Следователь по особо важным делам Артем Викторович Горелов не любил осень. Впрочем, он не любил и зиму, и лето, и весну тоже не особенно жаловал. Дело было не во временах года, а в том, что все они одинаково пахли чужой бедой. За двенадцать лет службы - сначала в прокуратуре, потом в Следственном комитете - он привык к этому запаху, как привыкают к сырости в старом подвале. Перестаешь замечать, пока кто-нибудь не укажет.
Но сегодня было особенно паршиво. В Москве остался нераскрытым висяк по двойному убийству в Орехове. Он сутками сидел над материалами, выстроил версию, передал оперативникам, и на этом все заглохло. А вчера вечером, когда он уже собирался с работы домой, позвонил заместитель руководителя Главного следственного управления и сухим, канцелярским тоном сообщил, что по линии ведомства пришел запрос из Генпрокуратуры: в Приозерске - бывшем Красноозерске-44 - с августа пропали восемь человек. Местный участковый трижды подавал рапорты, дважды звонил в область, и лишь после восьмого заявления - когда счет пропавших перевалил за психологическую отметку "один в неделю" - бумаги дошли до Москвы.
- Почему я? - спросил Горелов. Он знал, что вопрос лишний, но не мог не спросить.
- Потому что ты, Артем Викторович, у нас мастер по глухарям, - ответил зам без тени иронии. - И потому что все остальные на выездах. Давай, не в командировку тебя посылаю, а в санаторий. Воздух там хороший. Говорят, озера рядом.
Горелов положил трубку и еще с минуту смотрел на телефон. Красноозерск-44. Когда-то он слышал это название. Очень давно. В связи с человеком, чье лицо он помнил только по старой фотографии в семейном альбоме.
Артем хорошо помнил ту фотографию: мужчина лет сорока пяти в штатском костюме стоит на фоне кирпичной стены, щурится от солнца. На обороте - почерком матери: "Михаил Гор. 1985". Дед. Михаил Александрович Горелов. Пропал без вести в 1987 году где-то в этих краях. Он начал собирать портфель. Пальцы едва заметно дрожали - Артем терпеть не мог это дурацкое телесное предательство. Двенадцать лет в профессии научили его: эмоции - это просто химия. Хочешь справиться с делом - справляйся с фактами. Хочешь справиться с собой - дыши глубже и работай.
Он работал.
До города Горелов добирался на служебной "Ниве". Девять часов за рулем - сперва федеральная трасса, потом областная, потом дорога, которую и дорогой-то можно было назвать только из вежливости. Щебенка сменялась асфальтом с выбоинами, асфальт - бетонными плитами, плиты - опять щебенкой. Навигатор на сотом километре сдался и показывал белое пятно с надписью "нет данных".
За окном тянулись поля, брошенные еще в середине девяностых. Кое-где торчали остовы ферм. Лес стоял по обочинам черный, мокрый, словно его окунули в воду и забыли высушить. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось одного цвета - серо-желтого, больничного, как бинт после операции.
Горелов слушал радио. Оно ловило только "Маяк" и еще какую-то станцию, где диктор монотонно зачитывал сводки погоды. Примерно через полчаса езды после последнего поворота начались "пригороды" - десяток деревянных домов с заколоченными окнами. Затем - бетонный забор, тянувшийся вправо в лево насколько видел глаз, с остатками колючей проволоки поверху. Ворота были распахнуты, створки вросли в землю. За забором темнели корпуса - приземистые, широкие, с редкими битыми окнами. Завод. Или не завод. Горелов притормозил, вгляделся. Вывески не было - только над проходной, на ржавом жестяном козырьке, еще угадывались буквы: "...ПРИКЛА... БИООР...".
Он не помнил, чтобы родители упоминали что-то такое в связи с работой деда. Фотография снова всплыла в памяти: мужчина на фоне кирпичной стены щурится от солнца. Кирпичная стена. Наверное, где-то здесь. "Нива" перевалила через невидимую границу, и табличка на обочине - облупленная, с облезшим гербом - сообщила: "г. Приозерск. Население 2,7 тыс. чел." Артем заглушил двигатель и вышел из машины, чтобы размять ноги и заодно осмотреться. Воздух пах сырой штукатуркой и почему-то йодом. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в деревне - не лаяли собаки, не орали петухи, не тарахтели трактора. Только откуда-то издалека слышался гул - глухой, едва различимый. Может, котельная, а может, отголоски карстовых пустот.
Сам город открывался за поворотом сразу за корпусами бывшего завода и это было зрелище. Пятиэтажки стояли вдоль главной улицы, как зубы в челюсти старика: где-то выбиты, где-то потемнели, а где-то еще держались, но было ясно - ненадолго. Окна первых этажей забиты фанерой или заложены кирпичом. На балконах - выцветшее тряпье, которое никто не снимал годами. Асфальт пошел трещинами, в которых уже проросла трава. Светофор на ближайшем перекрестке не работал - висел на проводах, раскачиваясь от ветра, и напоминал повешенного. Центральная площадь - площадь Ленина, как указывала проржавевшая табличка на ближнем к машине здании - встретила Горелова памятником. Вождь простирал руку в сторону леса, но кто-то отбил ему кисть. Обломок валялся тут же, на постаменте. Видимо, выбросить ни у кого не поднялась рука, а пристроить кисть на прежнее место оказалось лениво.
Гостиница располагалась в здании городской администрации - двухэтажном сооружении с колоннами, покрашенном когда-то в желтый цвет, а теперь облупленном до серой штукатурки. Вывеска "ГОСТИНИЦА" была написана от руки на листе ватмана и приклеена скотчем к двери.
Внутри гостиницы пахло хлоркой, паркетной мастикой и еще чем-то сладковатым - то ли ванилью, то ли трубочным табаком. За стойкой, обитой потертым дерматином, сидел администратор. Вернее, администраторша - женщина лет пятидесяти пяти с крашеными в рыжий цвет волосами и таким выражением лица, будто она знала о вас всё еще до того, как вы переступили порог.
- Здравия желаю, - сказала она, не поднимаясь. - Вы, стало быть, из области? Или из самой Москвы будете?
- Из Москвы, - Горелов положил удостоверение на стойку. - Следственный комитет. Вам звонили, должны были забронировать номер.
Женщина взяла удостоверение, поднесла совсем близко к глазам. Горелов отметил, что у нее нет очков, хотя, судя по движению, они ей требовались. Администратор хмыкнула.
- Забронировали. У нас, товарищ следователь, весь этаж свободен. Кроме вас - никого. Так что выбирайте любой. Только в пятый не советую - там батареи текут. И в третий тоже - окно выбито, я картонкой заложила, но дует. Давайте в седьмой, он поприличнее.
- Спасибо, - Горелов забрал ключ - обычный, на деревянной груше с выжженной цифрой "7". - Подскажите еще, как мне найти участкового? Кузнецов, кажется?
- А никуда ходить и не надо, - женщина махнула рукой в сторону двери. - Он с обеда сидит у нас в буфете, чай третий час пьет. Ждет.
Горелов кивнул, подхватил сумку и направился к лестнице. На полпути обернулся.
- Вы давно здесь работаете?
- Я здесь живу, товарищ следователь. С рождения. А работаю с тех пор, как муж умер. Пятнадцать лет.
- Тогда, может, вы расскажете мне про пропавших людей? Немного погодя, когда обустроюсь.
Женщина посмотрела на него долгим, странным взглядом - не испуганным, не любопытным, а скорее оценивающим. Так смотрят на врача, который приехал лечить болезнь, про которую местные знают больше него.
- Расскажу, - сказала она, наконец. - Только вы сперва с лейтенантом нашим поговорите. Он у нас тоже поначалу бодрый был. А теперь вон - чай третий час пьет и на двери косится.