# Мурка

Санди Зырянова

Славянское фэнтези

По весне в деревне людям болеть некогда, верно ведь говорят: день упустишь - за месяц не наверстаешь. А и травы еще не вошли в целебную силу, и зверь лесной еще жирка не нагулял. Самое время своим огородом заняться, даже если ты единственная бабка-повитуха на село и пять окрестных деревень.

Повитуха-то не единственная. Да только бабка Агафья была не простой повитухой.

Все про то знали; поп сельский при встрече грозился в земскую управу прошение подать, чтобы Агафью в другую губернию выселили, анафемой пугал. Глупой! Что ей анафема? Ан попадье время рожать приспело, - за кем батюшка послал? То-то же.

Если случался неурожай, или град, или заморозки посреди лета, уже деревенские на Агафью стенкой шли. Когда криком да руганью пугали, а когда и косами да цепами размахивали, - всякий раз восвояси уходили, несолоно хлебавши. Ан уже через день, много через неделю, те же самые мужики приходили к Агафье кто с раной, кто с вывихом, а кто и умирающего ребенка на руках приносил.

- Ить, проклятые, - бранилась тогда Агафья, - нешто нельзя было прежде принести? Что я теперь сделаю, коли душа уже наполовину там? Мурка, - обращалась она к котейке, - беги-тко за такой-то и такой-то травкой, авось поможет.

Мурка исчезала, проводимая испуганным взглядом мужика. И ведь приносила то, что велено было, и ставила Агафья мальца на ноги зачастую!

А как-то нашелся умник, который Мурку украсть решил. Да только исчезла у него из дому, из наглухо запертой горницы, не одна Мурка, а с ней и кошель, денег полный. И никто потом не осмелился пытать Агафью, где это она такими-то деньжищами разжилась...

Но сейчас Агафья мирно трудилась, высевая репу да огурчики на грядках, и с виду ничем не отличалась от любой деревенской старухи. Разве что не покорность да забитость, а лишь тяжкие труды оставили печать на ее худом морщинистом лице. И когда в ее калитку постучали, Агафья так и поняла: знать, что-то очень нехорошее с человеком стряслось. По весне все в поле пашут, пока и ходить могут.

А за калиткой девка вся в слезах стояла, Агафья даже припомнила имя - Варька, Матвеева дочка. Бедовала Варька знатно. Отец ейный на матери женился, уже когда Варьке год был, так Варьку нахаленкой все детство и дразнили. Мать рано умерла, отец и ее, и детей лупил, что сидоровых коз. Нешто кого-то из мальцов прибил, мелькнуло в Агафьиной голове.

- Здравствуй, бабушка Агафья, - робко начала Варька. - В добром ли здравии, да хорошо ли живешь? Как кошечка твоя Мурочка?

- Ты, девка, зубы не заговаривай, - оборвала ее Агафья. - Чего надо-то? Кто болен?

Потупилась Варька. Худая она была, сарафан на ее тощем теле тряпицей висел... Да Агафье с рождения видно было то, что для других неясно.

- Да ты, никак, на сносях?

- Так и есть, бабушка, - прошептала Варька. И выдохнула: - Как бы ребеночка-то извести...

- Никак, - отрезала Агафья. - Ему уж сколько?

- С полгодика...

- Что ж раньше не пришла-то? - Агафья покачала головой, скорбно поджимая губы, и не удержалась: - Что ж ты, девка, такое учудила, а? Ну цаловал бы, ну обойнял бы да сиськи жмакал, - до блуда-то с чего дошла?

Варька помолчала, кусая губы. И вдруг слезы так и выплеснулись на щеки, и тоненько завыла девка, скорчившись и прижимаясь лбом к Агафьиной калитке:

- Отец меня... ссильничал... сказал, вякну кому, и мне не жить...

Агафья безнадежно выдохнула.

- Что раньше было не прийти, а? - повторила. Подумала. - Ты, Варька, езжай в город. Самый Петербурх недалеко, туда и езжай. Там родишь, и есть дом специальный, чтобы деток туда сдавать-то. А как замуж выйдешь, так ребеночка и заберешь. Наврешь муженьку-то с три короба...

- Батюшка не отпустит...

- А ты без спросу. Все лучше, чем сейчас помереть от моих травок. А теперь поди, поди, заметят люди - беды не оберешься.

Проводила Агафья Варьку, а к вечеру о ней уж и думать забыла. Сперва - за хлопотами по хозяйству. А на следующий день приехала за ней телега: рубил один из мужиков дрова, а дерево на него возьми да и упади. Тут Агафье и вовсе не до Варьки стало: за Мурку - и к мужику тому.

Изба у Агафьи на отшибе стояла. Да на таком отшибе, что в земской управе даже спорили, к какой деревне ее отнести: к Новоселкину или к Вышним Петухам, а один важный такой чиновник все порывался однодворным хутором Агафьину избу объявить. А дорогу развезло, и лошаденка у крестьянина того старая, кляча совсем - на тех, что покрепче, сыновья его в поле пашут, и телега такая, что того и гляди развалится. Ну, думает Агафья, пока доедем - отдаст мужик Богу душу.

Но не успела так подумать, как почувствовала: помощник у нее сегодня будет.

И верно, вторую телегу к земскому врачу снарядили. Пришла Агафья к больному, ощупала, нашла, где и что у него сломано. А поломало его знатно. Позвоночник не перебило, но ребра так в грудь и вдавило. Ногу вывернуло - как бы отрезать не пришлось. Велела Агафья нагреть воды, давай промывать рану. Мурку за травками, как водится, послала. Сама же дощечки к ноге сломанной приложила, перевязывает...

А тут и врач пришел.

Молодой, симпатишный такой мужчина. Стекла у него на глазах - пенсне. Заместо армяка сюртук надет по-городскому, и саквояж в руках с лекарскими инструментами. Сразу потребовал руки мыть, а потом и говорит:

- Ну, где больной?

А Агафью как увидел - взбеленился:

- Что это еще за коновальство? - кричит. - Вы септическая! Шарлатанка! Подите прочь, загубите больного!

Агафья уж послать его подальше хотела. А он саквояж свой как откроет! А там-то... и ножи, и зажимы, и лекарства всякие. Будь у Агафьи такой, ни одного болезного бы не схоронила.

Осматривает этот доктор мужика и приговаривает:

- Шина наложена правильно, раны обработаны... Вы, мадам, чем их обрабатывали?

- Да известно чем, - отвечает ему Агафья, - водой да спиртом, что в лавке в нашем селе продается. А после травками еще промою.

- Травками? Это какими?

- А Мурка моя принесет, поглядишь.

Мурку недолго ждать пришлось. Велела Агафья всем выйти, чтобы не видели, как Мурка ей травки носит. Доктор-то этот остался да так и ахнул, Мурку завидев. Неужто, говорит, у вас кошечка дрессированная? А я-то думал - внучка аль ассистентка! И где ж вы такую большую-то взяли, она же размером с рысь! Агафья только усмехнулась, чистую тряпицу расстилая...

Присела Мурка на задние лапы. Раскрыла пасть пошире. Никому в деревнях невдомек было, кто такая Мурка и что у ней в горле зоб есть, как у курицы, - вот в этом-то зобу Мурка Агафье травки и носила. И все как есть на тряпицу и вывернула.

- Это разрыв-трава, - Агафья травы взяла и доктору ну показывать, - это одолень-трава, а это зверобой, а это вот подорожник, и тысячелистник, и мох болотный...

- Сфагнум, - говорит доктор машинально. - Так вы не то, что знахарка, вы траволечением занимаетесь?

- Знахарка и есть, - смеется Агафья. - А то еще ведьмой кличут и бабой-Ягой. Да ты лечи его, лечи, касатик, а я уж подсоблю!

Вдвоем они того мужика чуть не дотемна пользовали. Однако же не зря возились: уходя, прислушалась Агафья - не стоит рядом смерть, холодом не веет, душа из тела прочь не рвется. Выживет мужик, хотя и хромать будет.

А доктор, невесть с чего, взял и часы из кармана вытащил - и Агафье сует. Подивилась Агафья, про себя думает: лучше б саквояж свой дал, но дареному коню в зубы не смотрят. Взяла и спасибо сказала.

Потом, правда, не раз добрым словом того доктора поминала с его часами. Очень они ей пригодились целебные зелья варить да настаивать. То, бывало, передержишь или недодержишь - и сила целебная уже не та, а с часами куда легче стало.

Летом день велик, а время бежит, будто опоздать куда боится. Держит на груди дареные часы Агафья, по лесу скитаясь. То на рассвете по росе что-то ищет, то в полночь на заветную поляну идет, то за час до полудня к болотцу. Травы, их просто так не собирают - у каждой есть свое время, когда она в полной силе, тогда и брать надо. А куда ей не добраться - далеко, высоко или мокро - туда Мурка верная бежит. То на самую высокую сосну за свежими почками вскарабкается, то коренья когтями из земли выроет.

Как-то вернулась из лесу Агафья - а у плетня Варька стоит, с ноги на ногу переваливается: ее дожидается.

Брюхо у Варьки, если не приглядываться, так еще и не видно, а уже отяжелела, ходит, переваливаясь. Лицо бледное, все в пятнах. Тошно Варьке, и нехорошо, и страшно. Да пришла она, оказалось, не за себя.

- Бабушка Агафья, - говорит быстро, - беда! Тятя Платошку пришиб, помирает!

- Вот это дело, не то, что в тот раз мялась, - пробурчала Агафья. - Мурка, пошли-ка!

Трусит Мурка резво, то и дело вперед забегает да на хозяйку оглядывается. Варьке споро идти несподручно, только ртом воздух на ходу хватает, а у Агафьи быстро бегать уж давно не получается. Но вот пришли они.

Лежит Платошка под яблоней в саду, весь бледный, губы разбиты, одежонка в крови. А больше во дворе - никого.

- Нешто с мальцом посидеть некому было? - спрашивает Агафья.

- Дак в поле все, - Варька ей.

Взялась Агафья за дело, как тут экипаж остановился у ворот.

- Агафья Петровна, вас ли я вижу? - крикнул знакомый голос.

- А, дохтур, это ты! - улыбнулась Агафья. - Поздорову ли? Вот, вишь ты, все с твоими часами хожу да тебя добром поминаю!

- Рад, что пригодились, - доктор выскочил из экипажа, на ходу вытирая руки и раскрывая саквояж. - Что это с ним?

- Тятька избил, - пояснила Агафья. - Первая сволочь на деревне, а вторых тут в каждом дому по трое...

- Это верно, - доктор опустился на колени рядом с Платошкой, принялся промывать и смазывать ушибы и ссадины, забрал сломанную руку в лубок. - Темный народ, непросвещенный у нас. Дикость, жестокость, прямо страшно становится. Пока трудовой народ не осознает, что он должен быть хозяином на своей земле, так и будет продолжаться!

- Ты прежде его уму-разуму поучи, а то нахозяйничают, - заметила Агафья. - Мурка! Подай мою тряпицу нитчатую!

- Да это же корпия, - доктор присмотрелся. - Эх, Агафья Петровна! Были бы вы помоложе, я бы вас в женские медицинские курсы рекомендовал. Вы же самородок...

- Дак мне б тогда кого лечить пришлось? Городских барынек. А эти же как? - и Агафья кивнула на Платошку.

- Ну я же не городских лечу... А вы где это все усвоили, Агафья Петровна?

- У наставницы, источницы своей. А та - у своей. Я бы и сама ученицу взяла, да мне не всякая годится. Мне так надо, чтобы седьмая дочь седьмой дочери, аль ежели девка, чтобы родилась у девки, которая сама родилась у девки, - ну, или чтобы звезды так сошлись, или метка была.

Доктор засмеялся, заканчивая обрабатывать последнюю ссадину.

- Диву даюсь, - сказал он, - вы такая мудрая женщина, и такие суеверия! А метку вы как разглядеть собираетесь?

- А Мурка поможет, - и Агафья погладила Мурку по рябой серой голове.

И потекли долгие летние дни. Жара сменилась дождями, цветы - ягодами, вот уж и первые грибы пошли... Деревенские потянулись в лес с кузовками. Как нанесут свинушек да сыроежек, и ну хвастаться, у кого больше.

Агафья только посмеивалась. Мурка в зобу таких отменных лисичек, боровиков да груздей нанесла! Но то Мурка, ей многое ведомо, что для простого человека закрыто.

Как-то, уж под вечер, примчался на коне мальчонка.

- Тятю кабан помял, - кричит. - Спаси его, бабушка!

Поворчала Агафья, да собралась споро. Давненько уж ей на коне за спиной всадника ездить не приходилось! Скачет и ворчит: еще и охотиться не начинали, а первый пострадавший на охоте уже есть...

Семен, охотник этот, не первый год в лес ходил с ружьем - по правде, на три деревни такого охотника не было. Знал он все повадки зверья, знал все лежки. Бил без промаха, ни единого подранка не оставляя. Да и Лешего, и прочих лесных жителей уважить не забывал, хоть и посмеивались над ним мужики. Никогда не забывал, а тут, видать, все же чем прогневал... Плохая у Семена рана. Ладно что все брюхо разворочено кабаньими клыками, так еще и гнилая. Видно, несколько дней в лесу пролежал, пока его родня с друзьями нашла да домой принесла.

Охнула Агафья. Нос ладонью прикрыла - такой дух от раны идет. Мурка подошла и принюхалась, потом головой крутит: не спасти его, хозяйка, и не старайся. Лучше дай ему того отвара, что ты всегда таким больным даешь...

А сынок и малая дочка стали рядом и смотрят на Агафью. И такая боль, такая надежда в их глазенках, ровно сам Господь Бог в их избу сошел. И женка Семенова в ноги бухнулась: все отдам, бабушка Агафья, только спаси кормильца!

Наклонилась Агафья к Мурке. Нашептала ей кой-чего на ушко...

Долго ли, коротко ли - бежит обратно Мурка. Вся дрожит, задыхается: и спешила, и саквояж докторов тяжел оказался. Пасть разинула, а саквояж застрял в зобу, так что и у самой Мурки нутро свело. Упала она, лапами сучит.

Вытащила Агафья у ней из горла тот саквояж. Раскрыла. А что от чего - и не знает. Хотела она дать Мурке отдохнуть, да пришлось опять ее просить о помощи: нюхать да выбирать, какой порошок сгодится...

Неделю Агафья была при Семене неотлучно. Брюхо ему иголкой зашила, травками отпаивала, заговоры самые сильные читала. И к концу недели пошел бедолага-охотник на поправку.

И вот тогда подумала Агафья про других больных. Не ко всем же ее звали - ко многим и доктор ходил, а как он будет лечить без саквояжа с лекарствами? Но второй раз так Мурку трудить - как бы не затрудить... И собралась Агафья сама в уездный город, искать своего доктора. Мурку только найти помочь попросила. Ан смотрит - знакомый экипаж!

Оказалось - доктор на свадьбу деревенскую приехал. Отца невесты в прошлом годе вылечил, вот и позвали. Это Агафья, за Семеном ходя, про все забыла, а ведь и ее на ту свадьбу звали.

Подошла она к избе, где свадьбу справляли. Там уже дым коромыслом, веселье в разгуле, вино рекой льется, шум, хохот...

- Горько! Горько!

- Чтобы дом полной чашей!

- Горько!

Доктор вышел, увидел Агафью, обрадовался.

- Вечер добрый, - говорит. - А у меня, представьте, затруднение...

- Коли ты про саквояж свой, так не обессудь, сокол ясный, - прервала его Агафья. - Его я у тебя брала, Семена пользовать, а то ведь как есть бы помер.

Доктор так и ахнул. Агафья-то ему все и рассказала. Тогда доктор ахнул еще раз.

- Вы сумели такие раны вылечить в домашних условиях? Да вы народный самородок, Агафья Петровна!

- Без Мурки я бы...

И тут раздался очередной выкрик какого-то гостя:

- Чтобы скотина была с приплодцем, а дитя с приморцем!

- Горько!

- Дураки, - пренебрежительно заметила Агафья. - Коли дитя лишнее, так подкинули бы, а коли боятся, что родилось на беду, так зимой заспать можно, а летом на солнце вынести, и вся недолга. Нашли, за что пить!

- Нешто можно так? - прошептали рядом.

Это Варька - подошла тихо-тихо, маленькая и грустная. Лицо в синяках, живот выпирает, глаза опухли - видно, плакала.

- Дитя же, кровь родная, - с нажимом вдруг сказала Варька. - Что ж его так - заспать?

- С приморцем, это как? - спросил и доктор.

- Чтобы померло быстрей, - пояснила Агафья.

Выдохнул доктор. Снова заговорил о дикости да жестокости. И о том, что он-то думал - народ носитель здоровой морали и нравственности, чистоты. А он, оказывается, с приморцем...

- А ты бы хотел, сокол мой свет, чтоб твое дитя да на голод и муки родилось? - возразила Агафья. - Погляди: тут у всех ребятишек мал мала меньше, сапоги одни на всю ораву, жрут сухие корки. Бывало, родит баба пятнадцать дитёв, а вырастит дай Бог если пятерых! Пусть уж сразу помрет, чем будет мучиться.

- Нет, - шепнула Варька. - Я лучше сама помру, а чтобы ребеночек мой жил.

День прошел с того вечера, два - тут Агафья забеспокоилась.

- Иди, - говорит Мурке, - присмотри за Варькой. Как бы не вышло чего. Ей уж и рожать скоро, так ты меня живее позовешь.

А пока Мурка ушла, Агафья давай собранные и высушенные травки перебирать. Их ведь тоже просто так держать нельзя. Коли ты к ведьме приходишь, у ней всегда травки пучками с потолка свисают, - то для запаха, не для дела. Запах травный и сердцу отрада, и настроиться помогает. А те травы, что для дела, каждая в особом коробе упрятаны. Вот по коробам Агафья их и раскладывала.

И вдруг - стук-стук!

- Добрый вечер, Агафья Петровна. Вы простите, что без приглашения?

- Заходи, дохтур, заходи, гостем будешь. Сейчас я тебе чайку-то заварю, - засуетилась Агафья. - Плюшек вон напекла...

- Чудесные у вас плюшки, - похвалил доктор. - А мне, Агафья Петровна, ваша консультация нужна. Есть у меня больная, видно, нервы не в порядке...

Слушает его Агафья, а у самой на душе тревожно. И за ту больную: вроде и барынька не из бедных, а явно по словам доктора, что ее печаль одолела и в могилу сводить. И не только.

Ан вдруг вбегает Мурка, запыхавшись.

Агафья и доктор так и приподнялись: разинула Мурка пасть и ну тужиться! Видать, большое что принесла... Тужилась, тужилась, да как выплюнет!

- Ребенок, - доктор так заволновался, что даже пенсне свое уронил. - Она похитила ребенка! Но это же подсудное дело...

- То Варьки ребенок и отца ейного, - Агафья пожевала губами. Руку над ребенком подержала. - Смерть рядом вижу. Нет Варьки больше на свете, да и дочку ейную, спасибо, Мурка спасла...

- Как - видите?

- Воду вижу.

И верно: Мурка дрожит и вся мокрая, видно, ребенка из воды уже доставала.

Взялся доктор малышку осматривать, Агафья же тем временем Мурку закутала и молочка согрела для обеих. А дочка у Варьки славная, хоть и от родного отца! Глазки ясные, личико белое, чистое, - загляденье, а не младенец.

- Смотрите, - говорит доктор, - пятно родимое на самом темени...

- А это и есть знак, - пояснила Агафья. - Вот видишь, а ты спрашивал про ученицу. Не зря ее Мурка мне принесла!

Доктор головой покрутил, но ничего не сказал - ни про темный народ, ни про суеверия. Видно, понял, что кое в чем Агафье виднее. Спросил о другом:

- Агафья Петровна, а кто же такая Мурка? Ведь она не простая кошка.

- Ить и не кошка она. Коловерша она! Кому просто Мурка, а мне первый помощник и добытчик. Говорю ведь - кабы не Мурка, я бы и половины людишек не спасла.

Доктор почесал бороду. Подумал и повторил: - Надо же... коловерша!