину чужакам бил леденящий душу волчий вой. Все эти люди в зеленых мундирах были опытными охотниками и отлично понимали смысл этой жуткой песни: "Смерть чужакам! Смерть осквернившим наш лес! Вы пришли на чужую землю, здесь же и умрете! Ваши трупы съедят земляные черви, а костями будут играть в логовах наши кутята! Сегодня мы устроим кровавый пир и ваши самки будут долго и безуспешно оплакивать вас, а ваши щенки подохнут от голода, потому, что некому будет принести им кусок мяса!.."
   Если бы какой-нибудь человек оказался рядом с ними, то в неверном свете колдуньи-луны ему порой могло показаться, что это бегут не люди, а скелеты, обряженные в форму егерей кайзеровской армии. Застывшие мертвенно белые лица, оскаленные рты, пустые черные глазницы...
   Выбежав на просеку, с которой они несколько часов назад начинали свой путь, егеря без сил повалились на землю, безуспешно пытаясь ощетиниться стволами винтовок, ходившими ходуном в трясущихся непослушных руках. Глотки с хрипом пытались впихнуть в легкие, пережигавшие кислород, прохладный ночной воздух. Сердца бешено колотились внутри клеток из ребер, пот заливал глаза... Последний отдаляющийся аккорд волчьей песни заставил их судорожно еще теснее прижаться друг к другу. Затем наступила тишина...
   Прошло несколько томительных минут, прежде, чем к ним вернулся дар речи. Вся вода из фляжек перекочевала в желудки, но пересохшим глоткам и хриплым голосам так и не помогла.
   - Когда я был сопливым мальчишкой... - оберъягер Ханс Брюнер сунул в рот сигарету и теперь безуспешно пытался попасть спичкой по коробку. - Я... Смеялся над рассказами дедушки... О вервольфах... Которые как-то гнались за ним по лесу... И выли, наверное, точно также... Мои внуки тоже... Будут смеяться, когда я буду им рассказывать... Про сегодняшнюю ночь... Если буду... Если останусь жив... Шайзе...
   - Нет, Ханс. Боюсь, что ты никогда и никому этого рассказывать не будешь. - Унтер-офицер Фриц Штернер, старший группы, обвел угрюмым взглядом своих подчиненных, и затем продолжил. - Камрады, большую часть из вас я хорошо знаю еще по охотничьим угодьям нашего герцога Вюртембергского. Я не один десяток лет охотился на волков, и знаю все их повадки... Сегодня была не обычная стая, а... что-то гораздо хуже... Обычные звери так выть не могут. На такое способны только... - Он запнулся, не решаясь выговорить жуткое слово и тем самым привлечь к себе внимание тех, о ком говорил. - Поэтому я хочу, чтобы вы знали: утром я доложу герру оберсту о том, что следы русских обрываются в непроходимой трясине и, судя по всему, они все утонули, пытаясь выбраться из окружения. Если кто-нибудь из нас расскажет правду, над нами будут смеяться сначала все сопляки из Рейхсхеера, а потом вся обслуга домов для умалишенных. Но перед этим все-таки последует военно-полевой суд и наказание за невыполнение приказа. А еще раз идти к этому чертовому болоту нет желания ни у меня, ни, я думаю, у вас...
  
  *
  
   Выйдя на поляну, негромко свищу "Свои", в ответ в черном провале ворот два раза, и после паузы, еще раз мигает фонарик. Значит, все в порядке. Захожу внутрь, и меня наперебой встречают одним и тем же вопросом: "А что это было?". Волчий вой здесь был хорошо слышен и, наверняка, доставил присутствующим немного острых ощущений. Я представляю, каково проснуться среди ночи от такого "будильника".
   - Ничего особенного. - Пытаюсь вкратце объяснить произошедшее. - К болоту с той стороны подошли немцы, и наш хозяин отправил им навстречу стаю волков...
   В ответ - немая сцена, народ пытается переварить сказанное.
   - Что значит "отправил"?.. Как это?.. Ему волки подчиняются?.. Невозможно!.. Ну нифига ж себе!..
   - А то и значит. - Чего-то меня покаламбурить тянет. - Дед Мартьян высвистал из леса волков, они перед ним выстроились, он им скомандовал "Фас!" и показал направление движения. Они и убежали.
   Все разговоры пресекаются фразой Семена, почему-то подошедшего сзади:
   - Я-то серых повидал на своем веку в достатке. Ток вот ни разу не слыхивал такой "музыки". Ручные они там, аль нет, у меня б с десяток верст пятки сверкали, если б за спиной такое...
   - А ты откуда бредешь, добрый молодец? - Так, пора менять тему, дабы избежать лишних вопросов. - Сказано ж было - "никуда"!
   - Так мы с Гордеем никуда и не уходили. В доме - тока раненый и "сестренка". Ей такое услыхать - сам подумай, командир! Вот мы и сели возле крылечка покараулить, он и посейчас там...
   Надо ж, какие у меня бойцы инициативные. И, что самое главное, инициатива - правильная...
   - Добро, молодцы! Теперь часовые бдят, остальным - спать... Я скоро вернусь, за старшего остается Семен.
   - Командир, я - с тобой. - Игнатов, назначенный старшим, тут же начинает подрывать основы единоначалия.
   - Для тех, кто ночью плохо слышит, повторяю: ты - за старшего! Я... Иду... Один...
   - А ежели?..
   - Один!..
   Быстренько разворачиваюсь и иду к полянке, где, изредка мигает светильничек. Дождавшись меня, Мартьяныч молча поворачивается и шагает впереди, указывая путь. Идем минут десять, от бесчисленных поворотов в разные стороны появляется ощущение, что старик просто водит по кругу, чтобы днем я не смог повторить маршрут. Что ж это за место такое таинственное?.. Внезапно, выйдя на очередную полянку, он останавливается, и привыкшие к темноте глаза вскоре различают какой-то черный забор. След в след за дедом обхожу по часовой стрелке частокол из заостренных бревен и сворачиваю в небольшую калитку. Мартьяныч жестом показывает мне "Стой!", прислушивается к чему-то только ему одному слышимому, затем проходит вперед и зажигает заранее приготовленный факел, воткнутый в землю. В мерцающем пламени видна огороженная округлая площадка, в середине которой высится громадный, наверное, в три-четыре обхвата, дуб. Раскидистые ветви почти везде лежат поверх заостренных бревен, создавая своеобразную крышу. Перед лесным великаном врыт в землю и окружен неглубоким ровиком валун высотой в половину человеческого роста неправильной вытянутой формы. В скудном освещении он кажется иссиня-черным, будто поглощающим свет, на поверхности нет никаких бликов. Старик поворачивается ко мне и командует:
   - Подойди и положи ладони сверху!
   Хочется задать кучу вопросов, но ноги сами несут меня к камню, протягиваю руки и кладу их на верхушку. Поверхность прохладная, состоящая из множества мелких извилистых бугорков, пересекающихся друг с другом, с гладкой, будто отполированной поверхностью. В "низинках" между ними камень ноздреват, напоминает на ощупь пемзу. Такое ощущение, что держу во много раз увеличенную косточку от персика.
   - Так кто же ты, Воин?.. Почему в твоем теле живет две души?.. - Голос деда напряжен и, как будто, хлещет по ушам. - Ответь!
   Оборачиваюсь на звук, ведун стоит, сверля меня взглядом, будто пытаясь высмотреть что-то одному ему видимое и важное.
   - А с чего вы взяли, Мартьяныч, что у меня их две?
   - Говори мне "Ты"! Я могу... Я вижу человеческие души. И две в одном теле может быть или у баб непраздных, когда они дитё под сердцем носят, или у юродивых, но не у всяких... Или у тех, в кого вселился демон... Но Велес принял тебя, не отверг, значит, ты - не демон... Кто ты?..
   Ну вот, опять, блин! И что, снова "каяться" и "исповедаться"?.. Но взгляд у деда каков! Скоро дырку во мне прожжет! Открываю рот, но говорю совсем не то, что хотел...
   - Дед Мартьян... Я - из будущего...
   Старик моментально срывает с шеи какой-то блестящий багряно-золотистый в свете факела кружок на кожаном шнурке...
   - Смотри на него!..
   Медальончик, на котором огненными змейками отражаются языки пламени от факела, покачивается перед глазами, голова начинает кружиться, я чувствую, что куда-то уплываю...
   Прихожу в себя моментально, будто просыпаюсь по команде "Подъем!". Лежу на земле в позе "звезды", головой в сторону валуна. Рядом сидит дед Мартьян и внимательно смотрит на мое пробуждение.
   - Ну, очнулся?.. На-ка вот, попей. - Старик протягивает мне баклажку с пряно-сладковатым травяным настоем. - Извиняй, что я тебя так... Зато теперь вопросов гораздо поубавилось... Воин из будущего...
   - Зато у меня они никуда не делись, дед Мартьян. Наоборот. Даже больше стало.
   - Ну, так задавай свои вопросы. - Старик спокоен и невозмутим. - Ежели смогу, - отвечу.
   Вопросов действительно куча, только вот мысли, как мыши от кота, разбегаются в разные стороны. Болото... Не ходи сюда, ты здесь чужой... Рыська... Сивый со своей стаей... Жуткий волчий вой в ночи... Камень под дубом... И с чего начнем? А с начала...
   - Мартьяныч, а ты кто на самом деле? И что это за место?
   Дед добродушно усмехается, оглаживает бороду и изрекает:
   - Знахарь я местный, народ лечу травами, да заговорами... А еще - Хозяин Леса здешнего... Велесов волхв. А место - капище Велесово.
   ...!!!... Блин, ущипните меня кто-нибудь, я хочу проснуться и не бредить! Какие, нафиг, еще волхвы? Из песни о Вещем Олеге, что ли?..
   - Ты сначала выслушай, а там решать будешь, - верить, иль не верить. Мой род - древний, и все мужи так, или иначе, служили богу Велесу. - Старик читает мысли на моей мордочке, как в раскрытой книге.
   - Так он же Мораны с Чернобогом родственничек! - "Блистаю" эрудицией, почерпнутой из новодемократических изданий девяностых. - Так ты, выходит, все-таки, колдун?
   Дед сначала возмущенно удивляется, затем на лице появляется обычная ухмылка:
   - Ты не путай ужа и ежа. Того сродственничка зовут Змей-Волос, и поклоняться ему - последнее дело.
   А Велес, Велих, Волох, его разные народы по разному называют, - сын Рода и брат Сварога. Именно он привел в движение сотворенный ими мир с помощью тайных знаний, которые получил от сил Света и Тьмы. Бог-оборотень, могущий принимать любые обличья, подчинивший себе всех лесных зверей, укротивший все стихии. Еще Велеса называют скотьим Богом, Хозяином Нави, посмертным судьей и прижизненным испытателем...
   - Я, как-то в языческих верованиях - не очень. - Снова вижу дедову ухмылку, мол, вижу, не слепой. - Знаю только, что, вроде, Перун был одним из главных богов.
   - Ты - Воин, потому тебе Повелитель Грозы и близок. Он покровительствует ратным людям. И частенько его противопоставляли Велесу, может, оттого и путают его со Змеюкой... В начале Времен, когда Боги создали Мир, все было ладно, и Перун был мирным Богом, покровителем кузнецов. Это потом, когда Морана со своим Чернобогом появились и Змеищу создали, тогда уже Перун взял в руки секиру вместо молота и загнал всю эту нечисть под землю. А Велес сразу взял под себя зверей и птиц, леса и поля... И до сих пор селяне, когда хлеб с полей убирают, оставляют несжатыми несколько колосьев и вокруг них связывают сноп. Называют его волотью, аль Велёсовой бородой и просят, чтоб в следующем годе эта борода - зерновое поле, было еще гуще. А на капища к Велесовым камням девки издревле бегали, камни те рушниками да холстами обвязывали, да потом на себя одевали. Чтоб, значит, детки у них были здоровые.
   - А я слышал, что кровавые жертвы Велесу девками приносили. Непорочными...
   - Может, когда-то, очень давно и приносили, я того не знаю. Мы ж в лесу живем, университетов не кончали в отличие от некоторых.- Язвительно иронизирует ведун. - Кровь на камне была, это - да. Только другая... Из окрестных деревенек выбирали по девке, первый раз... уронившей кровь. Затем по жеребию из них выбирали одну, и перед кумиром ее... ну, бабой делали. Вот ее девственность в жертву Велесу и приносили. Причем, иной раз такая драка меж тех девок случалась, - ой-ёй-ёй! Каждой хотелось невестой Бога стать, это ж потом все самые завидные женихи ей ворота с петель сносили, сватаясь. То Перун твой кровью вражьей умывался, да на то он и Бог воинов, чтобы лихие соседи ратиться не лезли, страшились. Ты сам, когда к болоту со своими лесовиками-охотниками шел, какую требу, в смысле, жертву на камень положил?.. То-то...
   - Погоди, Мартьяныч... А ты откуда это знаешь?!...
   - Коль ты забыл, напомню: я - волхв Велеса, Хозяин Леса! - Старик важно и даже немного высокомерно смотрит на мою недоуменную мордочку, потом смеется. - Так мне ж сам твой Семен и сказал. Приходил он ко мне поговорить...
   Тьфу ты, блин!.. Развел как пацана! Я уж начал думать, что у деда всевидящее око и всеслышащее ухо...
   - ... а вообще-то треба дается так, как вы сделали. Только водку или вино надо заменить на мёдовую воду, то бишь, медовуху, сок малины, аль смородины... Кто в лесу алкоголь пить будет? А так, - да. Сначала дары Лесу и только потом Дары из Леса...
   - А как же христианство, дед Мартьян?.. Икона в доме? - Вот я ведуна и поймал. Как мне показалось. Что он на это скажет?.. Мартьяныч снова усмехается:
   - Я все думаю, - когда же ты до этого дотумкаешь?.. А что - христианство?.. Верю ли я в Бога? Да. Верю ли в то, что Иисус - Сын Божий, за грехи людей людьми же и убитый? Да. Верю ли в то, что Мария стала Матерью Божьей через непорочное зачатие? Тоже - да. Ну-ка, вспоминай Христову Нагорную проповедь! Там нет ни единого слова, чтоб против законов Велеса было.
   - Но ведь в христианстве Бог един! Этому же с малых лет учат... А у тебя Богов получается больше, чем пальцев на руке.
   Старый ведун, помолчав немного, уже без усмешки, вполне серьезно проговорил:
   - А вот будь ты учителем, стал бы преподавать математику, например, химию с физикой не студенту, а школяру, только первый год за парту севшему? Нет. Его сначала надобно арифметике обучить, аз-буки-веди чтоб знал... Так же и с родом человеческим. В давние времена люди, что дети малые были, на каждый случай своего бога придумывали. Солнышко по небосводу плывет, - то Даждьбог cо щитом в своей колеснице едет, гром гремит, молния сверкает, - то Перун за Змеищем с секирой гонится. Потом повзрослели, поумнели люди-то. И поняли, что нет многих богов, есть много проявлений одного Бога. Что в Писании сказано? Что Господь всеблаг, всеведущ и непостижим человечьим разумом. Вот и видят люди одно и то же, а объясняют каждый по своему, как кому удобней. А Велес в христианстве в пресвятого Власия превратился, тож ответственного за животинку. Вот и весь тебе мой сказ... Ответил я на твой вопрос?..
   Киваю в ответ, хотя до полной ясности далеко. Слишком уж лихо все закручено. Но какая-то логика в словах ведуна есть. Значит, нужно только время, чтоб все улеглось по полочкам, а там будем посмотреть что - так, а что - нет. Дед, пристально смотрит на меня и, после небольшой заминки, продолжает:
   - Есть еще один случай, когда жертвуют кровь Велесу... Но это только с согласия того, кто ищет его покровительства. Хочешь, чтобы Он тебе помогал?
   Ну, выспрашивать тонкости обряда как-то... неправильно. Тут или "Да", или "Нет", ... "а все остальное - от лукавого". Блин, это же из Библии... А тут - Велес... Что-то совсем я запутался. Так, вспоминаем правило номер один. Гласящее: "Если самурай не знает, что делать, он делает шаг вперед".
   - Да, хочу!..
   Старик поднимается, достает из кошеля на поясе кусок бересты, маленький, но даже по виду очень острый ножичек и небольшую склянку с чем-то черным. Задумчиво смотрит на бересту, прячет ее обратно и срывает с дубовой ветви большой лист. Затем еще раз прожигает меня испытующим взглядом, и командует:
   - Сымай рубаху, исподнее, да ложись, как лежал, только правую руку за голову положи.
   Выполняю требуемое, дед садится на колени, берет в руку ножик и... начинает петь какую-то странную песню. Полностью всего не разобрать, слышно только отдельные слова: ... во лесную крепь... к огню горючу... к камню заветну... кощуны... Велеса просят... зверем рыскучим... легкой птицею... черен калинов мост... Дальше слов не разобрать, сам впадаю в какое-то оцепенение и спустя время чувствую подмышкой легкую, будто укус комара, боль. Рука ведуна опускается на грудь, командуя "Не шевелись". Боль скоро проходит, дед растирает там кожу, затем командует:
   - Вставай, Воин!
   Встаю рядом с ним, он протягивает мне дубовый лист, на котором в свете факела видны несколько темных капель.
   - Возьми, переверни над камнем и прижми. Велесу ты должен сам свою кровь отдать.
   Молча выполняю требуемое, старик опять поет-бормочет, затем затихает, стоит молча и ждет. Проходит минута, другая, потом в неярком свете угасающего факела мелькает неуловимо-быстрая тень, и с другой стороны от меня на землю усаживается Рыська. Мартьяныч довольно улыбается, произносит:
   - Жертва отдана и принята!.. Я не ошибся, котяра он и есть котяра. Пошли, Воин...
   Когда, обменявшись сигналами с часовыми, пришел в сенник, по дыханию определил, что все добросовестно делают вид, что спят и видят затейливые сны. Разоблачать их не стал, улегся на свободное место и неожиданно быстро уснул.
   Утром, после подъема в голове остались достаточно четкие воспоминания о том, что происходило ночью на капище и смутные ощущения, что снилось после этого. Впечатление было, будто меня, очень маленького ребенка кто-то качает на руках и что-то говорит, но слов не разобрать. Осталось только память о сильных и заботливых руках, качавших несмышленого дитятю с сознанием подпоручика Русской императорской армии и старлея Вооруженных Сил Российской Федерации...
   Прощание с Синельниковым и "медсестренкой" много времени не заняло. Анна Сергеевна на предложение все-таки пойти с нами только сверкнула глазищами и возмущенно заявила, что, должность у нее называется "сестра милосердия" и это самое милосердие сейчас нужно здесь, конкретному человеку. Прапор совсем не возражал против вышесказанного, хотя чувствовал себя хорошо и, похоже, начал идти на поправку. Кажется, тут еще и кое-что гормональное, то есть, межличностно-эмоциональное, примешивается. Ну, да лишь бы на пользу было.
   Сборы в дорогу тоже были недолгими. Все весь запас продуктов оставляли здесь, с собой взяли по банке тушняка и паре галет на двоих, объяснив, что мы по дороге себе еще найдем. Дед Мартьян в ответ "отдарился" жестяной двухлитровой баклажкой травяного настоя, предупредив тем не менее, что пить его надо по глотку не чаще двух раз в сутки. На недоуменный вопрос "Почему?" усмехнулся и ответил кратко, но выразительно:
   - Ежели больше, сотрете себе свои... причиндалы вздыбленные. А меня ж потом и виноватым сделаете. - И обращаясь уже ко мне, негромко добавил. - Слушай себя, Воин. Внимательно слушай. Как только какая необычная мысля в голову придет, сначала обдумай ее хорошенько. То, может,.. сам знаешь Кто, тебе помогать будет. Ты в лесу теперь свой, но все одно, смотри по сторонам. И Семену доверяйся. Он - лесовик знатный, да и поговорили мы с ним хорошо. За Матвея не беспокойся, вытяну парня... с Божьей помощью. И Анюту поучу знахарскому делу маленько...
   - Спасибо, Мартьяныч. За все. За хлеб-соль, за кров, за помощь... И за науку. Даст Бог, еще свидимся.
   Старик хитро улыбается, будто хочет спросить, на помощь какого бога я рассчитываю, потом серьезнеет:
   - Свидимся. Я знаю это... Ну, доброго вам пути, идите...
   Я шел замыкающим, и перед тем, как скрыться в кустарнике, обернулся. Дед стоял на том же месте и, поймав мой взгляд, помахал рукой. А через полчаса, когда уже перешли болото, с нами попрощался и Рыська, до этого изредка мелькавший среди зелени. Кошак подождал, пока все пройдут, теранулся о мое колено и, коротко мяукнув на прощание, исчез в кустах.
   Остаток пути, верст семьдесят-восемьдесят отмахали за два дня. И все благодаря дедову "коктейлю". Не знаю уж, чего он там намешал, но допинг получился шикарный. Один глоток чуть горьковатого напитка, и через несколько минут усталость куда-то исчезает, хочется бежать, нестись, лететь. Но, тем не менее, все внимательны, осторожны и в любой момент готовы к бою. Никаких побочных эффектов типа эйфории, неадекватности, расслабленности. Вот и ломимся мы этаким стадом лосей, озабоченных известно чем, в нужном направлении даже не обращая внимания на обозные колонны, пару раз появлявшиеся в поле зрения, - жрать не хотелось вообще. На привал встали, когда совсем стемнело. Быстренько перекусили "армейскими бутербродами" - толстый слой тушенки на тонкую галету, главное - не перепутать, запили все это дело водичкой из фляг и попытались улечься спать. Через час перестали ворочаться самые неугомонные, и до рассвета гармонию природы нарушали только сидящие в укромных местах дозорные.
   На следующий день повторилась та же картина: пару кусков тушняка, глоток настоя, - и бежим отсюда и до вечера. Но финиш появился немного раньше. Уже после полудня стало понятно, что фронт близко. Грузовики, повозки, колонны пехоты, разъезды, патрули, посыльные и всякие вестовые постоянно шастали взад-вперед по дорогам и не давали возможности перебраться на другую сторону. Наконец-то, после почти часового лежания в траве, появился шанс проскочить, чем мы очень быстро и воспользовались. Лес, расположившийся с другой стороны, гостеприимно укрыл нас под кронами своих деревьев.
   Пройдя его, поняли, что почти пришли, в смысле, прибежали. Верстах в трех за лесом начинались немецкие позиции, которые гансы активно обустраивали. Небольшой шухер устроили немецкие саперы, приехавшие на свежую вырубку. Но далеко вглубь соваться не стали, напилили четыре повозки толстых жердей и благополучно убыли восвояси. Наблюдательный пункт устроили на верхушке одной из громадных сосен. В бинокль сумел рассмотреть две линии окопов, строящиеся блиндажи и, самое неприятное, проволочные заграждения в два-три ряда, усиленные спиралями Бруно, местами уже законченные. Разрывы в них пока заполнялись "ежами" из кольев, обтянутых той же "колючкой". Похоже, гансы устали наступать и решили перейти к обороне. Пока не стемнело, прорабатываю два маршрута, где можно пройти, и спускаюсь вниз.
   Там уже собралось небольшое военизированное вече, все ждут, что новенького и интересненького я им скажу. Стараюсь их не разочаровать:
   - Значит, так, впереди гансы в окопах, за ними - наши. Сегодня ночью, после полуночи, когда самые ретивые угомонятся, идем на прорыв. Заграждения поставлены не сплошняком, в двух местах есть разрывы, закрытые "ежами". Возле каждого - по МГ-шнику. Поэтому впереди идет одна "пятерка", трое прокладывают путь, пулеметчик со вторым номером их прикрывает. Потом - основная группа, последним двигается прикрытие: два пулемета, Зингер - за старшего. Напоминаю, мы уже на передке, здесь боевые подразделения, а не обозные сонные мухи. Окопы переходим очень тихо, лишних гансов не трогать, на трофеи не покушаться, лучше затаиться и переждать. Огонь открывать только в самом безвыходном случае. Вопросы?..
   Времени - начало первого. Мы уже тихонько просочились через вторую линию окопов, вплотную подобрались к первой. Еще бы ее так же незаметно пройти, блин. Ждем подходящего момента, когда луна спрячется за тучку. Тогда быстро перескочим, и - все. Останется сделать проход и уйти на нейтралку. А там и до своих рукой подать... Только вот, кажется, у немцев на этот счет другие планы. В окопе слышны приглушенные шаги, какое-то шуршание. Вот и фонарик у самого дна мелькнул... На автопилоте чирикаю "Внимание", чтобы головной дозор не застали врасплох... Это что, комитет по встрече?.. Непохоже... Гансы останавливаются метрах в десяти от нашей лежки, что-то высматривают впереди. Потом по очереди вылезают на бруствер... Разведчики за языком собрались?.. Тоже нет, какие-то мешки с собой тащат... И что делать? А, собственно, вариантов тут немного - только один. Идем в хвост, их всего семеро. Придушим, и - на свободу... С чистой совестью.
   Трогаю за плечо Семена, лежащего рядом, еле слышно шепчу в ухо:
   - Подмени с Гордеем Зингера и Егорку. Они мне здесь нужны.
   Игнатов кивает и бесшумно уползает назад, через минуту появляются казаки.
   - Так, братцы, впереди семь гансов с поклажей, ни один не должен пикнуть. Живым брать только старшего. Берите головную "пятерку" в помощь.
   Бойцы растворяются за бруствером. А мы пережидаем прогулку часового, затем тоже перескакиваем через окоп и ползем к уже проделанному проходу. Метров через двадцать нас окликают "чириком", отвечаем и подползаем поближе. Так и есть, шесть немцев неподвижно лежат на земле, одного, внезапно напуганного до потери сознания, заканчивают вязать... Так, а что тут у нас в мешочках?.. Как назло, на луну наплывает очередное облачко и ни хрена ни видно. На ощупь - какие-то жестяные банки-цилиндры длиной сантиметров в тридцать, провода,.. а это похоже на воронки для розлива... Короче, берем мешок с собой, там разберемся. Не просто ж так они ночью погулять вышли.
   Через сотню шагов дозор передал по цепочке, что видна наша "колючка". Ползу вперед... Песен тут уже не попоешь, негромко свищу, привлекая возможное внимание часовых, и вполголоса пытаюсь дать знать о себе:
   - Эгей, православные... Есть тут кто-нибудь?.. Не стреляйте, свои...
   Повторяю кодовую фразу несколько раз, пока в ответ не доносится:
   - Хто такие?.. Стрелять будем, отвечай...
   - Свои мы, русские. Позовите кого из начальства...
   И тут же ночная тишина разрывается истошным криком:
   - Ахтунг!!! Аля...
  Твою мать, немец очнулся!.. В ответ на крик впереди грохочут два выстрела, чувствую удар по плечу, который сменяется тупой горячей болью, ору уже не таясь:
   - Мать вашу через пень в колоду!!! Не стрелять, свои!!! Ёж вашу кашу под коленку в корень через коромысло!!!...
   Теперь уже в окопе уже слышен командный ор: "Не стрелять!". В три шашки с подоспевшими Егоркой и Зингером рубим проход в проволоке, проскакиваем под начавшимся с немецкой стороны пулеметным обстрелом еще шагов двадцать и плюхаемся в окоп. Там нас уже поджидает унтер с парой солдат-новобранцев, неумело держащих винтовки, будто вилы.
   - Подпоручик Гуров, проводи меня к командиру. - Представляюсь, по всей видимости, разводящему и оборачиваюсь уже к своим. - Семен, Гордей, заткните пулемет. Шумит и шумит, разговаривать мешает... Всем собраться здесь, ждать меня. Если гансы полезут, что делать - знаете.
   - Командир, у тебя рукав весь в крови! - Сибиряк оборачивается, сует ближайшему бойцу вытащенный из кармана рулончик самопального бинта из нательной рубахи. - Перевяжи, быстро!
   Стаскиваю китель, морщась от саднящей тупой боли в руке. Назначенный санитар не успевает сделать и трех мотков вокруг бицепса, который задело по касательной, как снайперы, разбежавшись по окопу шагов на тридцать, берут пулеметчиков "в уголок" и после нескольких выстрелов немцы замолкают. Обиделись, наверное. Смертельно...
   А я, тем временем, в сопровождении почетного караула, состоящего из того же унтера с новобранцами, пробираюсь по окопу в направлении блиндажа ротного командира. Один из солдат, очевидно, тот, который стрелял, идет и монотонно бубнит так, чтобы я мог его слышать:
   - Ваше благородие... Звиняйте... Я ж не знал... Оно так как-то само вышло... Не хотел я... Ну, Ваше благородие... Не погубите... Не со зла я... Прости, Господи, за грех-то...
   После третьего повтора мне это надоедает. Оборачиваюсь, чуть не налетев на штык идущего сзади нытика. Этот вояка еще на ходу и креститься успевает! А ствол в другой руке держит, и очень опасно, однако.
   - Да хватит уже бубнить! Никто тебя трогать не будет, угомонись! И винтовку подальше от меня убери, а то еще одну лишнюю дырку во мне сделаешь!.. Унтер-офицер, пусть они впереди идут, а то я за свою ж... спину опасаюсь!
   Унтер, судя по всему, старый служака-сверхсрочник, тумаком подгоняет "виновника торжества" и басит извиняющимся тоном:
   - Вы уж, Вашбродь, не держите зла... Салажня ведь зеленая, проваландались в тылу три месяца, да так и нечему не научились, окромя как с палкой бегать... Дярёвня... Винтовки тока здеся увидали...
   - Ладно, закрыли тему! Если что, скажу - с той стороны прилетело. Долго еще идти?
   - Да нет, тут вот как раз поворотец, и, считай, пришли...
   В блиндаже нас встретил немолодой, лет далеко за тридцать, прапорщик, представившийся Яковом Семеновичем Грановским. После краткой церемонии знакомства и проверки офицерского удостоверения, ротный крикнул денщика:
   - Петька, санитара сюда живо, шевелись быстрей! А потом самовар вздувай, чтоб сей секунд у меня чай был!
   - Яков Семенович, у меня там бойцы в окопе.- Ага, сейчас я чаи гонять буду, а группа сидеть и ждать у моря погоды. - Где бы до утра разместиться?
   - Погодите, сейчас рану-то обработаем по всем правилам. - Хозяин достает фляжку и протягивает мне. - Не желаете для, так сказать, анестезии?.. Нет? Ну, как скажете... Тогда наружно попользуем, как только санитар явится. А пока остальные вопросы порешаем. Сколько вас, милейший?
   - Трое офицеров, четырнадцать нижних чинов. Всего - семнадцать.
   - М-да-с... У меня в землянках столько места не будет. Разве что... В трехстах шагах отсюда рощица, там в низинке обоз разместился. Тихо, спокойно, да и перекусить будет чем. Кашевары должны были оставить на вас порцион.
   - Простите, а откуда Вы знали, что мы придем? И будем переходить именно здесь? - Чего-то я не понимаю.
   - Молодой человек... Вы разрешите себя так называть? Я ведь много старше Вас, мне простительно... Так вот, позавчерашнего дня, точнее ночи, на участке соседнего полка со стороны германцев прорвался какой-то сводный батальон. Подробности официально не объявлялись, но солдатский телеграф утверждает, что кайзеровских вояк несть числа побили и кучу трофеев с собой притащено. Две, или три артиллерийские батареи с полным запасом снарядов, несколько обозных колонн... В общем, сказки господина Пушкина... Да Вы меня не слушаете, молодой человек?..
   Скорее всего - нет, не слушаю, потому, что знаю, кто это! С вероятностью девяносто девять и девять в периоде после запятой! Батальон Федоренко и моя рота!.. Ой, как это хорошо!.. Да, чего там хозяин бухтит?..
   - Простите, Яков Семенович, я, кажется, знаю, кто это был...
   Разговор прерывает появление санитара - худого дядьки в застиранной форме с медицинской сумкой в руках. Снова стаскиваю китель. Он разматывает не успевшую схватиться коркой повязку, обрезает по шву и стаскивает рукав нательной рубахи, пропитанный кровью, и с помощью керосиновой лампы внимательно осматривает рану, скорее даже глубокую царапину. Затем берет фляжку у прапорщика, смачивает марлевый тампон, и, пригрозив, что сейчас будет немного щипать, поливает рану водкой, а затем протирает ее тампоном. Сидим, терпим, пока "немного щипать" пройдет. Санитар тем временем профессионально и быстро обрабатывает рану йодом и накладывает повязку. Затем выслушивает мое "большое человеческое спасибо", и отправляется восвояси, повинуясь разрешающему кивку ротного. Который, дождавшись исчезновения лишних ушей, продолжает прерванный разговор:
   - Так вот, они о Вас, скорее всего, тоже весьма наслышаны, милейший. И шибко, видать, переживали. Наутро всем батальонным и ротным командирам приказ начальника дивизии объявили, мол, в ближайшее время ожидаются еще люди оттуда. Быть готовым к этому, но никому ни гу-гу. Секрет-с! Ну да ладно, соловья баснями не кормят. Отводите своих солдатушек на постой, и с господами офицерами пожалуйте ко мне на чаёк...
   Спать не хотелось совершенно ни мне, ни остальным. Наверное, сказывалось остаточное действие дедова коктейля. Поэтому, отведя в указанную рощицу своё войско и проследив, что бы все устроились с ложками возле костра, на котором грелся огромный котел, испускавший очень аппетитные запахи, мы втроем с Бером и Стефановым отправились на чаепитие к приютившему нас Грановскому. Разошлись часа через два, чтобы маленько подрыхнуть до подъема.
   Как хорошо спать на охапке свежего душистого сена, среди своих, подсознательно не ожидая сигнала тревоги, или внезапного выстрела!.. А если еще снится рыженькая...
  ИНТЕРЛЮДИЯ.
  Поездка в Лодзь, где находился ближайший госпиталь, прошла без особых происшествий, если только не считать за таковые несколько синяков и шишек, которые добавились к перечню телесных повреждений полученных егерями в бою с русскими партизанами. Невзирая на все старания водителя, предусмотрительно пытавшегося объехать все явные и скрытые рытвины и ухабы, российская дорога, или, точнее говоря, явление природы, условно именуемое оной, в очередной раз показала свой крутой нрав и свое отношение к солдатам кайзера. И если пострадавшие не смогли облечь свои впечатления в соответствующие словесные формы, относящиеся к некой разновидности арго, то это объяснялось вовсе не их воспитанностью, а желанием спасти язык, который все время норовил попасть между зубами. И только два пассажира не реагировали на превратности пути. Фон Штайнберг по-прежнему находился за границей реального мира, а асистенцарцт Вальтрауб сосредоточился на оценке состояния своего пациента, периодически измеряя пульс и пытаясь отследить температуру, прикладывая ладонь ко лбу. В госпитале, пока остальными ранеными занимались санитары, носилки с гауптманом занесли в комнату средних размеров, которую громко именовали "диагностическим отделением". Доктора волновали мелкие осколки, которые могли остаться в глубине раны и вызвать развитие нагноения, и поэтому рентгеновский снимок был просто необходим. В "отделении" размещался портативный прибор Siemens-Halske, электрический кабель от которого тянулся за окно к динамо-машине, состыкованной с небольшим бензиновым двигателем, установленным в сарайчике. Повинуясь отрывистой команде доктора, уже далеко не молодой санитар, облаченный в замасленную спецовку, запустил свою полевую электростанцию. Выдав несколько холостых "выстрелов" двигатель весело затрещал и сеанс диагностики начался...
   Впоследствии фон Штайнберг практически ничего не смог вспомнить о неделе, проведенной в полевом госпитале. Русская, а, если быть абсолютно точным, германская пуля, выпущенная из германского же маузера-98, не только оставила свой след в виде шрама на лбу, но и основательно контузила гауптмана. Впрочем, периодические потери сознания позволили не почувствовать страдания, неизбежно сопровождающие перевязки и обработку ран. Более или менее барон пришел в себя в санитарном эшелоне, увозившем его в один из лучших военных госпиталей фатерлянда - Beelitz, находящегося недалеко от Берлина. Гауптман и не подозревал, что окончательный выбор конечного пункта был сделан не только, а точнее - не столько эскулапами. Например, госпиталь в городе Ольденбург, что в нижней Саксонии, ведущий свою более чем вековую родословную от известной клиники, вполне мог поставить Штейнберга если не на крыло, то, во всяком случае на ноги. Но судьбой барона озаботился его в некотором роде "крестный отец" из разведотдела майор Хельмут фон Тельхейм, имевший на гауптмана далеко идущие планы, до которого успел дойти рапорт обер-лейтенанта Майера. Несколько своевременно сделанных телефонных звонков, продублированные телеграфными сообщениями мгновенно, перевели фон Штайнберга в разряд особо привилегированных пациентов. Это выразилось в личном визите начальника санитарного поезда и назойливой опеке санитаров, которые первоначально даже пытались воспрепятствовать гауптману самостоятельно отправлять естественные потребности, советуя воспользоваться услугами некого Штампке, имевший опыт работы с уткой еще с франко - прусской войны.
   Вся эта кутерьма, усугубленная тряской, скученностью и жарой отнюдь не способствовала улучшению настроения барона, а напротив - провоцировала сильные головные боли. Внесла свою лепту и раненая рука, которая немедленно отзывалась болью при попытке хоть немного пошевелить пальцами. Да и температура как будто бы решила подвергнуть своего хозяина кузнечной закалке - фон Штайнберга бросало то в жар, то в холод. По ночам мучили кошмары. Во снах события прошлого причудливо переплетались с ужасами, талантливо описанными великим Андерсеном и красочно, в лицах озвученные долгими вечерами заботливой няней в далеком детстве.
   В итоге, прибытие поезда в Берлин было воспринято им как долгожданное спасение. После непродолжительной поездки на санитарном автомобиле в Beelitz, гауптман попал в уютную палату, которая больше напоминала номер в первоклассном пансионе, разместившуюся в одноэтажном здании среди парка. Проспав почти 20 часов и проснувшись от негромких трелей птиц за открытым окном, в которое вливался чистейший воздух, настоянный на ароматах трав и цветов, он смог почувствовать себя если не в раю, то, во всяком случае, в его земном филиале.
   В первую очередь, врачи занялись раненой рукой. В это время в Германии уже был учрежден Имперский антигангренозный комитет и лучшие умы искали пути борьбы с этим страшным и, увы, распространенным злом. В данном случае, рукой барона занялся лично Альберт Вольф, который был одним из пионеров озонотерапии.
   В течение нескольких дней состояние фон Штайнберга значительно улучшилось, и он стал более спокойно и с интересом осматривать окружающий его мир и людей.
  Особенно приятно было видеть рядом с собой по-настоящему обаятельных и доброжелательных сестер милосердия, а для мужчины, вырвавшегося с фронта, это чувство удваивалось. Тем более что администрация госпиталя в подборе данной категории медперсонала неизменно руководствовалась требованиями выработанными профессором Альбертом Гоффе: "Сестра милосердия, прежде всего, должна чувствовать призвание к своему делу; иметь ровный, спокойный характер и врожденный такт; любить порядок, быть правдивой и, наконец, человеком надежным. Сестра должна обладать наблюдательностью, сообразительностью, ловкостью, опрятностью и не быть брезгливой. Она должна уметь поставить себя и снискать уважение больного и его окружающих, но без надменности. Она всегда должна быть одинаково приветливой".
   В комнате, в которой разместился барон, стоял небольшой книжный шкаф, содержимое которого говорило о хорошем вкусе того, кто подбирал книги. В основном это были исторические и приключенческие романы. Причем фон Штайнберг был готов поклясться, что в первый день появления в палате, он был пуст. Подойдя к полкам, гауптман неуклюже, действуя только здоровой рукой, попытался достать наудачу один из томиков. Но книги стояли настолько плотно, что пальцы просто соскальзывали с переплета. После третьей или четвертой попытки, фон Штайнберг негромко выругался, и решил сменить цель. На самой нижней полке поверх общей шеренги, чуть выступая над корешками своих "коллег" лежал одинокий том. Барон наклонился, вытянул его, но тут болезненными молоточками в висках напомнила о себе контузия и книга хлопнулась на пол. Почти одновременно с этим раздался деликатный стук в дверь, и в комнату вошла одна из сестер.
   Фройляйн Грета, так звали эту миниатюрную, очаровательную уроженку Эльзаса, чьи черные волосы смотрелись особенно неотразимо на фоне белого форменного чепца и передника, вежливо поздоровалась, подняла упавший фолиант и, заметив, что: "Господин барон еще не полностью владеет правой рукой, предложила почитать ему вслух. Взглянув на обложку, она одобрительно улыбнулась и сказала: "У Вас прекрасный вкус, герр фон Штайнберг. Это же роман самого графа Льва Толстого "Война и Мир" в переводе фон Глюмера и Левенфельда". Гауптман как и многие военные был равнодушен к романам, за исключением, пожалуй, Вальтер Скотта, но ему было приятно общество красивой, молодой женщины. Чуть прикрыв глаза, он наслаждался её приятным голосом, ароматом духов, который ненавязчиво, но постоянно заставляли трепетать его ноздри, а в мыслях появляться игривым и соблазнительным образам. Фон Штайнберг теперь хорошо понимал испанских идальго, которые обладали искусством, увидев носок туфельки юной прелестницы в строгом, до земли, платье и обменявшись парой невинных слов в присутствии почтенной дуэньи домыслить всё остальное, и при этом почти никогда не ошибиться.
   Но неожиданно он встрепенулся, уловив слова: "Представим себе двух людей, вышедших на поединок с шпагами по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым - поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил свою шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что противник, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем воодушевленный преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания происшедшего поединка. Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить все по правилам фехтования, - историки, которые писали об этом событии. Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, оставление и пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, партизанская война - все это были отступления от правил. Наполеон чувствовал это, и с самого того времени, когда он в правильной позе фехтовальщика остановился в Москве и вместо шпаги противника увидал поднятую над собой дубину, он не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам (как будто существовали какие-то правила для того, чтобы убивать людей). Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что русским, высшим по положению людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce [четвертую, третью], сделать искусное выпадение в prime [первую] и т. д., - дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие".
   Фон Штайнберг попросил девушку еще раз прочитать эти слова, а перед его глазами вновь возникли горящие аэропланы авиаотряда, окружившие его связанных подчиненных казаки лойтнанта Гуроффа, взорванные пути на станции и свежие холмики на немецком солдатском кладбище.
   Сестра Грета, с удовольствием исполнила эту просьбу, но далее насладиться обществом очаровательной чтицы помещал решительный стук в дверь, и на пороге появился начальник отдела III-b Генерального штаба майор Хельмут фон Тельхейм.
  - Господин барон, рад видеть Вас решительно ставшим на путь выздоровления. Я вижу, что Вы снова интересуетесь радостями жизни во всех её проявлениях. Я прошу меня понять правильно, но я невольно заслушался стоя за дверью. Фройляйн Грета, Вы - великолепный декламатор, и гениальные слова, начертанные великим Толстым, обрели зримые образы. Да и фрагмент выбран, как говорится, мастерски, не так ли, герр гауптман? Русские партизаны заставили отступать солдат самого Наполеона. Но я рекомендую Вам обратить внимание на еще одну книгу. Автор тоже русский, как и Толстой, носил офицерские погоны, но в отличие от графа писал о партизанах не с чужих слов. - С этими словами майор положил на стол довольно толстую папку, на обложке которой не было не имени автора, ни названия. - Это перевод на немецкий язык книги одного русского генерала, Дениса Дафыдоффа. Заметьте, что оригинал был издан почти 100 лет назад. Мне кажется, что Вам будет интересно взглянуть на мысли автора через призму Вашего личного боевого опыта. Отдыхайте, набирайтесь сил. Надеюсь, что Вы, милая фройляйн, не оставите своими заботами раненого героя Рейха? А когда врачи сочтут Вас, барон, готовым к небольшому автомобильному вояжу по пригородам столицы, то я заеду за Вами. Скажу на прощание только одно: Вы сделали всё, что могли и Ваша деятельность высоко оценена высшим командованием. Впрочем, скоро Вы сможете услышать это сами, а скорее всего и ощутите материальное проявление на своём кителе. Честь имею, господин барон.
  Майор прощаясь, наклонил голову и четко, по-военному развернувшись, вышел из комнаты. Сестра Грета, видя явное желание фон Штайнберга побыть наедине со своими мыслями сослалась на "необходимость проведать ещё трёх пациентов" и удалилась, пообещав заглянуть к господину барону через несколько часов.
  И нужно сказать, что девушка выполнила своё обещание. Дело в том, что Грета фон Ритцен, как и сотни её ровесниц из дворянских семей Германии поступила сестрой милосердия в военный госпиталь, видя в этом свой долг перед Империей. Но к этому весьма благородному и возвышенному порыву добавлялся и некий практичный расчет. Год войны привел к тому, что десятки тысяч молодых мужчин уже сложили свои головы на алтарь бога войны Марса, и угроза остаться старой девой заставила задуматься и действовать Грет, Март, Софий и иных представительниц прекрасной половины Рейха. А здесь вырисовывался весьма интересный вариант: молодой аристократ, перспективный офицер, уже успевший скрестить свою шпагу с врагами, разя их и на земле и в небесах. А раны, полученные в битве, - ну, что же мудрый Шекспир не зря вложил в уста мавра, причем, тоже профессионального военного такие вечные слова: "Она меня за муки полюбила, А я ее - за состраданье к ним". В общем, не заметить те нежные чувства, которые испытывала фройляйн к барону, мог или слепой или сам объект любви. Мужчины, увы, бывают иногда подобны великому Гомеру, и это сходство заключается отнюдь не в литературном таланте.
  А среди недостатков майора Хельмута фон Тельхейма ни значилось, ни слепоты, ни отсутствия наблюдательности. Опытный разведчик и знающий жизнь мужчина, оценив ситуацию, мгновенно пришел к выводу как её можно использовать в интересах дела.
  А посему, между ним и девушкой ещё до прихода гауптмана в сознание состоялся следующий разговор:
  Врач, в подчинении которого находилась Грета, представил их друг другу и вышел.
  - Милая фройляйн, прошу понять меня правильно, но мне показалось, Вы испытываете некоторую симпатию, которую я считаю вполне оправданной, к одному из раненых офицеров - гауптману фон Штайнбергу? И поверьте, мой интерес не носит праздный характер.
  Фройляйн не вымолвила ни слова, но покраснев, несколько раз кивнула головой и опустила глаза вниз.
  - Грета, Вы позволите мне так Вас называть? Мои года дают мне на то некоторые права, а мои две дочери, они по возрасту вполне годятся Вам в сестры.
  Фройлян, уже успевшая взять себя в руки, кивнула, и приготовилась внимательно слушать этого важного господина из Берлина.
  Видите ли, фройляйн, пройдет некоторое время, и предмет Ваших чувств покинет стены этого госпиталя и его снова призовёт долг перед Кайзером и Фатерляндом.
  И кто знает, пересекутся ли снова ваши пути, знаете, как говорят наши нынешние враги - французы? "А ля гер ком а ля гер - На войне как на войне". Но у Вас есть возможность, не изменяя своему долгу сестры милосердия, быть рядом с бароном. И я уверен, что всё будет хорошо. Ибо Вы оба заслуживаете самое большое счастье.
   Но есть маленький нюанс, барон, как и Ваш покорный слуга, сражается с врагами рейха на особом фронте. Если хотите, то Вы можете стать в наш строй, но нам нужны женщины, сочетающие в себе не только красоту, но и ум, и не удивляйтесь, и немного хитрости. Впрочем, эти качества, Господь, щедро отпустил дочерям Евы. Вам придется для начала сдать маленький экзамен. Представьте, что Вы режиссер и ставите спектакль, в котором главный герой должен взять из шкафа именно эту книгу. И майор протянул девушке прекрасно изданный тяжелый фолиант. А дальше, - всё в Ваших руках, дитя моё. Я верю в Вас, милая Грета.
   После беседы с гауптманом, майор Хельмут фон Тельхейм уехал не сразу. Он терпеливо дождался, когда сестра Грета окончит ассистировать доктору при перевязках вновь поступивших раненых и, заручившись повторным разрешением врача, уединился с девушкой в ординаторской.
  - Примите мои самые искренние комплименты, милая фройлян. У Вас все великолепно получилось. Поверьте, если бы не эта война, то я бы посоветовал Вам сменить амплуа, и Вы смогли бы украсить собой труппу Камерного или Немецкого театров Берлина. Вашей игрой мог бы гордиться даже сам Макс Рейнхардт, тем более, что он так же поклонник Льва Толстого. Поздравляю, Вы сдали свой экзамен и Вас ждут великие дела.
   Когда герр барон окончательно оправится от ранения и сможет покинуть госпиталь, Вам предстоит его сопровождать. Естественно, что перевод будет согласован, да и Вашего отца мы поставим в известность, тем более, что с господином гехаймратом Фридрихом фон Ритцен мне уже доводилось встречаться. И на прощание, есть еще один вопрос: не могли ли Вы рекомендовать для перевода 5 кандидатур из сестер Вашего госпиталя?
   Этот вопрос тоже был своеобразным экзаменом. Если девушка, заранее ревнуя своего возлюбленного, назовет в качестве претенденток почтенных матрон, то она не совсем уверена в своих силах. Но и тут фройляйн Грета показала с себя с самой лучшей стороны. Немного подумав, она предложила несколько фамилий и прокомментировала свой выбор:
  - Герр майор, я работаю в госпитале всего лишь полгода, но уже успела понять, что для исцеления раненных только знаний и опыта мало. Одни пациенты, видят в нас своих дочерей, другие - сестер или подруг, а третьим, так не хватает материнской опеки. Поэтому, в моем списке есть и молодые девушки и солидные дамы, но я все, же попросила бы Вас, герр майор, поговорить об этом и с нашим доктором. Уверена, что его выбор, будет безошибочным.
  Майор фон Тельхейм, поблагодарив девушку, спрятал список в карман кителя, и, поцеловав руку на прощание, покинул госпиталь...
   Гауптман, сидя в кресле, уже в который раз перебирал в памяти разговор с майором. Гложущее недоумение было единственным чувством, терзавшим измученную голову. Безрезультатные поиски неуловимых русских партизан, беспомощность в тщетных попытках помешать их замыслам, предугадать следующий шаг противника. В активе - две могилы русских диверсантов, но какую несоразмерную цену за это пришлось заплатить!
  В такой обстановке единственной наградой, на которую он мог рассчитывать, было отсутствие наказания. А вместо всего этого столь ясно высказанное обещание ордена!
   Но приятные сюрпризы на этом еще не закончились. За окном раздался шум приближающегося автомобиля и, когда он остановился через несколько минут в поле зрения, из него вышел офицер в сопровождении унтера. Этого не могло быть, но это были... ЕГО ЕГЕРЯ!!!!
  Обер-лойтнант Майер, а это был именно он, зайдя в комнату, вначале официально поприветствовал: "Здравствуйте, герр гауптман", а затем тише добавил: "Рад видеть Вас, Генрих".
   Фон Штайнберг, еще не веря собственным глазам, вскочил с кресла и, забыв о ранении, попытался протянуть руку для приветствия, но контузия опять напомнила о себе, и он, пошатнувшись, задел раненой рукой о спинку кресла, что вызвало очередную вспышку боли. Так что обер-лойтнанту пришлось подхватить своего командира и бережно усадить обратно.
   В первые минуты встречи, гауптман буквально не давал Майеру открыть рот. Короткий монолог свелся к нескольким фразам, повторяющимся в различной вариации: "Как? Какими судьбами? Что с ротой? И куда делись эти русские головорезы?".
  Иоганн с улыбкой выдержал этот шквал вопросов, и, не спеша, ответил:
  - Начну с конца: после Вашей воздушной атаки, Генрих, эти русские исчезли, просто испарились. В районе нашей ответственности установилась тишина, а еще через несколько дней пришел приказ из Берлина о передислокации роты. Причем конечный пункт не был указан. Мы ожидали всего, что угодно, вплоть до перевода на Западный фронт, или расформирования. Но вместо этого нас разместили в бывшем поместье под Шпандау и начали муштровать. Мы бегаем, скачем на лошадях, стреляем из всего огнестрельного, пожалуй, кроме только гаубиц, лазаем по канатам, метаем ножи. Нас учат какой-то японской борьбе. Ребята, если остаются на то силы, смеются и говорят, что из нас делают то ли циркачей, то ли олимпийцев.
  В это время, раздался клаксон автомобиля. Майер встрепенулся и с явным огорчением начал прощаться:
  - Скорее выздоравливайте, Генрих. Вся рота ждет возвращения "Нашего Гауптмана", тем более, что, как я слышал, Вы остаетесь нашим командиром. А вот это, егеря просили передать лично Вам в руки. - И обер-лойтнант крикнул в сторону двери: - Йозеф, зайдите!
   По этой команде в палату зашел унтер-офицер Кранц с большой плетеной корзинкой, прикрытой крышкой. А из неё как из сказочного рога изобилия появились соблазнительно пахнувшие пряностями копченые окорока и шпиг.
   - Угощайтесь, герр гауптман. - Негромко проговорил он, улыбаясь. - Нам, дабы не забывали егерское искусство, разрешили поохотиться, вот ребята и постарались для Вас.
   Несмотря на прусскую выдержку, у фон Штайнберга слегка защипало в глазах, и он снова почувствовал себя дома, среди своих офицеров и солдат, с которыми он сможет пройти сквозь любой огонь. Но его невольно выручил повторный и более продолжительный сигнал, который позволил в некотором роде сохранить лицо. Майер и Кранц четко отдали честь и вышли.
   Наступил вечер, Штайнберг мгновенно заснул, едва добравшись до кровати. Слишком много хороших известий опьянили барона, он вновь ощутил себя совсем молодым юнкером, когда на пари залпом осушал бутылку шампанского. Восемь часов сна вернули ему силу, тело и душа наполнились энергией, и даже раненная рука не так сильно напоминала о себе. Исчезли раздражительность и угрюмость. Первым столь благоприятные изменения в характере гауптмана заметил парикмахер, который подобно своему великому "предку" Фигаро отличался некоторой болтливостью, вызывавшей у его титулованного клиента гримасу неудовольствия, иногда сопровождаемой коротким: "halt die Klappe (заткнись)". Теперь же в процессе бритья барон со снисходительной улыбкой выслушал все местные новости и даже соизволил рассмеяться над немудреным анекдотом.
   Врач, за которым был закреплен гауптман, так же был в восторге от "такого покладистого и дисциплинированного пациента", готового идти на любые процедуры, только бы приблизить долгожданный день исцеления и выписки в строй. Вершиной жертвенности стало безропотное употребление кефира. Доктор, считающий себя сторонником школы знаменитого профессора Мечникова, искренне верил, что этот напиток способен исцелить все человеческие заболевания. А посему, с нескольких близко расположенных ферм, на кухню госпиталя регулярно поступал этот "напиток здоровья". Штайнберг, которого в далеком детстве, заботливая няня наряду со сказками Андерсена, перекормила еще и вышеупомянутой кислятиной, его ненавидел. И утверждал, что с тех пор единственный продукт производимый коровой, который ему по вкусу, это хорошо прожаренный бифштекс. Но цель оправдывает средства. И единственное, что мог себе позволить барон, выпивая ежедневную порцию, несколько передразнивать доктора и бурчать: "Ad usum externum (для наружного применения)".
   Но зато вечера были прекрасны. Фройляйн Грета, заручившись согласием врача, регулярно читала вслух своему подопечному разнообразную литературу, аккуратно обновляемую майором. Частые встречи сдружили двух офицеров. Майор, будучи старшим и по возрасту, и по званию, относился к гауптману как к своему протеже и, заручившись его согласием, перешел на обращение по имени, естественно без посторонних лиц. Да и его добротный прусский юмор всё чаще звучал в разговоре.
  Сочинения Дениса Давыдова сменила "Партизанская война" Гершельмана, а "Войну и мир" Толстого - "Преступление и наказание" Достоевского.
   Попав в этот конвейер исцеления и самообразования, гауптман даже не заметил, как во время очередного планового медицинского осмотра с него сняли мерку и в одно прекрасное утро майор фон Тельхейм вместо очередной порции книг привез великолепно пошитый и отлично выглаженный офицерский мундир. Не был забыт и Железный крест 2-го класса, аккуратно приколотый к кителю.
  - Прошу примерить, герр гауптман. Ваш эскулап, наконец, дал добро, и мы можем с Вами совершить небольшую автомобильную поездку.
  Фройлен Грета поспешила удалиться из комнаты, а фон Штайнберг на какое-то мгновение, прижал мундир к сердцу, а затем с помощью денщика майора стал облачаться в идеально сидевшую на нем форму.
  Вот только с кителем возникли небольшие проблемы, перевязанная рука никак не хотела влезать в рукав. Его пришлось набросить на плечи. Фон Тельхейм поспешил утешить, несколько расстроенного барона нехитрой прусской шуткой:
  - Ничего, Генрих, не расстраивайтесь. Мундир для пруссака все равно, что корсет для парижанки, но и она, будучи в положении, носит его расшнурованным. А Вам, все же терпеть не 9 месяцев. Ха-ха-ха... И желая окончательно успокоить собеседника, громко позвал:
  - Фройлен, прошу Вас, заходите и полюбуйтесь на нашего героя.
  Грета, которая и не думала далеко уходить, вернулась в комнату и сияющими восторгом влюбленными глазами окинула взглядом польщенного таким вниманием барона.
  - Герр фон Штайнберг, Вы настоящий немецкий рыцарь и не один другой костюм, каким бы роскошным он не был, не подходит Вам лучше.
  - Да Генрих, я чуть не забыл. Вы награждены Железным крестом 1-го класса, который получите лично из рук полковника Николаи, а вот этот знак боевого отличия, примите прямо сейчас.
  И он прикрепил к кителю, чуть ниже Железного креста "Знак за ранение" 3-й степени.
  - Поздравляю, Генрих, но я думаю, что в списке Ваших наград, Вы никогда не подымитесь до первой степени, во всяком случае, в этой номинации. Ха-ха-ха...
   Фройлен Грета, не понимая о чем идет речь, попыталась вступиться за, как ей показалось, обиженного возлюбленного и ответила:
  - А я прямо-таки уверена, что герр барон достоин самых высших наград и рано или поздно их получит ...
  Но её слова прервал жизнерадостный хохот майора, к которому присоединился и несколько сконфуженный гауптман. Грета, не видя ничего смешного в своих словах, покраснела и выбежала из комнаты.
  И только вечером, пожилая кухарка, почтенная наружность которой так и просила добавить к имени Марта приставку - Благочестивая, заслужившая это "звание", как утверждали злые языки, своей повышенной любовью к гусарам, уланам и прочим "кентаврам" Прусской армии открыла ей причину веселья, вызвав, впрочем, новую волну смущения:
   - В перечне "боевых заслуг", моя милая, дающих право на награждение знаком 1-й степени в золоте есть, увы и ах, и потеря мужского достоинства...
   Более серьезный разговор между офицерами состоялся уже в автомобиле.
  - Запомните, Генрих, наш с Вами шеф, совершенно не похож на заурядного прусского оберста, которых Вам пришлось повидать немало. Этот человек имеет право делать доклад непосредственно Кайзеру и от его этой информации зависят жизни сотен и тысяч германских солдат, да и судьба фатерлянда в целом. Отвечайте смело на его вопросы и не старайтесь произвести впечатление. Он привык оценивать своих сотрудников, а Вы уже - один из нас, по конкретным делам. Могу добавить ещё одно - Вы везучий человек, Генрих. И если удача и дальше не оставит Вас своим вниманием, то следующую награду, Вам придется примерить на свою шею. - На несколько недоуменный взгляд собеседника, майор конкретизировал. - Pour le Mйrite, это как минимум!
   За этим разговором, а если быть абсолютно точным, - монологом, время пролетело незаметно, тем более что прославленные немецкие дороги напоминали больше разглаженное утюгом полотно, на котором не осталось не малейшей морщинки. Автомобиль остановился возле одноэтажного особняка, окруженного ажурным металлическим забором. Водитель несколько раз посигналил, открылась калитка и седой высокий мужчина, с выправкой старого служаки подошел к машине и заглянул в салон.
  - Здравствуйте, герр фон Тельхейм! Герр оберст уже дважды справлялся о Вас. Он кстати во дворе знакомиться с пополнением. Прошу Вас, заезжайте, и не удивляйтесь.
   Машина въехала в обширный двор. Посреди неспешно прохаживался оберст, с мужественным лицом и коротко подстриженными чуть седоватыми волосами и усами. Его собеседником был несколько полноватый мужчина в тирольской шляпе, в бриджах и сапогах, в общем, в том костюме, который обычно принято надевать на охоту.
   Казалось, что они полностью увлечены своим разговором и подчеркнуто не обращали внимания на четверых щенков немецкой овчарки, которые сидели один возле другого. Знаток собачей души сразу же понял бы, каких усилий стоило этим полугодовалым малышам выполнение последней команды: "Сидеть. Место". Им было так любопытно, им так хотелось сорваться с места и с лаем обежать всю эту неизвестную территорию или, подражая своим родителям тщательно её обследовать. Но приказ Хозяина был категоричен.
  - Замечательно, Вилли! - наконец прореагировал на собак оберст. - Уникальные экземпляры. Мы забираем всех четверых и это только начало, друг мой! Нам потребуется еще. И как Вы смотрите на то, что бы организовать питомник прямо здесь у нас?
  Майор и гауптман вышли из автомобиля, денщик фон Тельхейма заботливо поправил на плечах фон Штайнберга китель и подал ему фуражку.
  - Наконец-то Вы прибыли, господа. Посмотрите на этих красавцев. - Оберст рукой показал на щенят. - Знакомьтесь: достойные потомки прославленного Роланда фон Штаркенбурга, и в некотором роде наши новые сотрудники... Господа, не сочтите меня негостеприимным хозяином, но когда вижу этих великолепных созданий Творца, то забываю правила хорошего тона. Прошу Вас, ко мне в кабинет.
   Вопреки подобному заявлению, гостей, несомненно, ждали. На столике возле нескольких тарелок с бутербродами, стоял кофейник, чашечки, - в общем, всё, что нужно, чтобы прибывшие утолили голод.
  - Сейчас война, господа, а посему прошу простить за спартанские условия. - С этими словами гостеприимный хозяин достал из шкафчика плоскую серебряную фляжку с изображением охотничьих ружей и поставил ее на столик рядом с небольшим бархатным футляром. И совсем неожиданно, во всяком случае, для фон Штайнберга, вместо слов, приглашающих к столу, прозвучало:
  - Майне херрен, прошу внимания!
  И гауптман, и даже майор, который, скорее всего, этого ждал, мгновенно вытянулись.
  - Гауптман фон Штайнберг, за проявленные доблесть, мужество, героизм, и блестящее выполнение боевой задачи я имею честь от имени Кайзера вручить Вам Железный Крест 1-го класса. Хох!!!!!
   Все трое дружно выпили, после чего фон Тельхейм, занявший стратегически важную позицию рядом с фляжкой с коньяком, быстро наполнил рюмки. После ответного тоста фон Штайнберга, в котором он поблагодарил за награду и заверил, что готов немедленно стать в строй, разговоры временно прекратились. Среди простой, но питательной закуски, гауптман отметил и наличие копченостей, явно домашнего производства. Похоже, что таланты его егерей в охоте и кулинарии оказались востребованными и оцененными командованием. Фон Штайнберг с аппетитом поглощал бутерброды, тем более, что обеденное время уже настало, а пребывание в госпитале приучило к питанию по часам. Впрочем, оберст и майор не отставали в этом благом деле, на практике подтверждая, завет Великого курфюрста Фридриха Вильгельма I Бранденбургского: "Война - войной, а обед по распорядку" - свято выполняется настоящими прусскими офицерами. Примерно, через двадцать минут, когда пустые тарелки напоминали о своём содержимом лишь масляными разводами, наступил черед и отдать должное горячему, ароматному напитку, под который так приятно вести неспешный разговор, особенно, если это Kaffeeklatsch - полуденный кофе.
   Естественно, что право начать разговор принадлежало хозяину этого дома - оберсту Николаи:
  - Тишина, приятное общество, чашка настоящего кофе, и, как будто, снова мир, meine Herrn. Но даже этот напиток напоминает о войне. Говорят, что именно этот напиток, а точнее отсутствие его, подняло наших прадедов против деспотии Наполеона. И вот, какова превратность судьбы, - мы снова скрестили свой меч с Францией, но, теперь против нас и Россия. Кстати, герр гауптман, Вы, как говорят, стали, а может, и были давним и искренним поклонником русских, не так ли?
  Фон Штайнберг был ошеломлен таким продолжением праздничного обеда.
  - Если Вы имеете в виду, мою искреннюю благодарность высказанную командиру русских партизан лойтнанту Гуроффу, за его рыцарское отношение к противнику, который находился в его полной власти, то я и сейчас готов это повторить. Тем более, что это не нарушает данную мной присягу Кайзеру. И что бы там не донес или продолжает доносить этот негодяй Обермайер, которому русские, кстати, тоже подарили жизнь....
   На этом месте оберст Николаи, до этого внимательно слушающий гневную тираду барона, кивнул каким-то своим мыслям, и, остановив его жестом, обратился к фон Тельхейму:
   - А Вы оказались правы, майор, теперь не так часто встретишь таких честных людей, как наш гауптман, которые умеют помнить добро. Успокойтесь, герр фон Штайнберг, я вполне разделяю Ваши чувства, но для нашей службы важнее не только слова, сказанные человеком, который фактически вторично родился, но и те, которые Вы произнесли в защиту пленного русского офицера в беседе с несчастным оберст-лойтнантом и графом. Николаи открыл кожаную папку, достал оттуда лист бумаги и зачитал: "Вы правы, господин барон, мне не доводилось бывать в России. Но с русскими я не раз встречался в воздухе. И могу Вас заверить, господа, что они по-рыцарски, честно и храбро сражаются на своих аэропланах даже против превосходящего противника. И пусть их генералы тупы и неграмотны, зато солдаты и офицеры, по рассказам сослуживцев, сражаются храбро и мужественно. И я думаю, что исход войны от них зависит так же, как и от решений их невежественного начальства, может быть даже в большей степени, чем мы предполагаем. А еще мне помнятся слова великого Бисмарка "Превентивная война против России - самоубийство из-за страха смерти". И если мы воюем против русских, то глупо не считать их опасными и достойными противниками. Что же касается якобы плененного офицера, я бы настоятельно рекомендовал Вашему сиятельству передать его германским военным властям для помещения в лагерь для военнопленных согласно его статуса..."... И не стоит все валить на "злобного гения" Обермайера. Этот недалекий человечек, из породы прирожденных лакеев в данном случае ни при чем. Это дело рук покойного графа. Я затрудняюсь даже предположить, кому он служил по настоящему, но зато уверен в одном: главным врагом для него была Россия. Ян Казимир Каплицкий ненавидел всех русских - от Императора и до последнего крестьянина, которым он объявил своеобразную вендетту. И если до войны он умел сдерживать свои порывы и его работа была полезна Рейху, то с началом военных действий и с приближением германской армии, эмоции взяли верх над рассудком. Вся Ваша беседа была тщательно застенографирована одним из его секретарей. Обычно этим занимались горничные, но в этот вечер, у них была другое задание. После того, как их развязали, они позаботились в первую очередь не о раненых и надышавшихся фосгеном летчиках, а о том, чтобы выпустить этого "писаря" из тайной комнаты. Надеюсь, Вы не сожалеете, что не успели вкусить их прелестей? Ну-ну, не стоит обижаться, я всего лишь пошутил. На самом деле, Вам повезло. У графа эти две "особы" выполняли самые разнообразные функции: соблазнение, шантаж, подслушивание, а в их комнатах, в шкатулках с косметикой были найдены запасы снотворных препаратов, кокаин и даже яд. Наши люди вытрясли из них все, что они знали. Отсюда у нас эта стенограмма, они же показали и настоящее кладбище, на котором без молитв и отпевания закопали тех, кто попал в руки этому сумасшедшему полуполяку. Для горничных и секретаря там, кстати, тоже нашлась яма.
   Майор, поняв, что после такой информации, просто таки необходимо принять "лекарство", налил рюмки до краёв и, произнеся традиционное "Прозит", первым лихо вылил ее содержимое в рот. Николаи и гауптман последовали его примеру.
  После короткой "терапевтической" паузы, Николаи продолжил:
  - Но, как мне кажется, майне Херрен, достаточно предаваться воспоминаниям. Пришла пора полностью ознакомить Вас, дорогой барон, с некоторыми подробностями, имеющих государственную важность и аналогичный гриф. И начну, пожалуй, с самого печального - Германия проигрывает эту войну.
  После этих слов, фон Штайнберг вскочил с кресла и прерывающимся голосом практически выкрикнул:
  - Если это шутка, герр оберст, то я считаю её крайне неудачной. А если Вы опять пытаетесь проверить мою преданность Фатерлянду, то в таком случае я готов немедленно написать рапорт и с маршевой ротой уйти в окопы. Там, во всяком случае, всё проще: враг впереди, свои - рядом...
  Оберст с грустной улыбкой не прерывая, выслушал эту гневную тираду, и продолжил:
  - Герр гауптман, я бы никогда не позволил подобные шутки о судьбе Германии, а Ваш отказ спасти свою жизнь ценой нарушения присяги Кайзеру, ставит Вас вне всяких подозрений об измене Рейху. Но успокойтесь и выслушайте короткую лекцию, которую прочтет нам фон Тельхейм.
   Майор вздохнул и начал с неожиданного вопроса:
  - Скажите, барон, как Вас кормят в госпитале? В Берлинских ресторанах Вы ведь не были с момента последнего отъезда на фронт?
  Гауптман перед тем как ответить лихорадочно соображал: какое отношение может иметь госпитальное меню к возможному поражению Германии в войне.
  - Не знаю, как другие, но я не могу пожаловаться. Вот разве, что кефира могло быть и поменьше - с улыбкой ответил Штайнберг.
  Эта немудреная шутка разрядила обстановку, а майор, который лечился в этом же госпитале полгода назад, добавил парочку анекдотов о чудачестве доктора и офицеры дружно рассмеялись.
  - К делу, господа, к делу. - Отсмеявшись, заметил оберст. - И на фронте, и в госпитале, барон, не Вы, ни Ваши солдаты не испытывали недостатка в продовольствии. И это правильно, ибо воин должен сражаться, а забота о его желудке - дело тыловых чиновников. Но, хочу обратить Ваше внимание, герр гауптман, на то, что в Германии в целом, появились трудности с продуктами питания. С февраля этого года по карточкам выдают всего 225 граммов хлеба в день и это только начало. Да, мы пока одерживаем победы, но так долго продолжаться не может. Война на два фронта истощает Германию. С одной стороны - Франция, с другой - Россия, а в море проклятый Роял Неви уничтожает нашу торговлю.
  - Многие наши политики и генералы слепо следовали словам Наполеона о том, что для победы в войне нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. - Заметил фон Тельхейм.
  В этот момент оберст снова включился в диалог:
  - С деньгами в Рейхе дела обстоят неплохо, но этого недостаточно. Я знаю, барон, что Вы в последнее время много времени уделяете чтению книг русских писателей. Хочу внести и свою лепту. И Николаи процитировал несколько стихотворных строк на русском языке:
  Он был глубокий эконом
  То есть умел судить о том,
  Как государство богатеет,
  И чем живет, и почему.
  Не нужно золота ему,
  Когда простой продукт имеет
  - Это великий русский поэт - Пушкин.
  Затем оберст повторил их на немецком, а далее вновь продолжил майор.
  - Наши военачальники свято верили в возможность молниеносной войны на два фронта и заставили поверить в это самого Кайзера. И, казалось, что они правы и галльский петушок практически ощипан и готов к жарке, но тут ударили русские.
   Их армии прошлись по Восточной Пруссии железным катком (кстати, не в первый раз). И пусть нам удалось частично разбить, а частью отбросить их войска, но в итоге, Франция устояла и теперь, перед нами реальные перспективы позиционной войны. А каково будет в окопах нашим солдатам, которые из писем узнают, что их родители, жены и дети недоедают, а там недалеко и до урезания их собственного пайка. Hungriger Bauch lдsst sich mit Worten nicht abspeisen (Голодное (пустое) брюхо словами не наполнишь).
   Кроме того, в отличие от англичан и французов, этих русских в основной массе очень трудно заранее просчитать. На одном участке фронта они могут полками сдаваться в плен, а на другом, расстреляв все патроны, броситься в штыковую атаку и драться до последнего солдата. А теперь появился и доселе неучтенный фактор - партизанские отряды, о которых, герр барон, Вы знаете не понаслышке. Новостью для Вас может стать информация о том, что некий подпоручик Гурофф был замечен в крепости Новогеоргиевск. Мы попытались реконструировать путь его отряда и подсчитать людские потери. В итоге выходит, мы по самым скромным оценкам потеряли до батальона пехоты. Но даже не в этом главное. Была почти полностью парализована работа тыловых подразделений, и, как следствие, наши войска продвинулись не так далеко, как было запланировано.
  А теперь чудовищные взрывы артиллерийских складов в том же Новогеоргиевске и отстрел снайперами группы высших офицеров Рейха в присутствии самого Кайзера...
   Гауптман, наконец-то успокоившись, опустился в мягкое кожаное кресло и задумался. Сказать, что он был удивлен, - означало ничего не сказать. Новости о трагической гибели от пуль неуловимых стрелков нескольких высших генералов Германии и о чудесном спасении Кайзера периодически доходили до него, но обрастали самыми фантастическими подробностями. И как это очень часто бывает, рассказчики готовы были поклясться, что "услышали это от САМОГО....". Далее шли разнообразные вариации, включающие личного шофера, врача, повара, адъютанта и пр.
  
   - Да, да, Вы не ослышались, герр барон - именно отстрел. - Николаи продолжил объяснения. - Заявление в газетах о том, что они погибли в результате взрывов на складах с боеприпасами, вызванными нарушением "этими русскими варварами всех писанных и не писаных правил хранения", не более чем дань общественному мнению. Хотя, нам известно, что какая-то толика информации все-таки просочилась пока, к счастью в виде неопределенных слухов.
   Интересно, что часть этих событий были сняты на кинопленку кинооператорами, которые были должны увековечить для потомков триумф германского оружия. Теперь эта пленка изучается нашими специалистами буквально кадр за кадром. Но вопросов появляется больше чем ответов на них. Кстати, один из них я сейчас задам Вам...
   Герр гауптман: тогда в замке, Вы не заметили в отряде этого Гуроффа лиц с характерной азиатской или британской внешностью, или может быть кто-то говорил по-английски?
   Фон Штайнберг отрицательно покачал головой.
  - Не торопитесь, подумайте. У нас есть некоторые подозрения на тот счет, что этих русских партизан готовили японские инструкторы, а бритты, командировали туда своего офицера. А эти два народа всегда были известны своим пристрастиям к тайным операциям... Ну, нет, так нет. Теперь перед нами стоит одна сверхзадача: вывести Россию из войны, сделать ее если не своим союзником, то хотя бы нейтральной. Покойные Гинденбург и Людендорф пытались поставить русских на колени и, как господа, диктовать им свою волю. И хотя древние завещали нам: "De mortuis aut bene, aut nihil. (О мертвых или хорошо, или ничего), я вынужден сказать, что погибнув на поле брани, эти генералы принесли пользы больше, чем оставаясь в строю. Другие политики пошли еще дальше. Они пытаются уничтожить Россию, отравляя её революционными бациллами. Подобно Японии, которая финансировала в прошлую войну российских социалистов различного разлива, эти господа занялись тем же самым, но в гораздо больших масштабах. Они пытаются натравить "призрак коммунизма", который, по словам их духовных отцов Маркса и Энгельса "бродит по Европе", на российскую монархию. Но, при этом забывая, что подобным образом поступали и завоеватели прошлого, забрасывая катапультами трупы людей и животных в осажденную крепость с целью вызвать чуму. Но рано или поздно, они и сами попадали под ее разящую косу. Эти обе дороги ведут в тупик.
   Хвала всевышнему, что в фатерлянде есть еще люди, и их немало, которые предупреждали Императора о губительности войны с Россией. Я назову Вам только троих, но их имена говорят сами за себя: гросс-адмирал фон Тирпиц, рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег, начальник немецкого генерального штаба генерал от пехоты фон Фалькенгайн.
  Я позволю себе процитировать слова генерала: "Безбрежные пространства России способны поглотить любой военный натиск...". А гросс-адмирал высказался еще конкретнее: "Именно коварный Альбион заставил немцев и русских истреблять друг друга". И я очень рад, что это понимают и русские, иначе, чем объяснить слова подпоручика Гуроффа, с которые он высказал Вам на прощание: "Немецкий солдат всегда славился своим мужеством, еще со времен Фридриха Великого. И достойно противостоять ему мог только русский солдат. Но, увы, от этого противостояния выигрывают только Островные банкиры". Я ничего не исказил, барон?
  - Нет, герр майор. - Ответил гауптман. - у Вас прекрасные информаторы. Всё было именно так, могу лишь добавить, что эти слова были произнесены без малейшей фальши. Чувствовалось, что лойтенант Гурофф ненавидит лимонников куда сильнее, чем нас, немцев. Так, что, получается, что кайзера спасла не случайность?
  - Нет, не случайность, а добрая воля нашего таинственного русского офицера. И скорее всего это было вызвано не почтением к монаршей особе, а неким намеком, если хотите, - приглашением к диалогу. И скорее всего, за этим Гуроффым стоят весьма важные персоны, которые считают, что две империи должны заключить почетный и обоюдовыгодный мир. Так уж получилось, что именно погибшие генералы возглавляли ту группировку, которая пыталась изолировать Кайзера и фактически подчинить его своей воле. В ставке творились престранные вещи. Стоит ему отдать какой-нибудь приказ, или распоряжение, как его тут же отменяют. Когда в ставке звонит телефон, его под каким-либо благовидным предлогом просят выйти, чтобы он не смог узнать, о чем идет речь. Ему не дают поговорить больше, чем пару минут с кем-либо, кто мог сообщить ему правдивую информацию о том, что происходит на фронте. Он никогда не бывает в курсе военных дел, или стратегических планов своих генералов. Его отсылали на восток, когда готовились операции на западе, и, наоборот - на запад, когда что-то планировалось на востоке. А вся ответственность оставалась на Кайзере, как на Главнокомандующем. Теперь, я уверен, что позиции "партии мира с Россией" усилятся. Но, к сожалению, есть еще одна труднопреодолимая преграда, которая, увы, находится практически за пределами нашего влияния. И имя этой преграды - Император Всероссийский Николай II. Как и все монархи, русский царь в некотором роде находится в плену условностей, а кроме того, он еще и "невольник чести". Повторив год назад слова своего предка Александра I сказанные после начала войны с Наполеоном: "Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле", он лишил себя свободы маневра. Более того, он, дав некоторые обязательства своим союзникам, наивно надеется на их взаимность. А в то же время для них, и в особенности для британцев их обещания данные российскому монарху, расцениваются, подобно заверениям какому-нибудь вождю папуасов. Таким образом, что бы подвести наших венценосцев к столу переговоров и сохранить при этом реноме, нам следует изобрести нечто в духе рыцарских романов.
   Кстати, герр барон, а как бы вы поступили, если узнали о готовящемся покушении на Российского Императора или его детей?
  - Как прусский офицер и дворянин, я бы постарался довести эту информацию до тех, кто отвечает за его безопасность. Возможно, и у нашей полиции остались некие старые связи с российскими коллегами.
  - И мы бы поступили точно так же, но война..... Поверят ли наши коллеги из аналогичного ведомства.... данным полученным от врага? Тем более, что за этими террористами стоят англичане, на руках которых следы крови не одного русского монарха. В лучшем случае это только отсрочит удар. Поэтому у нас возник план операции: целью террористов является императорский санитарный поезд, в котором сестрами милосердия служат Великие Княжны - дочери Императора Николая II. Они планируют подорвать железнодорожные пути, когда состав будет в прифронтовой зоне и уничтожить всех, кто связан родственными узами с русским царем. Точное время и место нападения нам должен сообщить наш человек в английской разведке. И тогда мы сможем, как говорит пословица: "Убить двух мух одной хлопушкой". Вы, герр гауптман, с Вашими егерями заблаговременно прибываете в район атаки, дожидаетесь, нападения на поезд и наносите удар. В результате: террористы уничтожены, Великая Княжна спасена, и Вы доставляете ее в безопасное место и передаете под покровительство своего сюзерена. А наш Кайзер, ее единокровный родственник, объявляет перемирие для передачи дочери Российскому Императору, который известен как любящий отец. И тогда у наших монархов появляется реальный шанс заключить между империями мир.
   Учитывая, что здесь идет речь о спасении дочери монарха и установлении мира, то я предлагаю назвать эту операцию - "Гавейн". И именно Вам, барон, предстоит, совершить подвиг, достойный этого прославленного рыцаря. Но есть еще ряд обстоятельств, которые могут повлиять на результат. Высший свет России крайне неоднороден. И даже среди великих князей Романовых идет скрытая борьба если не за овладение троном, то, во всяком случае, за близость к оному. Раньше в этом споре решающее слово было за гвардией, но после боев 1914-го обстановка изменилась и вот в этой схватке, люди лойтенанта Гуроффа могут, как говорят на востоке, стать той соломинкой, которая переламывает хребет верблюду.
  И я не удивлюсь, что они также будут вовлечены в эту игру. А посему необходимо выяснить: кто стоит за этим подпоручиком, ибо он сам не может быть самостоятельной фигурой. Сведения о нем весьма расплывчаты, а действия зачастую непредсказуемы. Среди наших солдат до сих пор ходят разговоры о неких мстителях, которые вырезали целый взвод, замаравший свои руки пытками пленного русского. И это не из категории слухов, ибо об этом, как о каре и предупреждении было напечатано в листовках, которые затем щедро разбросали с российских аэропланов. И должен отметить, что это произвело действенный эффект. Я не буду утверждать, что теперь каждый германский гренадер поторопиться перевязать раненого русского, но уверен в том, что постарается не распускать свои руки. Но не понятно одно: офицер объявляет настоящую вендетту и мстит за простого солдата, не связанного с ним даже родственными узами. Это не характерно ни для Японии, ни для северных народов, ни, тем более, для британцев. Единственное, что нам удалось установить, так то, что этот таинственный господин, снабжен особыми полномочиями, пределы которых установил лично командующей армией генерал от инфантерии Смирнофф. И, скорее всего, за ним, или если Вам угодно, над ним, стоят значительно более влиятельные персоны.
  - Простите, герр оберст, - наконец осмелился задать вопрос гауптман, - это надежная информация? Я по личному опыту знаю, что определенная категория людей склонна бравировать высокими покровителями, и, что самое забавное, заставляют поверить в это и своих собеседников. Этакий русский "капитан Фойгт из Кёпеника".
  - Увы, барон, у лойтнанта имеется соответствующий письменный документ. И это подтвердили несколько русских офицеров из крепости Модлин, которые находятся в нашем плену, а после известных Вам событий, вопросы им задавали весьма настойчиво. Среди них - начальник штаба генерал-майор Глобачефф. Позже, кстати, Вы сможете побеседовать и с бывшим начальником жандармской команды штабс-ротмистром Мазепенко, И хотя он давно является нашим агентом, но могу сказать откровенно - это настоящее дерьмо. Это Вы поймете и сами, гауптман, когда в процессе работы будете с ним контактировать. Но, как говорят в генштабе: " для успеха дела иногда приходится руководствоваться правилом: "Отбросов нет - есть кадры". И этот мерзавец с тяжелыми кулаками и полным отсутствием мозгов не смог выполнить даже элементарное наше задание (по иронии судьбы продублированное экс-комендантом крепости - генералом Бобырем) - задержать Гуроффа. Более того, в результате потасовки этот кабан оказался избитым и связанным. Правда, в свое оправдание он утверждал, что в этой "эпической битве" помимо самого лойтнанта принимали участие не менее пяти его казаков-головорезов.
   Николаи несколько увлекся и судя по всему, намеревался, продолжать эту своеобразную вводную лекцию для гауптмана. Но майор Хельмут фон Тельхейм заметил, что фон Штайнберг уже несколько раз незаметно для окружающих морщился и бережно дотрагивался к раненной руке, пытаясь, по-видимому, придать ей более удобное положение.
  - Извините меня, герр оберст, за то, что вынужден невольно Вас прервать, но мне кажется, что наш общий друг несколько устал, да и рана напоминает о себе, - и, обращаясь уже к гауптману, уточнил: - Не так ли, Генрих?
  Барон, не желая признаться в слабости, попытался все отрицать, но Николаи, был солидарен с майором.
  - Да, Вы правы, герр майор, я несколько увлекся, на первый раз довольно. Предлагаю выпить, как говорят русские "на посошок". Рюмка коньяка послужит Вам, барон, анестезией на время дороги в Beelitz, а через неделю, когда, как я надеюсь, ваше здоровье окончательно упрочится следующую встречу, мы проведем уже на тренировочной базе, где проходят подготовку Ваши егеря.
  Офицеры следуя, как им казалось, русским традициям, залпом выпили коньяк, после чего майор проводил гауптмана до автомобиля и оставался во дворе, пока машина не скрылась за дальним поворотом.
  Возвратившись в кабинет, он подошел к окну, возле которого стоял Николаи и задал вопрос:
  - Ну и как Вам, мой "крестник", герр оберст?
  - Достойный офицер, и не из тех, кто склонен бездумно щелкать каблуками, - чуть помолчав, ответил Николаи, - честен, и не забывает тех, кто сделал ему добро. И при этом он верен присяге. Но у него, как я вижу, есть еще одна черта характера, которая может быть как полезной, так и вредной для дела - его нельзя причислить к бездумным исполнителям приказов. Я думаю, что стоит дать ему оперативный псевдоним, совпадающий с название операции - Гавейн. Ну а теперь, когда рыцарь готовится к новым ратным подвигам, и к спасению принцессы, придется заняться менее приятными субъектами. Герр фон Тельхейм, нам пора побеседовать со злодеями, покушающимся на жизнь ее императорского высочества великой княжны......
Оценка: 7.32*57  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) В.Пылаев "Видящий-4. Путь домой"(ЛитРПГ) П.Роман "Ветер бури"(ЛитРПГ) К.Федоров "Имперское наследство. Сержант Десанта."(Боевая фантастика) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) С.Елена "Невеста на заказ"(Любовное фэнтези) С.Нарватова "4. Рыцарь в сияющих доспехах"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"